Сергей Львович Фирсов

«Якорь спасения». Православная Церковь и Российское государство в эпоху императора Николая I. Очерки истории

© Издательство Санкт-Петербургской Духовной Академии, 2021

* * *

Введение

«Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твёрдых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и её исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки её народности и на них укрепить якорь нашего спасения»[1].

Так писал во всеподданнейшем докладе императору Николаю I в 1843 г. его министр народного просвещения граф С. С. Уваров, которому принадлежит заслуга определения главных начал государственной идеологии Российской империи: православия, самодержавия, народности. Они и назывались «последним якорем нашего спасения». Впервые о «триаде», характеризовавшейся как «вернейший залог» силы и величия Отечества, граф упомянул ещё в декабре 1832 г., после инспектирования Московского университета[2].

Словосочетание «якорь спасения» было употреблено неслучайно. В Новом Завете о «якоре» говорит апостол Павел в Послании к евреям: «Люди клянутся высшим, и клятва во удостоверение оканчивает всякий спор их. Посему и Бог, желая преимущественнее показать наследникам обетования непреложность Своей воли, употребил в посредство клятву, дабы в двух непреложных вещах, в которых невозможно Богу солгать, твердое утешение имели мы, прибегшие взяться за предлежащую надежду, которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит во внутреннейшее за завесу, куда предтечею за нас вошел Иисус, сделавшись Первосвященником навек по чину Мелхиседека» (Евр 6:17–20). В христианстве образ якоря означает спасение и непоколебимость, истинную веру.

Так библейский образ был использован для утверждения и обоснования идеологического credo самодержавной власти российского императора. Использование это случайным, конечно, не было. Россия являлась государством конфес-сионально пристрастным, где Православная Церковь являлась первенствующей, а император считался её Верховным покровителем. Конечно, и ранее, в предшествовавшие царствования, правители покровительствовали Церкви – по крайней мере, громогласно об этом заявляли, – охраняя самодержавный принцип от любых на него поползновений. И ранее империя строилась на абсолютистском фундаменте. Однако именно в царствование императора Николая I была сформулирована государственная идеология, именно во второй трети XIX в. власть почувствовала необходимость в определении и декларировании идеологических принципов и религиозных мотивов, доказывающих её легитимность.

Почему же потребовалось доказывать – или просто декларировать – и без того очевидные истины?

Вероятно, причину следует искать в личности Николая I. Страстно ненавидевший его А. И. Герцен, пытаясь нарисовать портрет самодержца, вспомнил о коллекции античных статуй, бюстов, статуэток, собранных в Ватикане Папой Римским Пием VII. По словам А. И. Герцена, в коллекции была представлена «вся история римского падения», выраженная «бровями, лбами, зубами». Его внимание привлёк и «тип военачальников, в которых вымерло всё гражданское, всё человеческое, и осталась одна страсть – повелевать; ум узок, сердца совсем нет; это – монахи властолюбия, в их чертах видна сила и суровая воля». А. И. Герцен писал о гвардейских и армейских императорах, «которых крамольные легионеры ставили на часы к империи». В их числе писатель «нашёл много голов, похожих на Николая, когда он был без усов»[3].

Не вдаваясь в подробный разбор приведённой характеристики, отметим только одну фразу – о монахах властолюбия, обладавших силой и суровой волей. Николай I, безусловно, был «гвардейским» императором, волевым и идейным. Последнее обстоятельство следует подчеркнуть особо: он искренне считал, что как помазанник должен не просто править, но нести свой крест, осуществлять свою миссию служения России, разумеется, так, как он её понимал. Названный М. О. Гершензоном «доктринёром», Николай I стремился приспособить к политической форме, к самодержавию, чётко сформулированные идеологические принципы, поступиться которыми не желал ни при каких обстоятельствах. В течение почти тридцатилетнего царствования он пытался «гнуть жизнь» под свои «формулы», «и истощался в бесплодных усилиях объять необъятное и привести жизнь в симметрический порядок»[4].

В «порядок» он пытался привести и Православную Церковь, будучи убеждён в необходимости всячески содействовать её укреплению и процветанию. Удалось ли это ему?

Однозначного ответа дать не получается. Очевидно лишь то, что император действительно «пытался». В условиях абсолютной монархии Церковь и не могла быть самостоятельной, она должна была следовать в фарватере общей имперской политики, понимаемой в духе упоминавшейся выше «триады». Что представляла собой церковная жизнь, как развивались церковно-государственные отношения, кто и как исполнял самодержавную волю в церковных делах, наконец, какие проблемы стояли перед православным обществом и каким оно было – все эти вопросы требуют серьёзного исследования, без которого вряд ли удастся написать полноценную историю Православной Российской Церкви эпохи императора Николая Павловича.

Настоящая книга есть лишь попытка представить на суд читателя ряд очерков, знакомство с которыми облегчит работу по написанию указанной истории Церкви.

Конечно, нельзя сказать, что русской церковной проблематикой второй трети XIX в. историки не занимались. Ещё в 1902 г. был опубликован объёмный 113-й «Сборник Императорского русского исторического общества», содержащий «Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I»[5]. «Материалы» содержали подробные историко-статистические сведения, связанные с главным и местным управлением Православной Церкви, включая обзор епархий и викариатств, в том числе и вновь учреждённых, рассказ о членах Святейшего Правительствующего Синода и синодальных обер-прокурорах, информацию о преобразованиях в ведомстве православного исповедания и т. п.

В 1915 г. увидел свет первый том «Полного собрания постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи», охватывающий первые десять лет царствования Николая I[6]. Революция помешала завершить издание, однако и те материалы, что удалось опубликовать накануне её, существенно облегчают исследователям работу над историей Церкви николаевской эпохи.

До 1917 г., впрочем, вышло несколько монографий, в которых рассматривались различные аспекты церковной жизни и проблемы церковного управления николаевской эпохи[7]. Но ни одной специальной работы, посвящённой истории Церкви в 1825–1855 г., историки создать не успели[8].

В советское время тема, связанная с изучением религии и Церкви, не являлась приоритетной. При этом для авторов, так или иначе касавшихся «церковных» тем, обязательным условием было следование марксистской методологии и всяческое подчёркивание «антинародной сущности» церковной политики. Эмигрантские историки, свободные от идеологического давления, касались истории Церкви эпохи императора Николая I, но преимущественно в связи с иными интересовавшими их сюжетами или при рассказе о русской церковной истории в целом. Так, истории Православной Российской Церкви эпохи императора Николая I посвятил несколько страниц в «Лекциях по истории Русской Церкви» доцент богословского факультета Института Св. Владимира в Харбине Е. Н. Сумароков[9]. Но его «Лекции…» носят скорее обзорный характер, являются «справкой», позволяющей бегло ознакомиться с главными церковными деятелями эпохи и с основными мероприятиями обер-прокуратуры и Св. Синода. Совершенно по-иному рассказывается о церковной истории XVIII – начала XX вв. в фундаментальном труде И. К. Смолича, оказавшегося за пределами Родины ещё в 1920 г. и с 1950-х гг. работавшего в Восточноевропейском институте при Свободном университете ФРГ. Человек глубоких знаний, до конца дней остававшийся верующим православным христианином, И. К. Смолич много лет работал над фундаментальной «Историей Русской Церкви» Синодального периода. Первый том (на немецком языке) вышел из печати в 1961 г., второй – в 1991 г., спустя 21 год после смерти автора[10]. И. К. Смолич был одним из тех, кто понял, что «нервным центром истории» России, начиная с Петра Великого, становятся церковно-государственные отношения с их воздействием на все стороны церковной жизни. В соответствии с указанным подходом автор и занимался церковной историей, в том числе рассматривая и интересующую нас проблематику.

В постсоветский период интерес к истории Православной Церкви в России получил новый мощный импульс. Стали появляться серьёзные исследования, в которых затрагивались различные аспекты истории Синодальной эпохи, в том числе и второй трети XIX в. Попытку рассказать об эволюции церковно-государственных отношений в России первой половины XIX в. предпринял, в частности, петербургский исследователь Ю. Е. Кондаков[11]. Появились работы, посвящённые проблемам религиозной политики в царствование Александра I[12] и Александра II[13]. Вновь стали анализироваться и проблемы церковной унии, ликвидированной в эпоху Николая I[14]. Стали защищаться диссертационные исследования, в которых рассматривались вопросы церковно-государственных отношений второй трети XIX в.[15]

Тогда же и автор этих строк стал заниматься изучением церковных проблем времен Николая I. В течение ряда лет я публиковал статьи, в которых рассматривались различные аспекты тогдашней церковной политики: состояние «народного благочестия» и религиозная политика Российского государства, его «охранительная идеология», отношение власти к старообрядцам, деятельность обер-прокуроров Св. Синода и состояние Св. Синода, канонизация свт. Митрофана Воронежского и личная религиозность Николая I. В конце концов стало понятно, что все эти материалы можно объединить в книгу, чтение которой может дать представление об основных «линиях» церковной жизни николаевской России, о том, насколько активно развивалась Церковь в период «апогея самодержавия», насколько и как последнее влияло на религиозную жизнь её православных подданных. К сожалению, ряд важных сюжетов, которые были задуманы, мне не удалось осветить. Среди них – историографический обзор работ, посвящённых ликвидации унии 1839 г.; описание реформ, проведённых обер-прокурором Святейшего Синода графом Н. А. Протасовым; создание социально-психологических портретов первоприсутствующих членов Св. Синода: митрополитов Серафима (Глаголевского), Антония (Рафальского), Никанора (Клементьевского).

Однако даже в случае написания перечисленных выше сюжетов книга не стала бы «Историей Православной Церкви», оставшись очерками истории. Впрочем, в том, что книга – именно очерки, есть и свои безусловные плюсы. Прежде всего, автор «очерков» не претендует на «всеохватность» избранной темы, останавливаясь только на тех проблемах, которые считает наиболее важными. Следует отметить и другой момент: в настоящее время одному исследователю достаточно трудно проанализировать все аспекты общей истории Церкви такого сложного и противоречивого времени, как время Николая I. Такой труд под силу только группе учёных – историков, социальных психологов, богословов и т. д. Остаётся надеяться, что рано или поздно сей труд появится, и публикуемые очерки станут для него некоторым подспорьем.

* * *

В данной книге помещены очерки, написанные в разное время (с 2002 г. по 2019 г.). Но расположены они не в хронологическом порядке. Мне казалось правомерным начать разговор о Православной Российской Церкви эпохи Николая I с очерка, посвящённого религиозности самого монарха, его личному отношению к вере и Церкви. Без понимания того, какую роль религия играла в жизни царя, трудно понять и психологию восприятия им собственных полномочий как «Верховного ктитора», считавшего не только возможным, но и необходимым лично участвовать в церковном управлении, определяя политику ведомства православного исповедания и по своему усмотрению назначая синодальных обер-прокуроров.

Следующий очерк – «Православный абсолютизм», посвящён анализу формирования государственной идеологии, основанной на религиозном фундаменте – той самой идеологии, что была сформулирована графом С. С. Уваровым в трёх известных словах. О том, как она сказывалась на бытии Православной Церкви говорится в третьем очерке, продолжающем и развивающем основные положения, прописанные во втором, и называющемся «“Охранительная идеология” и Православная Церковь в России 1825–1861 гг.». В данном случае представлялось необходимым несколько выйти за хронологические рамки, доведя изложение до начала Великих реформ, когда власть светская положительно решила вопрос об отмене крепостного права, поборов стародавний страх перед возможными «потрясениями». Но нашла ли она, приступая к этому великому делу, союзника в лице православных иерархов?

Вопрос не имеет однозначного ответа – всё зависит от того, с какой стороны на него посмотреть. Об этом, среди прочего, и идёт речь в третьем очерке.

Не следует, впрочем, забывать, что «официальная церковность» и «народное благочестие» (при всей условности приведённого выражения) – не одно и то же. Церковь, согласно православному вероучению, это «народ Божий», не разделённый на «учащих» и «учащихся». Именно поэтому представлялось важным далее поместить очерк о «народном благочестии», объяснив, насколько и как оно коррелировало с проводимой церковными и светскими властями религиозной политикой. Очерк называется «Религиозная политика и народное благочестие в России (1825–1861 гг.)». Как и в случае с «Охранительной идеологией», представлялось правильным, не ограничиваясь 1855 г., довести изложение до 1861-го. В очерке обращается внимание на то, что николаевская политическая система многое предопределяла, однако проявлению личной веры, личного благочестия мешала минимально.

Можно ли сказать, что тем самым политическая система «содействовала» проявлениям народного благочестия? К сожалению, данный вопрос следует признать не только некорректным, но и неразрешимым.

Впрочем, если всё-таки искать на него ответ, то следует обратиться к иным сюжетам, например, к теме возрождения Оптиной пустыни, новая страница в истории которой как раз совпала с началом николаевского царствования. Возрождению Оптиной и служению одного из главных её строителей, каковым был архимандрит Моисей (Путилов), посвящён пятый очерк книги («Архимандрит Моисей (Путилов) и возрождение Оптиной пустыни»). Не забудем: именно в царствование императора Николая I, в годы настоятельства архимандрита Моисея (Путилова) в Оптиной утвердилось старчество, и это, собственно, стало определяющим моментом в истории её возрождения. Таким образом, история возрождения Оптиной свидетельствует, что Православная Церковь в России должна нами рассматриваться не только – а, быть может, и не столько – «институционально», сколько как история не прерывавшейся «русской святости», стремления найти верный путь к Богу, путь «в Церкви» – к «Церкви».

К теме, посвящённой и «русской святости», и государственно-церковному строительству, имеет непосредственное отношение и шестой очерк: «Святой империи. К истории канонизации святителя Митрофана Воронежского в 1832 году». В нашем случае можно отметить то, что свт. Митрофан стал своеобразным символом «религиозного преемства» – от Петра I к Николаю I. Действительно, это был «святой империи», достигшей в царствование праправнука царя-реформатора своей максимальной силы и могущества. Неслучайно в официальных изданиях того времени свт. Митрофан представлялся как соратник Петра Великого и церковный деятель, способствовавший успешному развитию империи, год от года усиливавшей свою мощь и постепенно превращавшейся в сильнейшую страну христианского мира. Так выдающееся событие в жизни Российской Церкви оказалось соединено с идеологической задачей – укреплением православной государственности.

Седьмой очерк («Православное государство и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I») посвящён совершенно иной проблеме – тому, как Российская империя пыталась решить «старообрядческий вопрос», точнее тому, как оно этот вопрос решало. Стремясь к унификации, воспринимая старообрядцев как «ниспровергателей» и «внутренних врагов», власть действовала по-своему честно, откровенно заявляя о том, что в православном государстве не может быть православных подданных, отказывающихся подчиняться священноначалию Российской Церкви. К чему привела борьба с расколом – вопрос отдельный, его следует рассматривать в общем контексте государственной политики и идеологии николаевского царствования.

Разумеется, чтобы понять этот «контекст» необходимо иметь представление о том, кем были высшие церковные руководители Православной Российской Церкви, составлявшие Св. Синод, а также то, что любая их «инициатива» в принципе не могла выйти за рамки синодальной модели. Осознавая это, мы не должны ставить вопрос о том, насколько они могли быть «независимыми», или как они могли проявлять собственную «независимость» перед обер-прокурором, чьи власть и влияние на ход дел в духовном ведомстве постепенно, но неуклонно возрастали. Чтобы показать это, восьмой и девятый очерки посвящены соответственно историко-социологическому анализу членов Св. Синода 1825–1855 гг. (очерк восьмой – «Святейший Правительствующий Синод в эпоху императора Николая Павловича»), а также социально-психологической и политической характеристике синодальных обер-прокуроров (очерк девятый – «Око государево. Обер-прокуроры Святейшего Правительствующего Синода в эпоху императора Николая Павловича»).

Последний очерк – «Отчёты обер-прокуроров Святейшего Правительствующего Синода эпохи императора Николая Павловича как источник по истории Православной Российской Церкви» – позволяет понять, что представляла собой Церковь с «формальной» точки зрения. В очерке приводятся многочисленные статистические данные о числе православных подданных, о строительстве новых храмов и монастырей, о численности монашествующих, священно– и церковнослужителей, о том, сколько человек приняли православие и о многом другом. Статистика, как известно, обоюдоостра: всё зависит от того, с какой стороны к ней подойти и как на неё посмотреть. «Формальные» показатели при ближайшем их рассмотрении оказываются вовсе не доказательством блестящего положения Церкви в империи, а скорее наоборот. Однако в этом не следует видеть «нерадение» или «злой умысел» руководителей обер-прокуратуры, их соратников и подчинённых. Просто развитие Церкви (как институции) не успевало за развитием общества (например, вновь строившиеся храмы не могли принять существенно возросшее число православных, их требовалось гораздо больше, чем могло построить и строило государство). Не хватало и священников (хотя цифры представителей духовенства впечатляли). Иначе говоря, «внешнему величию» явно не доставало «внутренней основательности», а «форма» церковного строительства заслоняла «содержание» церковного делания.

Большинство работ, помещённых в настоящей книге, были ранее опубликованы в журнале «Церковь и время»[16], некоторые – в других изданиях[17]. При подготовке настоящей книги все ранее изданные в научных журналах работы были заново отредактированы. Следует указать, что в очерках встречаются, хотя и нечасто, определённые повторы. Однако, как представляется автору, они не влияют на восприятие книги в целом, ибо не являются «механическим заимствованием» материалов из одной статьи для другой.

Завершается книга приложением, в котором помещены два материала. Первый – акт освидетельствования мощей свт. Митрофана Воронежского, составленный в апреле 1832 г. Акт освидетельствования публиковался однажды – в «Макарьевских чтениях», изданных незначительным тиражом в Можайске в 1998 г. Второй – «Материалы для биографии графа Протасова», был составлен вскоре после кончины обер-прокурора. Ранее эти «Материалы» не публиковались и были известны только узкому кругу специалистов, которые, к тому же, не имели чёткого представления об их авторе (ныне авторство удалось установить).

Итак, эта книга о том, была ли Православная Церковь способна отвечать на вызовы своего времени, могла ли она противостоять наступавшему секуляризму, была ли в состоянии Российская империя эпохи Николая I отвечать своему предназначению – охранять и приумножать православные ценности, объявлявшиеся ценностями государственными, называя «православие, самодержавие и народность» тем самым «якорем спасения», который должен был предохранить державу от революционных потрясений. Насколько удалось найти ответы на эти вопросы, либо внятно их сформулировать – пусть судит благосклонный читатель.

Очерк первый. Император Николай Павлович как православный государь и верующий христианин

Штрихи к социально-психологическому портрету

Внутренний мир каждого человека есть тайна, разгадать которую чрезвычайно непросто, если вообще возможно. Тем более сложна реконструкция религиозных переживаний, чувств, эмоций. Не всегда даже сам человек – «носитель» этих переживаний – может понять и объяснить, как и почему он отдает предпочтение одним «формам» и игнорирует другие. И это вполне закономерно, ибо слишком много составляющих, которые необходимо учитывать: рождение в определенной религиозной среде, полученное или не полученное в детстве религиозное воспитание, знание или незнание конфессиональных традиций, фактор времени, и много-много другого. В подобной ситуации большинство предпочитает не искать ответа на вопрос о глубинном смысле своей религиозной жизни, а просто жить, в идеале не слишком отклоняясь от того, в чем общее мнение признает норму и пример для подражания. И все-таки следование по этому пути у каждого проходит по-своему. Из суммы мелочей постепенно формируется индивидуальность, религиозная составляющая которой может обозреваться исследователем с большей или меньшей полнотой. Данное обозрение (с учетом заявленного выше) не должно претендовать на безусловность, но отказ от проведения поставленной социально-психологической задачи – если исследователь полагает корректным ее ставить – был бы ошибкой. В конце концов, без понимания религиозных оснований жизненных мотиваций человек, особенно выдающийся, никогда не может быть понят и, следовательно, адекватно оценен.

Сказанное относится и к русским монархам имперского периода, чья религиозность изучена с разной степени полнотой. Если о Николае II, последнем самодержце России, в интересующем нас ключе много писали и пишут, то о его венценосных предшественниках такого не скажешь. Разумеется, успешно изучалась церковная политика и история, церковно-государственные отношения, проблемы канонического устройства Церкви в Синодальный период и т. д., но не личная религиозность императоров. А этот вопрос, полагаю, имеет большую самостоятельную значимость. Ведь русский император был не только самодержавным государем, располагавшим абсолютной властью, но и Верховным ктитором Православной Российской Церкви. Насколько личная религиозность самодержца влияла на его отношения к этим «ктиторским» полномочиям, да и влияла ли?

Дать ответ можно, лишь изучив вопрос о религиозности императора. В нашем случае – императора Николая I, в официальной дореволюционной историографии именовавшегося Незабвенным. На протяжении ряда лет занимаясь исследованием отдельных вопросов, связанных с церковной политикой его эпохи[18], я пришел к выводу о невозможности игнорировать вопрос о религиозности этого самодержца (тем более, что опыт исследования религиозных взглядов его самодержавного правнука Николая II у меня уже имелся). Однако, если последний самодержец, в 2000 г. канонизированный Русской Церковью как страстотерпец и мученик, в православной традиции всегда рассматривался как глубоко верующий, мистически настроенный человек – хотя оценка подобной настроенности могла и не быть однозначной, – то Николай I никогда не характеризовался таким образом. Разумеется, никто из писавших на эту тему историков Церкви не подвергал сомнению личную религиозность монарха, но особо акцентировать на ней внимание читателей также не считал необходимым[19].

Правомерно ли это? Полагаю, что не вполне, ибо Николай I – это прежде всего религиозно ориентированный самодержец, для которого идея власти, олицетворением которой он себя осознавал, существовала неразрывно с идеей Бога. Насколько одно вытекало из другого и каким образом сказывалось на церковной политике его времени, можно лучше понять, разобравшись в вопросе о Николае I как православном государе.

Не будет особым открытием констатация того, что история – наука чрезвычайно субъективная. От позиции ученого часто зависит то, каким образом расставлены акценты, меняющие очевидные для современников изучаемого им события или персоны «плюсы» на «минусы» и наоборот. Особенно субъективизм проявляется, когда ученый является и современником своего «героя» или эпохи. Николаю I в этом отношении досталось, пожалуй, больше, чем какому-либо другому монарху XIX столетия. Его эпоха стала притчей во языцех (как и он сам) для большинства русских (и не только) исследователей еще до революции 1917 г. А в советский период о нем иначе, чем о «коронованном жандарме» официальная историография говорила крайне редко.

Не любил императора и В. О. Ключевский, в отношении дворянства настроенный крайне скептически. Скептически относился он и к большинству самодержавных представителей Дома Романовых. Николай I не был исключением. По В. О. Ключевскому, этот царь «требовал добродетельных знаков, не зная, как добиться самих добродетелей», был «военный балетмейстер и больше ничего»[20]. Слишком характерное уточнение – «больше ничего». А на «нет» и сказать, получается, нечего. За символом власти историк не желал видеть личность ее носителя, полагая, что «наши цари были полезны, как грозные боги, небесполезны и как огородные чучелы». Вырождение авторитета власти он усматривает в эпохе, связанной с правлением сыновей императора Павла I. «Прежние цари и царицы – дрянь, – полагал В. О. Ключевский, – но скрывались во дворце, предоставляя эпическо-набожной фантазии творить из них кумиров. Павловичи стали популярничать. Но это безопасно только для людей вроде Петра I или Ек[атерины] II. Увидев Павловичей вблизи, народ перестал считать их богами, но не перестал бояться их за жандармов. Образы, пугавшие воображение, стали теперь пугать нервы»[21].

Заявление В. О. Ключевского следует признать скорее типичным для русской интеллектуальной среды, чем «случайным», вырвавшимся «сгоряча». Что поделать! Образ «жандарма» обыкновенно ассоциировался у интеллектуалов того времени именно с Николаем I. Деспотом по природе, воплощенной реакцией называл его и учитель Ключевского С. М. Соловьев, убежденный в том, что царь был «страшный нивелировщик: все люди были перед ним равны, и он один имел право раздавать им по произволу способности, знания, опытность в делах». Считая это нечестивым посягновением на права Бога, С. М. Соловьев указывал на то, что император окружал себя посредственностями и совершенными бездарностями, до смерти не переставал ненавидеть и гнать людей, выдававшихся из общего уровня по милости Божией. Более того, по мнению историка, Николай I желал иметь возможность «одним ударом отрубить все головы, которые поднимались над общим уровнем»[22]. Олицетворявший «бездну материализма» и любивший только «бездушное движение войсковых масс по команде», соловьевский Николай I предстает «посягателем» на Божеские права и, следовательно, человеком религиозно слепым.

Не будем спешить с оценками услышанного, но запомним мотивацию. Деспот, не терпевший свободы и, таким образом, попиравший человеческую личность. Даже крайне осторожный Е. М. Феоктистов, в эпоху Александра III занимавший кресло начальника Главного управления по делам печати, в своих воспоминаниях вынужден был повторить некоторые сентенции С. М. Соловьева, в частности о гнете, тяготевшем над умственным движением в николаевское время и о «мнимом консерватизме» тридцатилетнего царствования. Посему, по мнению Е. М. Феоктистова, в тот период «все образованные люди отличались более или менее либеральным образом мыслей»[23]. В таком же духе писал и цензор А. В. Никитенко, видевший главный недостаток царствования Николая Павловича в том, «что все оно было – ошибка. Восставая целые двадцать девять лет против мысли, он не погасил ее, а сделал оппозиционною правительству»[24]. Восстание против мысли – суровое обвинение, выдвигавшееся современниками и историками против Николая I, игнорировать которое было бы неправильно. Тем более, что приведенные слова принадлежат не явным оппозиционерам типа А. И. Герцена, а вполне благонамеренным подданным российской короны. В чем же было дело? Почему император воспринимался столь однозначно и критиковался столь немилосердно? Может, потому, что писавшие о нем не смогли увидеть и понять основные побудительные мотивы, руководившие в течение жизни действиями императора? Воспринимая Николая Павловича как олицетворение машины подавления инакомыслия и нарушителей установленного «порядка», они не желали признавать у государя высших христианских мотиваций. Конечно, они были далеки от того, чтобы вслед за Ф. Энгельсом называть грозного императора самодовольной посредственностью «с кругозором ротного командира», человеком, принимавшим «жестокость за энергию и капризное упрямство за силу воли»[25], но назвать их оценки положительными вряд ли удастся.

Однако не будем спешить с констатациями и превращать прежнюю критику в банальную апологетику «оклеветанного» монарха (тем более, что подобные операции в последнее время проделываются достаточно часто). Постараемся представить, что лежало в основании религиозности Николая I и, быть может, поняв это, откажемся как от роли исторического «прокурора», так и от потребности брать на себя «адвокатские» функции.

Будущий император родился 25 июня 1796 г. в Царском Селе и был последним внуком Екатерины II, появившимся на свет при ее жизни. Правда, Екатерина изменила своему обыкновению и лично не присутствовала при родах своей невестки, но, вероятнее всего, причину этого следует искать в преклонных годах самодержицы. Однако после рождения великого князя Екатерина II прибыла на половину сына и ее духовник протоиерей Савва Исаев совершил молитву над новорожденным, которого нарекли Николаем в честь святителя Мирликийского. В царствующем Доме таким именем до рождения великого князя никого не называли.

Вскоре, 6 июля, совершилось и его крещение. Любопытно, что форма повестки, разосланной по сему случаю, претерпела некоторые изменения: приглашались не конкретные лица, а кто пожелает – из первых пяти классов обоего пола. Крещение совершил духовник Екатерины, ранее совершавший молитву над новорожденным. По традиции, соблюдавшейся вплоть до последнего царствования, во время совершения таинства отца крещаемого в церкви не было – он появился позже. Императрица по состоянию здоровья также не участвовала лично в обряде крещения, но присутствовала, помещаясь на хорах придворной церкви[26]. Иерархами и иереями был совершен благодарственный молебен. Затем родителям членами Св. Синода и духовенством было принесено поздравление, а духовник императрицы отслужил литургию, во время которой великий князь Александр Павлович, старший брат и воспреемник, поднес младенца для приобщения Св. Таин и возложил на него знаки ордена Андрея Первозванного[27].

На рождение Николая Павловича откликнулся поэт Г. Р. Державин, написавший панегирик:

Блаженная Россия!

Среди твоих чудес

От высоты святыя

Еще залог Небес

Прими и веселися,

Сугубым блеском осветися!

Се ныне дух Господень

На отрока сошел;

Прекрасен, благороден

И как заря расцвел

Он в пеленах лучами.

Дитя равняется с царями,

Родителям по крови,

По сану – исполин,

По благости, любви,

Полсвета властелин

Он будет, будет славен,

Душой Екатерине равен[28].

Державин оказался провидцем: дитя со временем оказалось «равным с царями». Но до этого момента было почти тридцать лет, в течение которых Николай Павлович сформировался как личность, как идейный носитель самодержавной власти. Его политическая репутация оказалась навсегда связанной с самодержавной идеей, в основании которой лежал принцип служения – подданных государю, а государя – империи и, следовательно, подданным. Другое дело, как понимал этот принцип сам Николай Павлович. Но об этом речь пойдет отдельно. Сейчас следует обратить внимание на иные моменты.

Во-первых, крестивший великого князя протоиерей Савва Исаев в дальнейшем не стал его наставником: духовником отец Савва оставался лишь до кончины Екатерины II.

Во-вторых, воспреемники великого князя – будущий император Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна – также не стали для него «учителями веры» (что, впрочем, особого удивления вызывать не должно): соблюдение установленных Церковью правил (для крестных) и участие в крещении члена Императорской Фамилии практически никогда не связывались и являлись по большей части данью традиции. Но следование установленным правилам было в царской семье обязательным.

Первым молитвам по-русски его обучила воспитательница англичанка мисс Лайон. С самых ранних лет великий князь полюбил церковное пение, но, по мнению даже официального биографа, его «охота к церковному пению еще не доказывала расположения к молитве». Во время богослужения он был невнимателен – дежурные кавалеры отмечали в виде особенных исключений те дни, когда во время службы великий князь вел себя «внимательней обыкновенного». Николая Павловича и его младшего брата Михаила всегда водили на воскресную службу и на «всякий большой праздник». Обычно они стояли на хорах. Первое причастие он получил 21 февраля 1803 г., неполных семи лет. Это событие было предварено беседой с духовником царской семьи протопресвитером Павлом Криницким. Тогда духовник рассказал ему о значении и употреблении крестного знамения, о необходимости молиться Богу, о важности молитвы «Отче наш», о ее содержании и разуме. Биографы отмечают эту пятнадцатиминутную беседу как первый урок Закона Божия для Николая Павловича. Великий князь, таким образом, был подготовлен к причастию, хотя исповедовался первый раз, вероятно, в следующем, 1804-м, году. С тех пор в приходно-расходных книгах, в каждом марте, появлялась статья: «Выдано, по повелению Ее Императорского Величества Императрицы Марии Федоровны, духовнику Павлу Криницкому, за исповедь, 200 рублей». Николай годы спустя, вспоминая свое церковное воспитание, говорил барону М. А. Корфу, что в отношении религии его детям «лучше было, чем нам, которых учили только креститься в известное время обедни, да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в нашей душе»[29].

Полагаю, это признание можно считать своеобразным упреком своему первому религиозному наставнику – протопресвитеру Павлу Криницкому. Но был ли он виноват? Дворянин по рождению, закончивший Киевскую духовную академию и в течение восьми лет служивший священником в Париже, этот клирик прекрасно знал и понимал традиции высшего общества. Неслучайно уже в 1799 г. он был назначен законоучителем детей императора Павла I, а при Александре I стал придворным клириком (в 1803 г.) и старшим над придворным духовенством (в 1806 г.). Два года спустя, 3 апреля 1808 г., отец Павел становится духовником императора и членом Св. Синода. В дальнейшем, после кончины Александра I, он остался духовником его матери, а после ее кончины титуловался «бывшим духовником покойной государыни императрицы»[30]. Будучи человеком влиятельным, отец Павел, однако же, сторонился каких-либо церковных и околоцерковных интриг, предпочитая довольствоваться тем, что имел. Его уважали, но какой-то особой близости к особе императора (вначале Александра I, затем его наследника и брата Николая I) у отца Павла не было.

Совершенно иным было отношение императора Павла I к другому придворному клирику – протопресвитеру Николаю Музовскому. Являвшийся духовником императора Николая I и его семьи, членом Св. Синода и Комиссии духовных училищ, главой придворного духовенства и обер-священником Гвардейского корпуса, он оказывал заметное влияние на церковное управление[31]. Кем был этот человек? Прежде всего, он был образованным священником, много лет проведшим за границей. Он служил в Турине и в Венгрии (в Иреме), где носил черный фрак и ничем не напоминал русского «батюшку». Его уважали местные жители, крестьянам-протестантам он читал Евангелие на немецком языке, а по праздникам принимал православных сербов.

В Венгрии скончалась его жена, и вскоре он вернулся в Россию, получив назначение законоучителем в Царскосельский лицей (где служил пять лет, с 1811 по 1816 гг.). Отец Николай преподавал также в столичной духовной семинарии, и с 1814 г. состоял членом Российского Библейского Общества. В 1817 г. он сопровождал принцессу Шарлоту, невесту Николая Павловича, в ее путешествии из Берлина в Петербург. Именно он давал ей первые уроки русского языка и научал основам православного вероучения. Очевидно, это обстоятельство и сыграло решающую роль в деле назначения отца Николая духовником императора Николая I. Самозабвенно любившему военное дело самодержцу соответствовал и духовник, руководивший по совместительству военными пастырями. Показательно, как, находясь на вершине церковно-иерархической власти, доступной для белого священника, сам протопресвитер себя аттестовывал: «Святейшего Правительствующего Синода Член, Их Императорских Величеств Духовник, Главного Штаба Гвардейского и Гренадерского Корпусов Обер-Священник, Протопресвитер и Орденов: Св. Александра Невского с алмазными украшениями, Св. Владимира 2-го класса большого креста, Св. Анны 1-й степени с Императорскою короною и Прусского Красного Орла 3-й степ[ени] Кавалер, Николай Музовский»[32].

Показательно, что духовник императора в официальных бумагах называл себя кавалером, хотя всего три десятилетия назад, в эпоху императора Павла I, митрополит Московский Платон (Лёвшин), награжденный самодержцем орденом, заявлял, что желал бы «умереть архиереем, а не кавалером»[33]! Времена изменились, и то, что казалось недопустимым ранее, теперь вызывало искреннюю гордость. По мнению Р. Уортмана, «ордена должны были превратить государственную службу дворян в христианское служение, в котором император выступает и первосвященником и государем»[34]. Награжденные иерархи, таким образом, становились дворянами. Кроме того, награда была символом благоволения монарха, который желал отличать своих подданных наградами, нимало не считаясь с их на этот счет представлениями. Можно ли считать данное обстоятельство прилагательно к духовенству чем-то вопиющим?

Думаю, что так рассуждать было бы неправильно. Ведь император Николай I, как и его отец, рассматривал свою власть в качестве религиозной санкции, полученной свыше. Без учета этого обстоятельства любые суждения на тему о православном мировосприятии монарха окажутся лишенными оснований. Тягостные дни междуцарствия и восстание декабристов навсегда остались скорбным воспоминанием для Николая I, получившего корону в совершенно ненормальной ситуации. С тех пор и до гробовой доски император не уставал подчеркивать свою веру в Провидение. Это отмечает и Н. Д. Тальберг, вынужденный, правда, подчеркивать, как в течение всей жизни монарх, глубокая вера которого созрела самостоятельно, не мудрствуя, «полагался на всеблагой Промысел Божий. Священными, – пишет Н. Д. Тальберг, – оставались для него всегда слова молитвы Господней: “Да будет воля Твоя”»[35].

Обратим внимание на выражение о «самостоятельном созревании» веры. Оно никак не комментируется, но зная, что император был далек от мистических увлечений старшего брата, чей романтизм пришелся ему не по вкусу, можно предположить, что речь идет о самостоятельном понимании Николаем I основных принципов веры, разумеется, прилагательно к монаршим обязанностям. Еще в 1920-х гг. Г. И. Чулков заметил, что Николай I не хотел оправдывать самодержавие мистически, поскольку ему казалось опасным вступать на эту зыбкую почву. «Опыт брата доказывал, – писал Г. И. Чулков, – как легко впасть в жестокие противоречия с самим собой, если искать для политики высшей Божественной санкции. Само собою разумеется, он не мог отказаться от официального признания, что власть сама по себе “священна”, но ему вовсе не хотелось углубляться в эту опасную тему. Для этого он был слишком трезвым реалистом». Посему, полагает Чулков, Николай I и прогнал Магницкого с Руничем, а также «сократил» архимандрита Фотия (Спасского). «Он понял, что можно управлять страной и без этих беспокойных и назойливых претендентов на какое-то особенное знание сокровенных тайн монархии. Николай не любил философии»[36].

Максимализм выводов Чулкова, конечно, не в последнюю очередь был продиктован тем временем, когда он писал свою работу, но одно следует отметить: замечание относительно «Божественной санкции» для политики, которую Николай, в отличие от Александра I якобы не желал искать, излишне категорично. Дело не в том, «искал» Николай I эту санкцию или нет, а в его отношении к собственным прерогативам, воспринимавшимся им однозначно и предполагавшим ясное осознание того, что Бог всегда пребывает с ним и с Россией. Это убеждение, кстати сказать, даже нашло отражение в двух высочайших манифестах – от 14 марта 1848 г. (по поводу революционных событий в Европе) и от 11 апреля 1854 г. (о войне с Англией и Францией). «Разумейте, языцы, и покоряйтесь: яко с нами Бог!» – говорилось в первом; и «С нами Бог! никто же на ны!» – утверждалось во втором[37].

Далеко не все приветствовали подобное использование ссылок на Бога. Мыслитель русского зарубежья П. К. Иванов, например, считал даже, что Николай I был полон «антихристовым духом превозношения», для иллюстрации приведя соответствующий рассказ. «Однажды на больших маневрах под Петербургом он выехал перед строем далеко вытянувшихся войск и скомандовал: “С нами Бог, против нас никто. Вперед!” И поскакал. За ним двинулась и вся громада войск… Это бесцельное движение военной силы, – комментировал уже от себя П. К. Иванов, – в расстроенном гордостью уме императора казалось ему угрозой всему свету; но здесь ничего не было, кроме кощунственной игры с выражением “С нами Бог!”. Севастопольский разгром и мрачное уныние, в которое впал имп[ератор] Николай перед смертью (изображенное фрейлиной Тютчевой в дневнике), было ответом судьбы на это кощунство»[38].

Но то, что П. К. Иванову казалось кощунством и игрой со святыней, для Николая I было убеждением и религиозно-политическим credo. Насколько оно было оправданно и церковно осмысленно – судить трудно. Бог и царь для императора всегда воспринимались в неразрывной связи, а обряд венчания на царство воспринимался им мистическим союзом, заключенным навек. В этом смысле, полагаю, правомерно называть Николая I мистиком. Но только в этом.

13 июля 1826 г., в день казни пятерых декабристов, на Сенатской площади состоялся благодарственный молебен. Первая, трагическая страница царствования Николая I была, наконец, перевернута. Спустя полтора месяца, 22 августа, в Москве состоялась коронация. Обряд совершил митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим (Глаголевский; 1757–1843) при участии митрополита Киевского и Галицкого Евгения (Болховитинова; 1767–1837) и архиепископа Московского и Коломенского Филарета (Дроздова; 1782–1867), в тот же день награжденного белым митрополичьим клобуком. В коронационных торжествах приняли также участие епископ Рязанский Филарет (Амфитеатров; 1779–1857), тогда же возведенный в сан архиепископа, епископ Смоленский и Дорогобужский Иосиф (Величковский; 1773–1851), епископ Владимирский и Суздальский Парфений (Чертков; 1782–1853), епископ Тульский и Белевский Дамаскин (Россов; 1778–1855). Разумеется, был и духовник царя протопресвитер Николай Музовский, прочитавший благодарственные по Святом Причащении молитвы. Перед коронацией, на паперти Успенского собора, московский святитель Филарет произнес речь, тронувшую монарха до слез. Ассистентами государя были братья: старший – цесаревич Константин Павлович, и младший – великий князь Михаил Павлович. Знаковым событием, на которое обратили внимание современники, стало принятие шпаги у приступавшего к причастию Николая I его старшим братом – отказавшимся от престола Константином Павловичем[39].

К участию в торжествах был привлечен и народ, чье активное одобрение прозвучало после церемонии. Кульминацией стал момент возвращения Николая I в собор, когда он, дойдя до верхней ступеньки Красного крыльца в Кремле, остановился, повернулся лицом к толпе и трижды, в разные стороны, поклонился ликовавшему на площади народу. В последующие годы, бывая в Москве и участвуя в кремлевских процессиях, Николай I обыкновенно совершал тройной поклон. «Кланяясь, – полагает Р. Уортман, – царь признавал в любви народа источник своей неограниченной власти, но риторика текста тут же превращала народную любовь в историческое оправдание абсолютной монархии»[40]. Все просто и очевидно: «император имманентен нации, а нация имманентна самодержавию и императору». При этом Уортман утверждает, что превосходство императора было моральным, а не метафизическим или эстетическим: он «поддерживал свое господство самодержца, не вознося себя в небесные сферы, а принижая своих подданных»[41]. Это достаточно распространенное мнение, к анализу которого мы вернемся через несколько строк. Важнее отметить иное: у современников Николая I относительно «сфер» было несколько иное представление.

Так, вспоминая коронацию, некоторые из них обращали внимание на настроение монарха: «Сумрачный до коронования, он просиял от сошедшей на него с короной Божьей благодати; он, казалось, слышал с неба голос: “Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение!”. Люди, видевшие его входящим в храм до коронации и затем выходящим после совершения ее, не могли надивиться происшедшей в нем перемене; он весь преобразился, твердо и уверенно выступал с лицом строгим; он повелительно смотрел – озаренный Св. Духом»[42].

Характерное наблюдение, помогающее увидеть принципиальные черты характера Николая I как самодержца и оценить фразу о его «самовозношении». Понимавшие, но категорически не принимавшие подобной логики исследователи (например, тонкий и глубокий историк Ю. В. Готье) поэтому и называли этого императора фанатичным жрецом и, одновременно, свое-образным поэтом неограниченной власти государя. «Всеми своими словами и действиями он проводил мысль, что государь, т. е. он, несоизмерим ни с одним человеком в его стране, что он как земной бог, воле которого никто не дерзает перечить, или, по крайней мере, полновластный командир воинской части, связанной безответной дисциплиной. Проникнув насколько возможно в его внутренний мир, далекий наблюдатель выносит убеждение, что он искренно верил в тот кумир, который сам себе создал. Самодовление и поклонение себе, как земному богу, было основною чертою императора Николая I, как правителя»[43].

Почти о том же в своих воспоминаниях писала и фрейлина Двора Николая I А. Ф. Тютчева, имевшая возможность лично общаться с государем. По ее словам, самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и Николай I «с глубоким убеждением и верой совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии – сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия, к которой он считал себя призванным Самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву». Соответственно, умственный кругозор царя был ограничен его нравственными убеждениями[44].

Заявленное заставляет нас озаботиться вопросом: ради чего Николай I «требовал» себе поклонения «как земному богу» или выступал «великим жрецом» самодержавия? Только ли ради власти? Ответ, уверен, будет однозначным. Император никогда не воспринимал себя «как бога», скорее наоборот. Дочь его министра графиня А. Д. Блудова вспоминала, как в день 25-летнего юбилея царствования министры представили императору отчеты сделанного за истекшие четверть века. Николай был тронут. Видя это, его дочь спросила его: «Ты счастлив теперь, ты доволен собою? – Собою – отвечал он и, показав рукою на небо, прибавил: Я былинка»[45].

Так почему же отношение к этому царю обыкновенно определяется через призму его абсолютной власти? Вероятно, потому что личные переживания и взгляды императора всегда оказывались заслонены его «высочайшим мнением», безусловной уверенностью в себе как в помазаннике, который может в силу этого помазанничества решить любые проблемы, найти единственно необходимые решения. «С нами Бог!». По этой причине, к слову, для него было чрезвычайно непросто соблюдать конституцию Царства Польского и короноваться там в соответствии с Конституционной хартией 1815 г., подписанной Александром I. Присягать конституции императору не хотелось, но изменить данное братом установление он не желал. Тем более, что к тому времени он уже был коронован в Москве. Первоначально, летом 1826 г., император противился и религиозной церемонии, которую первоначально считал совершенно немыслимой. Вскоре, однако, вопрос о коронации в Варшаве был отложен до окончания суда над членами польских тайных обществ. Лишь в 1829 г. Николай вернулся к обсуждению (с братом цесаревичем Константином Павловичем) вопроса о коронации в Варшаве. «После того, как я уже включил формулу присяги в манифест о восшествии на престол, – писал он брату, – я считаю бесполезным и неподходящим повторять ее еще раз, тем более, что молитва при коронации великолепна и представляет собой род клятвы, приносимой монархом Богу, а не людям»[46].

Вот он, момент истины! Коронация есть клятва не людям – подданным, – а только Богу. Следовательно, люди не имеют права что-либо спрашивать с самодержца. Старая известная мысль была вновь четко сформулирована Николаем I, специально подчеркнувшим слово «не людям».

Но вернемся к вопросу о коронации. Брат монарха придерживался иных взглядов, настойчиво рекомендуя провести в Варшаве церковную церемонию в католическом соборе. «Бог призвал вас править народом иного исповедания, нежели ваше, – писал цесаревич, – и вам надлежит покровительствовать этому исповеданию, уважать его и поддерживать, а не наносить удара»[47]. Николай, в свою очередь, ответил, что для него предпочтительнее отслужить католическое молебствие не в соборе, а на открытом воздухе и в присутствии войск. Но цесаревич стоял на своем. В конце концов, император согласился на совершение молебствия в католическом соборе, признав православное молебствие в данной ситуации не нужным. Однако приносить присягу император посчитал излишним, поскольку она «не может быть повторяема ни государем, ни подданным»[48]. 1829 г. был временем созыва очередного сейма, и Николай I находил нужным созвать сейм лишь для присутствия на коронации, а не для разрешения назревших вопросов. Омрачать коронацию конфликтом он не хотел.

Накануне поездки в Варшаву Николай с императрицей и наследником прибыли в Казанский собор, где были встречены с крестом и святой водой. В соборе император, императрица и наследник прослушали краткое молебствование и приложились к иконам. «Затем, – сообщали газеты, – сопровождаемые верноподданническими молитвами и благословениями людей всякого состояния, наполнявших собор и площадь пред оным, изволили отбыть в Царское Село»[49]. Посещение кафедрального собора столицы перед отъездом в католическую страну на коронацию было, конечно, явной демонстрацией православия венценосца и его семьи. Император стремился избежать любых, даже самых невинных, подозрений в том, что он, принимая польскую корону, в чем-то погрешит против исповедуемой им веры.

Коронация состоялась в Варшаве 12 (24) мая 1829 г. и прошла «по установленному церемониалу». Торжественное шествие состоялось в центре города, на площади, украшенной монументом польского короля Сигизмунда III. (Это было символично, ибо Сигизмунд сыграл свою роль в развитии русской Смуты и в борьбе против Московского государства; при нем же была заключена печально известная Брестская уния. И вот, спустя почти двести лет, русский царь, потомок первых Романовых, в столице бывшего врага торжественно принимал венец польских королей.) В 11 часов утра регалии торжественно перенесли в кафедральный собор, у дверей которого их встретил Примас Польши, 10 епископов и духовенство. Примас отслужил обедню Святого Духа, в течение которой шел духовный концерт. Затем регалии перенесли обратно во дворец и положили в Тронный зал, куда прибыли император и императрица. Духовенство окропило Николая святой водой, после чего он сам надел на голову корону и возложил цепь ордена Белого Орла на супругу. Примас вручил ему скипетр и державу, трижды возгласив: «Vivat Rex in aeternum!» Николай I твердым, выразительным голосом произнес молитву, а Примас, в свою очередь, коленопреклоненно, как и все присутствовавшие на коронации, прочитал молитву ко Всевышнему Подателю всех благ. Затем новый король Польши проследовал в церковь Святого Иоанна, где его снова встретили первые лица Католической Церкви. В течение трех часов все было завершено, после чего состоялся торжественный обед[50].

И хотя конституционным королем Николай I был совсем недолго (начавшееся вскоре Польское восстание позволило ему навсегда уничтожить Хартию), полученный опыт оказался чрезвычайно полезным. Более никто из русских монархов не венчался на Царство Польское, и Николай I оказался первым и последним российским самодержцем, прошедшим через это «искушение». Прекрасно осознавая то, что он государь для подданных всех исповеданий («белый царь»), Николай воспринимал себя в первую очередь как православного правителя, получившего право на царствование от Православной Церкви. Он искренне желал блага всем своим подданным, о чем неоднократно при случае заявлял. Так, в 1844 г., выступая перед католическими епископами – подданными российской короны, император подчеркнул, что ни в чем не желает вредить католическому исповеданию, потому как и сам – католик. «Душевно и сердечно привержен к своему исповеданию, – продолжал далее Николай, – и был бы столько же привержен и к римскому, если бы в оном родился; в отношении религии Церкви Католической намерения мои чисты»[51].

Как понимать приведенные слова? Полагаю, буквально. Католиком император назвал себя в связи с тем, что официальное наименование главной конфессии России звучало так: Православная Кафолическая Восточного исповедания. Иной интерпретации для объяснения фразы православного государя о том, что он сам – католик, нет и быть не может. Что же касается второй части заявленного, то здесь необходимо обратить внимание на мотивацию приверженности к православию: факт рождения в нем. Такой же приверженности к своей вере римо-католиков Николай I ни в коем случае не отрицал. Другое дело – отношение к притязаниям Папы Римского, ибо самодержавие не терпит двоевластия ни в чем, в том числе и в делах веры. Поэтому император никогда не терпел и не желал терпеть никакого контроля – в том числе религиозного – над его подданными. Подчиняться его власти должны были все без исключения. Напомнив епископам о безграничности собственной власти, и указав при том на ненарушение католического исповедания, Николай подчеркнул, что потому и требует повиновения, «что сие повелевает вам Сам Бог», перед Которым он должен будет «ответствовать за благополучие вверенного мне народа»[52].

Получалось, что повиновение себе Николай I рассматривал как религиозный долг любого, кто жил под его скипетром. Для подданных, таким образом, это была религиозная обязанность. О том, что иначе в самодержавном государстве и быть не может, постоянно говорил митрополит Филарет (Дроздов). «Народ, благоугождающий Богу, – провозглашал святитель, – достоин иметь благословенного Богом царя. Народ, чтущий царя, – благоугождает чрез сие Богу: потому что царь есть устроение Божие. Как небо, бесспорно, лучше земли, и небесное лучше земного, то также, бесспорно, лучшим на земле должно быть то, что устроено по образу небесного, чему и учил Бог Боговидца Моисея: Виждь, да сотвориши по образу показанному тебе на горе, то есть на высоте Боговидения.

Согласно с сим Бог, по образу Своего Небесного единоначалия, устроил на земле царя, по образу Своего вседержительства – царя самодержавного, по образу Своего Царства непреходящего, продолжающегося от века и до века, – царя наследственного»[53].

Показательной иллюстрацией к прозвучавшему утверждению можно считать российский гимн «Боже, Царя храни», первое прослушивание которого состоялось в ноябре 1833 г. в здании Придворной певческой капеллы столицы. На нем присутствовал и сам император. Первое публичное прослушивание прошло в Большом Петровском театре Москвы 11 декабря, а спустя две недели, 25 декабря, после Рождественской службы и традиционного благодарственного молебна по случаю изгнания французов в 1812 г., в присутствии царской семьи, Двора, чинов гвардии и армии, ветеранов Отечественной войны, гимн получил высочайшее утверждение. С тех пор и до революции 1917 г. он был главной символической песней Российской империи. И хотя гимн состоял всего из шести строк, но в них заключалась суть понимания Николаем I его, как самодержавного государя, связи с Богом.

Боже, Царя храни.

Сильный, державный,

Царству на славу, на славу нам.

Царствуй на страх врагам,

Царь Православный.

Боже, Царя, Царя храни[54].

Известно, что Николай I трепетно относился к гимну, не допуская его исполнения «просто так». В. В. Розанов в одной из своих заметок привел любопытный пример, характеризующий это отношение. Однажды вечером Николай Павлович, проходя по дворцу, услышал, как его малолетние тогда дети – великие княжны, – собравшись вместе, пели «Боже, Царя храни». Постояв у открытой двери и дождавшись окончания пения, император вошел в комнату и сказал ласково и строго: «Вы хорошо пели, и я знаю, что это из доброго побуждения. Но удержитесь вперед: это священный гимн, который нельзя петь при всяком случае и когда захочется, “к примеру” и почти в игре, почти пробуя голоса. Это можно только очень редко и по очень серьезному поводу». И далее Розанов в своей манере лаконично прокомментировал приведенный пример: «разгадка всего»[55].

Николай I, как видим, чрезвычайно серьезно относился к своей власти и ее символам, полагая невозможным профанировать установленный порядок, разрушать «форму». При этом «форма» мыслилась им в национальном ключе. Соответственно, и отношение к Православной Церкви у него было в этом смысле «функциональное»; он не рассматривал ее как препятствие всеобщему мультиконфессиональному христианскому братству (что в годы правления Александра I стало камнем преткновения и привело к борьбе «православной оппозиции» во главе с архимандритом Фотием[56] с идеологами «евангельского государства» во главе с князем А. Н. Голицыным[57]). Церковь для Николая I – прежде всего хранитель национального прошлого, защитник самодержавия от исходящих с Запада вредных учений и революции.

Но, рассматривая ее как основную нравственную силу общества, император, в случае необходимости, в отношении иерархов и иереев вел себя достаточно жестко, как не терпевший возражений самодержец. Даже мелкие ошибки и случайные огрехи прощались далеко не всегда. Так, неожиданно для насельников прибыв 24 мая 1835 г. в Юрьев монастырь Новгородской епархии, император лично все проверил и обошел. Настоятель монастыря архимандрит Фотий (Спасский) сумел приветствовать монарха только post factum. Наскоро надев синюю бархатную рясу, отец Фотий прибежал к царю и не благословив его в суете, примкнул к свите. Первоначально никакого неудовольствия Николая I он не заметил; император даже отметил то, что монастырь отлично содержится, пожелав только проведения в соборе ектеньи. Служба состоялась, причем настоятель стоял рядом с монархом. После этого Николай I попросил благословения, которое и было ему преподано. Архимандрит Фотий протянул императору свою руку для целования, в ответ не поцеловав его руку. Казалось бы, мелкий эпизод. Однако Николай I так не считал: через несколько дней архимандрита Фотия вызвали в Петербург и сообщили, что Св. Синод получил от монарха информацию о хорошем устройстве монастыря и об ошибках его архимандрита: сам не служил ектеньи, не подносил к целованию крест, не поцеловал руку царя, сам протянул руку; был одет в фиолетовую рясу. В результате отца Фотия отдали под начало наместника Александро-Невской лавры для научения и вразумления, как должно встречать царствующих особ[58]. В июне его специально «обучали» (хотя более с царем архимандрит Фотий так и не встретился). Для влиятельного в предыдущее правление настоятеля это был тяжелейший удар, а для императора, вероятно, вполне оправданное «вразумление» провинившегося клирика.

Годом ранее, в феврале 1834 г., Николай I устроил разнос епископу Смоленскому и Дорогобужскому Иосифу (Величковскому), который, как уже говорилось, принимал участие в коронационных торжествах самодержца и, очевидно, был лично ему известен. История была в духе николаевского правления. В феврале Николай I посетил Смоленск и епископ Иосиф приготовил торжественное слово по этому случаю. Однако при виде императора владыка так оробел, что вместо проповеди начал кропить его святой водой. Государь, вместо того, чтобы свести случившееся к шутке, гневно закричал на епископа: «Что вы делаете, Владыко, бесов из меня выгоняете, видно? Вы совсем облили меня водой!» В тот же день епископ Иосиф был уволен на покой с повелением жить в Киево-Печерской лавре[59].

Разумеется, не стоит преувеличивать приведенные примеры, хотя забывать или игнорировать их было бы неверно. Главное состояло в том, что император считал вполне естественным и в отношении духовенства вести себя так же, как и в отношении представителей других сословий. Он мог «казнить» и «миловать» по своему усмотрению любого – в этом и состояло дело. Показателен случай с протоиереем Герасимом Павским, выдающимся ученым-богословом, в 1826 г. повелением царя назначенным законоучителем наследника престола великого князя Александра Николаевича. Он также обучал Закону Божьему великих княжон Марию, Ольгу и Александру. Отца Герасима ценили, наградив бриллиантовым наперсным крестом, алмазными знаками ордена св. Анны 2-й степени, орденом св. Владимира 3-й степени и двумя бриллиантовыми перстнями. Однако написанные отцом Герасимом для наследника программы стали поводом к обвинению его в неправославии и неблагонамеренности[60].

Все выяснилось в 1835 г., и, дабы потушить разгоравшийся скандал, протоиерей подал прошение и был отставлен от всех должностей, но не потерял благоволения императора. Назначенный настоятелем Крестовоздвиженской церкви Таврического дворца, он получил высочайше пожалованный бриллиантовый крест и сохранил прежнее жалованье (и как духовник высочайших особ, и как профессор духовной академии). Императрица определила дочерям отца Герасима солидную по тем временам ежегодную пенсию (до их замужества). Насколько оправданны были выдвигавшиеся против отца Герасима обвинения, в данном случае менее принципиально, чем то, что доверие к нему в глазах Николая I не поколебалось, а «неправильно» учившийся основам православной веры наследник престола в том же 1835 г. едва не стал присутствовать на заседаниях Св. Синода![61] Отметивший этот факт исследователь не смог удержаться от замечания о том, что не склонный к мистицизму и не размышлявший на высокие темы император «распоряжался, однако, высшим церковным управлением воистину, как командир, с бесцеремонностью удивительной, руководствуясь исключительно интересами полицейской государственности, им утверждаемой столь последовательно»[62].

Не будем объяснять все действия Николая I «по церковной части» лишь стремлением утвердить интересы «полицейской государственности», но лишний раз обратим внимание на то, что для него идея государственного служения всегда стояла на первом месте. Ей в жертву император считал возможным приносить буквально все, даже т. н. «здравый смысл». Неслучайно даже иностранцы (например, князь О. фон Бисмарк) называли его идеалистом. Во внешней политике, как и в политике внутренней, Николай действовал в соответствии с с ранней юности усвоенными принципами: он государь «волей Божией». Однозначно понимая свой долг, он стремился не допустить того, что считал вызовом самодержавной власти и установленному порядку. Причем под понятие порядка подпадало все: и внешняя дисциплина, и сдерживание революции. Однако считать это банальным проявлением «гордыни» и безмерного самомнения будет не вполне правильно. Николай I во всех своих действиях был самодержцем; известен случай, когда он так крикнул на офицера, уснувшего на посту, что тот скончался. Осознав, что его окрик привел к трагедии, царь принял решение о выплате особой пенсии семье скончавшегося[63]. Не желая зла, он стал причиной смерти подданного. Случай не типичный, но показательный.

Однажды Николай I посетил столичную первую гимназию, выразив свое неудовольствие увиденным. Что же послужило раздражителем самодержца? Мелочи. Один из лучших учеников класса слушал урок истории облокотясь о парту. Это восприняли как нарушение дисциплины. Та же картина наблюдалась и на уроке Закона Божьего: мальчик сидел, прислоняясь спиной к заднему столу. Священник получил выговор, но не смолчал и ответил грозному монарху: «Государь, я обращаю внимание более на то, как они слушают мои наставления, нежели на то, как они сидят»[64]. Прошел год, и император вновь посетил эту гимназию. На сей раз все ему понравилось, и провинившийся ранее священник был исключительно возвышен: вернувшись во дворец, Николай I сказал, что нашел законоучителя детям, и уже 2 февраля 1835 г. священник Василий Бажанов был представлен в новом качестве императорскому семейству, став вместо протоиерея Герасима Павского также духовником наследника и великих княжон. Постепенно доверие Николая I к новому священнослужителю возросло настолько, что отец Василий, по его собственным словам, «входил во дворец, как в свое семейство». Лишь в начале 1840-х гг., из-за интриг обер-прокурора Св. Синода графа Н. А. Протасова, произошло некоторое охлаждение отношений. (Граф Протасов опасался, что в случае смерти протопресвитера Николая Музовского священник Василий Бажанов займет его место, войдет в состав Св. Синода и не будет полностью ему, обер-прокурору, подконтролен.) Мнение об отце Василии как о неуживчивом и самоуправном человеке, впрочем, не помешало ему после кончины протопресвитера Николая получить временное управление придворным духовенством. При этом ни он, ни его воспитанники – дети Николая I, не надеялись, что последует высочайшее повеление о назначении его духовником царя. Однако это произошло 5 декабря 1848 г., одновременно с награждением отца Василия митрой. Тогда же он стал обер-священником гвардии и гренадер, заняв место в Св. Синоде. Как и его предшественник, отец Василий совмещал обязанности протопресвитера придворного духовенства и обер-священника гвардии. Удивительным считать это не приходится: военные пристрастия Николая I, как уже говорилось, распространялись и на священнослужителей. Важнее задаться другим вопросом: почему все-таки отца Василия назначили императорским духовником, несмотря на шесть лет высочайшего «неблаговоления»? Увы, ответа не существует; не знал его и сам новый духовник. Логику поступков Николая современники могли объяснить не всегда; не поняли данное назначение даже супруга и дети самодержца. Но, как писал много лет спустя отец Василий, «с этого времени государь по-прежнему стал ко мне благосклонен, и после первой исповеди сказал семейству своему, что он в первый раз исповедался. Не знаю, что эти слова означают. Не то ли, как некоторые уверяли, что государь не исповедовал своих грехов перед духовниками, и духовники не предлагали ему вопросов, а прочитывали только молитвы пред исповедью и после исповеди?»[65] Нет ответа и у нас. Но подмеченное царским духовником обстоятельство лишний раз свидетельствует: Николай I очень серьезно относился к исполнению своего христианского долга и, встретив священника, который смог понять его, немедленно заявил об этом своей семье.

Абсолютизируя свою власть, император, тем не менее, прекратил практику помещения царских портретов в храмах, считая это недопустимым. Дело решил случай. Проезжая в 1832 г. Белгород, Николай в соборе увидел собственный портрет и приказал снять его, объявив выговор правящему епископу Илиодору (Чистякову; 1794–1861). Вскоре Св. Синод получил разъяснение от епископа, сообщившего, что порядок вешать царские портреты в храмах существовал с 1787 г., и заступился за владыку. Император согласился не объявлять выговор, но приказал по церквям своих портретов впредь не вешать[66]. Иногда наказывая архиереев, Николай I при этом не забывал прислушиваться к их мнениям, порой по самым незначительным причинам. Так, по его приказу был посажен на гауптвахту цензор «Библиотеки для чтения» А. В. Никитенко, пропустивший в XII книжке за 1834 г. переведенное из Виктора Гюго стихотворение «Красавице»:

Когда б я был царем всему земному миру,

Волшебница! Тогда б поверг я пред тобой

Все, все, что власть дает народному кумиру:

Державу, скипетр, трон, корону и порфиру,

За взор, за взгляд единый твой!

И если б богом был – селеньями святыми

Клянусь – я отдал бы прохладу райских струн,

И сонмы ангелов с их песнями живыми,

Гармонию миров и властью мою над ними

За твой единый поцелуй.

Стихотворение попалось на глаза митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Серафиму (Глаголевскому), который, испросив особенную аудиенцию, прочитал его Николаю, умоляя его, «как православного государя (выделено мной. – С. Ф.), оградить Церковь и веру от поруганий поэзии»[67]. Отсидев положенное время, А. В. Никитенко был освобожден и узнал от своего начальника, князя М. А. Дондукова-Корсакова, что государь на него вовсе не сердится. Прочитав стихи, царь только заметил: «Прозевал!» Однако Николай, со слов князя, «вынужден был дать удовлетворение главе духовенства и при том публичное и гласное»[68].

Вновь повторю: следование «форме» было возведено в николаевской России в принцип, нарушение которого неминуемо влекло за собой наказание, даже в том случае, когда сам император считал его чрезмерным. Истово исполняя свою «роль», Николай I верил в безусловную оправданность собственных действий как монарха милостью Божьей, публично демонстрировал себя своим подданным, не боясь показываться перед народом в самые критические моменты. Когда в 1830 г. Москву поразила эпидемия холеры, император лично появился в Первопрестольной, сразу же побывав в Иверской часовне и приложившись к чудотворной ее иконе. Затем он явился в Успенский собор, где его приветствовал митрополит Филарет. Даже не склонные петь Николаю I дифирамбы исследователи вынуждены отметить, что «его появление перед народом произвело почти магический эффект»[69]. При открытии Александрийского столпа в августе 1834 г. Николай I обнажил голову и молился вместе со всем своим войском. По словам современников, это было «зрелище трогательное и поучительное». Император упал на колени, и вся армия последовала его примеру. Народ не отводил глаз от монарха, стоявшего перед столпом, крестившегося и проливавшего слезы умиления[70].

Казалось бы, единение царя и народа подобными примерами доказывается безусловно. Но единение (пусть и официально понимаемое) – это одно, а доверие – нечто другое. Существовало ли доверие Николая I как православного государя к своему православному в большинстве народу? Утвердительного ответа дать не получается. Как ни странно, отношение русского монарха к подданным помогает понять история, рассказанная прусским королем Фридрихом-Вильгельмом IV князю О. фон Бисмарку. Российский император попросил его прислать двух офицеров прусской гвардии для предписанного врачами массажа спины, во время которого пациент должен был лежать на животе. При этом Николай, якобы, сказал: «С моими русскими я всегда справлюсь, лишь бы я мог смотреть им в лицо, но со спины, где глаз нет, я предпочел бы все же не подпускать их». «Это показывает, – объяснял ситуацию О. фон Бисмарк, – что, несмотря на религиозную преданность русского народа своему царю, император Николай не был уверен в своей безопасности с глазу на глаз даже с простолюдином из числа своих подданных; проявлением большой силы характера было то, что он до конца своих дней не дал этим переживаниям сломить себя»[71].

Комментировать прозвучавшую сентенцию не стоит. Она и без того красноречива, заставляя снова и снова задумываться над вопросом о том, как понимал Николай I свой народ и ждал ли он от него взаимности…

Впрочем, если о взаимности рассуждать возможно лишь в общих чертах, то о культе государя, в эпоху Николая I развивавшемся и поддерживавшемся весьма активно, – вполне. Полагаю, что именно развитие этого культа, основанного на религиозном убеждении самодержца в благости проводимых им деяний, порой приводило особо подобострастных его подданных к действиям, в которых религиозные мотивы звучали если не кощунственно, то, по крайней мере, чрезвычайно странно, двусмысленно. Показательную историю рассказал художник Л. М. Жемчужников, в 1860-х гг. являвшийся предводителем дворянства Чембарского уезда Пензенской губернии. Проезжая этот уезд, Николай I свалился в овраг и сломал себе руку. В результате, он вынужден был слечь в городе Чембар в постель, развлекая себя наблюдениями за прыжками пуделя из окна дома, где он жил, на улицу и обратно. После отъезда государя местное дворянство в собрании торжественно постановило увековечить дом, в котором жил Николай I, обратив его в храм. Из спальни сделали алтарь, в храме поместили икону Николая Чудотворца, при которой в золотой лампаде должен был гореть неугасимый огонь, на месте царской кровати воздвигли престол. Окно, через которое прыгал пудель, сохранили без изменений[72]. Строительство храма скорее свидетельствовало о специфическом понимании чембарским дворянством идеи верноподданничества, чем говорило о «гордыне» и «самомнении» Николая. Храм, построенный в честь небесного покровителя русского монарха, явился демонстрацией безусловной преданности подданных самодержавному помазаннику, и ничего более.

И это притом, что сам Николай I всегда с глубоким чувством относился к созданию новых православных храмов и обителей, как больших, так и малых. В годы его царствования были открыты многие монастыри, упраздненные при Екатерине Великой. Еще в бытность великим князем Николай Павлович проявлял интерес к допетровской церковной архитектуре; в 1817 г., например, он посетил монастырь Новый Иерусалим, построенный Патриархом Никоном в XVII столетии, поддержав мысль о восстановлении монастырского собора, ранее считавшегося недоступным для реставрации. При нем, 10 сентября 1839 г., в Москве торжественно заложили храм Христа Спасителя (в память избавления России от Наполеона и с целью увековечения имен героев Отечественной войны 1812 г.) и завершили строительство Исаакиевского собора в Петербурге; при нем начался новый славный этап истории Оптиной пустыни и состоялось воссоединение униатов с Православной Церковью.

В 1850 г., к 25-летнему юбилею царствования, обер-прокурор Св. Синода граф Н. А. Протасов представил императору краткий отчет, который выглядел как победная реляция. И в самом деле, цифры впечатляли. За четверть века число епархий Православной Российской Церкви существенно увеличилось: прибавилось 13 епархий и 7 викариатств, выросло число монашеских обителей (в число которых включили и бывшие униатские), была учреждена новая духовная академия в Казани и восемь духовных семинарий. Если в 1825 г. в империи действовало 340 духовно-учебных заведений, то в 1850-м – уже 421. В православие обратилось свыше 700.000 человек (не считая униатов). Расходы по духовному ведомству также существенно увеличились – с 671.237 рублей 29 копеек до 3.804.299 рублей 64 ¼ копеек[73]. Ознакомившись с цифрами, Николай собственноручно написал: «вот Тебе (выделено мной. – С. Ф.) отчет Мой по духовной части»[74].

Удивительная маргиналия! Читая резолюцию, можно подумать, что император оставил её для Господа Бога! На самом деле он отправил (перенаправил) отчёт сыну, цесаревичу Александру Николаевичу (хотя в комментариях к отчёту об этом не говорилось).

Однако «слово соблазняет». Можно ли, учитывая форму обращения, делать какие-либо выводы о личной религиозности монарха?

Вряд ли. Православный государь – это одно, а верующий христианин – нечто другое, хотя и не отрицающее первого. Личная вера для Николая I была связана с обязательным исполнением установленных Церковью правил, посещением храма и молитвой. Точный и аккуратный он всегда приходил в храм к установленному времени (к 11 часам), после чего сразу же начиналась служба. Опозданий император не терпел и требовал от придворных безукоризненного соблюдения установленного при посещении церковных служб этикета[75].

По воспоминаниям великой княжны Ольги, дочери Николая I, император и императрица благодаря своим детям выучились понимать обряды Православной Церкви, молитвы праздников и псалмы. Так это было или нет, сейчас судить сложно, но факт остается фактом: император никогда не пропускал воскресного богослужения, стоя с открытым молитвенником в руках позади певчих. Впрочем, Евангелие он читал по-французски (как и старший брат Александр I), всерьез полагая, что церковнославянский язык доступен лишь духовенству. В дни, предшествовавшие принятию Святых Таин, Николай «был преисполнен детски-трогательного рвения»[76]. Император признавался, что когда он слушает обедню, то решительно стоит перед Богом, ни о чем другом более не думая[77]. На его рабочем столе в кабинете Зимнего дворца всегда лежало Евангелие[78]. В его правиле было ежедневно, утром и вечером, молиться. Ни усталость, ни болезнь не могли заставить императора изменить принятому порядку. Однажды за такой молитвой у киота Николай заснул. Со свечи стал падать воск, рядом со склоненной головой императора. Случайно зашедший камердинер разбудил его и сказал о свече: «На голову бы Вам капнула, знак бы остался и догадались бы». «Правду говоришь, старик, – заметил государь»[79]. Близко наблюдавшие Николая I современники часто видели, как «он с благоговением крестился, ехав мимо церкви, и делал это так просто, что видно было, что он находил в этом наслаждение души!»[80].

Искренне веруя, Николай I, тем не менее, в частной жизни позволял себе – как и многие представители высшего общества – романы и увлечения на стороне. Увлечения эти, судя по всему, никак не связывались с тем, что император полагал важным с христианской точки зрения. Даже чтившие монарха и восхищавшиеся его почтением и любовью к супруге придворные не скрывали самого факта романов. Баронесса М. П. Фредерикс, например, совершенно спокойно отмечала, что «он имел любовные связи на стороне», ниже оговариваясь: «какой мужчина их не имеет». Главным же для баронессы было то, что император «оставался верен нравственному влиянию своей ангельской супруги, с которой находился в самых нежных отношениях» («хотя предмет его посторонней связи и жил во дворце, но никому и в голову не приходило обращать на это внимание; все это делалось так скрыто, так благородно, так порядочно»)[81].

Но нет ничего тайного, что не станет явным. Даже разночинцы, далекие от придворных кругов люди, были прекрасно осведомлены об этой стороне жизни монарха, без зазрения совести делясь информацией со «страждущими». В год смерти Николая I студент Н. А. Добролюбов (будущий «светильник разума», по слову Н. А. Некрасова) поместил соответствую-щую статью в рукописной газетке «Слухи», подчеркнув, что монарх (как «всякому известно») пользовался репутацией разрушителя девичьих невинностей. Ничтоже сумняшеся Добролюбов утверждал, что нет ни одной фрейлины, взятой ко Двору без покушений на ее любовь: «Обыкновенный порядок был такой – брали девушку знатной фамилии во фрейлины, употребляли ее для услуг благочестивейшего, самодержавнейшего государя нашего, и затем императрица Александра начинала сватать обесчещенную девушку за кого-нибудь из придворных женихов»[82].

Сплетни такого рода – опасный симптом, свидетельствующий о десакрализации личности монарха в глазах определенной части общества. В нашем случае – в глазах интеллигентов-разночинцев. Однажды появившись, слухи уже не исчезали, негативно влияя и на последующее восприятие династии. Уже в начале XX века публицист и журналист А. В. Амфитеатров в скандальном фельетоне «Господа Обмановы» вновь напомнил читателям о «романтических» увлечениях императора Николая I, выставив его в виде помещика Никандра Памфиловича – «бравого майора в отставке, с громовым голосом, с страшными усищами и глазами навыкате»[83].

Разумеется, нельзя абсолютизировать влияние сплетен и слухов на общественное сознание, но не считаться с ними и не признавать за ними никакого значения также нельзя. Монарх – фигура публичная, в российских условиях особенно. Интерес к частной жизни властителя психологически понятен и объясним, но эксплуатация подобного интереса всегда чревата социальными коллизиями. Пример этому дал XX век, время правления правнука Николая I[84]. Однако тогда, в середине XIX столетия, данное обстоятельство считали возможным не замечать.

Внимание обращали на другое: близко знавшие или имевшие возможность разговаривать с императором современники видели в нем исключительно русского по духу монарха, даже называли самым православным государем со времен Федора Алексеевича. Графиня А. Д. Блудова полагала, что он один из тех, кем движется целое поколение, поскольку он предчувствует потребности своего времени, с твердостью удерживая от поспешности, которая могла бы увлечь в пропасть. Для графини Николай I – олицетворение народа и времени[85]. Правда, говорила она это в 1850 г., когда сила империи, олицетворявшаяся в императоре, была в зените. Пройдет несколько лет, и Крымская война станет приговором как николаевской социально-политической системе, так и самому государю. Но тогда, в четвертьвековой юбилей правления Николая I, далеко не все понимали это. Его сравнивали с Петром Великим, даже ставили выше последнего, ибо для Николая I «неизмеримо дороже были Православная вера и священные заветы нашей истории, чем для Петра». Так считал митрополит Киевский и Галицкий Платон (Городецкий; 1803–1891), в царствование Николая Павловича управлявший последовательно Ковенской, Рижской и Псковской епархиями. Владыка полагал, что император был предан всему «чистокровному русскому» и, в особенности, православной вере. Подобного ему в отечественной истории – очевидно, императорского периода – митрополит не видел. Вспоминая последние часы жизни монарха, владыка утверждал: «Так умирать может истинный христианин, истинный сын Православной Церкви; он почил, держа в руке крест Христов – символ нашего спасения»[86].

Не вдаваясь в обсуждение вопроса о «русскости» императора[87], отметим только, что для Николая I Петр Великий являлся образцом для подражания, следовать заветам которого он стремился в течение всего своего правления. Митрополит Платон подчеркивал выдающиеся христианские качества «Незабвенного» монарха, имея в виду частое игнорирование первым императором России «священных заветов» отечественной истории, в основании которой, по его убеждению, всегда была православная вера. Полагаю правомерным, говоря о христианских взглядах Николая I, обратить внимание на сделанные владыкой Платоном акценты и с этой целью рассмотреть последний период жизни императора.

В 1853 г. Россия, решившая вооруженным путем решить «восточный вопрос», оказалась в состоянии войны с объединенной Европой – против нее выступили Англия и Франция, и не поддержали Австрия и Пруссия, на что император явно не рассчитывал. «Идеалистический порыв», о котором говорил Бисмарк, оказался напрасным. Поводом к войне послужил спор между Католической и Православной Церквями о праве иметь ключи от Вифлеемского храма, чинить купол храма Гроба Господня, владеть религиозными памятниками в Иерусалиме. Император французов Наполеон III, которого Николай I в дипломатической переписке оскорбил, не назвав «братом», использовал этот повод для создания дипломатического конфликта и потребовал от турецкого султана выполнения старых договоров о правах католиков. Тогда и Николай I выступил в защиту прав православных и сохранения для них сложившихся в XIX столетии религиозных привилегий. В январе 1853 г. представитель императора чрезвычайный посол князь А. С. Меншиков прибыл в Константинополь и предъявил султану требования русского монарха. Сущность их сводилась к тому, что все девять миллионов православных подданных Турции должны были перейти под непосредственное покровительство российской короны.

Напуганный ультиматумом, султан готов был пойти на уступки, уволив министра иностранных дел, подписавшего соглашение о правах католиков в Палестине. Был издан фирман о правах и привилегиях Православной Церкви в Турции. Предполагалось пересмотреть в благоприятную для России сторону вопрос о праве владения святыми местами. Но князь А. С. Меншиков не удовлетворился уступками, продолжая настаивать на том, чтобы Россия покровительствовала православным подданным султана. Вскоре, в июне 1853 г., «в залог» удовлетворения требований Россия заняла Дунайские княжества. Дальнейшая история известна – после побед России над турецкими войсками Англия и Франция решили открыто вмешаться и в марте 1854 г. объявили Николаю I войну. Позиция Австрии и Пруссии вынудила императора оставить Дунайские княжества, немедленно оккупированные австрийскими войсками. Политическая изоляция и военные поражения стали ударом для Николая I. Можно сказать, что это был серьезный моральный удар: последний крестоносец Европы должен был пережить глубокое разочарование. Цели, им поставленные, оказались нерешенными – он так и не смог стать полновластным покровителем православных Турции!

Жизнь порой преподносит человеку удивительные уроки. В 1851 г. на Бабигонских высотах в Старом Петергофе была заложена церковь в честь святой царицы Александры. Церковь строил А. Штакеншнейдер: она была спроектирована в «русском стиле», пятиглавой. Основание барабанов глав украсили «кокошниками», использовав этот же мотив древнерусской архитектуры и в колокольне. Высокий шатер церкви, тоже напоминавший по силуэту древнерусские храмы, был унизан тремя рядами «кокошников». Из дворца Петра Великого в Дубках в новую церковь привезли деревянный иконостас резной работы. Церковь стояла на возвышенности, имея красивый силуэт[88]. В основание ее положили камни, привезенные с берегов реки Иордан по личному указанию Николая I. Так в России появился единственный храм, стоящий на иорданских камнях. Это была последняя церковь, освященная при жизни императора. Он молился в ней тогда, когда Россия терпела поражения в войне, начатой им по религиозным мотивам. Чем не горькая усмешка истории?

За несколько месяцев войны государь внешне переменился. А. Ф. Тютчева, слушавшая вместе с ним летом 1854 г. обедню, с горечью отмечала: «При виде того, с каким страдальческим и сосредоточенным видом он молится, нельзя не испытывать почтительного и скорбного сочувствия к этой высоте величия и могущества, униженной и поверженной ниц перед Богом». Император, по ее мнению, во многом был виноват, заблуждался, «увлеченный гордым сознанием того огромного престижа, который внушал. Но в самых его ошибках были честные побуждения, были порывы благородные и великодушные, которых нельзя не признавать и которые оправдают его в глазах истории»[89].

После описанных событий прошло чуть более полугода, и император скончался. Болезнь оказалась скоротечной. Согласно официальной версии, Николай заболел гриппом в конце января 1855 г., но «не бросал своих занятий и наступившим Великим постом ходил аккуратно в церковь к богослужению»[90]. Однако вскоре болезнь дала себя знать, и уже 11 февраля Николай не смог, как того хотел, быть у преждеосвященной обедни. На следующий день он предоставил право заниматься всеми государственными делами наследнику престола и слег в постель. До 17 февраля о здоровье государя столичное общество еще ничего не знало, даже во дворце воспринимали болезнь как легкое недомогание. Лишь в самый последний момент, поняв, что положение чрезвычайно тяжелое, императрица предложила царственному супругу приобщиться Святых Таин.

Официальный историограф николаевского царствования Н. Г. Устрялов так описывал эту историю: «Государь начал было на первой неделе Поста говеть и с понедельника по четверток включительно изволил постоянно присутствовать при Божественной службе; но неоднократно жалуясь на слабость здоровья, выражал сомнение: в силах ли будет исполнить этот Христианский долг? Не смотря однако ж[е] на Свою слабость, ни разу в продолжение службы не садился, хотя и был к тому убеждаем протопресвитером Бажановым». Данным случаем и воспользовалась императрица, предложив Николаю исполнить христианский долг. Но император заявил, что причащаться в постели не может, надеясь принять Святые Тайны в дальнейшем. Тогда же он пригласил к себе доктора М. Мандта и заставил его сказать всю правду о собственном положении. Правда эта была неутешительна. Поняв, что вскоре смерть положит конец его страданиям, Николай позвал к себе наследника и через него вызвал духовника. Исповедался он в присутствии императрицы и цесаревича Александра Николаевича, твердым голосом прочитав молитву «Верую и исповедую». После этого простился с членами своей семьи и ближайшими царедворцами, сам отдал распоряжения относительно похорон, указал место для могилы в Петропавловском соборе. При чтении отходной молитвы государь повторял за духовником все ее слова до тех пор, пока его голос не пресекся. Затем знаками подозвав к себе протопресвитера Василия Бажанова, поцеловал наперсный крест. Вскоре после этого, сжимая руки императрицы и наследника, в двенадцать часов двадцать минут пополудни 18 февраля 1855 года Николай I скончался[91].

Вместе с ним окончилась целая эпоха. Начался новый период в истории российской государственности. Император Николай I заканчивал свой земной путь в убеждении, что никогда не делал зла сознательно. В духовном завещании он поблагодарил всех любивших и простил всех ненавидевших его. Перед лицом смерти он честно признавался, что был человеком со слабостями, свойственными людям, и старался исправиться в том, что знал за собою плохого. «Я умираю, – писал Николай I, – с благодарным сердцем за все благо, которым Богу угодно было на сем преходящем мире меня наградить, с пламенною любовью к нашей славной России, которой служил по крайнему моему разумению верой и правдой. Жалею, что не мог произвести того добра, которого столь искренно желал. Сын мой меня заменит. Буду молить Бога, да благословит его на тяжкое поприще, на которое вступает, и сподобит его утвердить Россию на твердом основании страха Божия, дав ей довершить внутреннее ее устройство, и отдаляя всякую опасность извне. На Тя, Господи, уповахом, да не постыдимся вовеки. Прошу всех меня любивших, молиться об успокоении души моей, которую отдаю милосердному Богу, с надеждой на Его благость и предаваясь с покорностью Его воле. Аминь»[92].

Можно ли воспринимать такие слова как лицедейство? Вопрос риторический. Вера императора была глубокой и искренней. Ее он не «играл», хотя в представлении скептически настроенных современников остался прежде всего самодержавным «игроком», до конца исполнявшим свою «роль». Как насмешка звучали слова эпиграммы Ф. И. Тютчева, написанные по поводу кончины Николая I:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои и добрые и злые, –

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей[93].

Подобное отношение к Николаю I в течение долгих лет казалось непреодолимым. Исследователи, особенно в советский период, обращали большее внимание на мнения «властителей дум», писавших или говоривших о Николае, чем на историю религиозных переживаний и мотиваций самого самодержца. Указание В. С. Соловьева на то, что император стремился смотреть на жизнь с христианских позиций, что «в нем таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания»[94], обыкновенно не принималось в расчет. В искренности побуждений Николаю I отказывали, скорее предпочитая соглашаться с мнением Л. Н. Толстого, приводившего слова старого солдата о «Николае Палкине» и называвшего его царем, которого окружали подлецы, аттестуя «невежественным» и «самоуверенным» обладателем «низшей духовной силы»[95].

Подобные суждения, к счастью, ныне аргументированно опровергаются. Петербургский историк Л. В. Выскочков, написавший наиболее полную на сегодняшний день биографию монарха, назвал его «Эпимитеем на троне», человеком, обладавшим высокоразвитым чувством ответственности, долга[96]. Он верил в Бога, но также не сомневался в своем предназначении и судьбе, верил в то, что само Провидение управляет его поступками и действиями. Как оценить подобную веру? Полагаю, что только в ключе монархической государственности, служба которой была для императора Николая I смыслом и целью жизни, и которой он старался не изменить до последнего своего часа.

Очерк второй. «Православный абсолютизм»

Светская власть и Православная Церковь в эпоху императора Николая I

Еще в XIX столетии было замечено, что царствование императора Николая I – время переломное: подражательный петровский период подходил к концу, пробуждалась национальная мысль. К примеру, К. Д. Кавелин особо подчеркивал развитие именно с тех, николаевских, пор самосознания, росшего и развивавшегося беспрерывно: «Искание чего-то нового, чего-то другого, соответствующего народившемуся народному чувству, стало выражаться и в искусстве, и в науке, и в правительственных мерах, и во внешних сношениях. На этой почве выросли и славянофильское, и западническое направления»[97]. Замечание К. Д. Кавелина для нас ценно прежде всего своей констатацией – ученический период завершился, предстояло решить, как и чем жить дальше.

Иначе говоря, важно было определить социально-политические и религиозно-нравственные ориентиры Российской империи в зените ее могущества, когда русский самодержец стал, пожалуй, самым влиятельным государем Европы. Актуальность подобного определения со всей очевидностью продемонстрировала еще александровская эпоха с ее мистическими настроениями и теорией «евангельского государства»[98]. После победы над Наполеоном Александр I прекрасно осознавал, что, провозглашая приоритет общехристианских ценностей перед конфессиональными, общегосударственных – перед национальными, укрепляя идею совершенствующейся нравственности как основы новой гражданственности, он тем самым содействует интеграции населения западных территорий в состав империи, – во-первых; и получает ориентир для общественного развития страны в целом, – во-вторых (тем более, что Россия после 1812 г. «явно испытывала идеологический и политический кризис»). К тому же Александр I не желал отказываться от либерально-просветительской позиции, принятой в первые годы правления[99]. В конфессионально ориентированной (православной) стране пытались укрепить «общехристианские» ценности, санкционировав, как известно, создание Библейского Общества.

Утопия рано или поздно наказывает мечтателей, так произошло и с «евангельским государством», ведь подобная химера могла рассчитывать на реальность только в случае полного успеха идеи просвещения и уж, разумеется, в рамках полной веротерпимости. «Сама проблема веротерпимости ставится на повестку дня, когда обществом востребывается активная личность, индивидуализм. Как раз эта-то особенность современного развития политической культуры и была дискредитирована в глазах верховной власти России и ряда европейских правительств в начале 1820-х г.»[100].

Утопическая мечта самодержца на поверку оказалась лишь мечтой – и только; «евангельское государство» не привело страну ни к конфессиональному, ни к социальному равенству. Студенческие волнения в Пруссии, последовавшие за ними террористические акты, восстание Семеновского полка в России и многое другое содействовало победе «реакционеров», видевших в просвещении главную причину социальной и политической нестабильности. Александр I вынужден был кардинально пересмотреть свои прежние взгляды и осудить все то, что ранее поддерживал и развивал. Основанное на протестантском признании «множественности истин» Министерство духовных дел и народного просвещения, во главе которого стоял личный друг императора князь А. Н. Голицын, в 1824 г. было уничтожено, масонство запрещено, последовали репрессии против Библейского Общества[101].

Таким образом, к концу своего царствования Александр I перестал рассматривать неправославные христианские конфессии и просветительские учреждения как различные пути к единой Истине. После 1824 г. государственная власть в России более не возвращалась к идее создания специального объединенного Министерства духовных дел, ибо централизация управления религиозными и церковными организациями не привела к «прививанию» в обществе буржуазных свобод, в том числе религиозной толерантности. Этот факт, думается, необходимо особо учитывать при рассуждении о «реакции» последовавшей эпохи Николая I, о своеобразной «консервации» многих важных вопросов – ad calendas graecas.

Император Николай I по существу продолжил и довел до логического завершения тот процесс формирования государственной идеологии, безусловно основанной на религиозных ценностях, который был явно намечен в последние годы жизни его брата. Противники «евангельского государства» еще при жизни Александра I в деле построения управленческого «духовного» ведомства руководствовались конфессиональным принципом, а в вопросе построения церковно-государственных отношений – укреплением союза империи с Православной Российской Церковью. Однако изменение после 1824 г. религиозной политики государства не остановило процесса усиления светской власти в церковных делах. Как замечал протоиерей Георгий Флоровский, «падение “духовного министерства” в 1824 году ‹…› нисколько не изменило общего характера церковно-государственных отношений. Фотий (архимандрит, один из лидеров «православной оппозиции», добивавшейся упразднения Министерства князя А. Н. Голицына. – С. Ф.) напрасно поторопился объявить: “Министр наш един Господь И[исус] Христос во славу Бога Отца”. Ибо “мирской человек” по-прежнему сохранял власть в Церкви». А «при обер-прокуроре С. Д. Нечаеве (1833–1836) этот процесс превращения церковного управления в некое особое “ведомство” даже и ускоряется»[102]. Стоит задаться вопросом: в чем причина ускорения названного выше процесса именно в эпоху Николая I?

Для ответа на него вновь необходимо вернуться к характеристике К. Д. Кавелина. Ученый, обративший внимание на то, что николаевские годы – переходный период от «подражания» к «пробуждению», указал и на крутой поворот к старине, совершенный в николаевских законодательстве и администрации, к старине, «в которой, как тогда думалось, хранятся сокровища истинной народности, источники истинно народного духа». И это при том, что старину знали тогда очень плохо, принимая за нее всё желаемое. «Как бы то ни было, но все, в чем выражалось усилившееся предрасположение к иностранному в воспитании, в литературе, в управлении и войске, тщательно изглаживалось»[103].

Значило ли это отказ от европейского наследства, усвоенного за более чем столетие?

Разумеется, нет.

В условиях политических и социальных изменений, происходивших тогда в Западной Европе, Россия должна была четко определиться и заявить свое политическое credo. Уже к середине 1820-х годов власть осознавала в качестве главной угрозы стабильному существованию России угрозу революции, которой необходимо было противопоставить нечто прочное, исконное, «своё». Если Александр I мучительно пытался разрешить существовавшее в его империи противоречие между европейской «формой» и национальным «содержанием», сочувствуя традициям европейского либерализма и понимая значение свободы личности (хотя бы в теории), то его брат и наследник без всякого внутреннего сомнения полагал, что нашел разрешение названного выше противоречия в абсолютизации самодержавного принципа, основанного на религиозной подкладке. Мотивация также была проста и понятна: охранение «подлинной» русской жизни (т. е. того, что принималось за «подлинную жизнь»).

Как известно, лучше других сумел понять это и выразить в слове министр народного просвещения граф С. С. Уваров, автор знаменитой формулы православия, самодержавия и народности. «Мы, то есть люди XIX века, – полагал Уваров, – в затруднительном положении; мы живем среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, волнуются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее. Вот моя политическая система»[104].

Итак, европейское наследство не отрицалось, опыт его постижения использовался, но с учетом того обстоятельства, что Россия еще «юна». Воспитание естественно предполагалось основывать, как и ранее, на авторитете самодержавной власти и на помощи Православной Церкви, которую постепенно научались воспринимать не только как естественного союзника имперских властей, но и как часть этой самой власти. С учетом сказанного можно понять и согласиться с утверждением, что всю свою энергию Николай I посвятил принципу самодержавия, которое опиралось на официальную Церковь, не терпело ни масонских лож, ни библейских обществ. По выражению Ламартина, его правление имело целью достигнуть «неподвижности мира». По-военному управляя ведомством православного исповедания, император ревностно следил за чистотой православия, всячески содействуя репрессиям против старообрядцев и поощряя часто насильственное «обращение» униатов[105].

«Неподвижность мира» – своеобразный синоним стабильности, воспринимаемой преимущественно как регламентация и опека. В. О. Ключевский полагал, что Николай I (как и его предшественники Павел I и Александр I) владели, а не правили Россией, проводя династический, а не государственный интерес, упражняя волю и не желая (не умея) понять нужд народа[106]. Думается, разделение династического и государственного интереса применительно к самодержцам первой половины XIX в. едва ли возможно, ибо они ассоциировали себя с тем государством, которым управляли. Более того, у самодержцев соединение государственного и династического основывалось на религиозном фундаменте, а именно на восприятии власти как Богом дарованной. Другое дело, как воспринимал самодержец свои религиозные прерогативы, как ими пользовался, и каким образом все это сказывалось на положении господствовавшей Церкви империи – Православной.

Известно, что на Николая I огромное влияние оказали лекции Н. М. Карамзина, который прочел молодому монарху своеобразный курс патриотической политики. «Мы одно любим, – писал Карамзин в предисловии к своей “Истории государства Российского”, – одного желаем – любим отечество; желаем ему благоденствия еще более, нежели славы; желаем да не изменится никогда твердое основание нашего величия; да правила мудрого Самодержавия и Святой Веры более и более укрепляют союз частей; да цветет Россия… по крайней мере, долго, долго, если на земле нет ничего бессмертного, кроме души человеческой»[107].

По мнению А. А. Корнилова, в этих словах и содержатся все элементы теории официальной народности. К тому же на роль самодержца Н. М. Карамзин смотрел как на миссию, так как ему (самодержцу) вручена самодержавная власть для постоянного служения благу страны, а не для осуществления прихотей и апризов[108]. Карамзин же внушал императору мысль, что главное – не новые учреждения, а искусный подбор людей – исполнителей самодержавной воли, агентов власти[109].

Данная идея была весьма востребована в правление Николая I. Он ценил тех, кто понимал основные принципы осуществлявшегося им управления страной. В основе своей это были принципы религиозные (даже лучшей теорией права император считал добрую нравственность, взращенную на религии). Реализация этих принципов виделась венценосцу только на пути службы: «Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит», – любил повторять Николай I[110]. Безусловно понимавшим императора человеком был граф С. С. Уваров, оформивший николаевские взгляды в триаду. Последнее обстоятельство следует подчеркнуть особо: не Уваров «придумал» теорию официальной народности. Укрепление отечества граф воспринимал как задачу религиозную, полагая, что необходимо «собрать в одно целое священные останки ее (России. – С. Ф.) народности и на них укрепить якорь нашего спасения». Во всеподданнейшем докладе, посвященном десятилетию деятельности Министерства народного просвещения (1833–1843 гг.), Уваров последовательно развивал мысль о глубокой привязанности русских «к Церкви отцов своих», о том, что преданный отечеству человек не согласится «на утрату одного из догматов нашего православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова. Самодержавие, – подчеркивал Уваров, – составляет главное условие политического существования России». Рядом «с сими двумя национальными началами» находилось и третье – народность[111].

Как видим, национальные начала связывались неразрывно, причем явственно проводилась мысль о неизменной связи самодержавия и народности, спаянных единой верой. Получалось, что русский абсолютизм заявлял себя в качестве православного, указывая этим не только на религиозные приоритеты власти, но и на существование жесткой подчиненности религии политическим видам поликонфессионального государства, в котором народность понималась сугубо моноконфессионально. Характеризуя православие в контексте триады, А. Е. Пресняков точно, на мой взгляд, отмечал, что это православие – одна из опор власти, «отнюдь не та “внутренняя правда” самостоятельной и авторитетной русской Церкви, о которой мечтали славянофилы, а вполне реальная система церковного властвования над духовной жизнью «паствы», притом церковность – орудие политической силы самодержавия, вполне покорное гражданской власти под управлением синодального обер-прокурора»[112]. Если принять это определение в качестве «внешней» характеристики положения Церкви в николаевской России, то следует задаться вопросом: возможно ли существовавшую систему соподчиненности власти светской (абсолютизма) и власти духовной назвать православным абсолютизмом, т. е. констатировать не только очевидную зависимость «Церкви от Царства», но и обратить внимание на усиление личного влияния монарха на ход православных дел как дел общеимперских?

Полагаю, что при ответе на поставленный вопрос необходимо сказать несколько слов как о личной религиозности самодержца, так и о политике, проводившейся от его имени в Православной Церкви.

Безусловно, император был человеком верующим, искренно убежденным в своих помазаннических прерогативах. Управляя империей, он считал вполне естественным обращать самое пристальное внимание на ход церковных дел: для Николая мелочей не существовало. О вере и Церкви он вспоминал достаточно часто и по различным поводам. Так, отправляясь летом 1835 г. на свидание с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом IV и опасаясь покушения польских патриотов, император оставил сыну, будущему императору Александру II, краткое завещание, в котором показал себя уповающим на волю Божию, которой и сына призывал покоряться безропотно, не думая о нем, отце, но думая лишь о России. Николай призывал цесаревича соблюдать строго все, что предписывалось Церковью, только на Бога возлагая всю надежду. «Он тебя не оставит, – писал царь, – доколь ты к Нему обращаться будешь. Ступай смело и велик Бог русский»[113].

Указание на «русского Бога» весьма симптоматично: император соединял национальные и религиозные представления воедино. Самодержавная власть, убеждал он цесаревича, неразрывно связана с религией и, по существу, священна. Отказаться от этого убеждения было равносильно отказу от самого себя. Неслучайно современники отмечали, что самодержец не испытывал и тени сомнения в своей власти или в ее законности, обладая верой фанатика, требуя от подданных безусловной покорности прежде всего потому, что «сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божией власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верой совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии», в качестве священной миссии избрав сохранение в России этого догмата во всей чистоте и защитив его от посягательств рационализма и либеральных стремлений. К исполнению миссии он считал себя призванным Самим Богом и ради этого готов был принести себя в жертву[114]. Совершенно очевидно, что Николай I вслед за Людовиком XIV мог бы повторить: «Государство – это я»[115].

Подобные взгляды император унаследовал от своих державных предков, приучившись не различать понятия государь и государство. Неслучайно и на Православную Церковь он смотрел как на религиозную часть государства. По мнению П. К. Иванова, русские императоры Петербургского периода вместе с наследием царства «принимали механическое воззрение на свои отношения к Богу, как чудесные ставленники Божией благодати. Они считали себя в делах государства безответственными перед Богом, ибо верили, что Бог каким-то скрытым и чудесным образом через них осуществляет свои помыслы о России»[116].

Эта мысль находит подтверждение при разговоре о побудительных мотивах конфликта, имевшего место между Николаем I и митрополитом Филаретом (Дроздовым) – безусловным апологетом самодержавной власти, всегда различавшим религиозный авторитет императора – помазанника Божия и власть, которой располагал этот помазанник в церковных делах. Митрополит Филарет имел собственную теорию священного царства, не совпадавшую с официальной доктриной государственного суверенитета. «“Государь всю законность свою получает от церковности помазания”, т. е. в Церкви и через Церковь, – писал протоиерей Георгий Флоровский, цитируя митрополита Филарета. – И помазуется только Государь, не государство. Потому органы государственной власти не имеют никакой юрисдикции в делах церковных». По мнению протоиерея Г. Флоровского, образ мыслей владыки Филарета был чужд государственным деятелям николаевского времени, а сам московский святитель казался им опасным либералом[117]. Как бы то ни было, но Николай плохо представлял себе пределы собственных полномочий в Церкви, однажды едва не заставив Св. Синод нарушить каноны.

История произошла летом 1835 г., когда Св. Синод переехал в новое здание на Сенатской площади. 4 июля, впервые в XIX столетии – и, как оказалось, в последний за Синодальный период раз – император лично посетил заседание высшего церковного правительства России. Однако в присутственном зале Николай, прибывший вместе с наследником, не «воссел» на троне, заняв место первоприсутствующего члена (им традиционно был столичный митрополит, «первый по чести» иерарх Российской Церкви). Пользуясь своими ктиторскими правами, самодержец открыл первое заседание речью, в которой подчеркнул, что «ближайшим попечением» полагает охранение православия. Указал он и на то, что особого внимания от Православной Церкви должно быть обращено на воссоединение с униатами и дело обращения раскольников (т. е. старообрядцев), «требующее неослабной бдительности, твердости и постоянства в принятых правилах, без всякого вида преследования»[118]. Показательно, как монарх «простирал» свое попечение о церковных делах на будущие времена. Николай совершенно искренне желал всесторонне подготовить цесаревича Александра Николаевича к наследованию престола и, «подобно тому, как ввел Его Высочество в Сенат и вскоре намерен ввести в Государственный Совет, признает полезным знакомить его и с церковными делами; и потому соизволяет, чтобы Государь наследник присутствовал иногда при занятиях Синода и под его руководством (Св. Синода. – С. Ф.) ‹…› предварительно приобретал сведения, потребные для Его высокого назначения»[119].

Подобное предложение было уникальным и в своем роде единственным: самодержец предлагал ввести в Св. Синод, где со времен Петра заседали лишь «духовные персоны», лицо светское. Основанием же служило то, что со временем это светское лицо окажется Верховным ктитором Православной Церкви. Получалось, что Николай I видел в Церкви, которую публично славил и которой всячески стремился помогать, прежде всего (и преимущественно) один из высших институтов империи – ведомство православного исповедания, рассматривая ее (Церковь) наравне с Сенатом и Государственным Советом. Неудивительно, что подобный взгляд встретил резкого противника в лице митрополита Филарета (Дроздова). Протоиерей Георгий Флоровский предполагает, что по настоянию именно владыки Филарета император Николай отказался назначить цесаревича к присутствию в Св. Синоде: московский святитель «удивительно неделикатно напомнил о внутренней независимости Церкви»[120].

Можно ли считать «неделикатность» свт. Филарета исторической случайностью, ведь в главном вопросе – о прерогативах самодержавной власти – он был лучшим союзником монарха?

Вопрос очевидно непрост и не имеет однозначного ответа[121]. Московский святитель был воспитанником синодальной системы и не мог представить существования России вне абсолютистской модели управления. Заявляя о необходимости для страны именно этой модели, он, разумеется, должен был выступать рапсодом и временных носителей этой власти. Николай I прекрасно осознавал данное обстоятельство, отдавая должное уму и талантам своего иерарха. В самом деле: ведь именно митрополит Филарет в речах и статьях указывал на то, что царь свободно ограничивает свое неограниченное самодержавие только волей Царя Небесного, желанием общего блага, мудростью и великодушием, уважением к законам – своим и предшественников, т. е. ничем внешним не ограничивает. Ведь именно митрополит Филарет убеждал современников, что Бог по образу Своего единоначалия создал на земле царя, по образу Своего вседержительства – царя самодержавного, по образу Своего вечного царства – царя наследственного. Ведь именно митрополит Филарет убеждал Николая I, что его престол «осенен покровом Провидения», что «во дни, необильные миром» его подданные «в мире: потому что над ним бодрствует» самодержавный дух императора. Митрополит Филарет не забывал указывать и на то, что именно благочестием и самодержавием Николая I всегда крепка и счастлива его, монарха, Россия[122]. Однако Московский святитель никогда не говорил о власти монарха в Церкви, считал обер-прокуратуру Св. Синода своего рода «технической службой», а не самостоятельным ведомством, решавшим церковные вопросы за Церковь.

Возможно предположить, что московский святитель не хотел признавать естественность претензий светской власти на решение церковных дел, следовательно, не признавал безусловность власти самодержца во всех вопросах, стоявших перед империей. А. И. Герцен, вспоминая митрополита Филарета («народ его не любил и называл масоном, потому что он был в близости с князем А. Н. Голицыным и проповедовал в Петербурге в самый разгар Библейского Общества»), указывал как ловко и хитро владыка умел унижать временную власть. Герцен писал, как митрополит Филарет с амвона проповедовал о том, что человек не может быть законно орудием другого человека и что между людьми может быть только обмен услуг. Колодникам в пересыльной тюрьме он напоминал, что, наказанные, они уже покончили со своим прошлым, в то время как на свободе есть еще большие, чем они, преступники, вероятно намекая на чиновников. В 1830 г. проповедь чуть не стоила митрополиту Филарету кафедры: на молебствии по случаю холеры он рассказал, «как ангел предложил Давиду избрать войну, голод или чуму; Давид избрал чуму. Государь, – вспоминал эту историю Герцен, – приехал в Москву взбешенный, послал министра Двора князя Волконского намылить Филарету голову и грозился его отправить митрополитом в Грузию. Митрополит смиренно покорился и разослал новое слово по всем церквам, в котором пояснял, что напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение в тексте первой проповеди к благочестивейшему императору, что Давид – это мы сами, погрязнувшие (так в тексте. – С. Ф.) в грехах. Разумеется, тогда и те поняли первую проповедь, которые не добрались до ее смысла сразу»[123]. Герцен видел за всем этим «игру» в оппозицию.

Однако возможно ли говорить об игре?

Очевидно, нет. Митрополит Филарет не был политическим оппонентом императора, но, выступая против усиления светского начала в Церкви, объективно оказывался раздражителем для светской власти. Апогей самодержавия означал для Православной Церкви доведение петровской синодальной реформы до логического завершения и создание ведомства православного исповедания, подобного уже имевшимся министерствам. Этого-то никак и не хотел признавать митрополит Филарет, но именно подобное реформирование наиболее устраивало императора Николая I как самодержавного, ничем не ограниченного владыку. В годы его царствования власть окончательно утверждала свою суверенную самодостаточность и в Православной Церкви, причем как de jure, так и de facto.

Воспринимая человеческую жизнь только как службу, император и в Церкви видел прежде всего институт по воспитанию добропорядочных подданных: социально-политическая «форма» определяла (и подменяла) в николаевское время любое «содержание». Неслучайно, говоря о психологической теории политического консерватизма той эпохи, А. Е. Пресняков отмечал: «Вне государственного порядка – только хаос отдельных личностей»[124]. Государственный порядок наводился везде, в том числе и в Православной Церкви, где обер-прокуратура Св. Синода должна была играть не столько контролирующую, сколько координирующую общеимперскую церковную политику роль. Соответственно, должна была возрасти роль обер-прокурора Св. Синода и упасть значение «синодальных персон». Доброе отношение царя к духовному сановнику не имело к этому никакого отношения.

Иллюстрацией сказанному может послужить история столичного митрополита Серафима (Глаголевского), к которому Николай I испытывал глубокое уважение. После 14 декабря 1825 г., когда митрополит не побоялся выехать к восставшим войскам на Сенатскую площадь для увещевания декабристов и с предложением сложить оружие, его положение у трона окрепло настолько, что владыка получил право лично являться к царю[125].

Такое право в николаевское время уникально, ведь именно к середине XIX в. все императорские повеления, касавшиеся Православной Церкви, передавались только через обер-прокурора Св. Синода. Показательно, что первого обер-прокурора, доставшегося Николаю I еще от брата, – князя П. С. Мещерского – даже церковные исследователи называли чиновником, не отвечавшим своей должности, «которая вовсе не призвана была играть пассивной роли, с точки зрения правительства, а напротив быть действительной властью»[126]. Два последующих николаевских обер-прокурора – С. Д. Нечаев (1833–1836) и граф Н. А. Протасов (1836–1855) – правильно понимали стоявшие перед ними задачи, позиционируя себя как носителей высшей, по сравнению с членами Св. Синода, власти. Показательно, что С. Д. Нечаев, даже не будучи близок к самодержцу, передавая всеподданнейшие доклады[127] не лично, а через статс-секретарей, получая распоряжения через посредство «высших лиц», а не лично, «позволял себе кричать на членов Синода и не исполнял решений Синода, если они были противоположны его мнениям». Совершая инспекторские поездки по епархиям, он держал себя как высшая для духовенства власть, позволял себе кричать на архиереев, делал им выговоры и замечания, пугал их отправкой на покой и вообще «наводил страх»[128].

Максимализм и нетерпимость С. Д. Нечаева привели к тому, что синодалы решили заменить его, воспользовавшись вынужденным отпуском обер-прокурора. Собственно, последней каплей, переполнившей чашу терпения архиереев, стала замена (в докладе) синодальных кандидатов на епископскую кафедру другими, по выбору обер-прокурора и без их, архиереев, ведома. От лица Св. Синода императору через митрополита Серафима был представлен доклад, в котором выдвигалась просьба перевести С. Д. Нечаева, как человека больших познаний, опыта и государственных способностей на другую, более высокую должность, а на его место назначить временно исполнявшего тогда обязанности обер-прокурора графа Н. А. Протасова. Император был недоволен этой просьбой (просьба синодалов нарушала установившуюся традицию – получать повеления и давать ответы через посредство обер-прокурора), но доклад все-таки утвердил. Граф оказался идеальной фигурой, понимавшей взгляды императора на развитие церковно-государственных отношений в России. Именно Н. А. Протасов завершил строительство ведомства православного исповедания, став по сути «министром церковных дел». «Протасов обладал всем, что требовалось в то время для развития сильной власти: “громадные связи при Дворе”, “хитрый ум”, “уменье делать дела”, а главным при этих качествах было его назначение по выбору самого Синода». В период правления графа Н. А. Протасова император принимал доклады Св. Синода только через него, точно также передавая Св. Синоду свои распоряжения. При нем установилось право, общее для всех министров и главноначальствовавших: право личного доклада самодержцу[129].

В 1830–1840-е гг. граф Н. А. Протасов провел ряд административных реформ, безоговорочно подчинив Св. Синод власти светского чиновника. В 1839 г. он добился утверждения проекта нового учреждения канцелярии обер-прокурора, приступив затем к переустройству хозяйственной части. Цель переустройства была проста: устранить Св. Синод от управления хозяйством своего ведомства и поставить это хозяйство под непосредственный контроль обер-прокурора в лице подчинявшегося ему директора Хозяйственного управления. Новые учреждения, окружая Св. Синод, «в некотором смысле разделяли его деятельность». При этом Св. Синод не принимал деятельного участи в преобразованиях своего обер-прокурора, некогда назначенного благодаря поддержке его членов[130]. Удивительно ли это?

Очевидно, что нет. Регламентация политической жизни неизбежно ставила церковные власти под патронаж властей светских, тем более что в подавляющем большинстве они состояли из православных. В николаевское время специальным циркуляром все чины, служившие в губерниях (даже не находившиеся в прямом подчинении губернатору, в том числе и архиереи), должны были «оказывать ему всяческое уважение», являясь по первому его требованию. «Таким образом, никто из архиереев не мог управлять своей паствой без вмешательства светской власти»[131].

Пример показывал сам император. За тридцать лет николаевского правления по личному указанию самодержца епископам было сделано 4 выговора, 1 строгое и 1 обычное «высочайшее» замечание (5 выговоров и замечаний за те же годы наложил на архиереев Св. Синод). Показателен случай с епископом Воронежским Антонием (Смирницким), первым получившим высочайший выговор. История достаточно проста и характерна: в конце декабря 1827 г. епископ объявил жандармскому подполковнику Волкову, осуществлявшему политический надзор в Воронежской губернии, что в домовой архиерейской церкви обнаружен конверт с письмом и запечатанный пакет на имя императора. Полагая, что в пакете пасквиль, офицер с согласия архиерея вскрыл пакет и ознакомился с его содержимым. Там находились предположения относительно «преобразования некоторых частей управления и уверения, что в случае неисполнения предлагаемых мер вскоре последует всеобщий бунт». Бумагу отправили начальнику III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии графу А. Х. Бенкендорфу, тот переслал ее воронежскому губернатору. Автором оказался ученик Воронежской семинарии. Тем происшествие и закончилось. Граф доложил о произошедшем Николаю I, который выразил свое недовольство в резолюции: «Сделать строжайший выговор подполковнику Волкову и преосвященному Антонию за то, что смели распечатать бумагу, писанную на Мое имя»[132]. Как видим, нарушение, совершенное из сугубо верноподданнических чувств наказывалось «строжайшим выговором» потому, что нарушало незыблемое право самодержца: получать информацию, адресовавшуюся на высочайшее имя, только самому.

Искренне считая себя православным государем, Николай I не видел тех пределов, которые могли бы помешать ему лично управлять Церковью. Он стремился знать обо всем, что происходило в империи, в том числе и «по духовной части». Так, в начале 1827 г. император заявил Св. Синоду, что через губернские начальства он знает о вопросе, который иногда ставится перед синодальным обер-прокурором: известен ли тот или иной проступок духовных лиц их (лиц) начальству?

В связи с этим Николай предписал доносить в Св. Синод «непременно в свое время и без всякого опущения» о всех случавшихся в храмах происшествиях[133]. А спустя два года обер-прокурор вновь напомнил синодалам о повелении императора доносить ему «о важных происшествиях тотчас же»[134]. Самодержец, как видим, хотел максимально реализовать свое право во всем и для всех быть последней инстанцией.

Он строил такую модель церковно-государственных отношений, которая не предусматривала церковной инициативы – Св. Синоду, например, оставили лишь право утверждать и решать те дела, в которых без него уже никак нельзя было обойтись или те, которые представил на рассмотрение обер-прокурор. Очевидно, поэтому митрополит Филарет как-то заявил о графе Н. А. Протасове: «шпоры генерала цепляются за мою мантию»[135]. Разумеется, дело было не в генерале, а в том, что он «умел понять взгляды времени», уяснив не только себе, но и архиереям Православной Церкви, что обер-прокурорская власть – всего лишь «проводник взглядов правительства в ведомство Синода», орган, долженствующий согласовывать жизнь Церкви с жизнью государства[136]. Согласование предполагало подчинение, утверждение системы поощрений и наказаний. Порочная синодальная традиция частой смены епархиальных архиереев в эпоху Николая I еще более утверждается – только за период управления обер-прокуратурой графа Н. А. Протасова в епископский сан возвели 40 человек, существенно обновив иерархию.

Значит ли это, что Николай I стремился только к утверждению в Православной Церкви своей безраздельной власти?

Конечно же, нет. Как мог, он старался помогать «первенствующей и господствующей» в империи Церкви, с 1828 г. приступив к выплатам денежных средств бедным причтам. С 1842 г. ведет свое начало пенсионное обеспечение русского духовенства[137]. Именно в эпоху Николая I был принят указ об освобождении священнослужительских детей от телесного наказания и об изъятии священнического сана от действия законов о простолюдинах[138]. Критически настроенный к церковным властям дореформенной России священник И. С. Беллюстин призывал даже вечное благословение на имя Николая I «за то, что он хотел восстановить горькое и несчастное духовенство сельское!»[139].

Однако и лучшие стремления императора не могли заменить принципа соборности, о восстановлении которого в николаевское время не могло быть и речи. В условиях господства теории «официальной народности» надеяться на церковную реформу было абсурдно. «Форма» полностью поглотила «содержание» – «православие» оказалось подменено ведомством православного исповедания, «самодержавие» явно клонилось в сторону бюрократического и династического абсолютизма, а «народность» противополагалась национальной идее (в 1847 г. официально предписали бороться со «стремлением некоторых авторов к возбуждению в читающей публике необузданных порывов патриотизма»)[140].

Каков же результат?

«Православный абсолютизм» Николая I способствовал усилению светского контроля над церковными делами, содействуя полному и окончательному включению главной конфессии империи в политическую систему государства. Николаевская эпоха показала всем, включая апологетов самодержавия в рядах самой Церкви, что «первенство» конфессии вовсе не равнозначно ее свободе: в религиозно ориентированном государстве Церковь оказывается прежде всего – и преимущественно – силой власти «мира сего», даже если эта власть и называет себя православной. «Православный абсолютизм» – естественное порождение русской самодержавной власти в эпоху ее апогея. Борясь с «революционным духом», Николай I полагал, что европейские волнения 1830-х – 1840-х гг. вызваны безверием, которому в России он не позволит распространиться[141].

Воспринимая свою власть в качестве гаранта сохранения «веры и благочестия» в стране, император до конца жизни оставался сторонником внешней поддержки главной конфессии, так и не дав ответа на вопрос: «Святая Церковь не более ли нуждается в помощи правительства к развитию ее внутренних сил, чем в насильственном содействии к обращению уклонившихся или к воссоединению отпавших?»[142].

В самом деле: развитие «внутренних сил» предполагало наличие внутрицерковной свободы, а ее «даровать» Николай I не мог и не хотел. Этому мешали четко усвоенные принципы «православного абсолютизма». Круг замыкался, востребованной оставалась лишь триада, этот политико-религиозный суррогат, воспринимаемый как последний «якорь нашего спасения». Разрушение политических принципов николаевской монархии после Крымской катастрофы означало и пересмотр тех принципов, на которых держался «православный абсолютизм». Эпоха Великих реформ Александра II стала доказательством этой непреложной истины.

Очерк третий. «Охранительная идеология» и Православная Церковь в России 1825–1861 гг.

В отечественной историографии эпоха Николая I (1825–1855) традиционно считается временем реакции, когда основной задачей было укрепление «исконных» начал существовавшей в империи власти, более всего опасавшейся покушений на самодержавный принцип – основу основ российской политической системы. Но можно ли утверждать, что стремление сохранить «чистое самодержавие» было проявлением политической недальновидности и «тупой реакционности» Николая I? Столь простой ответ на серьезный вопрос сводит проблему к личной воле верховного носителя власти, заставляя – хотим мы этого или нет – абсолютизировать его политические возможности. А между тем, и для неограниченного самодержца существовали свои «пределы возможного». Давно замечено, что своим расцветом в николаевскую эпоху самодержавие обязано состоянию страны, в которой разлагалась прежняя основа государственного быта – крепостное право и крепостническое хозяйство, вырождался выросший на этой основе общественный и политический строй, усиливалось недовольство крестьянской массы, замедлялось развитие промышленности. «Настоящее положение таково, – говорил Николай I в одном из своих секретных комитетов, изучавших очередные вопросы русской жизни, – что не может продолжаться, а решительные к прекращению оного меры без общего потрясения невозможны». А. Е. Пресняков, упомянувший эти «безнадежные слова», заметил: в них – «основная идея николаевского царствования»[143].

Неустойчивое равновесие между старым и новым делало положение Николая I двусмысленным: с одной стороны, необходимость реформ, прежде всего решения крестьянского вопроса, осознавалась достаточно ясно; с другой стороны, изменение жизни и быта, структурные подвижки в обществе могли привести к самым трагическим последствиям, «сотрясению основ». Подобного сотрясения, новой «пугачевщины» боялись не менее, чем опасного бездействия. Вопрос «что делать?» в тех условиях сводился к другому: «С чего начать?». К тому же вопрос этот осложнился восстанием 14 декабря. Оно продемонстрировало не только желание дворянских революционеров установить новый политический – и, соответственно, экономический – порядок в России, но также показало властям и отношение народа к «благородному сословию». Секретные агенты доносили, что народ «повсеместно радовался, что царь (по крестьянским понятиям источник добра) 14 декабря в Петербурге побил дворян (разумеется, «носителей зла») и, стало быть, вскоре выйдет свобода, дарованная свыше!» Когда ожидание обмануло, народ определил, что этот царь фальшивый, «самозванный», и стал искать настоящего монарха, которого заподозрили в Константине[144].

В таких условиях император, воспринимавший самодержавную власть в духе «Записки о древней и новой России» Н. М. Карамзина[145], достаточно быстро пришел к мысли исправить существовавшие в империи непорядки, следуя не путем реформ, а методом частичных их (непорядков) исправлений. «Ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости», – так сформулировал задачу николаевского царствования В. О. Ключевский[146]. Эта задача решалась без участия общества, сугубо правительственными средствами. В итоге, решение оказалось неудовлетворительным («жгучие вопросы», доставшиеся по наследству от брата, Николай I не снял, хотя понимал их «еще сильнее», чем Александр). Что же это значит? Да и можно ли говорить о принципиальной неразрешимости тех задач, которые история доверила решать русскому неограниченному самодержавию в XIX веке? По результатам – можно, но, полагаю, с одной оговоркой: отказаться от прерогатив своей власти русские императоры психологически не могли; это значило предать тот самый самодержавный принцип, с указания на который мы начали настоящий разговор. Следовательно, необходимо признать, что осознание проблемы далеко не всегда есть залог успешного ее решения: ведь изменение существовавшей системы политических координат обесценивало самодержавную власть.

Итак, для Николая I существовали принципы, поступиться которыми он не мог и не хотел, при этом отдавая себе отчет в том, что социальные и экономические изменения необходимы. На фоне происходивших в Западной Европе 1830-х – 1840-х гг. революций император все более склонялся к мысли о необходимости «задержать поток». «Революция на пороге России, – сказал он после 14 декабря 1825 г., – но, клянусь, она не проникнет в Россию, пока во мне сохранится дыхание жизни»[147]. Вся жизнь императора и была посвящена борьбе с «новыми идеями», консервации русской жизни в тех формах, которые, как казалось Николаю I и его бюрократам, наиболее отвечали национально-государственным традициям страны и ее населения. Неслучайно К. Д. Кавелин замечал, что в николаевское царствование и в законодательстве, и в администрации совершался «крутой поворот к старине, в которой, как тогда думалось, хранятся сокровища истинной народности, источники истинно народного духа»[148].

Обратим внимание: дело не в том, что старину знали тогда плохо, а в самом обращении к ней! Положительные стороны «охранительной идеологии», таким образом, могли усматривать именно в том, что она позволяла прикоснуться к источникам «истинно народного духа», «консервируя» – «пробудить». Писал же К. Д. Кавелин, что «эпоха Николая I, закончившего петровский (т. е. ученический. – С. Ф.) период русской истории, пробудила национальную русскую мысль, дала ей первый толчок»[149]! Получается, что самостоятельная мысль пробудилась если не благодаря эпохе, то уж в любом случае в эпоху, когда в России царила «цареградская философия рабства» (по слову А. И. Герцена). Возможно ли такое, и как в таком случае правильно понимать выражения «охранительная идеология», «эпоха реакции», период «тридцатилетней контрреволюции» и т. п. характеристики, обыкновенно прилагаемые к годам правления Николая I? Кроме того, как нам оценивать роль Церкви в укреплении «охранительной идеологии», тем более что говорить о русском самодержавии, игнорируя феномен православия, не просто некорректно, но и невозможно?

В. И. Даль определял консерватора как боронителя, сохранителя, охранителя, т. е. того, «кто блюдет настоящий порядок дел, управленья», являясь противником новизны и перемен. Соответственно, консервативность обозначалась им как охрана, обережение чего-либо[150]. В отличие от консерватора, под либералом понимался «политический вольнодумец, мыслящий или действующий вольно; вообще, желающий больше свободы народа и самоуправления»[151]. Полагаю, что это определение возможно использовать при разговоре о времени Николая I, ибо борьба против новизны (в ее тогдашнем европейском понимании) для императора была вполне естественна и логична. Точно также понимали термин консерватизм и исследователи конца XIX – начала XX вв., видя в консерватизме «стремление отстаивать существующее против всякого новшества, господствующие политические и социальные формы – против стремлений к глубоким и широким преобразованиям, в особенности, если они имеют революционный характер»[152].

Но Николай I стремился не просто отстаивать прошлое, как бы дорого оно ему ни было, он желал пробудить под старой формой новое (т. е. давно забытое, но испокон веков существовавшее – так он думал) содержание. Содержание это и нашло свое выражение в теории «официальной народности». Окончательным оформлением теория обязана графу С. С. Уварову, но не он должен считаться изобретателем триады «православия, самодержавия и народности». Триада не столько объясняла, сколько констатировала те принципы, на которых существовала Российская империя, и без которых она неминуемо должна была пасть. Для Николая I это было очевидно как в силу воспитания, так и благодаря политическому – и, что не менее важно, идеологическому – образованию.

Огромное влияние на самодержца оказали лекции Н. М. Карамзина. Придворный историограф на роль самодержца смотрел как на миссию, которую необходимо выполнять, служа благу и интересам страны. Именно Карамзин проводил ту мысль, что для устранения имевшихся злоупотреблений важны не новые учреждения, а люди. В предисловии к «Истории государства Российского» он писал, что, любя Отечество, надо желать неизменности твердого основания «нашего величия», указывая, что «правила мудрого Самодержавия и Святой Веры более и более укрепляют союз частей». «В этих словах, – полагал А. А. Корнилов, – очевидно, содержатся все элементы пресловутой теории официальной народности: и народность (в смысле особой, патриотической любви к своему народу), и самодержавие, и православие»[153].

О народности, равно как и о союзе православия с самодержавием речь пойдет ниже, сейчас же хочется подчеркнуть иное: идеологическая схема стала основой практической политики николаевского царствования, причем вольная интерпретация составляющих этой схемы не допускалась. Укрепление «исконно русских начал» (православия, самодержавия и народности) убеждало Николая I в мысли о возможности восстановить прошлое, остановив настоящее, или даже повернув историю назад. Метод укрепления был прост, он помогает понять и николаевскую теорию политического консерватизма: «вне государственного порядка – только хаос отдельных личностей». Неслучайно самодержец любил повторять: «Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит»[154]. Воспринимая себя в качестве первого солдата империи, слуги Отчизны, Николай I полагал, что «имеет право требовать того же и от других, которые должны при этом служить по его указаниям. Со своей военной точки зрения он и не мог себе представить иной службы, кроме службы, регулируемой высшим авторитетом и направляемой при помощи строгой дисциплины и служебной иерархии. Это убеждение и служило обоснованием его абсолютизму (выделено мной. – С. Ф.), который развивался crescendo во все время его царствования, переходя все более и более в простое самовластие и деспотизм»[155].

Как видим, в истоке николаевского деспотизма – убеждение, основанное на теории службы Отечеству, понимаемому, впрочем, по казарменному[156]. Желание блага для всех подданных оборачивалось консервацией проблем, разрешение которых было на тот момент для русского монарха принципиально невозможно. Как уже указывалось, главной проблемой, разрешение которой было жизненно необходимо, обоснованно считалась крестьянская. От этого напрямую зависело и дальнейшее существование «официальной идеологии», триады – православия, самодержавия, народности. В самом деле: о каком народе можно было говорить, если по данным 8-й ревизии (1833) из 51,9 млн человек, населявших Российскую империю (и это без учета жителей Царства Польского, Финляндии и Закавказья), 25 млн крестьян принадлежали помещикам! Отменить крепостное право – значило нанести сокрушительный удар по дворянству, привыкшему к существовавшему на тот момент положению и в большинстве своем не желавшему лишаться «крещеной собственности»[157]. При этом «патриархальные узы», связывавшие помещиков и крестьян год от года ослабевали, экономическое положение крепостных ухудшалось[158], к тому же росла и задолженность дворянских имений государству. Что было в таких условиях делать? Вопрос оставался без ответа.

Понимал ли Николай I, что в решении крестьянского вопроса заключается ответ о будущем русской монархии? Несомненно. Понимал ли он, что это решение тесным образом связано с вопросом о самодержавии, т. е. с вопросом о природе власти в России? Очевидно. Доказательство сказанному – замечание С. С. Уварова, подчеркивавшего, что крепостное право и самодержавие есть две параллельные силы, развивавшиеся вместе. «Крепостное право существует, каково бы ни было, а нарушение его повлечет за собою неудовольствие дворянского сословия, которое будет искать себе вознаграждения где-нибудь, а искать негде, кроме области самодержавия. Кто поручится, что тотчас не возникнет какой-нибудь тамбовский Мирабо или костромской Лафайет, хотя и в своих костюмах. Оглянутся тогда на соседей – и начнутся толки, что и как там устроено. ‹…› Правительство не приобретет ничего посредством этого действия (отмены крепостного права. – С. Ф.). Низший класс и теперь ему предан, а бояться его ни в каком случае нечего: крестьяне могут поджечь дом, поколотить исправника, но не более. Правительство не приобретет ничего, а потерять может много. Другая оппозиция опаснее ему…»[159].

Не является ли приведенная выше мысль доказательством от обратного, т. е. доказательством того, что Николай I не хотел отмены крепостного права и разрушения давно отжившей «старины», что дело было не в реакционности дворянства, а в страхе самодержца? Думаю, что одно не отрицает другого. Страх перед дворянами как возможными конкурентами самодержавия мог быть, но в те годы только теоретическим, а наличие крепостного права было злом, если угодно, практическим, реальным. Боялись, несмотря на заявленное С. С. Уваровым, и волнений «низшего класса». Скорее всего, проблема виделась в другом: возможная реформа могла закончиться «потрясениями» и, следовательно, спровоцировать изменение политической «формы». Иначе говоря – реформа могла спровоцировать покушение на самодержавие. Допустить этого Николай I не мог и не хотел. Сохраняя в империи «тишину» и «покой», он старался ни при каких обстоятельствах не менять курс «охранительной идеологии», используя для достижения поставленной цели все доступные ему средства, в том числе и религиозные.

Использование Православной Церкви в политических и идеологических интересах светской власти удивления вызвать не может прежде всего потому, что эта власть была конфессионально ориентирована. Кроме того, сама Церковь устами своих богословов и проповедников всячески подчеркивала естественность существовавшего в России союза с государством, поддерживая идею о «благочестивейших православных монархах – Помазанниках Божиих». Воспитанные в убеждении своих религиозных прав, русские самодержцы Петербургского периода постепенно приучились видеть в Православной Церкви не самостоятельную – хотя и союзную светской – власть, а подотчетное ведомство. При этом личная религиозность (или вольномыслие) самодержцев никоим образом на сущность церковно-государственных отношений не влияли. Решая свои задачи, светские власти могли использовать главную конфессию империи, не принимая в расчет собственно внутрицерковные интересы. Так было и при Александре I, и при сменившем его на престоле Николае I.

Характерный пример – централизация управления религиозной политикой России, в 1817 г. получившая свое завершение созданием специального Министерства духовных дел и народного просвещения. Это странное министерство, возникшее во второй половине царствования Александра I, основывалось на протестантском убеждении в множественности истин, когда различные религиозные конфессии и просветительские учреждения рассматривались как различные пути к Истине[160]. Надо полагать, для образованных искателей истины в александровской России протестантизм был скорее мировоззрением, а не религией, но это дела не меняет. Роль Православной Церкви самим фактом создания «двойного министерства» снижалась очевидно для всех. Ситуация начала меняться лишь в связи с изменениями взглядов императора, в конце жизни вновь ставшего тяготеть к православию. «Православная оппозиция», в 1824 г. добившаяся отставки министра духовных дел и народного просвещения князя А. Н. Голицына и роспуска министерства, оказалась не в состоянии сколько-нибудь изменить церковно-государственные отношения в России[161]. Да и победа оппозиции оказалась возможна только благодаря пересмотру прежних представлений Александром I. Все вернулось «на круги своя»: Православная Церковь опять оказалась единственной конфессией, поддерживавшейся государством и на словах, и на деле; централизация управления религиозными и церковными организациями не привели к «прививанию» в обществе буржуазных свобод, в том числе религиозной толерантности.

Отказ от принципа «множественности истин» в эпоху Николая I закономерно привел к укреплению ведомственного начала в Православной Церкви, так как поддержка и покровительство главной конфессии империи в глазах самодержца были равнозначны усилению власти его личного представителя в Св. Синоде – обер-прокурора. «Око государево» должно было неусыпно следить за действиями церковных иерархов и пресекать любые проявления неконтролируемой самостоятельности. Своя логика в действиях самодержавной власти была: стремясь «охранить» государство от «тлетворного влияния» революции, Николай I видел залог успеха лишь в подчинении воле единственного «инициатора», единственной самостоятельной силы государства – своей собственной.

Сведение всех нитей управления к одному активно действовавшему лицу – неограниченному самодержцу – не могло иметь исключений: самодержавие, как известно, не терпит двоевластия. Религиозное отношение русского монарха к своей власти не в последнюю очередь было воспитано Православной Церковью, не устававшей говорить о ее (власти) «надмирном» основании. И хотя речь шла о сакральности власти монарха, но не монархии (государства), психологические аберрации были неизбежны, ведь тот же Николай I, вслед за Людовиком XIV, мог бы повторить: «Государство – это я»[162].

В этом, полагаю, стоит искать основную причину стойких антипатий, существовавших между Николаем I и Московским митрополитом Филаретом (Дроздовым; 1782–1867) – апологетом самодержавной власти, охранителем и активным борцом против европейских либерализма и рационализма. По большому счету, именно митрополит Филарет наиболее четко сформулировал отношение Православной Церкви к государству в России, охарактеризовал религиозные пределы самодержавной власти и ее церковно-политическое значение. Однако перед тем, как начать разговор о взглядах митрополита Филарета и о причинах его расхождений с императором Николаем I, стоит, очевидно, сказать несколько слов о московском святителе и его влиянии на ход православной церковной жизни.

Митрополит Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов) родился в семье соборного протоиерея города Коломны. Еще в Коломенской семинарии будущий архиерей обратил на себя внимание наставников, демонстрируя блестящие успехи в учебе. Завершив образование в Троицкой семинарии (1803), В. М. Дроздов начал педагогическую деятельность в качестве учителя греческого и еврейского языков. Но славу и возможность быстрого продвижения по служебной лестнице он получил не в силу своих педагогических способностей, а исключительно благодаря таланту проповедника. Уже в 1806 г., до принятия монашеского пострига, В. М. Дроздов, благодаря покровительству митрополита Московского Платона (Левшина), был назначен на должность лаврского проповедника. Владыка Платон склонил молодого учителя к принятию монашества: в ноябре 1808 г. В. М. Дроздов стал иноком Филаретом. Вскоре он был вызван в Петербург и определен на должность инспектора столичной духовной семинарии, а 28 марта 1809 г. рукоположен во иеромонаха. В том же году он стал ректором Александро-Невского духовного училища, а еще через полгода – бакалавром богословских наук духовной академии. В 1811 г. отца Филарета наградили наперсным крестом за «отличие в проповедовании слова Божия» и возвели в сан архимандрита.

В столице молодой богослов приобрел новых покровителей (в лице первоприсутствующего члена Св. Синода митрополита Амвросия (Подобедова) и князя А. Н. Голицына). Помощь покровителей и блестящие способности позволили отцу Филарету в неполных тридцать лет, в марте 1812 г., стать ректором Петербургской духовной академии и ординарным профессором богословских наук. Почти одновременно он получил и настоятельство в первоклассном новгородском Юрьевом монастыре. В те годы отец Филарет являлся членом различных обществ и комиссий, даже посредничал, например, помогая поэту Г. Р. Державину найти общий язык с духовной цензурой (в редактировании оды «Христос»). В начале 1810-х гг. отца Филарета знали, им восхищались, ему протежировали. В 1814 г. Комиссия духовных училищ присвоила ему ученую степень доктора богословия – заслуженную «светлейшими доказательствами учености священной и церковной, представленными частью в академических, частью в церковных речах, а особенно в классических сочинениях, обработанных по академическим чтениям и изданных с удостоения и одобрения начальства, и увенчанными искренним осуществлением на деле христианского учения»[163].

В 1816 г., оставаясь ректором столичной академии, архимандрит Филарет получил должность настоятеля московского ставропигиального Новоспасского монастыря, а летом следующего был хиротонисан во епископа Ревельского, викария митрополита Новгородского и С.-Петербургского (5 августа 1817 г.). Два года спустя, в марте 1819 г., владыка Филарет был назначен архиепископом Тверским и членом Св. Синода, в составе которого оставался до смерти. С сентября 1820 г. он – архиепископ Ярославский, а с июля 1821 г. – архиепископ Московский и Коломенский. В день коронации Николая I владыка Филарет получил белый клобук и с тех пор управлял Московской епархией уже в сане митрополита. В XIX веке это была невероятная, головокружительная карьера! За 12 лет скромный богослов и проповедник вырос до архипастыря одной из трех наиболее влиятельных кафедр России. Без сомнения, стремительное продвижение митрополита Филарета вверх по служебной лестнице – явление исключительное, в Синодальный период практически не имевшее аналогов. Несомненный талант оказался востребован временем, «дух» которого владыка хорошо понимал.

В те годы, во вторую половину александровского царствования, владыка Филарет слыл религиозным реформатором, сторонником перевода Священного Писания на русский язык, считался ближайшим сотрудником князя А. Н. Голицына и активным членом Библейского Общества. В 1824 г. пресловутый «либерализм» владыки обернулся для него большими неприятностями: занявший пост министра народного просвещения адмирал А. С. Шишков резко раскритиковал ранее (в 1823 и 1824 гг.) одобренный Св. Синодом катехизис митрополита Филарета, так как в нем Символ веры, Десять заповедей и Иисусова молитва были даны в русском переводе. Шишков полагал, что попытки «переводить Св[ященное] Писание на простонародный язык есть сильнейшее орудие революционных замыслов» и что катехизис владыки Филарета – «новое оружие против Православной Церкви»[164]. По существу, это было обвинение в неправославии.

«Изданный им, – писал апологет владыки Филарета в начале XX века, – образованнейшим архипастырем Церкви, катехизис был запрещен Синодом, как оказавшийся неправославным пред лицем невежественного мирянина, который по своему произволу произвел себя не только в богослова, но и в судию веры и Церкви»[165]. Ситуация, впрочем, исправилась довольно быстро: уже в 1827 г. катехизис владыки Филарета был переиздан, а вскоре появился «Краткий катехизис» и «Катехизис для воина». Но данный случай интересен нам по иной причине: обласканный властью, в 1824 г. владыка Филарет получил возможность убедиться, что Св. Синод может отменять свои решения под воздействием «богословского» мнения мирянина, разумеется, если мирянин этот наделен властью и влиянием, а также имеет поддержку ближайшего к императору лица; даже первоприсутствующий член Св. Синода в такой ситуации не в состоянии защитить православного архиерея[166].

В настоящем случае более важен принцип, а не произошедшее. Как же воспринимает этот «принцип» митрополит Филарет, влияет ли он на оценку Московским архипастырем церковно-государственных отношений? Удивительно, но восприятие никак не влияет на публичную оценку владыкой Филаретом существовавших в России церковно-государственных отношений (о чем речь пойдет позже). Стараясь как-либо объяснить поведение светских властей в 1824 г., богословы начала XX века ограничивались констатацией того, что к голосу московского архипастыря в столице, несмотря ни на что, все-таки прислушивались, «желая попользоваться гениальным умом», но не считая для себя необходимым признание нравственного авторитета владыки: «мнения Филарета спрашивают, но решают и приказывают без его участия, нередко вопреки церковным канонам, по началам “светским”».

А как же «принцип»? По мнению апологетов митрополита Филарета, дело заключалось в ином: принося свои труды только Богу, московский архипастырь не испытывал «сильного нравственного чувства обиды за пренебрежение его трудов и его личности». Он скорбел, но эта скорбь не доходила «до сокровеннейшей основы его душевной жизни». Владыка хранил «величавое спокойствие». Но спокойствием дело не ограничивалось. Истовый монах-созерцатель, митрополит Филарет, оказывается, «тяготился делами жизни общественной, как чужими бременами, отвлекающими его от самоуглубленного созерцания лица Божия, и жаждет пустыни, настоящей пустыни иноческого безмолвия Гефсиманского скита ‹…›»[167]. История свидетельствует: желавший безмолвия и тяготившийся общественными делами владыка вплоть до последних дней жизни умел-таки преодолевать себя, всегда находя силы для анализа современной ему действительности[168].

Преодолевая себя, митрополит Филарет оставался апологетом существовавшей в России «симфонии властей», всем своим талантом содействуя укреплению светского (царского) влияния на церковные дела. Понимая, что усиление светской власти в Св. Синоде не прихоть очередного обер-прокурора, а стратегическая задача, решавшаяся по воле императора, митрополит Филарет не мог четко отграничить его (императора) церковные прерогативы и прерогативы Православной Церкви в православной империи. Как бы то ни было, а империя была православной! В этих условиях критиковать церковно-государственные отношения значило намекать на то, что самодержец неправильно (или не вполне правильно) понимает свои права Верховного ктитора Церкви. Подобная критика, адресованная императору князем Церкви, неминуемо была бы сочтена «подрывающей основы». Не понимать этого митрополит Филарет не мог. Прекрасно осознавал он и то, что изменение синодальной петровской модели в имперских условиях невозможно. Оставалось одно – сохранять имевшийся в отношениях Церкви и государства status quo, при случае «на законных основаниях» участвуя в решении политических дел империи и охраняя ее от возможных потрясений. Соответственно, чем консервативнее делалась светская власть, тем меньше «либеральных поползновений» можно было ожидать от официальных церковных деятелей. Правила политической игры определял помазанник.

Отношение митрополита Филарета к власти помазанника на долгие годы стало хрестоматийным, его формулировки использовалось русскими богословами при разговоре о религиозных основаниях монаршей власти вплоть до революции 1905 г. Сторонник неограниченного самодержавия, митрополит видел только религиозный предел власти венценосца, не стесняясь сравнивать его власть с властью Бога. И народ, и государство могут благополучно существовать только тогда, подчеркивал владыка Филарет, когда «единым, всеобщим, светлым, сильным, всепривлекающим, вседвижущим средоточием, как солнце во вселенной, стоит Царь, свободно ограничивающий свое неограниченное самодержавие волею Царя Небесного, мудростью, великодушием, любовью к народу, желанием общего блага» и т. д.[169] Таким образом, самодержцу предоставлялась свобода во всем, даже в ограничении своей власти. Однако это ограничение не имело «мирских» ограничителей – только Бог. Власть царя на земле есть отражение Божественной власти, являясь своего рода ее «копией». «Бог по образу Своего небесного единоначалия, устроил на земле Царя, – писал владыка, – по образу Своего вседержительства – Царя Самодержавного; по образу Своего царства непреходящего, продолжающегося от века и до века – Царя наследственного»[170]. Столь откровенные заявления не могли не влиять на восприятие самодержцами собственной власти как власти не только (и не столько) «от Бога данной», сколько власти Божественной в своих истоках. «Изучая такое “богословие”, выдаваемое за христианское, – замечал П. К. Иванов, – цари, конечно, считали, что Церковь Христова чтит их как истинных Помазанников Божиих»[171].

Впрочем, если принять во внимание, что эпоха Николая I – время подведения итогов предшествовавшего политического развития России («апогей самодержавия»), то и четкое церковное определение полномочий монарха Петербургского периода, найденное лучшим богословом XIX века (умевшим вовремя и к месту находить нужные формулы), не должно вызывать нашего удивления или неприятия: в конце концов митрополит не «изобретал», а только творчески «оформлял» то, что сложилось задолго до него. Его заявление можно рассматривать и как «апогей церковной мысли». Угождая религиозному самомнению самодержца, владыка, тем не менее, не хотел усиления его личной власти в Св. Синоде, отстаивая внутреннюю церковную независимость.

На первый взгляд, это выглядело странно: неужели он не мог понять простого обстоятельства – того, что православие в России государственно ровно настолько, насколько государство православно? Разумеется, он это понимал, но примириться с Синодальными традициями (в том числе укреплением власти обер-прокурора) психологически ему было трудно. Разбираясь с указанной проблемой, протоиерей Георгий Флоровский отмечал, что митрополит Филарет умудрялся удивительно неделикатно напоминать Николаю I о внутренней независимости Церкви, так, что даже видеть святителя императору становилось неприятно. «У Филарета была своя государственная теория, теория священного царства. Но она совсем не совпадала с официальной и официозной доктриной государственного суверенитета. …Филаретовский образ мыслей был вполне далек и чужд государственным деятелям николаевского времени. Филарет им казался опасным либералом» (выделено мной. – С. Ф.)»[172].

Полагаю, что дело было не в особой государственной теории митрополита Филарета, которая доставила ему сомнительные в эпоху Николая I лавры либерала, а в нежелании мириться с неизбежным и все возраставшим влиянием светских чиновников на Церковь. Открыто спорить с царем, религиозную природу власти которого владыка Филарет отстаивал и провозглашал, было бессмысленно, но подчиняться во всем мнению гвардейского офицера, вдруг, по желанию помазанника, ставшего обер-прокурором Св. Синода, святитель не мог и не хотел. Парадокс как раз и заключался в том, что, отстаивая суверенитет помазаннической власти самодержца, митрополит Филарет тем самым отстаивал и его право на внутрицерковный контроль (как Верховного ктитора). В конце концов, самодержец не ломал канонико-догматические установления православия, даже сыну завещая строго соблюдать все, что предписывалось Церковью[173]. Не покушаясь на внутренний строй Церкви, император считал и правом, и обязанностью усиливать присутствие своего в ней личного влияния. А так как разделения между понятием император и империя (государство) в России практически не существовало, то строительство «ведомства православного исповедания» за счет ущемления прав православной иерархии и Св. Синода чем дальше, тем больше должно было усиливаться. Личное благочестие и православная настроенность обер-прокурора в подобных обстоятельствах особой роли не играли.

Бурная бюрократическая деятельность по укреплению всех звеньев самодержавной власти, проводившаяся в царствование Николая I, привела к появлению во главе обер-прокуратуры Св. Синода графа Н. А. Протасова (1836–1855), человека властного и жесткого, полностью отвечавшего видам императора. Сохранилась легенда, как в день назначения Протасов приехал к генерал-адъютанту Чичерину и сказал: «Поздравь меня – я министр, я – архиерей, я черт знает что». Узнав об этом, Киевский митрополит Филарет (Амфитеатров) остроумно заметил: «Справедливо только последнее»[174]. Странным образом «благочестивый государь» сумел найти и почти 20 лет сотрудничать в обер-прокуратуре Св. Синода с тем, кого русские архиереи не выносили, всячески демонстрируя свою к нему неприязнь. «Шпоры генерала цепляются за мою мантию», – сказал однажды митрополит Филарет (Дроздов). В итоге, с 1842 г. Московский митрополит более не появлялся в заседаниях Св. Синода (хотя и оставался его членом), высылая только письменные ответы на постоянно поступавшие к нему из Петербурга запросы.

В чем же было дело? В. В. Розанов полагал, что все заключалось «в императорстве», так как там уже совершился или совершался перелом, надлом. «Как было великому Государю, и столь консервативному, не соделать себе ближним советником величайший и тоже консервативный ум первого церковного светила за всю судьбу Русской Церкви?

Разошлись по мелочам»[175].

Удивление В. В. Розанова естественно и оправданно, но требует некоторого дополнения.

Действительно: что считать мелочью? Отношение к самодержавной власти у митрополита Филарета было безупречно – на словах, но при случае он всегда демонстрировал свое неудовольствие слишком большими полномочиями государства (государя) в делах Церкви. Это прекрасно знал и чувствовал Николай I, которого не могли усыпить громогласные заявления Московского архипастыря о его, императора, самодержавном духе, благодаря которому-де в России мир и благолепие[176]. Император не мог забыть и простить те намеки, которые содержались в некоторых речах и проповедях владыки и которые можно было рассматривать как завуалированную критику николаевской бюрократической системы и даже самого самодержца. По мнению А. И. Герцена, митрополит представлял оппозиционного иерарха, но «во имя чего он делал оппозицию», Герцен понять не мог, предполагая, что «разве во имя своей личности». Считая митрополита Филарета человеком умным и ученым, мастерски владевшим русским языком, Герцен отмечал также, что народ святителя не любил, что «подчиненное ему духовенство трепетало от его деспотизма[177]. Может, именно по соперничеству, – предполагал писатель, – они ненавидели друг друга с Николаем».

Это наблюдение для нас ценно потому, что сделал его человек, далекий от Церкви и резко враждебный политической системе, олицетворением которой был Николай I. Действительно, митрополит Филарет, при всей своей подчиненности монарху как помазаннику Божию, при случае не забывал указывать, что Церковь – выше Царства или, выражаясь языком Герцена, «умел хитро и ловко унижать временную власть». С высоты амвона он «говорил о том, что человек никогда не может быть законно орудием другого, что между людьми может только быть обмен услуг, и это говорил он в государстве, где полнаселения – рабы»[178]. Впрочем, выступая с подобными речами, Филарет никак не проявил своей «антикрепостнической» позиции, вплоть до Великой реформы 1861 г. оставаясь противником кардинальной ломки сложившихся за столетия «устоев». О причинах подобной консервативности речь пойдет позже, сейчас же отметим лишь одно: Герцен сумел увидеть то, что в XX веке симпатизировавший Московскому святителю протоиерей Георгий Флоровский назвал «теорией священного царства» митрополита Филарета. Акцент на «временной власти», которую умел унижать митрополит Филарет, помогает нам понять, почему Николай I «разошелся» со своим консервативным иерархом. Филаретовский консерватизм в глазах самодержавной власти часто имел либеральный оттенок.

Однако митрополит Филарет как правило выглядел спокойным, и не столько по причине равнодушия к своей судьбе («как Бог даст»), сколько по тому, что прекрасно понимал: без его советов и указаний не обойдутся. Имея в эпоху Николая I огромный, непререкаемый в православных кругах авторитет, владыка был нужен «симфонической» с Церковью власти и прекрасно знал это. К тому же публично он всегда провозглашал нормальность существовавших в России церковно-государственных отношений, громогласно утверждая, что власть светская и духовная живут в гармонии, что никакие взаимно противоречащие воззрения, «какими нередко затрудняют друг друга Церковь и государство у многих народов христианских», не нарушают единения и согласия Православной Церкви и государства в России[179].

После таких признаний, на себе испытав схоластические таланты митрополита Филарета, мог ли Николай I верить в искренность им заявляемого? Вопрос риторический. Какая разница: что бы (и как бы) не думал митрополит о церковной политике царя и о нем лично, своим талантом он служил и этой политике, и этому царю. В самом деле, владыка свидетельствовал, что серьезных проблем в отношениях Церкви и государства не существует, что Церковь в России никогда не разделяла и не разделяет на две противоположные части заповедь: воздадите Кесарю Кесарево, а Богу – Божье, а всегда старается «одну другою поддерживать, а не ослаблять»[180]. Тем самым Церковь устами своего выдающегося богослова заявляла, что она всегда была и будет в союзе с государством, политика и идеология которого ею полностью поддерживаются.

Разумеется, поддерживалась и та «охранительная идеология», которую Николай I всячески насаждал в стране на протяжении почти трех десятилетий. Убежденный в том, что абсолютизм необходим России и категорически не приемля конституционную монархию[181], император не видел в Церкви «параллельную» силу, вторую власть, и находил для обоснования этого необходимые богословские аргументы. У митрополита Филарета он мог получить уверения в том, что Россия – единственное европейское государство, в котором и правительство, и народ полностью признают: нет власти не от Бога, что положение Русской Церкви и отношение ее к самодержавной власти отличается от положения Церквей в католических и протестантских государствах, «и уже по одному этому невозможно нам, без разбора, перенимать у иностранных государств улучшения в делах администрации по делам касающимся Церкви». И хотя-де Русская Церковь слывет у недоброжелателей Церковью, порабощенной светской властью, но «до сих пор большинство русского народа не давало этому веры именно потому, что между представителем патриарха, т. е. Св. Синодом и Государем, не было никаких посредников (выделено мной. – С. Ф.). Самое то, что внутреннее церковное управление оставалось неподчиненным, показывало самостоятельность церкви и возвышало ее в глазах народа; и Сам Царь Помазанник являлся как бы естественным природным защитником Церкви»[182].

Известно, что лучшая защита – нападение. Митрополит Филарет не мог не знать этого, беззастенчиво заявляя об отсутствии в России посредника между царем и Св. Синодом и «забывая», таким образом, об обер-прокуроре, шпоры которого, как мы помним, цеплялись за его архиерейскую мантию. Забывчивость, однако, объяснима: комментируя тезис о «порабощении», неминуемо пришлось бы делать историко-каноническую справку о состоянии Русской Церкви накануне петровских реформ и после их проведения; поднимать вопрос о Соборе и Патриархе, рассматривать положение Св. Синода в системе других высших государственных учреждений империи и т. д. Все это не позволило бы заявить о том, что внутреннее церковное управление всегда оставалось неподчиненным светской власти и показывало самостоятельность Церкви. Наконец, вопрос о возвышении Церкви в глазах народа также пришлось бы корректировать (особенно с учетом того, что в эпоху Николая I религиозная терпимость была ограничена «справедливостью и предосторожностью»).

Итак, не будет преувеличением сказать, что Православная Церковь устами митрополита Филарета активно защищала политическую систему николаевской России, выступая против каких бы то ни было новшеств. Это было в порядке вещей, тем более что в 1830 – первой половине 1850-х гг. под консервативным началом обычно подразумевалось все, существовавшее «под фирмой внешней законности»[183]. По образному выражению Ю. Ф. Самарина, «что есть, то свято; чего еще нет и чего добиваются – преступно»[184]. Естественно, преступным могло считаться и желание разрушить декларируемое единство православия, самодержавия и народности, причем «желание» это могло проявить себя самым простым образом, например, в критике казенного понимания православия или народности. Так, в 1847 г. было официально предписано бороться «со стремлением некоторых авторов к возбуждению в читающей публике необузданных порывов патриотизма», которому, таким образом, и противопоставлялась народность триады[185]. Все нарушавшее «форму» в последний период правления Николая I подвергалось остракизму, в нарушителях видели политически неблагонадежных. В городах преследовались даже длинные волосы, короткие пальто и средневековые бородки, вошедшие в 1830-х гг. в моду во Франции; «модники» вызывали подозрение у властей точно так же, как любители русских бород и кафтанов[186] (обычно славянофилы). В такой обстановке обсуждение вопроса о «народности», разумеется, не могло пойти в русле полемики об отмене крепостного права, о миллионах безгласных христиан. Их подчинение авторитету верховной власти, которая лучше знает, когда и что менять, не только никак не оговаривалось, но и не обсуждалось.

Впрочем, не стоит забывать, что «охранительная идеология» Николая I поддерживалась Православной Церковью не только по причинам политическим. Дело обстояло куда серьезнее. Как известно, для Православной Церкви принципиальных вопросов, которые не предусмотрены или недостаточно развиты в писаниях святых отцов и в решениях Вселенских Соборов, не может быть. Церковная сокровищница достаточно полна, речь может идти не о ее пополнении, а лишь о сохранении накопленных богатств. Таким образом, идея охранительства оказывается востребованной в силу церковной природы православия. В этом смысле Петербургский митрополит Серафим (Глаголевский) и говорил английскому богослову Пальмеру примечательные слова: «Наша Церковь не имеет развития». В том же смысле, по словам П. Н. Милюкова, и Ю. Ф. Самарин выражался, что «Православная Церковь не имеет системы и не должна иметь ее»[187]. Следовательно, развивал мысль Милюков, вопрос о церковном устройстве, в отличие от католичества и протестантства, не есть коренной вопрос всей веры, и под ним не скрывается другой: кому принадлежит высшая власть в деле развития догмата. А если развитие догмы не есть задача Церкви, стремящейся сохранить имеющееся, то упрощается и ее устройство.

«Не занимаясь религиозным творчеством, Восточная Церковь, – заявлял П. Н. Милюков, – не нуждается и в законодательном органе для такого творчества. ‹…› И без единой власти, вроде папской, она может быть уверена в том, что единство ее учения сохранится. Остается только текущая, чисто исполнительная деятельность. Но она может быть отправляема при помощи какого угодно строя церковных учреждений»[188]. Проблема церковного творчества, по мнению ученого, для Православной Церкви не актуальна. Однако прав ли он? Да, только тогда, когда поднимает вопрос о догматической завершенности православия и говорит о том, что идея сохранения доставшегося по наследству богатства – приоритетна. Но есть одно «но». Православная Церковь должна соотносить свое устройство с тем, какое было в Церкви семи Вселенских Соборов, в христианской Византии. «Симфония» и подразумевает (разумеется, в теории) союз двух властей, т. е. их декларируемое, по крайней мере, равенство.

Если светская власть изменяет внутреннее устройство власти духовной – конечно же, не покушаясь на чистоту учения, – то из этого может следовать лишь одно: она de facto перестала рассматривать Церковь как самостоятельную власть. А это как раз то, что произошло в XVIII веке в России. В сложившихся условиях вопрос о творчестве (что бы под данным словом не понимать) не мог быть востребован, был закрыт, спрятан под заявления о православии самой империи и ее благочестивейшего государя. Церковь, в лице ее выдающихся пастырей и подвижников веры, стала восприниматься как охранительница священных преданий. Неслучайно В. В. Розанов написал о митрополите Филарете: «в шелесте его мантии – как бы звуки всех этих почивших Златоустов, Двоесловов и целого сонма ликов, которых он представляет собою». И резюмировал: «Разве тут пошевелишься!!! Боже, как трудно, какая тяжесть надо мною. – Десять веков лежит на моей груди, и этот крест давит, давит, и я не могу вздохнуть. Мое дело – не шевелиться. Мое дело – более не шевелиться. Весь мой гений устремлен на то, чтобы пронести посох митрополита Петра в крестном ходу так, что у взглянувшего раз – по гроб не забудется»[189].

Получается, что «глава священных церемоний и церемонных священных жестов» (как называл В. В. Розанов митрополита Филарета) был по определению охранителем и, соответственно, идеологически близким Николаю I человеком (вне зависимости от его личных симпатий и антипатий). Но он являлся, если можно так сказать, творчески настроенным охранителем, желавшим пробуждения (конечно, под церковным контролем) богословской мысли и знания. «Недостатки охранителей обращаются в оружие разрушителей», – написал он однажды[190]. И эти слова в полной мере можно отнести на адрес Николая I, не терпевшего никакого «самочинного» творчества, но так и не решившегося «творить» сам. Его политический консерватизм очевидно для всех перерос в реакцию. Стремясь к сохранению уже отжившего социально-экономического строя, Николай I сделал правительственные силы (в том числе и Православную Церковь) идеологическим заложником своих идеалистических представлений, желая облагодетельствовать империю посредством чиновника (как в мундире, так и в рясе). «Везде преобладает у нас стремление сеять добро силою», – написал в год смерти Николая I П. А. Валуев[191], и в этих словах – адекватный приговор благим пожеланиям почившего императора.

Итак, ситуация в стране кардинально изменилась после кончины Николая I в феврале 1855 г. Случившаяся в разгар крайне неудачной для России Крымской войны, эта смерть породила надежды на реформы. Одним из первых и наиболее острых вопросов закономерно стал отложенный Николаем I вопрос отмены крепостного права. Не имея цели и возможности рассматривать даже основные этапы прохождения этого вопроса, хотелось бы остановиться лишь на отношении к крепостному праву и его отмене Православной Церкви. Для того, чтобы ответ получился более аргументированным, стоит несколько расширить проблему и посмотреть, как церковными иерархами воспринималась сама мысль о реформах и что с ними связывали. Поставленная задача не столь проста, как может показаться вначале. Во-первых, привыкшие следовать в фарватере государственной политики православные иерархи не спешили публично высказывать мнения по наболевшим проблемам внутренней жизни страны. Во-вторых, большинство из них не имели политического авторитета и не могли рассчитывать на внимание «симфонических» светских властей. Во второй половине 1850-х гг., как и ранее, единственным иерархом, к голосу которого прислушивался «и клир, и мир», был митрополит Филарет. Именно поэтому его мнения для нас будут иметь наибольший интерес.

Владыка Филарет вошел в историю с печальной славой «упорного крепостника». Как дореволюционная, так и советская историография в этом были принципиально едины. Справедливо ли это обвинение и если да, то как его оценивать?

С самого начала повторю: Московский святитель, как и император Николай I, искренне боялся любых потрясений, желая «охранить» государство от политических пертурбаций. Но было и еще одно обстоятельство, на которое в годы Первой российской революции обратил внимание В. В. Розанов. Указывая, что и раньше, «и теперь» высказываются упреки по адресу как Православной Церкви, всего духовенства, так в особенности митрополита Филарета, «почему в свое время они не протестовали против крепостного права», публицист остроумно замечал напрасность этих жестоких упреков: «как бы они могли протестовать против крепостного права или хотя бы в душе своей священнической желать отмены его, когда им активно, со вдохновением указано: “Итак, отдавайте всякому должное: кому подать – подать, кому оброк – оброк, кому честь – честь”. Не мог же митрополит Филарет восстать против апостола Павла! Жестоко это требование»[192]. Приводил Розанов и слова из Послания апостола Петра, где говорилось о подчинении слуг своим господам (1 Пет 2:18), о том, что «угодно (Богу), если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо» (1 Пет 2:19). Подчеркивая, что митрополит Филарет, оставаясь христианином, не мог восстать против всеобъемлющей идеи «Голгофы» и идеи «креста», т. е. терпения, страдания и кротости, Розанов выводил справедливое заключение: без покорности и терпения все в христианстве «превратилось бы в золу и пепел, развеваемые ветром»[193].

Однако, стоит ли это глобальное заключение учитывать при разговоре о русском крепостничестве XIX века? Полагаю, на поставленный вопрос возможно ответить, учитывая государственные взгляды (или учение) митрополита Филарета, до своей кончины убежденного, что «истинно разумеющие Евангелие никогда не находили и не найдут в нем демократического учения»[194]. Отмена крепостного права в России ассоциировалась святителем с опасностью потревожить установленный порядок, повредить самодержавной монархии. Считая крестьянский вопрос темным, спорным и неразрешенным, не позволяющим предвидеть его грядущее решение, митрополит Филарет за два года до отмены крепостного права советовал епископу Тульскому Алексию (Ржаницыну) говорить о нем с большой осторожностью, указывая только, что император «печется о возвышении всех сословий, не исключая и низших». Ведь «может случиться, что мы не угадаем мысли правительства» и можем «на дороге политической оступиться в яму» (курсив мой. – С. Ф.)[195].

Опасения владыки Филарета вполне типичны: точно также думал и святитель Игнатий (Брянчанинов), в ответ на обвинения в симпатиях к крепостничеству заочно (в феврале 1860 г.) ответивший А. И. Герцену, что желал бы благополучного решения крестьянского вопроса к радости народа и царя, но «без беспорядков, без потрясений государственных… чтоб свобода помещичьих крестьян была для них и для всей России даром царя, а не следствием замыслов, планов, возгласов якобинских»[196]. Привычка оценивать происходившее в православном (de jure) государстве не только с христианской, но прежде с политической точки зрения в условиях Российской империи для церковных иерархов было психологически естественно и закономерно. Ожидание инициативы «сверху» стало безусловным рефлексом русских архипастырей, знавших по собственному опыту, что светская власть «тяготеет» над духовной, но не спешивших сделать это знание достоянием гласности[197].

Страх перед освобождением вызывался также и опасением того, что правительство не сумеет справиться с волнениями, которые возникнут в результате освобождения. Не сочувствуя решительным поворотам в народной жизни и предпочитая «держаться того порядка вещей, который установился издавна и пустил глубокие корни», митрополит Филарет, в результате стечения обстоятельств, оказался «первым провозвестником» освобождения крестьян[198]. Александр II поручил ему редактировать проект Манифеста об освобождении крестьян, составленный Ю. Ф. Самариным и Н. А. Милютиным. 5 февраля 1861 г. работа была завершена и митрополит отправил его в Петербург, приписав, что «в исполнение поручения его ввело верноподданническое повиновение, а не сознание удовлетворить требованию».

Примечательно, что из представленного ему проекта митрополит Филарет вычеркнул фразу: «в сей радостный для Нас и для всех верноподданных Наших день», так как полагал – происходившему «радуются люди теоретического прогресса, но многие благонамеренные люди ожидают оного с недоумением, предусматривая затруднения ‹…›»[199]. Неслучайно он воскликнул за три дня до подписания Манифеста: «Господи, спаси царя и пощади всех нас. Теперь из Петербурга пишут об опасениях и, между прочим, что первый удар падет на высшее духовенство, монастыри, церкви»[200]. И хотя в дальнейшем он характеризовал акт 19 февраля как «великое дело»[201], принципам «охранительной идеологии» он изменить не мог и не хотел. Либеральные начинания александровской эпохи вызывали у него тревогу и раздражение. Он, например, выступал против отмены телесных наказаний, заявляя, что из тезиса о создании человека по образу и подобию Божию нельзя вывести никакого заключения об их (наказаний) недопустимости. Если сделать личность виновного неприкосновенной для розог, вопрошал митрополит Филарет, «можно ли сделать личность всякого виновного неприкосновенной для оков?»[202]

Незадолго до кончины Московский архипастырь откровенно признался, что «сильное движение управления от единства к народовластию неблагоприятно началам духовного управления и может обессилить апостольскую и церковную идею послушания»[203]. Казалось бы – вот законченный портрет «охранителя», к концу жизни превратившегося в реакционера, не имевшего желания понять дух нового времени. Однако не стоит спешить с выводами. Выступая в роли обличителя новшеств, критикуя социально-политические перемены в стране, митрополит Филарет в эпоху Великих реформ стал поощрять выступления богословов и историков, выступавших в печати со статьями, в которых говорилось, что полицейское покровительство власти губит Церковь[204]. Введение целибата в Русской Церкви также обязано ему – в 1860 г. безбрачный профессор Московской духовной академии А. В. Горский был рукоположен митрополитом во священника (то был первый в русской церковной истории случай целибата) и два года спустя назначен ректором МДА.

Разумеется, отдельные изменения не свидетельствуют о наличии программы действий. Но они говорят о том, что термин «реакционер» применительно к Московскому митрополиту нужно использовать с достаточной осторожностью. Находясь в течение многих десятилетий на вершине церковной власти, участвуя в разработке правительственных документов (к слову сказать, и акта о передаче престола от Александра I Николаю I), митрополит Филарет как никто другой понимал природу имперской власти в России, требовавшей воздавать «Кесарю – Божие». Все понимая, владыка, однако, вынужден был оправдывать самодержавие, тем самым опосредованно – и против собственной воли – содействуя дальнейшей легитимизации власти самодержца в Церкви. Впрочем, это не помогло сохранить близкие отношения с Николаем I, не верившим в искренность «Филарета мудрого». Более того, светские власти «боялись изворотов его тонкой политики. Его ценили как “наиболее красноречивого проповедника”, как незаменимого игрока логическими формулами византийского богословия. К нему обращались во всех казуистических случаях, но держали в стороне»[205]. Быть может, по этой причине, в конце жизни митрополит Филарет и стал покровительствовать тем, кто публично говорил о дефектах церковно-государственного союза?

Дефекты синодальной «симфонии» не могли, однако, скрыть от владыки иного: в условиях, сложившихся к середине XIX века в России, глобальная церковная реформа была невозможна. «Несчастие нашего времени, – писал он епископу Иннокентию (Попову-Вениаминову), – в том, что количество погрешностей и неосторожностей, накопленное не одним уже веком, едва ли не превышает силы и средства исправления». Комментируя сказанное, В. В. Розанов восклицал: «таким образом, даже и этот охранительный из охранительных умов тоже хотел бы и уже не может “исправить”. Совершилось ‹…› расхождение принудительно должной веры и приемлемо возможной веры»[206]. В такой ситуации «охранительная идеология» по праву должна была считаться «последним якорем нашего спасения», вызывая к жизни только стремление сохранить прежнее, быть может с некоторыми непринципиальными корректировками. Как здесь не вспомнить высказывания П. Н. Милюкова…

Итак, круг замыкался. Желание сохранить «форму» перевешивало робкие намеки на необходимость что-либо пересмотреть в «содержании»[207]. «Реакция» перерождалась в рефлексию. Впрочем, опасность данного обстоятельства для существовавших в России церковно-государственных отношений окончательно стала ясна только в начале XX века, когда в условиях революции был поставлен вопрос о корректировке «симфонических» связей и об опасности слишком тесных отношений православия и самодержавия, чем дальше, тем меньше связанного с третьим символом уваровской триады.

Очерк четвёртый. Религиозная политика и народное благочестие в России (1825–1861 гг.)

1825 г. – роковой в истории России. В том году, 19 ноября, на юге страны, в Таганроге, скончался император Александр I и престол перешел к его младшему брату – великому князю Николаю Павловичу (1796–1855). События 14 декабря 1825 г., произошедшие на Сенатской площади С.-Петербурга, и восстание Черниговского полка на Украине 29 декабря 1825 г. – 3 января 1826 г. стали прологом к новому царствованию. Декабристы потерпели поражение, однако новый монарх увидел, что самодержавие имеет серьезных оппонентов, считавших современное им социально-политическое состояние России явно неудовлетворительным[208]. В сложившейся ситуации вопрос о перспективах развития страны и о властных прерогативах русского самодержца должен был получить ясное и четкое официальное объяснение.

Это объяснение нашло свое окончательное завершение в известной «теории официальной народности», традиционно связываемой с именем министра народного просвещения графа С. С. Уварова. Как известно, Уваров в своем всеподданнейшем докладе, посвященном десятилетию управления им Министерством народного просвещения (1833–1843), указал на «спасительные начала», без которых Россия не может «благоденствовать, усиливаться, жить». Первым, главным началом, по мнению министра, было православие, неразрывно связанное с самодержавием и народностью. Названные начала провозглашались национальными, на них предполагалось укрепить «якорь нашего спасения». «Без любви к вере предков, – замечал Уваров, – народ, как и частный человек, должен погибнуть. Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов нашего православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия»[209].

Таким образом, декларировалась неразрывная связь православия (разумеется, в лице Церкви) и императорской власти на основе идеи народности. Следовательно, религиозная политика имперских властей, прежде всего, должна была направляться на укрепление той политико-идеологической схемы, которая провозглашалась оптимальной для государства. Уваров искренне полагал, что необходимо спасти слишком «юную» Россию от революционных потрясений, переживавшихся в 1830–1840-х гг. в Европе, посреди быстрого падения там «религиозных и гражданских учреждений»[210], и воспитать ее. «Если мне удастся отодвинуть Россию на 50 лет от того, что готовят ей теории, – говорил министр, – то я исполню мой долг и умру спокойно. Вот моя теория; я надеюсь, что это исполню»[211].

Синодальное управление Православной Церковью можно считать важной частью российской имперской традиции, к николаевскому времени насчитывавшей уже более 100 лет. «Исправлять» это управление, разумеется, никто не собирался, но его «укреплению» в духе Петра Великого препятствий не было. По словам А. Е. Преснякова, православие в эпоху Николая I – одна из опор власти, «вполне реальная система церковного властвования над духовной жизнью “паствы”, притом церковность – орудие политической силы самодержавия, вполне покорное гражданской власти под управлением синодального обер-прокурора»[212].

Значило ли это, что Николай I был всего лишь политический циник, использовавший свою власть в Церкви сугубо для достижения тех или иных политических целей?

Полагаю, что так сказать нельзя: император осознавал себя православным человеком, религиозно воспринимая свое самодержавное служение. Без этого трудно объяснить и ту церковную политику, которая проводилась на протяжении почти 30 лет его царствования в России. Полагая лучшей теорией права – добрую нравственность, Николай I смотрел на человеческую жизнь (в том числе и на свою собственную) лишь как на службу. Не испытывая и тени сомнения в том, что его власть законна, он требовал от подданных безусловной покорности, в свою очередь проявляя покорность по отношению к идеалу избранника Божьей власти. «Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, – вспоминала фрейлина императрицы Александры Федоровны А. Ф. Тютчева, – и он с глубоким убеждением и верой совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии»[213].

Николай I только потому был «кумиром и жрецом» самодержавия, что воспринимал его исключительно как религиозный феномен. Связь самодержавия и православия была для него так же естественна, как и убежденность в том, что он – олицетворение самого государства[214]. К тому же не стоит забывать и еще одно важное обстоятельство: в царствование императора Николая I окончательно завершился петровский, подражательный период русской истории. «Рука об руку с небывалым политическим могуществом и влиянием в Европе шло пробуждение национального – если не самосознания, то самочувствия, которое с тех пор все растет и усиливается беспрерывно». Действительно, искание чего-то нового, соответствовавшего народившемуся народному чувству, нашло выражение и в искусстве, и в науке, и в правительственных действиях. «На этой почве выросли и славянофильское, и западническое направления»[215]; точно также, видимо, на этой самой почве сумела оформиться и «теория официальной народности».

Однако имело место одно принципиальное «но»: любая инициатива, как и прежде, должна была исходить только от самого самодержца. Все в империи подчинялось лишь его распоряжениям, так как его взгляды на добро и зло, на то, что есть польза, а что вред не могли ни обсуждаться, ни критиковаться публично[216]. Эти правила распространялись и на Православную Российскую Церковь, иерархи которой должны были всегда помнить о своей зависимости от светской власти. В эпоху Николая I эта зависимость демонстрировалась достаточно прямолинейно: епископы, как и чиновники, получали высочайшие выговоры за провинности; как и в прежние годы постоянно перемещались с места на место; должны были оказывать губернатору того города, в котором служили, «всяческое уважение», являясь перед светским чиновником по первому его требованию. Никто из архиереев николаевского времени не мог управлять паствой без вмешательства светской власти[217]. Но, следуя логике «теории официальной народности» (в николаевском ее понимании), правомерно утверждать, что никакого вмешательства и не было – было (точнее сказать – должно было быть) содружество духовных и светских властей. О таком содружестве Н. М. Карамзин писал еще в 1811 г. в «Записке о древней и новой России»: «Дворянство и духовенство, Сенат и Синод как хранилище законов, над всеми – государь, единственный законодатель, единовластный источник властей»[218].

«Единственный законодатель», Николай I и в Церкви старается навести порядок – как он его понимал. Усиливая власть обер-прокурора Св. Синода, император в конце концов построил «ведомство православного исповедания», во главе которого стоял светский чиновник с министерскими полномочиями. История постепенного превращения синодального обер-прокурора в фактического «министра православного исповедания» может быть прослежена на примере трех руководителей духовного ведомства, последовательно сменявших друг друга: князя П. С. Мещерского, С. Д. Нечаева и графа Н. А. Протасова. Князь был уволен в отставку в апреле 1833 г., и, хотя назначение сенатором нельзя было рассматривать как пример опалы, причина перевода заключалась в несоответствии должности, «которая вовсе не призвана была играть пассивной роли, с точки зрения правительства, а напротив быть действительной властью». Правда, князь не подавлял своим мнением Св. Синод[219], но это скорее являлось следствием его «пассивности», чем результатом осознанно проводившейся церковной политики.

Сменивший П. С. Мещерского С. Д. Нечаев не был близок ко Двору и не пользовался благоволением императора. Лично Николай I его не принимал, передавая распоряжения через посредников. Точно так же и обер-прокурор свои доклады передавал через дежурных статс-секретарей. Причина такого положения – стечение обстоятельств. Николай I не был знаком с Нечаевым до назначения последнего, но его рекомендовали с самой лучшей стороны (очевидно, как исполнительного и дисциплинированного чиновника) и царь ни разу не пожалел о выборе. Совершенно иное мнение об обер-прокуроре сложилось у членов Св. Синода, где он не стесняясь показывал свою власть, всячески стараясь уменьшить значение высшего церковного правительства. Если решения синодалов оказывались противоположны его собственным видам, то обер-прокурор не исполнял этих решений, в некоторых случаях позволяя себе даже кричать на иерархов. Он делал выговоры и внушения епархиальным архиереям, пугая их отправкой на покой. В инспекционных поездках Нечаев держал себя как власть, перед которой любой представитель духовенства стоял ниже[220].

Подобное поведение привело к тому, что члены Св. Синода стали противниками своего светского ментора, всячески желая заменить его на более покладистого чиновника. Осуществить желаемое оказалось возможно в 1836 г., когда, уезжая в отпуск, обер-прокурор упросил императора назначить его временным заместителем флигель-адъютанта, полковника графа Н. А. Протасова. Члены Синода решили воспользоваться отпуском Нечаева и составили всеподданнейший доклад на имя самодержца. Представил его митрополит Новгородский и С.-Петербургский Серафим (Глаголевский), имевший право лично являться к царю[221]. В докладе синодалы просили перевести Нечаева, «как человека больших познаний, опыта и государственных способностей на другую более высокую должность», а на его место определить графа Протасова[222].

Император не любил коллективных обращений, но все-таки решил утвердить представленный ему доклад. 25 июня 1836 г. Св. Синод получил то, что хотел: обер-прокурором на долгие годы стал гвардейский офицер, названный современником «патриархом со шпорами». Облеченный полным доверием императора, имевший «громадные связи при Дворе» и «хитрый ум», блестящий полковник, в дальнейшем получивший генеральские эполеты, занял первое место в духовном управлении. «Светская власть окончательно завладела внешней стороной Церкви. В Церковь соборных постановлений, догматическую, она, правда, не решалась вмешиваться; несмотря на то, внутренняя жизнь Церкви приутихла. Назначено было поставить на ругу все светское духовенство по примеру петербургского. Священники стали принимать характер чиновников – в рясах»[223].

Это заключение было сделано современником в год смерти Н. А. Протасова, ставший также и последним годом жизни Николая I. Подводя итоги и отдавая справедливость личным достоинствам скончавшегося обер-прокурора, современник в целом неудовлетворительно оценивает плоды его деятельности, тем самым по существу отрицательно характеризуя и церковную линию Николая I, лишь через Протасова, передававшего свои распоряжения Св. Синоду и получавшего синодальные доклады также через него.

В самом деле: справедливо ли отрицательно оценивать церковную линию императора? Попытаемся ответить на этот вопрос.

Прежде всего стоит вновь подчеркнуть, что со времен Протасова за обер-прокуратурой прочно установилось право, общее для всех министров и главноначальствующих – право личного доклада государю[224]. Это обстоятельство тем важнее, что первенствующий член Св. Синода такого права не имел; правда, названное право иногда предоставлялось тому или иному архиерею (например, митрополиту Новгородскому и С.-Петербургскому Серафиму), но не было закреплено за столичной кафедрой. В течение почти двадцати лет руководства ведомством православного исповедания обер-прокурор Н. А. Протасов стремился укрепить не только (и, вероятно, не столько) свою личную власть, сколько обер-прокурорские полномочия. Уже осенью 1836 г. Протасов представил Николаю I доклад о необходимости учреждения особого хозяйственного комитета Св. Синода. Цель была благородна: экономия средств, проходивших через Св. Синод. Вскоре, в 1839 г., Хозяйственный комитет был преобразован в Хозяйственное управление, положение и штаты которого император утвердил 1 марта. В результате Св. Синод навсегда устранили от управления церковным хозяйством; оно было поставлено под непосредственный контроль обер-прокурора (через подчинявшегося ему директора Хозяйственного управления)[225]. Хозяйственное управление контролировало духовно-учебные суммы, переписку обер-прокурора по синодальному имуществу, суммам и имуществу Св. Синода[226].

В том же 1839 г. обер-прокурор добился учреждения должности управляющего синодальной канцелярией, вскоре приравняв и служебное, и финансовое положение высших чиновников обер-прокуратуры к положению, существовавшему в министерствах. В итоге Синоду было предоставлено лишь одно право: «утверждать и решать те дела, в которых без него не могли обойтись, или те, которые желал ему представить обер-прокурор»[227].

Духовное ведомство, как видим, получало новые административные учреждения, которые окружали Св. Синод, в определенном смысле даже разделяя его деятельность. Очевидно, что все делалось для ужесточения контроля над Св. Синодом, так как правительство смотрело на обер-прокуратуру прежде всего «как на орган, долженствующий согласовать жизнь Церкви с жизнью государства». Соответственно, и власть обер-прокурора стала настоящей министерской властью. Еще в начале XX в. было замечено, что эта власть – не только результат поддержки «тех, от кого они были посланы» (т. е. монарха), но и плод собственной энергии обер-прокуроров, «широкого понимания своего назначения и умения понять взгляды времени»[228]. Акцентацию внимания на умении понять взгляды времени стоит отметить особо. Если вспомнить фразу Н. М. Карамзина о «единственном законодателе» и «единовластном источнике властей», то можно без особого труда сделать заключение о полном совпадении «взглядов времени» и взглядов императора Николая I, любившего дисциплину и в войсках, и в Церкви. Весьма характерна в этой связи дневниковая запись полковника Фридриха Гагерна, в 1839 г. прибывшего в Россию в свите голландского принца Александра Оранского, племянника русского императора. «Сегодня в церкви, – писал Ф. Гагерн, – мне указывали на одного генерал-адъютанта, еще молодого человека, который, как поверенный императора, заседает в Святейшем Синоде и имеет votum suspensivum[229], чем подавляются обыкновенно в самом зародыше все пререкания духовенства»[230]. Речь шла о Н. А. Протасове, никогда, разумеется, не заседавшем в Св. Синоде (обер-прокурор не имел права голоса и не считался присутствующим членом), но воспринимавшимся в качестве реального руководителя Церкви[231]. В эпоху Николая I это было вполне естественно, тем более что свои полномочия обер-прокурор еще с петровских времен получал от императора, являясь его представителем в Синоде.

В связи с этим стоит задаться вопросом, насколько прочно подобные взгляды были усвоены русской религиозной традицией, иначе говоря, – как оценивали церковно-государственные отношения православные иерархи николаевского времени. Митрополит Филарет (Дроздов) никогда не забывал подчеркивать, что неограниченное самодержавие – благо и для народа, и для государства. Эта неограниченность, впрочем, в его понимании имела одно важное ограничение – истинный самодержец должен был свободно (т. е. добровольно) сдерживать собственную абсолютную власть «волею Царя Небесного, мудростью, великодушием, любовью к народу, желанием общего блага, вниманием к благому совету, уважением к законам предшественников и к своим собственным»[232].

Таким образом, Московский святитель видел естественное ограничение самодержавия в самом самодержце. Неумение (или нежелание) самодержца добровольно ограничить свою власть закономерно вело к деспотии, критерии которой были легко определимы. Но была еще одна проблема – это петровское синодальное наследство, сохранявшееся на протяжении XVIII века и преумноженное в эпоху Николая I. Суть проблемы подметил П. К. Иванов: вместе с наследием царства наследники Петра Великого «принимали механическое воззрение на свои отношения к Богу, как чудесные ставленники Божией благодати. Они считали себя в делах государства безответственными перед Богом, ибо верили, что Бог каким-то скрытым и чудесным образом через них осуществляет Свои помыслы о России»[233].

Активный проповедник теории государственного порядка, Николай I видел в самодержавии ценность, которая должна сохраняться для блага России – прежде всего и преимущественно. Православная Церковь воспринималась им как сила, воспитывавшая подданных в духе безусловной верности государю. Сравнение царской власти с властью Бога только укрепляло русских самодержцев в мысли о собственной религиозной значимости и способствовало перенесению религиозного восприятия со своей персоны на управляемую ими страну. Однако такое восприятие самодержавной власти было чуждо митрополиту Филарету, отказывавшемуся признать сакральность государства как такового.

Как видим, складывалась на первый взгляд странная ситуация: укрепление государственного начала в Церкви вызывало неудовольствие иерархов, прежде всего членов Св. Синода. Но, с другой стороны, сама Церковь устами своих богословов всячески возвеличивала царскую власть, подчеркивая ее религиозный характер. Такая власть психологически не была готова понять принципиальность вопроса о внутренней независимости Церкви от «мира сего», действуя, как этой власти казалось, в интересах и на пользу самой Церкви. Обер-прокурор Н. А. Протасов смотрел на дела церковные с точки зрения государственного интереса, говоря о православии как об учении, «коему отечество наше одолжено нравственным своим могуществом». Действительно, Протасов, как и Николай I, «строил Империю, и в ней Церковь»[234].

Впрочем, не будем забывать, что империя имела четкую конфессиональную ориентацию. Но данное обстоятельство скорее усложняло вопрос о положении главенствовавшей Церкви, чем содействовало его разрешению. Не будет ошибкой признать, что старая, еще византийская идея о союзе двух разноприродных властей в петербургский период русской истории, в первой половине XIX века, была модифицирована и нашла законченное выражение в неоднократно упоминавшейся триаде: «православие, самодержавие, народность»[235]. Отделить политическую и религиозную составляющие триады было принципиально невозможно именно в силу конфессиональных приоритетов государства, неизменно провозглашавшихся с высоты трона. Отсюда следовали все те противоречия, которые не мог преодолеть даже такой выдающийся богослов, как митрополит Филарет, порой воспринимавшийся в качестве «оппозиционного» императору иерарха.

Противоречия эти не способствовали взаимопониманию. Характерное тому подтверждение – история открытия в начале 1830-х гг. нового здания Св. Синода. Его возвели на Сенатской площади столицы, напротив «Медного всадника», памятника Петру Великому, рядом с Правительствующим Сенатом (до того заседания Св. Синода с 1744 г. проходили в здании Двенадцати коллегий на Васильевском острове). 27 мая 1835 г. митрополит Филарет вместе с другими иерархами освятил храм Св. Синода во имя Святых Отец Семи Вселенских Соборов, а 4 июля 1835 г. на новом месте состоялось первое заседание Св. Синода. В тот день Св. Синод посетил Николай I[236], заняв место первоприсутствующего члена Синода и отказавшись сесть на стоявший в зале трон[237]. Император открыл заседание речью, в которой подчеркнул, что ближайшим своим попечением считает охранение православия, засвидетельствовав такие же чувства и у наследника престола, приехавшего вместе с ним. Желая всесторонне подготовить наследника к предстоящей ему роли самодержца, Николай I заметил, что, «подобно тому, как ввел Его Высочество в Сенат и вскоре намерен ввести его в Государственный Совет, признает полезным знакомить его и с церковными делами; и поэтому соизволяет, чтобы Государь Наследник присутствовал иногда при занятиях Синода и под его руководством ‹…› предварительно приобретал сведения, потребные для Его высокого служения»[238]. Ответа на прозвучавшее предложение не последовало, но, как известно, великий князь Александр Николаевич (будущий император Александр II) так и не присутствовал в заседаниях Св. Синода. Вероятно, отказаться от мысли назначить наследника престола к присутствию в Св. Синоде императору пришлось по настоянию митрополита Филарета[239].

В данном случае важно даже не столько провалившееся назначение, сколько сама мысль о том, что мирянин (еще не помазанник) может присутствовать в Синоде. Удивительно, но Николай I явно не понимал принципиальной невозможности этого, следовательно, не вполне отдавал себе отчет, что Св. Синод имеет иную природу, нежели Сенат и Государственный Совет. А ведь император считал себя не только верным защитником православия, но и гарантом соблюдения всех ее установлений.

Упование на Бога у Николая I можно встретить достаточно часто, равно как и утверждение, что в своей стране он безверия не допустит[240]. И это упование, как и борьба с безверием, в большинстве случаев воспринимались в качестве политической декларации, поскольку было известно, что император – сторонник административных мер воздействия. «Разве веротерпимость тождественна с безверием? – патетически вопрошал вскоре после смерти Николая I, в середине 1855 г., гражданский губернатор Курляндии П. А. Валуев, – Разве нам дозволено смотреть на религиозные верования как на политическое орудие и произвольно употреблять или стараться употреблять их для достижения политических целей?». Валуев задавался вопросом, более ли нуждается Церковь в помощи правительства к развитию ее внутренних сил, чем в насильственном содействии к обращению уклонившихся или воссоединению отпавших?[241]

В эпоху Николая I вопрос о внутренних силах Церкви не был востребован в силу политических приоритетов светских властей. Декларации расходились с фактами. Будучи сторонником идеи религиозного ненасилия (на словах)[242], в своей практической деятельности император демонстрировал иные методы. Наиболее выпукло это проявилось в отношении к старообрядцам, чья традиция и поныне воспринимает Николая I как «миссионера на царском троне», якобы занимавшегося совращением староверов в единоверие больше, чем государственными делами. Совращение это характеризуется как принудительное, насильственное, разорительное и губительное для всей страны[243]. Действительно, 10 мая 1827 г. закон запретил старообрядческим священникам переезжать с места на место (для совершения духовных треб). 8 ноября 1827 г. появилось новое высочайшее определение: новых попов на Рогожское кладбище в Москве «отнюдь не принимать». В январе 1837 г. были разгромлены Иргизские старообрядческие монастыри[244]. При Николае I старообрядцам запретили записываться в купцы, подвергли их рекрутской очереди и телесным наказаниям. Это касалось всех старообрядцев без исключения. «Целые старообрядческие селения были отданы под полицейский надзор»[245].

Как видим, стремление к унификации, к сведению религиозной жизни всех православных империи под единый знаменатель в николаевскую эпоху не привело к торжеству православного единства. Но мешало ли это стремление расцвету собственно церковной жизни в России, деятельности ее главенствующей конфессии? Для ответа обратимся к статистическим данным. Итак, ко времени вступления Николая I на престол (в 1825 г.) в Православной Российской Церкви было 37 епархий. Как и в XVIIII веке, в 1825–1861 гг. епархии делились на три класса: 1-й (4 митрополии: Киевская, Новгородская, Московская и С.-Петербургская); 2-й (13 архиепископий); и 3-й (20 епископий), 5 викариатств, а также 5 епархий Грузинского Экзархата. За 15 лет число епархий увеличилось, к 1841 г. их было уже 50, в 1851 г. – 55, а в 1861 – 58[246]. В целом, в течение тридцатилетнего правления Николая I было организовано 6 архиепископий (Херсонская, Литовская, Варшавская, Рижская, Олонецкая и Донская), 8 новых епископий (Полоцкая, Томская, Саратовская, Симбирская, Кавказская, Камчатская и Абхазская), а также 7 новых викариатств[247].

В 1825 г. в России насчитывалось около 25.000 храмов и 449 соборов, а также 785 молитвенных домов и часовен. При них состояло до 111.000 лиц белого духовенства (протоиереев, священников, диаконов и причетников, численность которых, кстати, превышала 63.000 человек). В 1860 г. церквей было уже 37.675, а часовен и молитвенных домов – 12.486. Разумеется, возросла и численность белого духовенства, достигнув 114.000 человек. Увеличивалось и число монастырей: за годы царствования Николая I было вновь открыто 43 обители[248]. Всего к 1861 г. в Православной Российской Церкви насчитывалось 614 монастырей с 8.579 монахами (монахинями) и 12.548 послушниками (послушницами).

В эпоху Николая I монастыри, как и ранее, часто использовались светской властью в качестве тюрем, куда ссылались духовные и светские люди. Подобное положение вызывало искреннее удивление и протест у многих православных, близко знакомых с церковными реалиями России второй четверти XIX века. Известный церковный публицист А. Н. Муравьев, в 1830-е гг. всерьез рассчитывавший занять пост обер-прокурора Св. Синода, писал, что для иноческого благочиния посылка на исправление в монастырь пагубна, что своим примером тюремные сидельцы «портят юных послушников». Он критиковал и заключение за монастырские стены «почти поневоле» вдовых диаконов и священников, «иные же [из них], хотя и добровольно, но без всякого монашеского призвания, а только для того, чтобы заступить свои места детям»[249]. Причиной тому было тяжелое материальное положение большинства клириков Православной Церкви, прежде всего сельских.

В свою очередь, зная, что многие приходы империи влачат нищенское существование, Николай I старался упорядочить и улучшить их материальное положение. Указом от 11 января 1828 г., заявив о своей уверенности в том, что добрые христианские нравы составляют первое основание общественного благоденствия, монарх подчеркнул, что всегда желал, «чтобы чин духовный имел все средства и к образованию юношества, Церкви посвящаемого, и к прохождению служения его с ревностью и свойственным ему достоинством, не припинаясь заботами жизни и безбедного своего содержания»[250]. Однако сделать безбедной жизнь духовенства, прежде всего сельского, император как ни старался, не мог в принципе. Для решения данной проблемы требовалось провести целый комплекс мер: оживить приход, поднять культурный уровень клириков, разрушить кастовую систему, прочно утвердившуюся в среде русского духовенства и т. п. Однако понимавшие все это критики существовавшего в николаевской России положения клириков (например, священник И. С. Беллюстин) подчеркивали благое начинание Николая I, восхваляя его за желание «восстановить горькое и несчастное духовенство сельское»[251].

Император старался укрепить и общественное положение русского духовенства, большинство которого как раз и составляли сельские клирики: 23 января 1833 г. появилось распоряжение об изъятии священнического сана от действия закона о простолюдинах, а 7 октября 1835 г. – об освобождении священнослужительских детей от телесного наказания. Согласно утвержденному Николаем I сенатскому указу на основании прежних постановлений (22.V.1801 г. об избавлении клириков от телесных наказаний и 14.X.1827 г. о приравнивании детей клириков к детям обер-офицеров) закон, имевший в виду лиц «низшего сословия», на священников более не распространялся. Подобное решение своим успехом было обязано случаю: по решению Саратовской палаты уголовного суда, на основании закона о лицах «низшего сословия», священника осудили к лишению сана и к ссылке в Сибирь. По апелляции дело пересмотрели[252]. Второе решение диктовалось заботой о морально-нравственном факторе: наказывать детей духовенства (т. е. лиц, сословно принадлежавших к духовенству) значило оскорблять сан. За совершенные преступления, правда, предусматривалось лишать нарушителя закона всех прав состояния и ссылать (на каторгу или на поселение), либо отдавать в солдаты, – «смотря по роду преступления»[253]. Указанные решения, думается, нельзя игнорировать, так как они свидетельствуют о стремлении светских властей (и прежде всего императора) «приподнять» значение православного клира в России как сословия привилегированного.

Впрочем, в эпоху Николая I, в 1831 г., светская власть провела и так называемый разбор детей русского духовенства. В результате детей клириков, от 15 до 40 лет, не приписанных ни к какому званию и не имевших священно– и церковнослужительского места, за исключением обучавшихся и окончивших учебные заведения, детей духовенства выходцев из дворян и лиц, награжденных орденами, детей духовенства лейб-гвардии и единственных детей престарелых родителей должны были размещать в учебно-карабинерных полках, чтобы затем пополнить ряды унтер-офицеров в армии. Пожилых предусматривалось прикомандировать к инвалидным командам[254]. Причины разбора достаточно просты: кандидатов на священнические и церковные места (детей клириков) было больше, чем самих мест. Светская власть, осуществлявшая проведение религиозной политики в России, стремилась уменьшить число выходцев из белого духовенства, годами не имевших возможности устроить свое положение и становившихся, по сути, деклассированными элементами. Однако покидать свое сословие и приписываться к какому-либо податному «избыточные» дети духовенства не спешили. Год от года ситуация только усугублялась[255]. Однако и положение имевших место клириков в указанное время нельзя признать благополучным. Существовало множество проблем, разрешение которых часто зависело от материального благополучия клириков. Тяжкое финансовое положение заставляло будущих пастырей искать невест с деньгами, поскольку в то время бытовал обычай платить за получение священнического места[256]. Однако и получение места на приходе не гарантировало нормальной жизни: доходы у священника были минимальны, и часто он оказывался в унизительном положении просителя[257].

Угрожающе неудовлетворительное положение сельского священника в России приводило к тому, что проблема выживания становилась для него чуть ли не основной, от решения которой зависело все остальное. Вынужденно занимаясь земледелием, сельский священник порой и оценивался современниками как «тот же крестьянин, лишь только грамотный, – с образом мыслей, с желаниями, стремлениями, даже и образом жизни чисто крестьянскими»[258]. Однако подобная оценка нисколько не мешала пониманию того обстоятельства, что именно сельский священник должен быть проводником «в низшие слои общества Веры, преданности Церкви и Державному Престолу», что «не становые и не исправники в силах поднять дух народа, а священники»[259].

Подобная констатация, впрочем, свидетельствовала и о том, что «дух народа» еще предстояло поднять вровень с задачами, которые ставила перед православной империей стремительно менявшая европейскую религиозно-политическую парадигму жизнь[260]. Дело в том, что Николай I и обер-прокуратура Св. Синода считали возможным с помощью административных методов решить основные церковные (как и все остальные) вопросы России, в то время как критики режима полагали начать с раскрепощения самой Церкви. Среди этих критиков были люди вполне благонамеренные, честные и православные по духу. Для многих славянофилов, равно как и для западников, православие не совпадало с «ведомством православного исповедания» и, соответственно, не сопрягалось с казенным пониманием самодержавия. Ф. И. Тютчев, например, видел в самодержавии скорее органически сложившуюся национальную власть, которую можно противопоставить механическому принципу западно-европейской власти. Николаевский бюрократически-династический абсолютизм в такую схему не вписывался, как и официальная «народность», противопоставлявшаяся национальной идее. В самом деле: в 1847 г. было предписано бороться со «стремлением некоторых авторов к возбуждению в читающей публике необузданных порывов патриотизма»[261]!

Регламентирование жизни (в том числе религиозной) стало при Николае I навязчивой идеей, символом стабильности и порядка. В этом стоит искать объяснение и неприятия некоторых предложений митрополита Филарета (Дроздова), направленных к поднятию религиозно-нравственного уровня духовенства. Как известно, уже в 1826 г. императором Николаем I был собран т. н. Комитет 6 декабря. Целью его работ было изучение законодательных предположений, найденных в бумагах покойного императора Александра I. Предполагая обсудить и наметить правила к лучшему устройству различных частей государственного управления империей, Комитет обратился и к Московскому святителю по вопросу о способах улучшения состояния духовенства.

Предложенные митрополитом меры не вошли в проект закона о состояниях, но получили дальнейшую разработку помимо Комитета 6 декабря. Однако важно отметить иной момент: охранительные тенденции проявили себя в работе Комитета самым неожиданным образом – даже в предложениях митрополита Филарета сумели найти нечто страшное. Святитель предлагал, между прочим, ввести в духовных академиях и семинариях преподавание всех предметов, кроме красноречия и философии, на русском языке вместо латинского. «Комитет заметил в своем отзыве на это предложение, что преподавание на русском языке богословских предметов повлечет за собой издание книг и руководств по догматическому богословию и герменевтике на русском языке, что привлечет внимание непросвещенных людей к богословским вопросам и может “подать случай к неосновательным толкованиям и догадкам, нередко ведущим за собой пагубные заблуждения в мнениях о самых важных истинах веры”»[262].

Как видим, страх перед возможными интерпретациями богословских текстов (в случае их появления на русском языке) оказался сильнее понимания жизненности предложенной митрополитом Филаретом меры[263]. Подобный результат тем более удивителен, что свое всеподданнейшее представление митрополит первоначально сделал в связи с усмотрением Николаем I большого недостатка в достойных сельских пастырях (от 17 июня 1826 г.). Святитель выделил семь основных причин, вызвавших появление настоящей проблемы, на первое место поставив недостаток приличного воспитания, на второе – неоконченное воспитание, и на третье – воспитание, не приспособленное к потребностям церковного служения. Говоря о третьей причине («воспитание, недовольно приспособленное к потребностям церковного служения»), митрополит критиковал «латинское» образование. Четвертой причиной были ранние священнические хиротонии (до 30 лет); пятой – неудобство надзора за клириками епископов в связи с большими территориями и «многолюдством» епархий; шестой – слабость судебных и исправительных мер для недостойных; и седьмой – бедность и стесненное положение священника[264].

Святитель Филарет предлагал меры финансового характера, которые способствовали бы подъему материального положения духовенства и заставляли бы будущих пастырей больше внимания обращать на религиозное служение, чем на добывание хлеба насущного. Однако кардинально исправить положение за последующие годы так и не удалось: материальное положение сельского клира продолжало оставаться тяжелым, и священники вынуждены были брать «даяния» за церковные требы. Митрополит Филарет, признавая эти «даяния» злоупотреблениями, унизительными для священнодействия и священнодействующего и полагая, что злоупотребление необходимо преследовать и истреблять, в то же время замечал: «но в сей беспрекословной истине еще не заключается разрешения другого вопроса: должно ли уничтожить и обычай, из которого сделано злоупотребление»[265]. Обычай вознаграждать священника, питающегося «от алтаря», уничтожить действительно было невозможно.

Очевидно, запутанность и сложность внутренних церковных проблем могла порождать у синодальных чиновников желание административно разрешить их, используя рычаги внешнего давления. Психологически это объяснимо, хотя, разумеется, не оправдано. Любитель быстрых и четких решений, Николай I, естественно, не мог изменить себе, пытаясь устроить церковную жизнь в России. На многие вопросы этой жизни он реагировал лично, именными высочайшими указами и предписаниями. Любитель порядка, государь и в Церкви сколь можно прививал принципы воинской дисциплины и отчетности. Так, 4 сентября 1827 г. Св. Синод предписал епархиальным преосвященным обязательно доносить о всех пришествиях, случавшихся в храмах. Предписание было результатом проявленной Николаем I инициативы: через губернские начальства он быстрее получал сведения о задававшемся иногда обер-прокурору Св. Синода вопросе – известен ли проступок того или иного клирика духовному начальству? Дабы впредь подобные вопросы обер-прокурору не задавались, Николай I и решил проблему предписанием[266]. Спустя два года, 8 января 1829 г., появился высочайший указ о своевременном и неукоснительном донесении императору о важных происшествиях в церквах. Обер-прокурор вынужден был вновь напомнить членам Св. Синода о повелении государя докладывать ему о важных происшествиях немедленно[267]. Повторение могло означать лишь одно: предписание не действовало.

Осуществление личного контроля на поверку оказывалось нереализуемой мечтой. Вникая в ход принципиальных церковных дел так же, как и в мелочи церковной жизни, император не преминул высказать свое неудовольствие Св. Синоду, когда при посещении храмов (в 1830 г.) заметил там свои портреты[268]. Выступление против культа собственной личности, однако же, не привело – и не могло привести – к исправлению положения: император воспринимался подданными как «земной бог» со всеми вытекавшими отсюда негативными последствиями. Только этот бог решал, что есть благо для Церкви и верующих, а что – нет. Разумеется, он мог прислушиваться к голосу епископата, но точно также имел возможность проводить свою линию. Здесь, полагаю, принцип важнее имевшей место реальности.

В эпоху Николая I, весной 1828 г., был принят Устав о духовной цензуре, позволявший осуществлять религиозный контроль над издававшимися книгами религиозно-нравственного и богословского содержания. Формально цензура духовных книг зависела от академических конференций и составлявшихся при них цензурных комитетов, которым, в свою очередь, подлежали все духовные сочинения и переводы. Только то, что издавалось по распоряжению Св. Синода и состоявшей при нем Комиссии духовных училищ не должно было рассматриваться этими комитетами. Устав позволял не одобрять сочинения или переводы «к классическому употреблению» не только в случае их несоответствия целям духовного и христианского воспитания, но и сочинение «близкое к тому». Определять «близость» было достаточно трудно. Но и в случае одобрения книга поступала из цензурного комитета в академическую конференцию, а после этого (уже второго по счету) одобрения – в Комиссию духовных училищ[269]. Важнейшие сочинения цензурировались преимущественно в С.-Петербургском и Московском цензурных комитетах[270]. Правительство полагало, что благодаря изданию Устава духовной цензуры можно будет укрепить морально-нравственное влияние Православной Церкви, не допустив духовную «крамолу» и сохранив тем самым как семинаристов – будущих священников, так и вообще православных читателей от пагубного влияния безбожия и суждений, не отвечавших православным взглядам[271].

Таким образом, главная идея николаевской эпохи – идея стабильности, понимаемая как сохранение в неизменном виде основных принципов русской государственности: православия, самодержавия, народности. Все, что не вписывалось в указанную схему или казалось не отвечающим «национальным принципам» (в понимании «теории официальной народности») подлежало искоренению. Православная Церковь должна была, с одной стороны, оберегаться всей силой государства, с другой же – сама содействовать государству в поддержании известного порядка. Стабильность при Николае I являлась синонимом status’a quo. Но значило ли это, что николаевский порядок и дисциплина только ужесточали «синодальное рабство», препятствуя внутреннему развитию Церкви? Несмотря на кажущуюся очевидность, полагаю, однозначного ответа на поставленный вопрос давать не стоит. И дело не только в «формальных» показателях: росте числа церквей и монастырей, постепенном улучшении положения (и социального, и материального) клириков и т. п. Необходимо иметь в виду, что Российская Церковь жила в условиях империи, без учета которых разговоры о возможностях внутреннего развития русского православия оказываются исторически абстрактными. Природа самодержавной власти в России определяла ход церковного строительства уже в силу того, что «ведомство православного исповедания» было составной частью государственной машины. Поэтому логичнее сформулировать проблему по-иному: мешало ли николаевское самодержавие, естественный продукт развития русской имперской системы, укреплению авторитета Церкви среди православных России?

Очевидно, стоит признать, что и сформулированный таким образом вопрос не имеет однозначного разрешения.

В самом деле: не стоит забывать, что Православная Церковь жила в стране, огромное число жителей которой были крепостными. Сам факт наличия «крещеной собственности» в XIX веке не мог не смущать совесть искренно верующих людей, думавших о будущем России. Думала об этом и светская власть, прежде всего Верховный ктитор Церкви – самодержавный государь. Однако искоренить данное зло (и в силу социальных, и в силу психологических причин) было чрезвычайно сложно. Николай I вступил на престол с твердым намерением предпринять меры, направленные в пользу крепостных. При нем заседало 9 секретных комитетов, рассматривавших «крестьянский вопрос». Но все мероприятия дали совершенно ничтожные результаты – помещики в большинстве своем противились отмене крепостного права, «Николай I встречал оппозицию даже среди приближенных к себе лиц»[272]. В сложившейся ситуации приходилось откладывать решение «до лучших времен», которые, как известно, в николаевское царствование так и не наступили.

Таким образом, учитывая наличие крепостного права в России, стоит вновь вернуться в триаде и еще раз рассмотреть третий ее компонент – «народность». Итак, по 10-й ревизии (1857) отношение численности помещичьих крестьян ко всей массе населения России составляло 37,5 %, причем почти 70 % крепостных находилось в 12 великороссийских нечерноземных, 7 великороссийских черноземных и 7 украинских губерниях. К тому времени «весь ход помещичьего хозяйства давал основание заключить о переходе крестьян в совершенное рабство, т. е. об ухудшении даже этого (т. е. существовавшего к тому времени. – С. Ф.) худого положения»[273]. К тому же «государственные финансы не могли окрепнуть при крепостном порядке. Главная доля всех прямых и косвенных налогов в России шла с крестьянского населения», но «государство получало с помещичьих крестьян лишь подушную подать, и львиная доля крестьянских платежей шла в карман помещика»[274].

В сложившейся ситуации, при росте задолженности дворянских имений перед казной[275], правительство как единственный активный элемент государства должно было решаться на кардинальную реформу. Таким толчком, необходимым для начала реформаторской деятельности, стала неудачная Крымская война. Империя вынуждена была сознаться в собственном бессилии и признать главной причиной позорного поражения внутренние непорядки.

Все это случилось в начале нового царствования – Александра II (1855–1881), манифестом 19 февраля 1861 г. отменившим, наконец, крепостное право. Старая идеология подверглась суровой критике, «стремление сеять добро силою» – осуждено[276]. Страна начала движение по пути социальных, экономических и политических реформ, появились возможности и для проведения реформ церковных. В новых условиях современники стали подводить итоги прошедшему царствованию, в том числе и критически оценивая состояние русского духовенства. Об этом писали как светские лица, так и клирики, иногда замечая, что в течение тридцати лет в отношении веры русский народ был предоставлен самому себе, не получая никакого религиозного воспитания[277] и даже не имея понятия «ни об чем духовном»[278].

Справедливо ли обвинение духовенства и возможно ли говорить о тотальной духовной непросвещенности русского народа?

Максимализм подобных утверждений имеет психологическое объяснение: время переживавшегося страной (после тридцатилетнего царствования Николая I) национального позора. Старая система ушла в историческое небытие, и надежды связывались с реформами. Разумеется, изменялось и отношение к народу, выходившему на новый путь своего исторического развития. Старое понятие «народности» должно было измениться, равно как и ее связь с православием и самодержавием. Николай I воспринимал «народность» патриархально, но вовсе не связывал ее с крепостным правом, как считали некоторые исследователи[279]. Противник крепостничества, он вошел в русскую историю с клеймом убежденного крепостника. Однако это клеймо так же несправедливо, как и обвинение русского духовенства в неумении религиозно воспитывать русский народ.

Действительно, православные клирики мало, редко и плохо учили (причем не только в середине XIX века, но и на заре XX)[280], однако из этого трудно сделать вывод о том, что простой народ не имел понятия «ни об чем духовном». Неправомерность приведенного вывода доказывается отношением православного народа к своим религиозным святыням. Даже советские историки признавали, что «сотни тысяч богомольцев, в массе состоявших из крестьян и мещан» посещали монастыри (по советской терминологии, «были постоянными поставщиками монастырских доходов»). Особенно много богомольцев посещало известные своими святынями Троице-Сергиеву и Киево-Печерскую лавры «(в конце 1850-х – начале 60-х годов в каждую лавру приходило богомольцев примерно не менее 300.000 человек ежегодно), в монастыри – Соловецкий, Задонский, Юрьев, Валаамский, Спасо-Евфимиев и др., в пустыни – Саровскую, Нилову, Коренную, Оптину, Седмиезерскую и др.»[281].

Эти богомольцы – лучшее доказательство того, что зависимость народного благочестия от состояния священства – нелинейная, что религиозная политика государства, подавляющего церковную независимость (правда, исходя из понимания своей конфессиональной пристрастности) не имеет прямого (и уж в любом случае решающего) влияния на религиозность его населения. В православной России XIX века были великие подвижники благочестия, окормлявшие приходивших к ним за духовной помощью верующих (преимущественно крестьян). Так, на первую треть XIX века приходится наибольшая известность жившего в Саровской пустыни св. Серафима (1854–1833). Старец, затворник, вершитель Иисусовой молитвы, св. Серафим Саровский почитался верующими всех сословий и состояний. Характерно, что именно с его именем связаны два апокрифических рассказа, в которых святой предстает как понимающий не только личные переживания приходивших к нему лиц, но и дела государственной важности. В данном случае, думается, последнее обстоятельство важнее истинности повествования.

Из рассказа мы узнаем о существовании легенды о посещении Александром I в 1824 (или в 1825) году старца Серафима. Беседа, якобы, длилась три часа, после чего подвижник, проводив императора до экипажа и поклонившись ему, сказал: «Сделай же, Государь, так, как я тебе говорил»[282]. Как известно, вскоре Александр умер, а вскоре в Сибири объявился некий старец Федор Кузьмич, в котором некоторые желали видеть бывшего императора, оставившего трон и удалившегося в мир. Посещение Александром св. Серафима и последовавший затем «уход» императора под именем неизвестного странника, таким образом, оказываются соединенными. Легенда пытается показать, что Александр I мог скрыться от света и отказаться от трона, так как не простил себе смерти отца императора Павла I, после совета с Саровским старцем.

Другая легенда уже непосредственно затрагивает время, предшествовавшее воцарению Николая I. Ее впервые рассказал в 1844 г. бывший послушник св. Серафима Гурий (в 1840-е гг. – игумен Георгий). «Он вспомнил, что к отцу Серафиму приехали “блестящие офицеры” и попросили его благословения. Он же отказался их благословлять и выгнал из своей келии. Они пришли на другой день и встали перед ним на колени, но старец прогневался еще сильнее, так что затопал ногами и велел им немедленно уйти. Опечаленные офицеры уехали». В ответ на вопрос послушника о причинах произошедшего, старец показал ему чистый родник, который вскоре помутнел. «Вот что они хотят сделать с Россией», – якобы сказал отец Серафим об офицерах[283]. Очевидна цель приведенного рассказа – показать святого предвидевшим восстание и не давшего благословения готовившим его офицерам, будущим декабристам. Повторюсь: достоверность приведенных рассказов невелика, но они весьма характерны, ибо позволяют увидеть, как затворник и молитвенник Саровской пустыни в восприятии благочестивых почитателей приобретал черты духовного провидца политических дел и советника царя.

Необыкновенная популярность св. Серафима, постоянные, прежде всего крестьян, обращения к нему за молитвенной помощью и поддержкой свидетельствовали не только о величии его религиозного подвига, но и о понимании масштабов им совершавшегося, огромным числом «неученых» и «предоставленных самим себе» православных[284].

В целом, характеризуя основные черты нравственного мировоззрения русских подвижников благочестия XIX столетия, вслед за исследователем начала XX века можно выделить пастырство, юродство, затворничество и старчество. Примеры перечисленных выше религиозных направлений мы без труда обнаружим как в предшествовавшее Николаю I правление, так и в его царствование[285]. Приводя примеры жизни в Боге юродивых и архиереев, старцев и отшельников XIX века, иеромонах (будущий митрополит) Елевферий (Богоявленский) резюмировал: «конкретные образы их вполне доказывают, что Церковь наша живет полной христианской жизнью, воплощая в отдельных личностях учение Христа. Воспитанные на слове Божием и подвижнических творениях раннейших веков христианской Церкви, подвижники наши живут в том же христианском духе, в каком сияли подвижники прежних христианских эпох»[286]. Сказанное относилось и к одному из наиболее почитавшихся в николаевской России архиерею – архиепископу Воронежскому и Задонскому Антонию (Смирницкому). С его именем связаны два выдающихся события в жизни Православной Российской Церкви: канонизация Воронежского святителя Митрофана (в 1832 г.) и подготовка к прославлению святителя Тихона Задонского. Последнее состоялось через 15 лет после кончины архиепископа Антония, в 1861 г.

Владыка Антоний являл собой «удивительно полный, отрадный, идеальный образ епархиального архиерея. Чистый, ревностный до младенчества, его жизненный путь был озарен той ясностью, какие дает человеку нераздельное служение Богу»[287]. Понимая и принимая глубокое народное почитание святителя Митрофана, владыка Антоний, в то же время, вынужден был учитывать настроения обер-прокуратуры, оправдываясь перед светскими властями. В письме от 29 марта 1830 г. он доносил обер-прокурору князю П. С. Мещерскому об особом почитании горожанами святителя Митрофана, к месту погребения которого, «неизвестно по какому особенному поводу, началось в сем году многолюдное и со дня на день увеличивающееся стечение народа». Епископ Антоний заявлял, что к нему приходили верующие, говорившие о полученных по молитвам святителя Митрофана исцелениях. В ответ на письмо Св. Синод предложил епископу «усугубить» «благоразумные меры осторожности, дабы преждевременно не утвердить в жителях мыслей о святости сего пастыря и не возбудить общего и настоятельного желания к открытию его тела, внушая напротив прозорливое и терпеливое ожидание особенного и более явного произволения Божия к прославлению оного»[288]. То, что именно в 1830 г. верующих у гроба святителя стало гораздо больше обычного можно объяснить эпидемией холеры: в условиях опасности народ чаще стал обращаться с молитвами к тому, кого и ранее почитал как святого. Религиозное чувство, и ранее проявлявшее себя, в экстремальных условиях проявилось со всей очевидностью, свидетельствуя, что народное благочестие – реальность.

Стремясь доказать необходимость канонизации святителя Митрофана, в то же время епископ Антоний вынужден был оправдываться в чистоте своих помыслов перед обер-прокурором: неверно пересказанные слухи донесли до Петербурга весть, будто Воронежский архипастырь «равняется» со светильниками веры – епископами Митрофаном и Тихоном Задонским[289]. Причина появления слухов проста: владыку Антония искренне почитали в народе, считая его настоящим подвижником благочестия. В этой связи его осторожность не только понятна, но и оправданна (ведь, как передавали слухи, сам святитель Тихон Задонский, являясь, говорил владыке, что его молитвами «будет спасена Воронежская губерния от холеры»)[290]. Стремясь не вызвать подозрений обер-прокуратуры в недостаточной подготовке канонизации, епископ Антоний писал в Петербург, что для приходящих помолиться святителю Митрофану «отправляются только молебные пения Божией Матери пред иконой, под которой погребено тело его, также точно как с давнего времени продолжается сие в Задонском монастыре при гробе преосвященного Тихона»[291].

Лишь в августе 1832 г., после разрешения государя, Св. Синод канонизировал святителя Митрофана, и епископ Антоний совершил открытие мощей святого[292]. На торжестве присутствовало более 60.000 паломников со всей России. Год спустя, в июне 1833 г., опять-таки после императорского одобрения, мощи святителя Митрофана были торжественно перенесены в главный собор Воронежа – Благовещенский[293].

Как известно, причисление к лику святых в императорской России было событием исключительным. За весь предшествующий период Св. Синод канонизировал только двух подвижников благочестия – митрополита Ростовского Димитрия в 1757 г. и епископа Иркутского Иннокентия в 1764 г.[294] Полагаю, не будет преувеличением указать на то, что причисление к лику святых святителя Митрофана во многом предопределило и канонизацию в 1861 г. другого подвижника веры, издавна почитавшегося православными России – епископа Тихона Задонского. Воронежский владыка Антоний, много сделавший для прославления святителя Митрофана, искренно почитал и святителя Тихона, в его архиерейском доме всегда помещались портреты этих подвижников. Именно он, епископ Антоний, 20 мая 1846 г. сообщил Св. Синоду об обретении нетленных мощей свт. Тихона, в октябре того же года свидетельствовав перед членами Синода о его всенародном почитании. Владыка ходатайствовал о прославлении епископа Тихона, за несколько часов до своей кончины написав императору Николаю I о всеобщем народном почитании святителя[295]. Простые люди ценили в свт. Тихоне, наряду с благочестивой жизнью, умение проповедовать. «Образные примеры из жизни подвижников и святых, столь любимые в простом народе, надолго запоминались слушателям. Именно эти средства обеспечивали Тихону успешное воздействие на конкретного человека, совершившего то или иное преступление»[296].

Собственно говоря, и сам владыка Антоний, много сделавший для прославления и свт. Митрофана, и свт. Тихона, за годы своего служения снискал огромную любовь и почитание верующих; св. Серафим Саровский называл его своим «старшим братом» и «великим архиереем Божиим»[297]. Однако даже глубокий религиозный настрой, христианское смирение и честность в николаевское время не были гарантией от получения высочайших выговоров. Парадоксально, но именно владыка Антоний был первым, получившим такой выговор от императора[298]. История его получения – вскрытый пакет, адресованный императору, – чрезвычайно показательна для характеристики и николаевского царствования в целом, и личной политики самодержца в частности[299].

Парадокс в том, что офицер и архиерей, вскрывшие конверт, хотели не допустить «оскорбления Величества», заботясь о чести и достоинстве самодержца, т. е. были искренними охранителями и верноподданными! Заботясь о своих самодержавных прерогативах, Николай I не обращал внимания на то, что подобными замечаниями оскорбляет не только архиерейское достоинство, но и показывает свое истинное отношение к Православной Церкви, оказывать помощь которой он всегда искренне желал. Не терпевший никакой самодеятельности, император полагал единственно возможным лишь исполнение каждым своих обязанностей по службе, воспринимая церковное служение преимущественно как служение империи, самодержавным властителем которой он являлся. В этих условиях народное благочестие могло восприниматься не как проявление здоровой религиозной жизни, а как доказательство правильности государственной идеологии «православия, самодержавия и народности». Политические последствия подобного заблуждения рано или поздно не могли себя не проявить.

И все же, можем ли мы говорить о том, что народное благочестие, в том виде, как оно проявляло себя в эпоху императора Николая I, диссонировало с его, императора, официальной религиозной политикой? Полагаю, что подобная постановка вопроса не совсем правильна. И в Синодальный период, под не ослабевавшей опекой государства, Православная Церковь жила и развивалась, решала свои проблемы, и получала новые. Политическая система многое предопределяла, но проявлению личной веры, личного благочестия она мешала минимально.

Разумеется, народное благочестие не тождественно народной религиозности, т. н. «народному православию», так как религиозность не вера и не догматическое учение и тесно связана с психологией человека и социума. «Называя человека религиозным, – писал Л. П. Карсавин, – мы подчеркиваем не то, во что он верит, а то, что он верит, и выделяем таким образом субъективную сторону. Религиозный человек – это верующий человек, взятый с субъективной стороны его веры»[300]. Настоящее обстоятельство необходимо иметь в виду, когда речь заходит о фольклорной религиозности, не забывая, что народное православие есть историческая форма развития фольклорного сознания[301].

Это всегда понимали и помнили православные богословы, клирики и миряне, писавшие о народной религиозности. Они никогда не скрывали, что разного рода суеверия широко распространены в русской простонародной среде[302]. Однако они также знали, что наличие суеверий не может (и не должно) быть критерием для оценки народного благочестия, что религиозность большинства верующих православных людей имеет в своем истоке ясное понимание христианской правды и жизни во Христе.

Очерк пятый. Архимандрит Моисей (Путилов) и возрождение Оптиной пустыни

В истории русской святости XIX – начала XX вв. Оптина пустынь занимает свое особое место. На фоне сотен русских монастырей обитель, расположенная в нескольких километрах от города Козельска, на берегу маленькой речки Жиздры, отличалась прежде всего тем, что в ее стенах получило развитие такое явление религиозной жизни как старчество. Как известно, целью старчества является нравственное усовершенствование опытным иноком (старцем) своего духовного чада, полностью и добровольно подчиняющегося его водительству. Считается, что в русском подвижничестве XIX в. наиболее плодотворным оказалось нахождение “золотой меры в аскетическом подвиге, уравновешенное подчинение телесной аскезы аскезе духовной”. Примером тому как раз и является Оптина пустынь, насельники которой глубоко усвоили уроки Григория Нисского, видевшего цель подвига монаха не в умерщвлении плоти, а в обуздании страстей и вожделений, в обретении любовной цельности личности[303].

Со времен св. Паисия Величковского русские старцы сохраняли и передавали своим ученикам «науку наук», – преемство в прохождении «Иисусовой молитвы». Обращая самое серьезное внимание на «умное делание», старцы никогда не забывали о помощи советом и утешением всем, кто приходил к ним за этим. Помогая христианину раскрыться до «богочеловеческой меры», они видели задачу не в умалении личности своих духовных детей, а в содействии возрастанию этой личности «во взаимном смирении и любовной открытости»[304]. Без утверждения евангельской идеи любви к ближнему невозможно, думается, представить развитие Оптиной пустыни как своего рода духовно-нравственного ориентира, одинаково привлекательного и для образованных «богоискателей», и для простых верующих. В. В. Розанов считал даже, что Оптина – единственная русская обитель, с которой установились «живые и прочные литературные связи»[305].

Почему все это стало возможно и почему именно в Оптиной пустыни утвердилась преемственная традиция старческого делания?

Полагаю, что ответить на поставленные вопросы возможно рассмотрев, как происходило становление и развитие пустыни в первой половине XIX в., а также определив роль и значение в этом деле многолетнего ее настоятеля архимандрита Моисея (Путилова).

* * *

Дореволюционные русские историки Оптиной пустыни традиционно говорят о двух периодах ее бытия; первый охватывает эпоху от времени пустыни основания и до конца XVIII в., а второй, – от начала XIX в. и до начала XX в. Последний, «период восстановления и процветания», собственно, и составляет славу обители. Время и причины основания Оптиной пустыни документально не восстановимы, – существуют лишь предания и косвенные данные. Согласно преданиям, иноческая жизнь в этом месте может быть отнесена к XV в. Нет никаких точных данных и о легендарном основателе пустыни – Опте, первоначально предводителе шайки разбойников, занимавшейся грабежами в Козельской засеке (как именовались появившиеся с XIV в. заповедные леса, насаждавшиеся русскими князьями с целью помешать неожиданным опустошительным набегам татар).

До XIX в. пустынь именовалась не Введенской, а Макарьевской Оптиной. По предположению архимандрита Леонида (Кавелина), «основатель обители, отшельник Опта при пострижении в монашество был наречен Макарием, почему и пустынь его (в которой вероятно он сам и был первым настоятелем) удержала за собой название Макарьевой Оптиной» (к тому же с 1629 г. и до времени архимандрита Леонида (Кавелина) там не было ни храма, ни придела во имя преподобного Макария)[306]. Первый период истории пустыни не отмечен ничем выдающимся, более того, исследователи даже заявляли о «не особенно высоком» в ту пору нравственном состоянии братства обители[307]. В правление Петра Великого Оптина переживает глубочайший кризис, монастырь даже ненадолго (до 1726 г.) закрывают.

До начала XVIII в. в пустыни существовало так называемое строительское настоятельство, а с начала XVIII в. и до 1764 г. – игуменское. Кроме того, в течение всего XVIII в. там не было строгого общежития, братия получала деньги на проживание (так называемое «зажилое жалование») и все иноки делились деньгами, общей была только трапеза. Монастырский устав полностью не исполнялся. Показателем кризиса может служить пример настоятельства (в 1760–1762 гг.) некоего отца Пафнутия, не умевшего читать и писать[308].

В царствование Екатерины II, 26 февраля 1764 г. издавшей указ о секуляризации монастырских имений, а 31 марта 1764 г. установившей разделение заштатных (т. е. не взятых на содержание государством) монастырей на 3 класса (в зависимости от числа монашествовавших), Оптина пустынь оказалась последней из числа семи заштатных монастырей, оставленных на собственном содержании и с семью монашествующими. Перспективы ее трудно было назвать радужными…

Тем не менее, именно в годы правления Екатерины II начался подъем внутренней жизни русского монашества, вскоре благотворно сказавшийся на судьбе Козельской обители. Этот подъем непосредственно связан с именем прп. Паисия Величковского (1722–1794), аскета, мистика, переводчика «Добротолюбия», посвятившего всю свою жизнь монашескому «внутреннему деланию». Будучи прежде всего монахом, прп. Паисий стремился понять и построить иноческую жизнь в соответствии с правилами святых отцов. В созданном им общежительном уставе указаны два основные правила монашеского общежития: полное нестяжание и послушание. Прп. Паисий уделял внимание тому, каким должен быть настоятель, как инок должен проводить день, никогда не оставаясь праздным. Таким образом, труды прп. Паисия служили руководством к ведению правильной иноческой жизни. Его ученики и, преимущественно, ученики его учеников сыграли главную роль в деле воссоздания Оптиной.

Другим церковным деятелем, имя которого, говоря об Оптиной пустыни, необходимо упомянуть, был Московский митрополит Платон (Левшин; 1737–1812). Наблюдая за современной ему монастырской жизнью, митрополит пришел к выводу, что воссоздание монастырей необходимо поручать лишь монахам-подвижникам, для которых аскетизм – не пустой звук. В 1796 г., посетив пустынь, митрополит Платон, в ведении которого до 1799 г. она находилась, «признал место сие для пустынно-общежительства весьма удобным»[309]. Настоятелю Песношского монастыря Макарию было поручено наблюдение за Оптиной. Он назначил туда в качестве строителя иеромонаха Иосифа, вскоре сменив его другим иеромонахом – Авраамием. Деятельный строитель в первое время испытывал массу проблем: местные жители нещадно грабили монастырь (воровали лес, в монастырских «дачах» ловили рыбу, угоняли лошадей и т. д.)[310]. Тем не менее монастырь рос и развивался, к 20-м годам XIX в. оказавшись наиболее благоустроенным в Калужской епархии[311]. Именно отец Авраамий ввел в обители новый порядок нестяжательной жизни, первым подавая в этом пример и требуя от братии точного исполнения своих распоряжений. Разумеется, сама пустынь выступала как собственник, «стяжатель имения», но личное обогащение монахов за счет ее имуществ строго пресекалось, равно как не допускалось и самостоятельное, «отдельное» житие иноков.

В первой четверти XIX в. в пустыни сменилось всего три настоятеля. На место скончавшегося в январе 1817 г. отца Авраамия был поставлен иеромонах Маркелл (первый настоятель, избранный из числа братства Оптиной); а уже через два года его сменил игумен Даниил (1819–1826). При отце Данииле, ранее проходившем послушание в качестве эконома Калужского архиерейского дома, в Оптину и пришел инок Моисей (в миру Тимофей Путилов; 15.01.1782–16.06.1862).

Исследователи давно подметили, что «в самом факте восстановления Оптиной пустыни обращает на себя внимание то, что оно идет не из нее самой, а со (из. – С. Ф.) вне». При этом важно то, что указанная для Оптиной особенность составляла «характеристическую черту в истории восстановления многих (большинства) русских обителей 18 и 19 вв.»[312]. Своих сил у монастырей, переживших начальный период Синодальной эпохи, не было. Инициатором восстановления обителей, их финансистом могла стать лишь высшая власть, т. е. Св. Синод и ее «Верховный ктитор» – монарх. С конца XVIII в. так и было. К примеру, 18 декабря 1797 г. Павел I даровал Оптиной пустыни, в числе других обителей, «милостивое подаяние» – 300 руб. ежегодно. Пустыни отдали мукомольную мельницу на реке Сосенной и пруд для рыбной ловли. И хотя материальное благополучие Оптиной в то время было неудовлетворительным[313], рубеж XVIII и XIX столетий, думается, всё-таки можно назвать переломным, – с тех пор доходы монастыря год от года росли, росла и его известность.

И первое, и второе обстоятельства непосредственно связаны с деятельностью епископа Калужского Филарета (в миру Федора Георгиевича Амфитеатрова; 1779–1857) и уже упоминавшегося иеромонаха Моисея (Путилова). Именно епископ Филарет, в дальнейшем ставший митрополитом Киевским (с 1837 г.), направил инока Моисея в Оптину и, будучи глубоким знатоком и почитателем монастырского жития, активно содействовал религиозному возрождению пустыни. Один из наиболее ярких архиереев эпохи Николая I, епископ Филарет, как и большинство русских епископов, был выходцем из семьи священника. Он получил традиционное для своего сословия образование, в 1797 г. окончив Орловско-Севскую духовную семинарию. Будучи с юности «монахолюбом», будущий святитель уже в 19-летнем возрасте (в 1798 г.) принял монашеский постриг и в 1799 г. был рукоположен во иеромонаха. Его духовная карьера – карьера преимущественно «ученого монаха»: он преподавал поэзию и греческий язык, состоял префектом (инспектором) и ректором духовных семинарий (с 1802 г. – Севской, с 1804 г. – Уфимской, с 1810 г. – Тобольской). Одновременно с учебно-административной деятельностью нес послушание в качестве настоятеля различных монастырей, в 1813 г. получив назначение в Волоколамский Иосифов монастырь Московской епархии. Очевидно, уже тогда духовное начальство обратило внимание на спокойного, не стремившегося к архиерейству, ученого архимандрита. В феврале 1814 г. архимандрит Филарет был на короткий срок переведен инспектором Санкт-Петербургской духовной академии, в августе того же года получил степень доктора богословия и был переведен на должность инспектора в Московскую духовную академию, 16 марта 1816 г. став ее ректором. Всё говорило за то, что вскоре архимандрит Филарет будет хиротонисан во епископа. Это произошло 1 июля 1819 г., когда бывший ректор академии и (с 1817 г.) управляющий Воскресенским монастырем («Новый Иерусалим») получил назначение на Калужскую кафедру.

Оказавшись Калужским епископом, владыка Филарет сразу же обратил особое внимание на Оптину пустынь, расцвет которой, по мнению исследователей, как раз и начался с его вступления на кафедру[314]. «Более практик, чем теоретик», «выразитель идеи православия и монашества более в жизни, нежели в литературной деятельности»[315], епископ Филарет всегда интересовался «безмолвной пустынной монашеской жизнью», аскетическими опытами, любил беседовать со схимниками. Знал он и учеников прп. Паисия Величковского. Неслучайно, желая обеспечить духовный рост Оптиной, епископ Филарет решил основать при ней скит с более строгим «уставом и с меньшей регламентацией жизни инока и потому с большими средствами для его самовоспитания и с большими удобствами для его руководства со стороны старца». Скит мог стать «хорошим средством для воспитания иноков на строгих началах монашеской жизни»[316].

Создание скита могло быть успешным лишь в случае правильного выбора его строителя. Понимая это, в 1820 г. епископ Филарет обратился к опытным старцам, знавшим, что такое отшельническая жизнь и понимавшим преследуемые им цели. Этими старцами были отшельники, жившие в лесах Смоленской губернии, в 40 километрах от города Рославля. Рославльских «пустыннолюбцев» епископ и решил привлечь для обустройства скита, в котором одним из иноков был Моисей (Путилов). Вскоре, в конце 1820 г., отец Моисей, по делам своей обители ездивший в Москву, впервые посетил Оптину пустынь, где игумен Даниил и познакомил его с епископом Филаретом. Владыка предложил отцу Моисею вместе с братиями переехать в Оптину и заняться обустройством скита. Почему это предложение было сделано именно ему, что побудило епископа Филарета поверить в возможности 38-летнего отшельника, к тому времени еще не постриженного в мантию и не рукоположенного в священный сан, создать новое, неведомое еще в Оптиной скитское монашеское общежитие? Ответить на эти вопросы можно после краткого знакомства с основными вехами биографии Моисея (Путилова).

Будущий скитоначальник и настоятель Оптиной пустыни родился в купеческой семье Путиловых, в Москве. Уже в детстве он отличался глубокой религиозностью, во всем следуя советам наместника Московского Новоспасского монастыря отца Александра. В 1805 г., оставив родителей, с братом Ионой он удалился в Саровскую пустынь. Есть легенда, что в Саров его направила старица Досифея[317], которую считали оставившей мир ради духовных подвигов дочерью императрицы Елизаветы Петровны – княжной Таракановой[318]. Старица и познакомила братьев с настоятелем Новоспасского монастыря и близким ему по духу отцом Филаретом, «которые находились в духовном общении со знаменитым молдавским архимандритом Паисием Величковским»[319]. В Сарове молодой послушник получил наставления и благословение на подвижнический путь от самого преподобного Серафима[320].

Через три года, в 1808 г., «для получения увольнительного вида» (т. е. для перехода из купеческого в духовное сословие), Путилов возвратился в Москву. Однако «вида» он не получил, но по благословению своего духовного отца игумена Александра вновь ушел в монастырь, на этот раз в Брянский. Там он прожил до 1811 г., вынужденно вернувшись домой (т. к. его всё ещё не перевели в духовное сословие). Решив вопрос о сословной принадлежности, по совету своего нового духовника иеросхимонаха Адриана он приехал в Рославльские леса. В обители Путилов проживал совместно с иеросхимонахом Афанасием, который любил занимать его, «в свободное от молитвенного правила время, чтением и перепиской рукописей, заключающих в себе драгоценные переводы великого старца Паисия, с коим лично знаком был, и чрез то возбудил в благоговейном своем послушнике такую привязанность к ним, что они сделались для него, по собственному его отзыву, “слаще мёда и сота”»[321]. Кстати сказать, именно пустынножителями Рославльских лесов Тимофею Путилову было дано имя Моисей – «в знак гостеприимства, которое с любовью оказывал о. Моисей странникам, доходившим до пустынников. Преподобный Моисей Мурин (в честь которого его и назвали. – С. Ф.) любил успокаивать странников»[322].

Как видим, Моисей достаточно рано соприкоснулся с традицией старчества: первый раз – когда посетил Саров, где в то время подвизался св. Серафим, а второй, – когда оказался послушником ученика прп. Паисия Величковского и непосредственно ознакомился с переводами молдавского старца. Не случайно именно там и возникла у него мечта об издании некоторых рукописей прп. Паисия «для назидания жаждущих спасения»[323].

В 1812 г. – в связи с Отечественной войной – Моисей переехал к настоятелю Белобережской пустыни, но сразу по окончании войны вернулся обратно. В дальнейшем его жизнь в Рославльских лесах никаких кардинальных перемен не испытывала[324], послушание проходило по строго заведенным правилам. Обычно в 12 часов ночи иноки отправляли полунощницу и утреннюю службу, через час после окончания которой читался акафист Божией Матери, затем, два часа спустя – часы. Вечерняя служба начиналась в 5 часов вечера. В свободное от молитвенных правил время иноки занимались хозяйством, переписывали полууставом святоотеческие книги, помогали, чем могли, покровителям обители, снабжавшим их печеным хлебом, крупой и постным маслом[325].

Всё изменилось после встречи с Калужским епископом Филаретом. Очевидно, оценив по достоинству религиозное горение и иноческие качества Моисея, преосвященный направил с ним специальное письмо старцу Афанасию – духовному отцу Рославльских отшельников. Письмо было составлено таким образом, будто епископ, узнав о желании иноков избрать себе уединенное место при Введенской Оптиной пустыни, горячо его поддержал. «Я вам позволяю, – писал епископ Филарет старцу Афанасию, – в монастырских дачах избрать для себя место, какое вам угодно будет, для безмолвного и отшельнического жития, по примеру древних св[ятых] отцов-пустынножителей. Кельи для вас будут изготовлены, как скоро вы изъявите на то свое согласие. От монастырских послушаний вы совершенно будете свободны»[326]. Заявляя о своем расположении к пустынножителям, Калужский архиерей искренне признался: «Любя от юности моей, от всей моей души монашеское житие, я буду находить истинную радость в духовном с вами собеседовании…»[327]. Старец Афанасий ответил владыке письмом, в котором изложил свое видение вопроса о переселении иноков и о жизни их в скиту. Рославльские пустынножители не хотели причинять никакого «неудовольствия» насельникам Оптиной, оговорив желательность наличия у скита собственного содержания (“посредством боголюбивых душ”) и недопущения вхождения «в скит мирских лиц, любопытством побуждаемых»[328].

Изначально было понятно, что владыка примет эти условия, – неслучайно он вскоре отправил письмо старцу Афанасию, уверив его, что дал поручению настоятелю Оптиной игумену Даниилу «отвести приличное и весьма удобное для скитской жизни место на монастырской пасеке, и дозволить усердному благодетелю, купцу [Ал. Дм.] Брюзгину (Козельскому почетному гражданину. – С. Ф.), строить кельи». После прибытия братии предусматривалось составление правил для скитского жития «по мыслям вашим и по духу св[ятых] пустынножителей»[329]. 6 июня 1821 г. отец Моисей и несколько рославльских иноков прибыли в Оптину пустынь, вскоре встретились в Калуге с епископом Филаретом и, получив его благословение на работу по устройству скита, вернулись назад. 17 июня 1821 г. составленный отцом Моисеем и игуменом Даниилом план строений скита был владыкой утвержден[330]. В Оптиной началась новая монашеская жизнь.

Для того, чтобы упорядочить жизнь Оптинского скита, епископ Филарет указал настоятелю пустыни, отцу Даниилу, ряд правил, которые необходимо было соблюдать находившимся у него в послушании инокам. Во-первых, предполагалось допустить посещение скита оптинскими монахами только по разрешению настоятеля; во-вторых, запретить вход в скит женщин; мирянам предполагалось «не иначе позволять как с согласия их сердца». Епископ просил настоятеля также и о помощи насельникам скита «в построении без отягощения монастыря», требуя запретить рубку леса около места уединения бывших рославльских пустынножителей[331].

Вскоре началось строительство скитского храма во имя Иоанна Предтечи, который по воле епископа Филарета назвали «домовой церковью для архиерейского приезда». Владыка пожертвовал для новой церкви иконостас. Уже после того, как храм освятили, с разрешения Св. Синода епископ Филарет 3 июня 1822 г. постриг начальника скита Моисея в монашество[332]. Очевидно, тогда же Моисей обратился к владыке за разрешением принять схиму. «Не у приде час» (еще не время. – С. Ф.), – ответил архиерей. Но, решив не отступать от задуманного, Моисей направил Калужскому архиерею письменное прошение о принятии схимы, но в ответ получил иное предложение: принять сан. Не желая становиться священником, Моисей отверг предложенное епископом. Сообщающий эту историю церковный публицист Е. Поселянин привел слова владыки Филарета: «Если не согласишься, буду судиться с тобой на Страшном Суде Господнем». Угроза возымела действие, и пустынник согласился[333]. 22 декабря 1822 г. он был рукоположен во иеродиакона, а 25 декабря – во иеромонаха, и определен общим духовником Оптиной пустыни[334].

В дальнейшем, вплоть до своего перевода на другую кафедру (12 января 1825 г.), епископ Филарет почти ежегодно проводил в скиту у иеромонаха Моисея сырную седмицу, а иногда и первую седмицу Великого поста, приезжая туда без архиерейской свиты и являя необычный для епископа того времени пример простого богомольца. В скиту отец Моисей заменял владыке Филарету келейника[335]; там была построена и «архиерейская опочивальня» – небольшой домик, в котором жил Калужский епископ. В последующие годы это строение стало по существу мемориальным: вплоть до начала XX в. в нем всё оставалось так, как было в 1820-е гг.; в шкафу хранились богослужебные книги, присланные им в дар скиту незадолго до смерти (в 1857 г.).

Человек глубоко религиозный, епископ Филарет – в отличие от большинства своих собратьев-епископов – полагал правильным содействовать в первую очередь не финансовому благополучию обителей, а их религиозно-нравственному становлению, возможности развития в их стенах старческой жизни, «умного делания». Отсюда понятно, почему владыка с радостью дал собственноручно подписанную грамоту о введении в Оптиной пустыни (по прошению ее игумена Даниила) в 1824 г. устава Коневского монастыря. На первый взгляд, в уставе нет ничего необычного: в нем содержались требования благоговейного совершения богослужения, его постоянное посещение, необходимость общей для всех иноков трапезы и одежды, соблюдение ими взаимного мира и единодушия, послушания настоятелю и т. п. Отличие Коневского устава состояло в том, что в нем подробно определялись обязанности каждого монаха, исполнявшего какое-либо послушание, а также имелась отдельная рубрика, регламентировавшая чтение книг (она называлась «О хранении книг, из библиотеки получаемых, о выписках из книг и о должности книгохранителей»)[336]. Смысл введения этой рубрики заключался в том, чтобы не просто контролировать читаемую иноками литературу, но, прежде всего, чтобы направлять их чтение в необходимое для духовного совершенствования русло. Интерес к богослужебной и богословской книге сам по себе показателен: изучение святоотеческого наследия в монастыре предполагает налаживание всего его бытия в соответствии не только с буквой, но и с духом Писания и творений святых отцов, позволяя использовать религиозный опыт прошлого в современной религиозной жизни.

Скит Оптиной пустыни имел свой устав, целью которого было «при единодушном жительстве, глубочайшее безмолвие, необходимое к очищению внутреннего человека, соединенное при том с внимательным рассматриванием самого себя, и постоянной молитвой, которая созидает сердечный мир и возводит дух человеческий, по благодати Божией, выше видимого мира, – сообразно с учением и опытами Св. Отец, прославленных в христианской Церкви»[337]. Правда, этот устав был для «внутреннего пользования» пустынников; приходя в пустынь, они руководствовались правилами Коневского устава. Постепенно в скиту сложилась и богослужебная традиция: церковные службы проходили там в субботу и в воскресенье, во все двунадесятые и храмовые праздники[338]. К 1823 г. скитское братство уже состояло из 12 человек – ровно столько и было отведено штатами.

В 1825 г. в жизни Оптиной пустыни наступил новый этап. Во-первых, на место владыки Филарета епископом Калужским был назначен Григорий (Постников), в 1856 г. ставший митрополитом Санкт-Петербургским; во-вторых, настоятеля Оптиной игумена Даниила перевели «с повышением» (он стал архимандритом) в Лихвинский Добрый монастырь. Его место занял иеромонах Моисей. Впрочем, перемещение отца Моисея из скита непосредственно в пустынь было предрешено епископом Филаретом еще в октябре 1824 г.: монастырь рос и развивался (хотя и не без материальных проблем), игумену требовался помощник, и в лице скитоначальника архиерей усмотрел необходимую кандидатуру. 13 октября 1824 г. он написал игумену Даниилу письмо, в котором подтвердил, что знает о необходимости для него помощника и что «крайне хотел» бы получить согласие стать таким помощником у отца Моисея, «так, чтоб и обитель и скит было единое, неразрывное, что весьма нужно для утверждения навсегда скита»[339].

Первоначально отец Моисей воспринял предложение без особого энтузиазма: как уже говорилось, на обители «висел» огромный по тем временам долг. Этот долг необходимо было выплатить, при этом находя значительные средства для разворачивавшегося тогда в Оптиной большого строительства. Реалист и, как показало обустройство скита, замечательный хозяйственник, отец Моисей не мог этого не понимать. Однако в конце концов он согласился и в 1825 г. был назначен строителем Оптиной пустыни; скитоначальником после ухода отца Моисея стал его младший брат Антоний, для которого он всю жизнь был духовным отцом и старцем. В должности строителя пустыни отца Моисея утвердил уже епископ Григорий (в 1826 г.), тогда же наградивший его набедренником.

С тех пор в течение десятилетий, вплоть до своей кончины, отец Моисей большую часть своего времени занимался решением хозяйственных вопросов, причем не только в Оптиной. К примеру, он помогал обустраивать Добрый монастырь, где настоятельствовал архимандрит Даниил. (В 1829 г. отца Моисея назначили «первым членом» комитета, созданного для возведения в монастыре Вознесенской церкви; за успешную работу в комитете уже новый епископ Калужский Гавриил (Городков) 19 апреля 1831 г. передал ему свое благословение.) 12 февраля 1832 г. епископ Гавриил (Городков) назначил настоятеля Оптиной пустыни благочинным монастырей епархии. 5 сентября 1837 г. следующий Калужский архиерей епископ Николай (Соколов) наградил его саном игумена и 28 мая 1841 г. – наперсным крестом. В сан архимандрита отец Моисей был возведен 12 июня 1853 г. в возрасте 71 года Калужским епископом Григорием (Миткевичем)[340].

Формальное перечисление наград, разумеется, не может дать представление о том, кем был этот человек, тем более что обстоятельства жизни и церковного служения сложились таким образом, что мечту о монашеском уединении ему пришлось оставить навсегда. Однако, не имея возможности полностью предаться аскетическим подвигам, отец Моисей взял на себя крест созидания в порученной его заботам обители условий, способствовавших расцвету старческого делания. Разбираясь в людях и по духу являясь подлинным старцем, он никогда не стремился играть в Оптиной роль «первого», смиренно выполняя тяжелое послушание монастырского строителя и мечтая о принятии схимы. Нельзя не согласиться с современным биографом отца Моисея, прилагающим к нему слова св. Цареградского епископа Нифонта: «В последнее время те, которые поистине будут служить Богу, благополучно скроют себя от людей и не будут совершать среди них знамений и чудес, как в настоящее время, но пойдут путем делания… со смирением и в Царствии Небесном окажутся больше отцов, прославившихся знамениями»[341].

Всегда неуклонно исполняя все правила монастырской жизни, отец Моисей умел сочетать в себе практический ум и совершенно «непрактичное» (для человека, занимавшегося огромной хозяйственной деятельностью) отношение к деньгам. Во-первых, он никогда не отказывал в помощи нуждавшимся, отдавая приходившим беднякам порой последние средства. С монастырскими рабочими никогда не торговался и, когда слышал упрек, говорил: «Ведь это та же милостыня». Оптинские насельники за нищелюбие и такое отношение к деньгам прозвали его «гонителем денег»[342]. По этому поводу сохранился весьма показательный рассказ. Живший тогда в Оптиной иеромонах Леонид (Кавелин) спросил настоятеля, как он пишет в расход на дрова то, что раздает беднякам. На это игумен ответил: «Ведь народ-то, чадо моё, приносит свои лепты в наше распоряжение, а не консистории. А консистория разве изволит раздавать беднякам так щедро, как мы это делаем?», и усмехнулся: «Да это – самая невинная ложь и безгрешная»[343]. Могло ли такое бессребреничество нравиться насельникам пустыни? Скорее всего, нет. Показательно, что менее, чем за месяц до кончины, будучи 80-летним заслуженным архимандритом, кавалером ордена св. Анны 2-й степени, больной карбункулом отец Моисей вынужден был ездить в Калугу, и кто-то из братии донес на него епископу[344]. История доноса неизвестна, но сам факт – и доноса, и вызова к начальству – примечателен.

Христиански кроткий, умевший полностью владеть своими страстями, архимандрит Моисей старался никого не осуждать, доверяя совести человека и предпочитая фразу свт. Иоанна Златоуста: «Об исправлении того только должно сомневаться, кто в аде находится»[345]. По большому счету, строительство, развернутое им в Оптиной, велось не в последнюю очередь для того, чтобы дать средства к пропитанию приходившему из ближних сел на заработки народу. Поэтому даже в голодный год настоятель не хотел останавливать строительство. Осознавая это, невозможно не согласиться с мнением В. А. Котельникова: «Оптина созидалась верой в спасение и волей к покаянию”[346]. Строительная деятельность отца Моисея и была проявлением «воли к покаянию».

С середины 1820-х гг. и вплоть до начала эпохи Великих реформ Александра II братство Оптиной неуклонно росло, к 1860 г. в его рядах состояло более 100 человек (монахов и послушников); в скиту тогда же проживало около 30 иноков. Численность братии увеличивалась постепенно: произвольный рост числа монахов в каком-либо монастыре Российской империи в Синодальную эпоху был невозможен. Еще в 1809 г., по ходатайству Калужского епископа Феофилакта (Русанова), Александр I разрешил увеличить штат монастыря на 23 человека (до того в Оптиной имелось только 7 монашествующих). По указу Св. Синода от 20 июня 1832 г. монастырь получил право брать столько же (т. е. 30) послушников. 9 февраля 1857 г. Александр II утвердил синодальное определение, согласно которому к монастырскому штату добавили еще 24 вакансии (12 монашеских и 12 послушнических)[347].

По ведомостям за 1859 г. в Оптиной проживало 85 штатных иноков (из них 42 послушника и 22 не рукоположенных в священный сан монахов) и 21 – заштатных (из них 13 клириков (иеромонахов и иеродиаконов, 3 монаха и 4 послушника). Весьма интересен социальный состав монашествовавших. Большинство было выходцами из мещан (40) и из купечества (23), далее следовали выходцы из крепостных (19), дворян (11), представителей духовного сословия (8), вольноотпущенных (6) и войсковых обывателей (1). Среди выходцев из крепостных не было ни одного человека, рукоположенного в священный сан – все они были лишь рядовыми монахами (6) и послушниками (13). Большинство насельников (73 человека) были людьми молодого и среднего возраста (от 20 до 50 лет). 16 человек были старше 70 лет[348].

Как видим, среди монахов и послушников пустыни большинство составляли монахи трудоспособного возраста. Для монастыря, ведущего большое строительство, это всегда было немаловажным фактором. Однако данное обстоятельство вовсе не свидетельствует о том, что монахи и послушники подбирались сугубо по «возрастным характеристикам», – так можно рассуждать лишь рассматривая Оптину с экономической точки зрения, например, исследуя монастырское хозяйство. На самом деле, хозяйство было в пустыни «приложением» к совершенно иной деятельности – служению старцев. Собственно, «введением старчества отец Моисей упрочил благоустройство и благосостояние Оптиной пустыни»[349] (к тому же строительство было столь масштабно, что своих сил монастырю не хватало, хозяйственные проблемы год от года только возрастали: имевший к 1860 г. 162 десятины 1.538 кв. саженей земель под строениями, лесом, лугами, огородами, озерами и дорогами[350], в том же 1860 г. монастырь получил еще 108 десятин леса. Кстати сказать, на пустыни тогда все еще оставался значительный – даже с учетом некоторой инфляции – долг[351]).

Другой вопрос – монастырский «образовательный ценз». По сравнению со многими русскими обителями он был достаточно высок. Это обстоятельство неоднократно отмечали современники, убежденные, что образцовый порядок, царивший в монастырской жизни пустыни, сохранявшийся и по кончине архимандрита Моисея, объяснялся тем, что среди братии был «необыкновенно большой процент интеллигентных людей, которые, отрекшись от света и мира, уже вполне сознательно несут подвиг отшельничества»[352]. Поэтому, полагаю, то, что в пустыни мы не обнаруживаем ни одного инока из бывших крепостных в священном сане, удивления вызвать не может: выходцы из образованных сословий вполне естественно в большинстве своем замещали священнические и диаконские вакансии. Образованные иноки сыграли далеко не последнюю роль в деле налаживания в пустыни издательской деятельности, о чем необходимо говорить с связи с характеристикой оптинского старчества. Стоит признать, что и в становлении этой деятельности значительную роль сыграл настоятель.

Издание книг, начавшееся в Оптиной во второй половине царствования Николая I, было связано с деятельностью старца Макария (Иванова) и его учеников. Они подготовили биографию прп. Паисия Величковского, его переводы сочинений отцов Церкви; впервые перевели творения Петра Дамаскина, Феодора Студита, Иоанна, отшельника Египетского и мн. др. В Оптиной подготавливались к изданию также и книги подвижников благочестия XVIII – начала XIX вв., публиковались работы назидательного характера. Считается, что основная заслуга пустыни в том и состоит, что в ее стенах систематически и целенаправленно издавали духовную литературу, понимая религиозную жизнь и христианское пастырство в преломлении старческого руководства. Непосредственное участие в издательской деятельности Оптиной пустыни принимали также известные славянофилы братья Иван Васильевич и Петр Васильевич Киреевские. В. В. Розанов полагал, что обитель была первоначальной доброй почвой с состоявшейся «аскетической атмосферой, с прекрасным настоящим духом монастыря, к которому эти два замечательные деятели нашей литературы и просвещения уже от себя привили литературные вкусы». «Ученый, литературный труд, – писал Розанов далее, – привился в монастыре; и он выработал те вкусы, понятия и язык, с которыми уже возможно было взаимодействовать образованным людям»[353]. Заметим, что умением обращаться с интеллигентными богомольцами в России XIX в. мог похвалиться далеко не каждый монастырь.

То, что условия для «культурного роста» (т. е. роста в первую очередь религиозно-нравственного) создавались трудами настоятеля Оптиной, в русском православном мире понимали очень хорошо. «Отец архимандрит Моисей, – писал свт. Игнатий (Брянчанинов), – благоразумием своим и терпеливым ношением немощей ближнего привлек в недра обители своей избранное иноческое общество, которому подобного нет во всей России». О том, что своими изданиями Оптина снискала право на вечную благодарность православных заявлял в 1850-е гг. и будущий Санкт-Петербургский митрополит Исидор (Никольский)[354].

Впрочем, отец Моисей не только создавал условия для творческой деятельности других, но и сам, когда мог, участвовал в издательской работе обители. В Российском государственном историческом архиве сохранилась его переписка с учеником 2-ой московской рисовальной школы Дмитрием Михайловичем Струковым, одним из духовных чад старца Макария[355]. Струков готовил виды Оптиной, которые затем издавал отец Моисей[356]. В этом деле настоятелю помогал и его двоюродный брат Степан Михайлович Головин, живший в Москве (некоторые рисунки Струкова передавались через него, а не пересылались по почте)[357].

В целом, состояние Оптиной пустыни за годы настоятельства в ней архимандрита Моисея (а он управлял обителью в течение 37 лет) кардинально изменилось. По словам современников, он привел ее в цветущее состояние. При отце Моисее основные строительные работы были успешно завершены: расширен Введенский собор, к которому пристроили два боковых придела; к больничной церкви также сделали пристройку: вместо старого обеденного зала (братской трапезы) устроили храм во имя преп. Марии Египетской; выстроили кладбищенскую церковь; построили семь братских корпусов внутри обители; новую трапезную; библиотеку; восемь корпусов с тремя флигелями для гостиниц; два конных двора; скотный двор; кирпичный и черепичный заводы; мельницу и каменную ограду вокруг монастыря[358]. Простого перечисления сделанного достаточно для того, чтобы заявить: именно благодаря трудам настоятеля Оптина пустынь из бедного малонаселенного монастыря превратилась в одну из наиболее крупных обителей Центральной России.

Разумеется, это только внешняя оценка. Главная заслуга отца Моисея заключалась в другом: как уже неоднократно указывалось, за годы его настоятельства в Оптиной утвердилось старчество и это, собственно, стало определяющим моментом в истории ее возрождения. Насельники скита во имя Иоанна Предтечи (а именно там жили старцы), используя опыт древних подвижников благочестия, перенесли традиции отшельнической жизни первых веков христианства в Россию, где уже к середине XIX в. подвижничество, по словам А. Н. Муравьева, «дало столь обильные цветы и плод»[359].

Инициатором же возрождения старческой традиции, полагаю, можно считать епископа Филарета (Амфитеатрова), много содействовавшего созданию при пустыни скита. Старчество, получившее там свое развитие, не могло бы реализоваться без первоначального импульса, данного всему делу Калужским архиереем. Выше говорилось, что владыка не благословил отца Моисея на принятие схимы, предложив ему продолжить церковное служение в священном сане. Однако сам епископ Филарет схиму (хотя и тайную) принял, оставшись при этом действующим иерархом. На это обстоятельство, имеющее косвенное отношение к традициям, утвердившимся в 40–60 гг. XIX в. у старцев Оптиной, стоит обратить внимание. Итак, 13 июля 1841 г., являясь членом Св. Синода и митрополитом Киевским, священно-архимандритом Киево-Печерской лавры, Филарет (Амфитеатров), к тому времени сменивший пять архиерейских кафедр, принял схиму в честь святого Феодосия Печерского. Уже будучи схимником, в 1856 г. он получил в награду алмазные знаки ордена святого Андрея Первозванного[360]. Как такое возможно объяснить? Это далеко не праздный вопрос, тем более, если вспомнить об отношении к принятию схимы в Оптинском скиту. Схима, принятая тайно, в тайне же и сохранялась – до смерти святителя. В завещании владыка Филарет просил похоронить его в схимнической одежде, одетой поверх архиерейского облачения.

Биографы владыки еще в 80-х годах XIX в. пытались ответить, законно или не законно он поступил, приняв схиму и оставшись на кафедре. По их мнению, в этом не было никакого преступления, – для доказательств приводились примеры афонских монахов, где всегда схимничество «признавалось безотличным от нашего монашества»; пример митрополита Тобольского (в 1702–1721 гг.) Филофея (Лещинского), принявшего схиму, но через несколько лет вновь занявшего покинутую ранее кафедру. Приводилась и информация из святцев. В результате делался вывод о законности принятия схимы митрополитом Филаретом, продолжавшим до смерти свое архиерейское служение. Получалось, что схимническое «состояние, как нельзя более, соответствовало истинному духу и идее, какие заключаются в истинном строжайшем понятии о епископстве»[361]. Впрочем, логика апологета схимничества митрополита Филарета несколько нарушается необходимостью доказывать правильность его действий: если всё сделано более чем нормально, то зачем об этом было столько говорить?

Но для нас важно отметить иное: сам факт схимничества основателя Оптинского скита. Волею судьбы оказавшийся на вершине церковной власти в России (будучи одним из трех русских митрополитов), владыка Филарет продолжал оставаться истовым монахом, выше всего ставившим иноческую уединенную жизнь. Приезжая в Оптину пустынь, он как мог старался помочь ее старцам, тем более что и отца Моисея, и отца Леонида (Наголкина) он хорошо знал и понимал[362]. После 1825 г. владыка Филарет не забывал о ските, но лично после своего перевода из Калуги бывал в Оптиной лишь два раза: 17 июня 1837 г., проезжая из Петербурга в Киев и 20 мая 1842 г. Оба раза он демонстрировал самые добрые чувства по отношению к отцу Моисею и насельникам скита. Примечательно, что в 1837 г. владыка уклонился от принятия почетного поздравления Козельского городского головы, заявив: «Митрополит в монастыре, а здесь в скиту он – просто инок»[363].

Тогда же он заступился за старца Леонида, которому епископ Николай (Соколов) запретил носить схимническую одежду. Дело в том, что старец принял схиму тайно. Келейное принятие схимы (с именем Льва) произошло в начале XIX в. в лесу около Белобережской пустыни, где отец Леонид недолгое время настоятельствовал. Проживая в одной келье со своим наставником, учеником прп. Паисия Величковского схимонахом Феодором, проводя время в уединенной молитве и изучении святоотеческих творений, он, по сути, уже тогда продолжал традицию иноческого делания, заложенную преподобным. Примечательно, что к тому времени относится и знакомство старца Леонида с игуменом Филаретом (Амфитеатровым), – настоятелем Севского монастыря и префектом духовной семинарии[364]. Зная это, легко понять, почему в 1837 г. митрополит Филарет, посещая Оптину и ее скит, встретился со старцем, вел с ним оживленный разговор и упросил местного архиерея разрешить ему, Леониду-Льву, носить схимническую одежду. Такое отношение к отцу Леониду имело благотворное влияние на дело укрепления старчества в Оптиной (хотя калужское епархиальное начальство и далее не доверяло старцу)[365].

Посещая скит в 1842 г., митрополит Филарет (уже тайный схимник!), вновь проявил себя не как церковный администратор, а как молитвенник, обратившись к настоятелю пустыни с весьма характерным заявлением: «Отец Моисей! Веди всех их (иноков. – С. Ф.) в Царствие Небесное, – ни одного не оставляй»[366] (курсив мой. – С. Ф.). Желание всеобщего спасения и призыв содействовать этому – достаточное доказательство понимания митрополитом одной из главных задач, решавшихся скитскими старцами и, в какой-то степени, признание отца Моисея тоже старцем. Это тем более показательно, что некоторым отец Моисей «казался “простецом”, не слишком далеким и без особых талантов иноком»[367]. Рассуждая об этом, В. А. Котельников справедливо замечает: «Вообще, внешний колорит оптинского монашества имеет для стороннего наблюдателя чрезвычайно скромный, неяркий, как будто приглушенный вид. Это цвет смирения». Исходя из сказанного, оценивать «простоту» отца Моисея оказывается достаточно просто: дар духовного разумения он не стремился как-либо показать, а свой природный ум проявлял обычно при решении хозяйственных дел (хотя с юности блестяще знал Священное Писание и аскетическую литературу). Понимая, что монастырь – это еще и большое хозяйство, отец Моисей сознательно предоставил старцам духовное руководство братией. «Разделение обязанностей» сыграло позитивную роль в деле духовного роста Оптиной, ибо сам настоятель делал всё возможное для того, чтобы «всякому желающему дать возможность пользоваться советами старцев». Гостиницы для бесплатного размещения бедных богомольцев, столовые и т. п. – примеры того, как отец Моисей содействовал развитию старчества.

Однако, не только хозяйственная его деятельность создала ему славу одного из главных деятелей возрождения Оптиной пустыни. Архимандрита Моисея, большого любителя богословской и церковной книги, можно по праву считать основателем оптинской библиотеки (создана в 1854 г., до этого книги хранились в ризнице). Не одобряя индивидуального владения книгами, настоятель сделал свое собрание (более 1.500 книг), равно как и собрание брата игумена Антония достоянием всех оптинских иноков. За короткое время библиотека существенно пополнилась, к 1860 г. насчитывая уже 4.124 экземпляров (в том числе 99 «рукописей на бумаге»)[368].

За несколько дней до кончины, 6 июня 1862 г.[369], уже смертельно больной, архимандрит Моисей сумел, наконец, исполнить свое заветное желание, приняв схиму. Прожив всю жизнь в монастыре, настоятель Оптиной прекрасно знал все достоинства и недостатки «мира», в течение жизни постоянно сталкиваясь в своих хозяйственных нуждах с самыми разными его представителями и занимаясь тем, чем менее всего хотел заниматься с юности. Его подвиг был добровольной жертвой возрождавшемуся в России старчеству, искренним «насадителем» которого он, без сомнения, являлся.

К архимандриту Моисею (равно как и ко всем оптинским старцам), думается, можно отнести слова видевшего расцвет пустыни и ее славу современника: «Аскетизм прекрасен, – если он не официален, не “по должности”, а есть личное биографическое явление, целомудренно-скромное и непритязательное»[370].

Очерк шестой. Святой империи

К истории канонизации святителя Митрофана Воронежского в 1832 году

Причисление праведника к лику святых Православной Российской Церкви – событие в Синодальную эпоху экстраординарное. До середины XIX в. канонизировано было только три святителя: митрополит Ростовский Димитрий, епископ Иркутский Иннокентий и епископ Воронежский Митрофан. Прославление первого состоялось в 1757 г., при Елизавете Петровне; второго – в 1804 г., при Александре I. Ранее, в 1798 г., Синодальным указом было подтверждено прежде существовавшее местное почитание Феодосия Тотемского. Примечательная подробность: в каждом из упомянутых выше случаев отмечались не только факты совершения чудотворений по молитвам праведника, но и факт нетленности мощей. Последнее обстоятельство следует отметить особо: в то время нетленность воспринималась как обязательное условие, без которого говорить об официальных действиях священноначалия, направленных на организацию торжеств по прославлению, было невозможно. В этой связи становится понятным и то, почему вопрос о канонизации епископа Воронежского Митрофана (1683–1703) был для Св. Синода непосредственно связан с изучением состояния мощей святителя.

Разумеется, не менее важен был и вопрос о связанных с именем епископа Митрофана чудесах. С формальной точки зрения вопрос разрешался довольно просто: требовалось собрать и проверить поступавшие свидетельства, опросить тех, кто считал, что именно по молитве этого праведника получил помощь и избавился от болезни. Однако неизменно оставался другой вопрос: а с каких пор (и почему именно «с этих» пор) верующие заговорили о конкретном человеке как о чудотворце?

В нашем случае, ответ на него первоначально не был очевиден. Показательно, что в первом письме епископа Воронежского Антония (Смирницкого; 1773–1846), адресованном обер-прокурору Св. Синода князю П. С. Мещерскому весной 1830 г., отмечалось: «В сем году, неизвестно по какому поводу, началось многолюдное и со дня на день увеличивающееся стечение, как Воронежских граждан, так и окрестных жителей к гробу Святителя для совершения памяти о нем; из числа таковых некоторые с верою испрашивавшие себе помощи от молитв Святителя, являлись после ко мне [и] удостоверяли о полученном ими в разных болезнях чудесном исцелении, что все и замечается мною с надлежащею подробностью в заведённой для того домашней записке»[371].

Фраза «неизвестно по какому поводу» характерна. Она свидетельствует, что правящий архиерей Воронежской епархии не знал (или, по каким-то неведомым причинам, делал вид, что не знает), что послужило причиной резко выросшего интереса православных к святителю Митрофану, приведшего в итоге к его прославлению. Современная исследовательница жизни св. Митрофана Я. Э. Зеленина[372] полагает, что развившееся в 1830-е гг. «широкое почитание Святителя, при скудости сохранившихся известий о его прижизненных подвигах и чудесах, конечно, было откликом на обильный поток удивительных происшествий, чудес, исцелений, да и на саму духовную атмосферу, образовавшуюся вокруг св. Митрофана в годы его прославления»[373].

Отметим сказанное: скудость известий о прижизненных подвигах и чудесах св. Митрофана и, одновременно, обилие информации о том же в 1830-е гг. Как это понимать? Быть может, обратить внимание на то, что активное почитание святителя оказалось связано именно с 1830-м г., когда в Россию пришло одно из наиболее опасных инфекционных заболеваний XIX в. – холера. Я. Э. Зеленина приводила приложенное к письму костромского губернатора графа С. С. Ланского (1777–1862) частное послание некоего жителя Воронежа, получившее широкую огласку. В нём сообщалось, что риза свт. Митрофана, несмотря на прошедшие с его кончины десятилетия, совсем новая, и от неё верующие получают исцеление. Неизвестный писал также, что епископ Антоний во время молебна удостоился видения епископа Митрофана. Сообщалось также, что келейник вл. Антония 23 ноября 1830 г. увидел сидевших под собственными портретами епископов – Митрофана и Тихона Задонского. Святители потребовали у келейника призвать владыку. Тот пришёл и услышал от епископа Тихона, что его, вл. Антония, молитвами Воронежская губерния будет спасена от холеры. На это замечание Воронежский архиерей заметил, что не его молитвами, а молитвами свт. Митрофана. Однако святитель возразил: «Хотя я и угодил Богу, но ты за меня упросил»[374].

К сожалению, Я. Э. Зеленина не отмечает, что реакция графа на этот рассказ была весьма резкой. Он послал собственную реляцию обер-прокурору Св. Синода, а тот, в свою очередь, переслал её (в копии) епископу Антонию. Оправдываясь и называя письмо С. С. Ланского несправедливым и обидным, владыка 7 февраля 1831 г. писал князю П. С. Мещерскому, что им, как Воронежским архиереем, употребляются все меры осторожности к отвращению в народе преждевременных предубеждений и «несообразных с истиной соображений»[375].

Не касаясь в данном случае причин, заставивших Костромского губернатора направить личное письмо главе духовного ведомства, следует признать, что для Св. Синода этот вопрос был весьма важен. Ещё 16 мая 1830 г. там слушалось предложение князя П. С. Мещерского, при котором прилагался список с отношения Воронежского архиерея об особом почитании свт. Митрофана. Тогда же было принято соломоново решение: секретно уведомить владыку, «чтобы он по случаю распространившегося почитания памяти Епископа Митрофана и оглашаемых от того исцелений усугубил со своей стороны благоразумные меры осторожности, дабы преждевременно не утвердить в жителях мыслей о святости сего пастыря и не возбудить общего и настоятельного желания к открытию его тела, внушая напротив прозорливое и терпеливое ожидание особенного и более ясного произволения Божия к прославлению оного»[376]. В июле 1830 г. епископ Антоний проинформировал обер-прокурора о том, что его указание «приемлет с благоговением»[377].

После всего этого, собственно, и случился «казус» с письмом Костромского губернатора. Человек просвещенный, хорошо знавший литературу, в 1810-е гг. входивший в масонскую ложу и некоторое время даже состоявший в «Союзе благоденствия», С. С. Ланской, можно предположить, отнёсся к сообщениям о чудесах скептически. Скептицизм и стал причиной посылки письма. Однако оно никак не повлияло на дальнейший ход событий: собирание сведений о чудотворениях по молитвам и на могиле свт. Митрофана продолжилось. А 18 декабря 1831 г. епископ Антоний послал обер-прокурору секретное письмо, в котором сообщал об освидетельствовании тела святителя (при проверке прочности фундамента храма и «перемощении пола»). Указывалось на нетленность[378]. В начале января 1832 г. князь П. С. Мещерский сообщил об этом членам Св. Синода (в секретном предложении, указав, что император повелел представить заключение относительно нетленности)[379].

Понятно, речь шла об официальном освидетельствовании. Однако до того, как это произошло, появился царский указ Св. Синоду от 19 января 1832 г., в котором от епископа Антония требовалось представить записку о чудесных исцелениях при гробе святителя. Об этом владыка «секретным письмом» сообщил обер-прокурору 3 февраля 1832 г., перечислив некоторые имена исцелившихся[380].

Наконец, 12 марта 1832 г., опять же секретно, обер-прокурор сообщал Воронежскому владыке положительную резолюцию Николая I на докладе «Об открытии в Воронеже нетленного тела Епископа Митрофана» и указывал, что Св. Синод считал необходимым составить комиссию из трёх духовных лиц, присоединив к ней ещё три или четыре «достойных лица», дабы приступить к освидетельствованию. Кроме того, комиссии полагалось исследовать случаи и события, приписывавшиеся молитвам святителя. В случае невозможности опросить тех, кто исцелился по его молитвам, предусматривалось проведение опроса благонадёжными духовными лицами на местах проживания исцелившихся (вне Воронежа). Все материалы комиссия должны была представить Св. Синоду[381].

Освидетельствование не заставило себя долго ждать. Оно состоялось 18 и 19 апреля 1832 г. Акт подписали два архиерея (архиепископ Рязанский и Зарайский Евгений (Казанцев; 1778–1871) и епископ Воронежский и Задонский Антоний и пять священнослужителей (архимандрит Московского Спасо-Андрониева монастыря Гермоген; протоиереи кафедрального собора Воронежа: Михаил Подзорский (ключарь), Михаил Крябин и Иаков Покровский; а также протоиерей Троицкого собора Владимир Замяткин). Обратим внимание на то, что среди членов комиссии был архиепископ Евгений (Казанцев) – учёный монах, одно время служивший ректором Московской семинарии и профессором богословия.

Текст освидетельствования, впервые опубликованный Я. Э. Зелениной[382] – чрезвычайно интересный и важный документ, о котором следует сказать отдельно. Но прежде чем начать о нём разговор, следует обратить внимание на то, что церковные составители специально затронули и историю захоронения святителя (составив «краткое описание жизни и деяний первопрестольного Воронежского преосвященного Митрофана»).

Охарактеризовав основные вехи жизни и служения епископа Митрофана, они специально остановились на вопросе о похоронах святителя и о сохранности его тела. Рассказ содержал сведения о том, что похоронен он был в схимническом одеянии в приделе новопостроенной церкви, в устроенном под церковью выходе. Когда же собор, спустя некоторое время, необходимо было разобрать, «то тело его перенесено [было] под бывшую тогда деревянную соборную колокольню св. церкви Неопалимыя Купины». В 1718 г., при митрополите Пахомии (Шпаковском; 1672–1723), построили Благовещенский кафедральный собор, и тело епископа Митрофана погребли в правом его крыле около южной стороны. «При обоих перенесениях тело его оказывалось ещё невредимо», – специально подчёркивали составители описания[383].

Данное описание составлялось до того, как проведено было официальное освидетельствование мощей, и должно было убедить членов Св. Синода в том, что и ранее, ещё в XVIII в., его тело чудесным образом оставалось нетленным. Подписавший его епископ Антоний не забыл отметить и факт сохранения в соборной ризнице кафедрального собора Воронежа мантии святителя, которая, по утверждениям старожилов, употреблялась во время его келейного молитвословия. Далее вл. Антоний, ранее писавший обер-прокурору о своём незнании повода, приведшего в 1830 г. к усиленному почитанию святителя, излагал причины и следствия этого почитания.

«По строгой жизни и примерной ревности о благе Церкви и святости христианского правоверия, – отмечал Воронежский архиерей, – имя сего святителя всегда вспоминалось и поныне вспоминается с особенным благоговением. Многие притекали ко гробу его и совершали о упокоении души его панихиды. Иные в день кончины его 23 ноября, ежегодно отправляли оные. Разновременно и из разных мест привозимы были больные и одержимые разными недугами ко гробу сего святителя, и по желанию их, налагалась на них во время отправления панихиды мантия. В начале 1830 года при гробе святителя Митрофана открылось постоянное служение молебнов Одигитрии Божией Матери и отправление о упокоении души его панихиды. Поводом сему были наипаче первые два случая»[384].

После сказанного помещались истории (числом 11), в которых излагались сообщения о молитвенной помощи страждущим свт. Митрофана. Первые (об излечении дочери купца Попова Агнии и восьмилетней девочки) были помечены 1829 г. Показательно также, что все эти истории записаны разными почерками (следовательно, заносились в разное время разными людьми). Да и сама книга («Краткое описание…») представляет собой переплетённые картонные листы большого формата. На лицевом картоне (в левом верхнем углу) есть отметка: «Рукопись № 1244 Архива Святейшего Синода». В левом нижнем углу помещена наклейка, говорящая о том, что рукопись принадлежала библиотеке Св. Синода. Вероятно, это была тетрадь, представлявшая собой собрание первых материалов, свидетельствовавших о чудесах, происходивших на могиле свт. Митрофана, либо по молитвам к нему обращавшихся православных[385]. Эту тетрадь, смею предположить, в 1831 г. отправил в Св. Синод сам епископ Воронежский Антоний[386].

Говоря об освидетельствовании, следует отметить, что оно было проведено с исключительной тщательностью, и включало как подробное описание сохранности тела, так и одежду, гроб и само место погребения святителя. Комиссия однозначно констатировала нетленность, указав также на сохранившееся в гробу Евангелие и четвероконечный сердоликовый крест[387].

Итак, нетленность была зафиксирована официально. Данное обстоятельство не в последнюю очередь и решило дело: ведь по мнению православных богословов того времени «нетление Св. Мощей в Христианской Церкви есть истинно дело Божие, что Бог производит оное своей всемогущей силою сообразно с премудрыми и благодетельнейшими планами Своего промысла о роде человеческом вообще, и особенно о роде Христианском»[388].

После получения данных комиссии Св. Синод поднёс Николаю I всеподданнейший доклад, приурочив его к 25 июня – дню рождения монарха. Из этого доклада подданные могли узнать ход дела по подготовке к прославлению свт. Митрофана, в том числе и имена тех, кто входил в комиссию, исследовавшую вопрос о нетленности и историю чудес. Но, полагаю, наибольший интерес представляют начальные пассажи доклада, в котором недвусмысленно проводится сравнение царствований Николая I с Петром Великим. «Во дни благословенного Царствования Вашего, Всемилостивейший Государь, – писали члены Св. Синода, – когда Святая Церковь с высоким утешением видит непрестанные Монаршие попечения о насаждении истинного благочестия в великом нашем Отечестве, Царю Царствующих, Господу Богу, благоугодно было, к вящему утверждению оного, прославить особенными знамениями благодати память Святителя, который во время Величайшего из предков Ваших служил благолепным украшением Российской Иерархии»[389].

Свт. Митрофан славился, таким образом, не только как чудотворец и праведник, но и как символ преемственности самодержавной власти. Эта мысль получит своё развитие и утверждение в августе 1832 г. – при проведении торжеств прославления первого Воронежского архиерея. Назвать это случайностью у нас нет никакой возможности.

Завершая доклад, члены Св. Синода полагали необходимым «тело Воронежского Епископа Митрофана, в Схимонасех Макария, признать за мощи несомнительно Святые»; вынести их из подземного склепа и открыть для общего поклонения; составить святителю общую службу, пока не будет составлена и одобрена Св. Синодом особая ему служба; память святителя отмечать 23 ноября – в день его кончины.

Одновременно с докладом следовало и отдельное обращение синодалов к монарху, в котором говорилось о поднесении ему подлинного донесения об освидетельствовании мощей и краткое описание чудес, удостоверяющих святость. На докладе император оставил лаконичную запись: «Согласен с мнением Святейшего Синода»[390].

Члены Св. Синода тогда же получили императорское разрешение на то, «чтобы для большей торжественности открытия первого явившегося в царствование Его Императорского Величества чудотворца, отряжен был для сего один из членов Синода, по собственному благоусмотрению Его Величества». Николай I назначил для поездки в Воронеж архиепископа Тверского и Кашинского Григория[391] (Постникова; 1785–1860), в 1856 г. ставшего столичным митрополитом и первоприсутствующим членом Св. Синода.

1 августа 1832 г. архиепископ Григорий прибыл в Воронеж и возглавил церковные торжества. Торжества были приурочены к празднику Преображения Господня. В час дня во всех церквах города начался благовест, продолжавшийся полтора часа. К открытию мощей приступили в три часа дня. Из Благовещенского собора их торжественно вынесли в специальной раке. Впереди несли хоругви и образа, позади – балдахин на столпах с укреплённой наверху архиерейской мантией. Балдахин несли первые лица губернии: гражданский губернатор Д. Н. Бегичев, губернский предводитель дворянства С. А. Викулин, генерал-майор князь Голицын, жандармский полковник Коптев. Мощи торжественно были внесены в Архангельский собор. На торжествах, по сообщению прессы, «присутствовало огромное множество народа», а «город был иллюминирован».

На следующий день архиепископ Григорий и епископ Антоний совершили в Архангельском соборе Божественную Литургию, в конце которой Тверской архиерей сказал назидательное слово. Затем перед ракой свт. Митрофана архиепископ Григорий прочитал специальную молитву и все присутствовавшие были допущены к целованию мощей. День завершился торжественным обедом, данным епископом Антонием для дворянства, чиновников и купечества. Около собора устроили обеденные столы для нищих[392]. На торжестве епископ Антоний произнёс пространное «Слово», в котором, среди прочего, сказал, что Николай I «по вере и благочестивейшим делам своим» поистине великий[393]. Слушатели не могли не заметить сравнения: Пётр Великий, «на раменах своих» несший некогда гроб свт. Митрофана, и «поистине великий» по благочестивым делам его самодержавный потомок, в царствование которого этот святитель торжественно прославлялся.

Празднования продолжились две недели спустя: 14 августа 1832 г. епископ Антоний совершил Литургию и молебен новому святому, провозгласив многолетие императору и Августейшему Дому и вручил икону св. Митрофана присутствовавшему на службе камергеру Бибикову для поднесения её императору (на время Литургии и молебна икона была положена на мощи). Всё завершилось, как и в начале августа, торжественным обедом. 15 августа, в праздник Успения Божией Матери, обед для неимущих богомольцев устроил уже камергер Бибиков. 19 августа, отправляясь в С.-Петербург, Бибиков принял от епископа Антония специальное письмо императору, а также три иконы св. Митрофана «при особых письмах», для поднесения императрице Александре Федоровне, наследнику престола и великому князю Михаилу Павловичу[394].

Очевидно, после получения иконы император повелел изготовить покров из золотой парчи с золотыми часами и кистями на мощи свт. Митрофана, о чём 26 августа 1832 г. Воронежский архиерей был официально уведомлен[395]. Тогда же, в августе, было составлено подробное описание всех действий, имевших место при открытии мощей свт. Митрофана. Подписал его архиепископ Григорий (Постников)[396].

Своеобразным продолжением торжеств стало посещение Воронежа Николаем I. Произошло это 16 сентября 1832 г., спустя 40 дней после открытия мощей. О приезде самодержца церковные власти Воронежа узнали только 12 сентября, и это свидетельствовало о том, что поездка заранее не была согласована. Однако сам факт приезда царя на поклонение новому святому представлял собой из ряда вон выходящее событие. Неслучайно епископ Антоний составил по этому поводу специальное письмо, 23 сентября 1832 г. отослав его обер-прокурору князю П. С. Мещерскому. Несмотря на то, что самодержца ожидали 16 сентября вечером, он прибыл утром («в 10-м часу»), подъехав прямо к кафедральному собору. Там его и встретили архиерей и духовенство, пропев сугубую ектенью и многолетие правящему монарху. После этого Николай I приложился к мощам и принял поднесённую ему икону свт. Митрофана. Днём епископ Антоний и местные клирики представлялись императору, а сам владыка получил возможность беседовать с ним наедине. На следующий день, 17 сентября, император утром вновь посетил собор, слушал молебствие святителю, приложился к мощам, затем отправился в дальнейшее путешествие. Епископ Антоний после отъезда Николая I совершил Литургию и благодарственное молебствие с провозглашением многолетия самодержцу и его Дому[397].

Спустя некоторое время информация о посещении императором Воронежа и поклонении мощам появилась в «Северной пчеле», в «С.-Петербургских ведомостях» и в «Московских ведомостях». В газетах, как то было принято, писали о пребывании самодержца в патетических тонах. «Московские ведомости», к примеру, писали, что «невозможно было без душевного умиления видеть, с каким благоговением, с каким Христианским смирением свершил сей Повелитель миллионов поклонение Святым Мощам!» Но, думается, следует обратить внимание не столько на официозные сентенции, сколько на политическую их составляющую: Николая I пытались представить читателям продолжателем и последователем Петра Великого. Описывая «поклонение», журналисты «Московских ведомостей» заявляли: «Так должен чувствовать и действовать РУССКИЙ ЦАРЬ, чтобы собственным примером подкрепить в Своих подданных Веру, как единственное и благонадёжнейшее средство к счастию временному и вечному, и к утверждению благосостояния Государства на незыблемом основании. Так поступал Великий Пётр, незабвенный Благодетель Отечества!» «Сходство Николая I с Петром I разительно, – заявляли далее “Московские ведомости”. – Обоим Государям предстояло, при начале Царствования, усмирить крамолы, низложить внутренних и внешних врагов, успокоить, возвеличить Россию. Провидению угодно было возложить на Николая I то, что начал Пётр I. Пётр отдал справедливость доблестным подвигам Святителя Митрофана, и узнав о кончине сего Святого мужа, поспешил приехать в Воронеж, и нёс Сам, на раменах Своих, земные останки его. Николаю предоставлено Всеблагим Промыслом способствовать к прославлению сего Угодника Божия, и Он прибыл нарочно в Воронеж, чтобы свершить поклонение Святым Мощам его»[398].

Итак, Николай I назывался не только продолжателем дел Петра Великого, но, по сути, и благодетелем Отечества, благочестие которого есть залог блестящего будущего страны и её народа. Неслучайно, сообщая читателям в сентябре 1832 г. о завершении путешествия самодержца в Воронеж и о его приезде в Москву, те же «Московские ведомости» вспоминали о поклонении Николая I «Святым Мощам Угодника», подчёркивали: свт. Митрофан «некогда» ознаменовал век Петра Великого, и «ныне» является «новым залогом Великой Благодати Господней к православной России»[399]. «Некогда» сопрягались с «ныне», прошлое – с настоящим, настоящее же – как залог ещё более прекрасного будущего.

Официозные поэты сочиняли соответствующие вирши, в которых вновь и вновь утверждалась мысль о «сходстве» двух «Первых» – Петра Великого и Николая Павловича. Так, писатель-сентименталист и издатель «Московских ведомостей» князь П. И. Шаликов (1768–1852) написал четверостишие под названием «К лику Чудотворца Митрофана»:

Небесной благости таинственный залог,

Хранимый Промыслом Праправнуку Петрову,

За доблести ЕГО, явил нам ныне Бог

В Святителе Своём, как милость свыше нову![400]

«Таинственный залог» «небесной благости», по словам князя, был дан за доблести Николая Павловича, не больше и не меньше. О том, что этот «залог» незримо (но, тем не менее, явно) связан с Петром Великим, российские подданные могли узнать, ознакомившись с книгой под названием «Краткое описание пребывания Государя царя и великого князя Петра Алексеевича I-го в Воронеже, и Митрофан, первый епископ Воронежский». К книге присовокуплялось изображение святителя и, в качестве дополнения, помещалась информация о совершившейся канонизации его, а также о пребывании в Воронеже Николая I[401].

В 1832 г. российские повременные издания достаточно часто публиковали на своих страницах информацию о книгах, посвящённых свт. Митрофану и выпущенных по случаю готовившейся, а затем и состоявшейся канонизации[402]. Распространялись и изображения святителя, изображаемого в архиерейской мантии, в схиме, в левой руке держащим жезл, а правой благословляющим верующих. На изображении помещались три строки из духовного завещания св. Митрофана: «Употреби труд, храни умеренность, богат будеши. Воздержанно пий, мало яждь, здрав будеши. Твори благо, бегай злого, спасён будеши»[403].

Впрочем, прежде всего следует отметить иную книгу, изданную в том же 1832 г. по определению Св. Синода. Её составил митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов; 1782–1867), хотя его имя на обложке и не значилось. Называлась книга многословно: «Сказание о обретении и открытии честных мощей, иже во святых отца нашего Митрофана, первого Епископа Воронежского и о благодатных при том знамениях и чудесных исцелениях. Извлечено из актов и донесений имеющихся в Святейшем Синоде».

Открывалась книга краткой информацией о святителе, память которого чтилась со времён его кончины в 1703 г. В 1820 г., – писал митрополит Филарет, очевидно имея в виду 1830 г., – заметили, что число почитателей его «возросло до многолюдного стечения их к месту погребения его». Тогда же о «возраставшем благоговении народа» сообщили в Св. Синод, который, решив не приступать ни к какому действию, положил ожидать «дальнейших указаний Провидения», предписав епископу Антонию наблюдение за событиями. Последний, в свою очередь, приказал «вести записку» о происходивших чудесных исцелениях[404].

Далее излагалась уже известная нам история: о ремонте осенью 1831 г. кафедрального собора в Воронеже, открытии склепа и обнаружении в нём гроба с нетленным телом свт. Митрофана; о том, что в начале 1832 г. об этом «в тайне» донесли императору, повелевшему представить дело к рассмотрению Св. Синода. Сообщалось, что Св. Синод потребовал из Московской Синодальной конторы завещание свт. Митрофана, а от Воронежского епископа Антония – записку об исцелениях при его гробе. Упоминалось, что были употреблены «средства испытания», предписанные Духовным Регламентом[405] и до того использовавшиеся при обретении мощей свт. Дмитрия Ростовского и свт. Иннокентия Иркутского; что была составлена «исследовательная комиссия», произведшая освидетельствование мощей свт. Митрофана, оказавшихся нетленными. Исследование подтвердило также истинность многочисленных событий с исцелениями. Собственно, митрополит Филарет (Дроздов) лишь восстановил основную канву событий, не более того.

Затем он привёл случаи исцеления болящих, случившихся после их молитвенного обращения к свт. Митрофану. Упоминалось 35 случаев, из которых 27 были связаны с девочками и женщинами. Большинство из них принадлежали к дворянскому сословию, были женами и дочерями помещиков, чиновников, военных. 13 из 27 примеров исцелений касались женщин и девочек – выходцев из «неблагородных» сословий: дворовых, однодворцев, экономических крестьян, а также купцов и «духовных»[406]. То, что большинство свидетельств об исцелениях касалось женщин, удивления не вызывает, это, скорее, типичная ситуация. Видимо, по этой причине она никак и не оценивалась.

Разумеется, в книге подробно описывалось открытие мощей, сообщалось, что «на торжество собралось около 50000 народа»[407]. Составитель указал также, что ежегодное церковное празднование в честь свт. Митрофана решили (испросив соизволения у «покровителя Церкви» Николая I) совершать в день кончины святителя. Вспомнив о самодержце, митрополит Филарет (Дроздов) далее отметил: «так устроил Верховный Владыка дней и веков, что сие совершилось в 25 день Июня: и таким образом НИКОЛАЙ Первый, вместе с Православною Церковью, признал на главе Святителя Митрофана райский венец, в тот день, в который за полтора века Святитель Митрофан принёс Царский венец ПЕТРУ Первому, при торжестве его Коронования»[408]. Так вновь подчёркивалась некая «мистическая» связь, существовавшая между Петром I и Николаем I, вступившим на престол спустя чуть более 100 лет после кончины своего венценосного предка, в венчании на царство которого – 25 июня 1682 г. – принимал участие и свт. Митрофан. Обратим внимание на указанное обстоятельство.

Действительно, свт. Митрофан был одним из немногих русских архиереев, пользовавшихся глубоким уважением великого реформатора России. В конце XVII в. он оказывал поддержку Петру I в период организации царём воронежской корабельной верфи – для строительства военных судов, которые должны были участвовать в Азовском походе. В своих проповедях свт. Митрофан поддерживал действия царя, и, как правящий архиерей, содействовал строительству кораблей, жертвуя на него крупные суммы. Более того, он считал возможным заимствовать с Запада технические знания. Учитывая, что действия царя-реформатора не находили среди русского епископата безусловной поддержки, отношение Воронежского архиерея к государственной деятельности самодержца не могло не вызвать «высочайшего» одобрения. Царь с уважением относился к свт. Митрофану, по его ходатайству даже уменьшил государственные повинности для некоторых воронежских обителей. Владыка, конечно, не мог понять и принять живого интереса Петра I к античности, его стремления украшать свои резиденции и сады античными скульптурами (однажды свт. Митрофан даже отказался явиться в царский дворец, увидев во дворе статуи «языческих идолов» – античных богов и богинь). Но всё это были частности. Главное – у Петра I и свт. Митрофана существовала взаимная симпатия. После кончины последнего, царь, по свидетельствам очевидцев, с сожалением говорил, что у него более не осталось «такого святого старца»[409].

В эпоху николаевского царствования, когда имперские притязания самодержавной власти максимально усилились, а идеи охранительства неизменно год от года укреплялись (хотя в то время ещё не получили законченного оформления в знаменитой «триаде»), политические воспоминания о Петре Великом стали необходимым элементом государственной идеологии. История прославления свт. Митрофана оказалась поэтому тоже весьма востребованной. Впрочем, здесь не следует искать «корыстный умысел», просто ситуация так складывалась, что и у церковных деятелей, и у официозных публицистов появлялась возможность для политического сравнения Петра I и Николая I – православных государей, в разное время решавших одни и те же имперские задачи. Решение этих задач однозначно понималось как безусловное благо и для народа, и для Отечества.

Показательно, что и современные церковные деятели, вспоминая свт. Митрофана, акцентируют внимание на политической проблематике, подчёркивая то, что он дал пример «образа христианина», любившего своё Отечество и стремившегося к его благу. В 2007 г., в 175-летнюю годовщину прославления свт. Митрофана Воронежского, исполнявший обязанности ректора Воронежской духовной семинарии иеромонах Иннокентий (Никифоров) заявил: «В трудное для нашей страны время петровских реформ он оказался выше и политиков-реформаторов, ставивших цель всё в России изменить на западный манер, и стремящихся к изоляции и замкнутости раскольников-старообрядцев и их сторонников. Он сумел быть верным чадом Царю Небесному и бескомпромиссным верноподданным царю земному»[410].

Возвращаясь к разговору об эпохе Николая I, следует подчеркнуть: «бескомпромиссная верноподданность» прилагательно к второй четверти XIX в. значила безусловную преданность «царю земному», оказание полной ему поддержки. Так, собственно, и понимали «преданность» свт. Митрофана Петру I панегиристы его венценосного праправнука. Так писали о нём и церковные деятели тех лет (не употребляя, разумеется, слово «преданность»).

Могло ли быть иначе?

Однозначно можно ответить: нет, не могло. Тем более что составитель «Сказания об обретении и открытии честных мощей иже во святых отца нашего Митрофана, первого епископа Воронежского…» митрополит Филарет (Дроздов) был глубоко убеждён в провиденциальной истинности идеи самодержавия как Божественного принципа. Зная это, возможно оценить и его слова о необходимом «дополнении» к церковной славе прославляемого владыки: «То, чтобы, как державным присутствием ПЕТРА Первого украшено было погребение тела его, так Державным Присутствием Николая Первого почтено было нетление Мощей его. Благочестие ГОСУДАРЯ не умедлило»[411]. Под «неумедлением» понималось посещение Николаем I 16 и 17 сентября 1832 г. воронежского кафедрального собора и прикладывание к мощам свт. Митрофана.

Завершалось же «Сказание…» упоминанием о «домашней тайне» царя. Святитель Филарет информировал читателей книги о том, что не только государь хотел посетить Воронеж, но его о том же («по собственному побуждению») просила и супруга императрица Александра Фёдоровна. В результате «Бог благословил сие благочестивое единомыслие Августейшей четы, и вскоре по исполнении святолюбивого намерения, обрадовал ИХ ВЕЛИЧЕСТВА благополучным рождением четвёртого Сына, Великого Князя МИХАИЛА НИКОЛАЕВИЧА, после кратчайших, нежели обыкновенно, болезней рождения»[412].

Судя по последнему абзацу, книга, в окончательной своей редакции, появилась после середины октября 1832 г. (великий князь Михаил, названный в честь младшего брата государя великого князя Михаила Павловича, появился на свет 13 октября 1832 г.). К тому времени торжества закончились, а главные участники его вскоре получили высокие награды: 5 декабря император пожаловал архиепископу Григорию (Постникову) и архиепископу Евгению (Казанцеву) панагии с бриллиантовыми украшениями, епископ Антоний (Смирницкий) был возведён в сан архиепископа, а архимандрит Спасо-Андрониева монастыря Гермоген – награждён орденом св. Владимира 3-й степени[413].

В декабре 1832 г. «Сказание о обретении и открытии честных мощей, иже во святых отца нашего Митрофана…» было поднесено императору, наследнику престола цесаревичу Александру Николаевичу, его сёстрам великим княжнам Марии, Ольге, Александре Николаевнам, императрице Александре Фёдоровне, великому князю Михаилу Павловичу и его супруге великой княгине Елене Павловне[414].

Так завершился 1832 г., ознаменовавшийся торжеством прославления свт. Митрофана. В дальнейшем, во второй половине XIX в., по чину открытия его мощей были совершены открытия двух других праведников – свт. Тихона Задонского (Соколова; 1724–1783) в 1861 г., и свт. Феодосия Черниговского (Полоницкого-Углицкого; 1630-е – 1696) в 1896 г.[415] Следует также отметить, что, согласно церковному преданию, открытие мощей свт. Митрофана задолго до начала массового почитания было предсказано преподобным Серафимом Саровским (1754–1833)[416].

В 1833 г., в день рождения Николая I, мощи свт. Митрофана были перенесены в отремонтированный кафедральный Архангельский собор Воронежа, а в ноябре 1833 г. переложены в специально изготовленную серебряную раку. В 1836 г. при кафедральном соборе был официально учреждён первоклассный Митрофаньевский Благовещенский монастырь[417].

Впрочем, на этом поклонение мощам свт. Митрофана Николаем I и членами Дома Романовых не ограничилось. Спустя пять лет, летом 1837 г., Воронеж посетил наследник престола великий князь Александр Николаевич (5–7 июля) и императрица Александра Фёдоровна с великой княжной Марией Николаевной (13–16 августа). В августе императрица вручила архиепископу Антонию алмазный крест на клобук, пожалованный владыке её венценосным супругом при комплиментарном рескрипте от 26 июля 1837 г. За время своего пребывания в Воронеже императрица посетила монастырь шесть раз, поклоняясь мощам свт. Митрофана и даже совершив однажды уединённое моление (тогда её сопровождал только министр Императорского Двора и уделов князь П. М. Волконский). Показательно, что Александра Фёдоровна лично положила на мощи парчовый Покров, а великая княжна Мария Николаевна «в дар трудов своих» принесла к подножию раки ковер[418].

Вскоре в Воронеж прибыл брат царя великий князь Михаил Павлович, приезжавший на закладку здания Михайловского кадетского корпуса. Он также посетил монастырь: когда приехал в город и когда уезжал обратно (визит состоялся 14–15 сентября). Месяц спустя, 18 октября, Благовещенский Митрофанов монастырь посетила супруга великого князя Елена Павловна. В течение трёх дней пребывания в Воронеже (с 18 по 20 октября) она пятикратно прикладывалась к мощам и образу Божией Матери Одигитрии, как и императрица, уединённо молилась над мощами. Великая княгиня подарила монастырю золотое паникадило, украшенное драгоценными камнями[419].

24 октября в Воронеж на поклонение мощам свт. Митрофана, в сопровождении наследника престола, прибыл Николай I. Утром следующего дня он посетил храм, «положив три земных поклона пред образом Божией Матери Одигитрии, приложился к оному; потом совершил троекратное молитвенное земное поклонение пред Мощами Святителя Митрофана, и к ним приложился. Что сделал и Великий Князь Цесаревич». Венценосец и его наследник присутствовали на молебне, совершённом архиепископом Антонием, прикладывались ко кресту, были окроплены святой водой и вновь, в сопровождении владыки, приложились к мощам, вновь положив по три земных поклона перед иконой Божией Матери Одигитрии и перед ракой свт. Митрофана. В состоявшейся беседе с царём архиепископ Антоний назвал его супругу «учителем веры и благочестия», поскольку, по его словам, она «собою показала пример, как должно благоговеть»[420].

В истории императорской России XVIII – первой половины XIX вв. подобное посещение самодержцем и членами его семьи места упокоения прославленного Церковью праведника было случаем неординарным. Дань уважения памяти свт. Митрофана отдали император и императрица, наследник престола и старшая дочь монарха, великокняжеская чета – любимый брат Николая I и его супруга. Безусловно, они верили к чудодейственную помощь праведника, в силу его молитвенного предстательства перед Богом.

В 1838 г. увидело свет «Житие» свт. Митрофана[421], составленное скончавшимся за год до того иеромонахом Аникитой (князем Ширинским-Шихматовым; 1783–1837) по просьбе архиепископа Антония. Учёный иеромонах, действительный член Императорской Академии наук, обобщил все имевшиеся на тот момент сведения о жизни и деяниях святого. Митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Амфитеатров; 1779–1857) представил «Житие» в Св. Синод, оно было одобрено и разрешено к напечатанию. К «Житию» присоединили и составленное митрополитом Филаретом (Дроздовым) «Сказание о обретении и открытии честных мощей иже во святых отца нашего Митрофана…»[422]. Так увидело свет «Житие» свт. Митрофана, полностью соответствовавшее не только православным канонам, но и церковно-политическим представлениям русских иерархов эпохи Николая I.

Впрочем, важно отметить и иной момент, о котором уже приходилось говорить: свт. Митрофан в официозных публикациях того времени представлялся как соратник и единомышленник Петра I – великого преобразователя России, т. е. как церковный деятель, способствовавший успешному развитию страны, год от года усиливавшей свою мощь и постепенно превращавшейся в сильнейшую страну христианского мира. Николай I позиционировался как продолжатель имперского строительства, идейный наследник петровских традиций, имевших не только политические, но и религиозные основания. Символом «религиозного преемства» от Петра I к Николаю I, думается, и стал свт. Митрофан, которого можно назвать «святым империи», достигшей в царствование праправнука царя-реформатора своей максимальной силы и могущества.

Очерк седьмой. Православное государство

и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I

Отношение императорской власти к старообрядческому вопросу на протяжении Синодальной эпохи неоднократно претерпевало изменения, что было связано как с личным отношением верховных властителей страны к «раскольникам», так и с внутриполитической конъюнктурой, заставлявшей их переходить от репрессий к компромиссу. В советской историо-графии, много заимствовавшей у дореволюционной научной школы, царствование Николая I традиционно характеризовалось как «реакционное», без каких бы то ни было оговорок (что порой допускалось при разговоре о годах правления его венценосного брата). Схематичное изображение любого государственного деятеля неизбежно деформирует его политический и человеческий облик, делая либо «заложником», «жертвой», либо создателем и насадителем тех идеологических принципов, которые доминировали в период его царствования.

Доказательством сказанному может служить глава о правлении Николая I, написанная вскоре после Великой Отечественной войны для вузовского учебника по истории XIX в. Н. М. Дружининым, одним из крупнейших знатоков той эпохи. «Если Александр I пытался маневрировать, прикрывая свою реакционную политику либеральными фразами, – писал ученый, – то Николай I действовал грубее и проще; говоря словами Энгельса, он стремился к деспотизму с “прямотой и беззастенчивой откровенностью”; лучших представителей передовой интеллигенции Николай I преследовал казнями, крепостными казематами, линейными батальонами; участников крестьянского движения он приказывал расстреливать, прогонять “сквозь строй”, ссылать в каторжные рудники и тысячами подвергать “домашнему наказанию” розгами»[423].

Подобная характеристика царя без каких-либо серьезных корректировок использовалась в советских работах достаточно долго, вплоть до 1990-х гг. Разумеется, при такой оценке личности Николая I существенно облегчался и анализ его политического курса, в том числе и религиозной политики. Последнее было тем проще, что имелась возможность ссылаться на «теорию официальной народности» и ограничиваться фразой о православии как опоре власти, не рефлексируя по поводу поруганной «внутренней правды» Русской Церкви, о которой много писали и мечтали славянофилы, современники Николая I. При таком подходе исследование истории старообрядцев оказывалось в двойных тисках, с одной стороны ограничиваясь указанием на «реакционную сущность» николаевского правления в целом, а с другой – необходимостью связывать вопрос о расколе с анализом собственно церковных проблем. Поэтому-то, думается, специальных работ о старообрядческом вопросе эпохи Николая I в советской историко-религиоведческой литературе практически нет[424]. Однако это вовсе не означает, что данный вопрос не актуален. Полагаю, что его рассмотрение может многое прояснить как в церковной политике этого императора, так и в направлении его внутриполитического курса, связанного не только с именем Николая I, но и с его религиозно-нравственными установками.

Разумеется, император не был «самодовольной посредственностью» с «кругозором ротного командира», как об этом писал совершенно не знавший его и политически пристрастный Ф. Энгельс[425]. Человек глубоко верующий, считавший себя настоящим русским монархом (несмотря на то, что Евангелие до конца своих дней читал по-французски), Николай I в течение всех тридцати лет своего правления пытался не изменять принципам, в которых был воспитан и которые считал единственно верными для России. Хотя мне приходилось писать об «охранительной идеологии» николаевского царствования и о связи светской власти и Православной Церкви в 1825–1855 гг.[426], но вопрос о старообрядческой составляющей николаевской политики специально не разбирался.

Для того, чтобы лучше уяснить его стоит вспомнить, что Николай I не любил отвлеченных принципов, воспринимая жизнь (как общественную, так и личную, обывательскую) вполне ясно и конкретно. «Лучшая теория права, – говорил он, – добрая нравственность, и она должна быть в сердце не зависимой от этих отвлеченностей и иметь своим основанием религию»[427]. В течение всей жизни Николай I стремился играть роль «доброго христианина», которая была для него неотделима от роли властителя империи. По мнению Р. Уортмана, Николай I исполнял свой сценарий, стремясь подчеркнуть свою близость с народом. «Он был и “всевидящим монархом”, вникающим во все предметы, государственные или частные, и вездесущим монархом, чья личность, казалось, пропитывает собою всю империю. ‹…›. Его действия одинокого героя, появляющегося посреди народа, чтобы сокрушить подрывные силы и невежество, быстро сделались неотъемлемой частью мифологии его правления»[428].

Как бы не относиться к заявленному, следует признать: Николай I воспринимал монаршие прерогативы как служение стране, опираясь на своеобразную теорию, психологическую и педагогическую, сформулировать которую можно в нескольких словах: «вне государственного порядка только хаос отдельных личностей». В практическом применении эта теория, некая «философия жизни» монарха, нашла выражение в его характерной фразе: «Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит»[429]. Здесь, среди прочего, следует искать и истоки казенного национализма его эпохи, когда под «народностью» понимался казенный патриотизм – безусловное преклонение всех подданных перед правительственной властью, над которой возвышалась сакральная фигура помазанника Божьего. Николай I и официальные государственные деятели его царствования не видели в народности живой личности народа, следовательно, не могли рассматривать его как нечто развивающееся, не «оформленное» однажды и навсегда.

Форма православия, представленная главенствующей Церковью, таким образом, неизбежно влияла на понимание его содержания подданными и требовала подчинения внешнему авторитету всех тех, кто по рождению считался русским. Это можно признать формально правильным пониманием логического признака народа, включающего сознание своего единства и своей особенности[430]. В реальной жизни теория становилась важным аргументом защиты православного (по букве закона) государства от тех, кто, называя себя православным, отказывался признавать себя верным чадом Русской Церкви и желал по-своему устроить религиозную жизнь. Прежде всего сказанное относится к староверам, никак не желавшим воссоединяться с главенствовавшей в империи конфессией. Для Николая I и его правительства это было не только (и как мы увидим далее, не столько) религиозным ослушанием церковных «диссидентов», сколько политической провинностью, тем более, что государственная идеология a priori предполагала безальтернативное единство православных жителей империи.

Вполне корректно указать и на то, что понимание необходимости решения старообрядческой проблемы, прежде всего касавшейся поповцев, не отказавшихся от института священства, пришло к николаевскому правительству благодаря безрезультатным мерам «обращения раскольников», предпринятым в царствование Александра I. Стремясь успокоить староверов, 26 марта 1822 г. Александр утвердил правила, разрешавшие сторонникам древлего благочестия открыто принимать беглых от Православной Церкви священников (но только в тех местах, где были молельни или храмы). После этого для абсолютного большинства староверов-поповцев отпала необходимость воссоединяться с Православной Церковью на условиях единоверия, разработанных еще в 1800 г. митрополитом Московским Платоном (Левшиным).

В самом деле, большинство старообрядцев восприняли единоверие как попытку навязать им унию и не согласились перейти под власть Св. Синода. За все царствование Александра I было основано только 10 единоверческих храмов, из них 7 – в первые пять лет, а остальные – в течение остальных двадцати (причем последний единоверческий храм появился в 1820 г.). В сложившихся условиях, наблюдая рост и укрепление «раскола старообрядчества», николаевское правительство решило пойти на изменение курса в отношении «нераскаявшихся раскольников». Либерализм минувшего царствования, в течение которого никто из староверов не был наказан за хулу на Церковь и таинства (т. е. за богохульство, каравшееся лишением всех прав состояния и ссылкой в каторжные работы), ушел в прошлое.

В представлении осуществлявших волю Николая I чиновников русский раскол не был народной религией, каким-либо отдельным христианским исповеданием, а только отступничеством от православной веры. Таким образом, к нему нельзя было применять принципы веротерпимости, допустимые для католиков, протестантов и представителей т. н. иноверия. Естественным следствием подобного взгляда было непризнание за расколом (в целом) юридического бытия[431]. Действия властей, исходя из данного непризнания, неизбежно принимали репрессивный характер. При этом правительство, стремясь не придавать никакого значения всему, что касалось религиозной стороны раскола, стремилось устранить все, что способствовало организации старообрядческих общин в религиозном отношении и пресечь распространение раскола и через нарождение новых поколений староверов, и через открытую и тайную пропаганду. Определяя положение раскола в гражданском отношении, законы, принимавшиеся при Николае I, не признавали его официальным «обществом». Старообрядческие общины оказывались в бесправном положении, не имея возможности приобретать недвижимость, иметь печати, выдавать метрические записи. И хотя давность существования старообрядческих общественных учреждений давала им права на существование, но при этом правительством было принято за правило «постепенно подчинять эти заведения общим государственным установлениям, освобождая их от раскольнического характера». Старообрядцы стали восприниматься как нарушители государственного спокойствия, им не доверяли, подчиняя надзору полиции и, таким образом, подталкивая к принятию единоверия.

Благодаря предпринятым мерам были достигнуты внешне весьма заметные успехи – в 1851 г. в России действовало 179 единоверческих церквей, но, по словам знаменитого единоверческого священника начала XX в. Симеона Шлеева, многие из старообрядцев присоединялись неискренно, по расчету, с верой ничего общего не имеющим, и по обращении оставались в существе дела теми истовыми же, чем были раньше[432]. Об «истовости» вынужденно оставивших веру предков судить трудно, зато есть возможность оценить меры, принимавшиеся русским правительством и православной иерархией в деле борьбы с расколом и обращения староверов. Дело это, в духе эпохи, решалось разными способами – как посредством разных секретных комитетов, так и с помощью публичных мер. Показательным следует признать отсутствие специальной статьи о расколе в «Справочном энциклопедическом словаре», подготовленном к изданию при жизни Николая I[433]. Создается впечатление, что лишний раз напоминать о расколе правительство не хотело.

Даже если впечатление признать верным, это отнюдь не означает, что к концу николаевского царствования правительство ослабило свой натиск на староверов, осознав принципиальную недостижимость поставленных задач. Скорее всего, дело было в другом. К середине XIX в. стало окончательно ясно, что организационно подавить раскол в обозримом будущем не удастся, что репрессии против староверов не приводят к унификации церковной жизни среди православных империи. Более того, насилие оживило старые представления об антихристе и конце света. Антихристом провозглашали самого Николая I[434]. В складывающейся обстановке не акцентировать внимание читающей публики на истории раскола было вполне логично и последовательно. Смотревший на староверов как на нарушителей государственного порядка, усматривавший в нем оправдание своих действий, Николай I явно не испытывал сомнений в целесообразности правительственных действий.

Если в царствование Александра I постановлений «по части раскола», состоявшихся по ведомству Св. Синода, было принято 89, то в период правления Николая I их было уже 179. Созданное императором в 1826 г. III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии должно было собирать сведения о числе существовавших в государстве различных сект и расколов[435], тем самым доказывая, что борьба с ними – дело государственной важности. Неслучайно в старообрядческой традиции Николай I – «миссионер на царском троне», занимавшийся «больше совращением старообрядцев в единоверие, чем государственными делами». Старообрядческий историк (поповец) Ф. Е. Мельников писал, что император даже лично разъезжал по старообрядческим посадам и слободам, как заправский миссионер[436]. Желание выставить монарха жестоким и безудержным гонителем на дониконовскую веру психологически понятно, особенно в свете принимавшихся его правительством «противораскольничьих» мер.

Самый болезненный удар по старообрядцам-поповцам Николай I нанес узаконением от 10 мая 1827 года, когда беглым из господствующей Церкви священникам запретили совершать переезды с одного места на другое для исполнения треб. В случае неисполнения предписания с ними должны были поступать как с бродягами; в июле запретили чинить молитвенные дома «раскольников», а в ноябре вышел запрет принимать новых священников на Рогожское кладбище Москвы, которое являлось духовным центром староверов-поповцев. В дальнейшем данное распоряжение применили ко всем старообрядческим обществам России[437]. Ужесточили меры и против православных священников, соглашавшихся после отречения «от гнусныя никонианския ереси»[438] перейти к староверам. Осенью 1827 г. появилось распоряжение, разъяснявшее, какие именно преступления (в отношении беглых клириков) следует считать уголовными. Ничего нового правительство не выдумало, подтвердив действенность указа Сената от 3 мая 1725 г., «в котором, после тягчайших государственных и частных преступлений, упоминаются: церковный мятеж, отступление в раскол и воровство, обнаруженное поимкою и поличным»[439]. Таким образом, отношение Николая I к старообрядчеству было определено окончательно и бесповоротно. Это было не столько отношение к верующим, сколько превентивная борьба с нарушителями государственной безопасности, с «подрывными элементами».

В этом, думается, причина странного на первый взгляд убеждения императора в том, что он религиозно не притесняет староверов, лишь предпринимая меры по укрощению их «своевольства». В 1837 г., в письме сыну цесаревичу Александру Николаевичу он подчеркнул, что желание «раскольников» снять с них запрещение принимать беглых священников бессмысленно, «ибо где и в каком крае на свете допустить можно, чтоб явно и с разрешения правительства кто-либо покидал произвольно покидал свою должность и нагло поступал в должность мнимую к людям, не терпящим над собой никакой власти? Никто им не запрещает избирать или приглашать к себе священников, но не из беглых. Вот в чем они виноваты. Но согласен я полагать, что одним сим воспрепятствованием не ограничиваются земные власти; но, пользуясь поводом, весьма вероятно, приобщают и другие произвольные насильственные меры, вовсе даже противные воле высшего начальства»[440].

Получалось, что служить староверам никто не запрещает, и возобновлению служб в их храмах препятствовать не будут, но с условием, чтобы священник был не беглый от Православной Церкви, а «добрый» клирик. Откуда возьмутся эти добрые клирики, император не пояснял, но было очевидно, что в среде беглых от Православной Церкви попов он их не видел. Проблема заключалась в том, что для Николая I единственно возможными староверами были единоверцы, признававшие церковное священноначалие и получавшие поставление от синодальных архиереев, а не старообрядцы-поповцы, никак не желавшие идти на предлагавшийся им компромисс. Соответственно, чем дальше, тем больше борьба с поповцами должна была обостряться, а поддержка миссионеров – возрастать.

В 1829 г. обратившие «значительное число раскольников» получили право на награждение орденом св. Анны[441]. Самих же «раскольников» в правах ограничивали, запрещая им свидетельствовать в суде по делам православных, а также по делам против православных[442]. В тех местностях, где существовали значительные поселения русских староверов, власть стремилась к улучшению положения православного духовенства. Нерадивых, неспособных и «подозрительных» клириков предписывалось переводить в другие приходы[443].

Помогали ли предпринимавшиеся меры? Далеко не всегда и не везде. С 1826 по 1836 гг. только в Калужской епархии 20 православных священников ушли к поповцам, причем 15 из них ранее подлежали суду «за несообразные духовному сану поступки» и лишь 5 «ни за что судимы не были». В Тульской епархии за десять лет «уклонились в раскол» 5 священников. В связи с этим Св. Синод решил запретить семинаристам, намеревающимся принимать сан, вступать в брак с дочерями староверов; в случае непослушания – оставлять в звании причетника, до того времени, пока ослушник не докажет свою благонадежность. «По секрету» благочинным предписывалось тщательно наблюдать за образом мыслей подведомственного духовенства[444].

Трудно сказать, какие реальные результаты давало подобное наблюдение, важнее обратить внимание на иное: среди беглых священников далеко не все были люди идейные, ушедшие к староверам по идейным соображениям. Многие из них покидали Православную Церковь по причине материальных затруднений, получив у руководителей староверческих общин уверения в том, что их жизнь в материальном отношении будет полностью обустроена. Неслучайно о замечательном финансовом положении купцов-старообрядцев пишут и старообрядческие исследователи[445], не желающие, впрочем, обращать внимание на материальную сторону вопроса о беглых священниках. А между тем, полагаю, этот вопрос невозможно игнорировать. По свидетельству московского купца В. А. Сапелкина, в конце жизни обратившегося в единоверие, священство московского Рогожского кладбища не отличалось крепостью моральных принципов и порой откровенно заявляло своим «духовным чадам», что бегство к старообрядцам обусловлено сугубо материальными факторами[446]. Понятно, что заявления ренегата изначально субъективны и должны приниматься с сомнением и проверкой. Но приведенные выше официальные данные о беглых священниках, ранее наказывавшихся за различные провинности, свидетельствуют о том, что говорить об «идеальных» клириках, «познавших истину» у старообрядцев и потому порвавших с «никонианами» решительно невозможно.

Разумеется, невозможно оправдывать репрессии против религиозного инакомыслия, но в данном случае речь идет об ином: раскол в условиях православного государства по своему значению считался церковно-государственным явлением. На это всегда обращал внимание митрополит Филарет (Дроздов). С церковной точки зрения, – писал он, – раскол есть «отломившаяся, поврежденная отрасль господствующего вероисповедания, к которой все раскольники совершенно принадлежали в своих предках». Борьба против них оправдывалась в глазах владыки тем, что существовавшие в его время «раскольнические церкви» создавались во вражде против Православной Церкви. «Ближе других сект, по своим взглядам и внешнему подобию, стоит к Православной Церкви поповщина, – замечал митрополит Филарет, – которая одна только и может быть названа в собственном смысле расколом»[447]. Поскольку охранение Церкви в «симфонической» империи есть охранение государства, которое признает православную веру одним из надежнейших оснований государственного единства и силы, то действия, направленные против раскола не только не предосудительны, но и необходимы.

Логика митрополита Филарета проста и понятна: «раскольники» разрушают церковные единомыслие и единодушие, что ведет к разрушению «единства народного духа в отношении гражданском и патриотическом»[448]. Следовательно, «раскольники» (прежде всего, старообрядцы-поповцы) – антигосударственный элемент. Даже «усердие к государю императору и к отечеству», которое проявляли старообрядцы, по мнению владыки, обыкновенно направлялось к собственным «раскольническим» целям. Он не обращал внимания на обряды староверов и их привязанность к старопечатным книгам, как не противоречившему существу веры явлению, но только на отчуждение поповцев от официальной Церкви. Соответственно, и на единоверие митрополит Филарет смотрел как на вынужденный компромисс, видя в нем движение «к стороне раскола», на которое Церковь пошла для того, чтобы «отторженных от Православной Церкви возвратить к единству веры, Церкви и священноначалия»[449]. Иногда владыка высказывал мысль и о том, что конечная цель единоверия – объединение бывших «раскольников» даже в единстве обряда[450]. Разумеется, он был далек от мысли допустить свободный переход из православия в единоверие в качестве общего правила[451]. Так, выражаясь языком официозного автора XIX века, в царствование Николая I «при ограничении терпимости справедливостью и предосторожностью, православие приобрело от раскола ‹…› за все годы, конечно, не менее 200.000»[452]. Переводя сказанное на обычный язык, можно сказать, что без насилия со стороны власти эти 200.000 человек так и остались бы «раскольниками».

Все это прекрасно понимали и старообрядцы-поповцы, в большинстве своем отказывавшиеся от предложений перейти в единоверие и тем доказать свою верность государству. «Поврежденной отраслью» господствующего вероисповедания они себя не считали, пытаясь любыми способами доказать верность короне, но не верность связанной с короной Церкви. Правительство категорически не соглашалась с этим, пытаясь «помочь» Церкви решить проблему раскола с помощью многочисленных секретных комитетов. Первый из таких комитетов появился еще в 1817 г. в Петербурге, начав свою деятельность определением «уничтожить крест и главу на одной раскольнической моленной в Ярославской губернии»[453]. В 1825 г. этот комитет был реформирован и усилен.

Шесть лет спустя, «чтобы дать решениям дел сего рода более взаимной одного с другим сообразности и точности, чтобы, при соблюдении безвредной терпимости к разномыслящим, по возможности направлять их к сближению с Церковью и чтобы не давать способов распространяться вредным учениям», последовало высочайшее повеление об учреждении аналогичного комитета в Москве[454]. В 1838 г. появилось повеление Николая I о постепенном, по мере необходимости, открытии секретно-совещательных комитетов и по губернским городам. В результате, в России появилось 22 таких комитета (последний из них – в 1856 г., уже при Александре II)[455]. Правительство стремилось подчинить дела о расколе местным учреждениям, установив единство действий губернского и епархиального начальств и согласованность принимаемых духовными и светскими деятелями мер. Комитеты состояли из епархиального архиерея, губернатора, председателя палаты государственных имуществ (если в эта должность имелась в губернии) и жандармского штаб-офицера.

Уже в конце николаевского правления, когда власти всерьез обеспокоились «противогосударственным» характером раскола, были открыты еще два новых учреждения – особый секретный комитет и особое временное управление. В комитет, созданный 18 февраля 1853 г., вошел граф Д. Н. Блудов, в то время исполнявший дела председателя Государственного Совета, а также министр внутренних дел и обер-прокурор граф Н. А. Протасов[456]. То, что в комитете присутствовали столь высокопоставленные сановники свидетельствовало о важности для правительства Николая I дел о «расколе». Полгода спустя, 21 июня 1853 г., при министре внутренних дел было учреждено особое временное управление для производства дел о раскольниках[457]. Десятью днями раньше министр получил право разрешать частные вопросы, касавшиеся раскола[458]. Вскоре после кончины Николая I (в 1855 г.) и комитет, и особое управление ликвидировали. Сам факт существования подобных структур свидетельствовал, что император вплоть до кончины с неослабевающим вниманием следил за ходом борьбы с «расколом», полагая в этом свою обязанность как верховного правителя страны.

В целом же, за период царствования Николая I, согласно «собранию постановлений по части раскола» было принято 491 постановление – ни раньше, ни позднее такого числа всевозможных решений относительно староверов и их общин в императорской России не принималось. Борьба с «раскольниками» велась по всем правилам уголовного законодательства страны. В случае если кто-либо из них «совращал» православного в «раскол», то должен был понести уголовное наказание (хотя предварительно подлежал «увещеванию для обращения в недра Православной Церкви»). Если увещевание заканчивалось раскаянием, то судебное разбирательство прекращалось. Если же старовер-мужчина продолжал отстаивать свои взгляды, его (как «совратителя») отдавали в солдаты, отправляя служить в Кавказский или Сибирский корпуса. Если «совратителем» была женщина или престарелый мужчина, то их ссылали: из внутренних губерний империи в Закавказье, с Кавказа – в Сибирь, из Сибири – в Якутскую область. «Совращенных» обыкновенно не наказывали, ограничиваясь «увещеванием». Вторично уклонившиеся в «раскол» уже не прощались, даже если они выражали желание вновь покаяться и вернуться в церковное лоно[459].

В 1842–1846 гг. в России было запечатано 102 старообрядческих молитвенных дома, 147 разрушено, а 12 передано Православной Церкви; в 1853 г. министр внутренних дел получил право начать закрытие старообрядческих скитов[460]. Николай I и его правительство всеми силами стремились, лишив староверов как общество права на законное существование, добиться постепенного уничтожения «раскола». Даже личные права староверов ущемлялись самым беззастенчивым образом: поскольку с правительственной точки зрения староверы не имели законной семьи, их лишили права на усыновление (даже если усыновляемые и усыновители были близкими родственниками и принадлежали к одному «раскольническому толку»). О том, что староверы – отщепенцы, неполноправные подданные российской короны, свидетельствовало и восстановление в официальных документах наименования «раскольник».

Однако стройная на бумаге, николаевская система «противораскольнических» мероприятий не могла привести к чаемому властями результату. Еще дореволюционные исследователи замечали, что для полиции раскол стал «золотым дном», а «мудрая» политика правительства оказалась бессильной в борьбе с «золотой» политикой староверов. «Денежная сила» сторонников древлего благочестия делала малоэффективными старания николаевского правительства. «Какие бы мудрые и верные меры не были придуманы правительством против раскола, – с безнадежностью замечал в своем отчете П. И. Мельников, – они до тех пор не будут исполнены в точности, пока у полицейских чиновников будут руки, а у раскольников деньги». Сами староверы по этому поводу иронически замечали: «Нынче и царство-то небесное трудно получить и помучиться-то за Христа нельзя: все на деньгу пошло»[461]. Денежная сила, находившаяся в руках «раскольников», часто делала бесполезными все старания властей вернуть их в лоно Православной Церкви.

В начале 1850-х гг. все это стало окончательно ясно, но остановить полицейские меры воздействия на староверов правительство не решилось. В этом была своя логика – ведь признав бессмысленность репрессий следовало бы полностью пересмотреть всю политику властей в отношении раскола, признав ее ошибочность. Кроме того, расчет на церковное «увещевание» староверов никак не оправдывался. Уровень подготовки священнослужителей господствующей Церкви был существенно ниже, чем у чиновников МВД, по долгу службы занимавшихся изучением раскола. Обращавший на это обстоятельство внимание И. С. Аксаков видел причину сложившегося в том, что все материалы о расколе сосредотачивались в министерстве внутренних дел, где производились «секретно», «весьма секретно» и «совершенно секретно» и были недоступны «ни для ученого, ни для действующего духовного сословия»[462].

Было и еще одно обстоятельство, которое в крепостной стране невозможно было игнорировать. И. С. Аксаков писал, как один «даровитый раскольник», бежавший от своего помещика в Пошехонские леса, но пойманный полицией, отвечал о причинах побега почти теми же словами, что и старая староверческая песня:

Душа своей пищи дождется,

Душе надо жажду утолити,

Потщися душу свою гладну не оставити.

Этот «раскольник», замечал исследователь, никак не хотел верить словам чиновников, «что душа у него крепостная и ревизская, которой никакой духовной пищи и свободного просвещения не полагается»[463]. Получалась абсурдная ситуация, когда, с одной стороны, власти вынуждены были бороться с религиозным фанатизмом «раскольников», а с другой, – констатировать усиление коррупции в рядах полиции и сельского духовенства, за мзду «закрывающего глаза» на деятельность сторонников древлего благочестия. «Увещевания», как правило, ни к чему не приводили, укрепляя православных архиереев в мнении о необходимости вообще отменить эту меру и преследовать раскол сугубо судебным порядком.

В поисках ответа на вопрос «что делать?» И. С. Аксаков предлагал обратить внимание на специальное образование священников, служивших в местах, «зараженных расколом»; привести в порядок материалы о расколе, находившиеся в распоряжении МВД; позволить как православным, так и староверам гласно писать и рассуждать о расколе[464]. Согласиться с этим предложением значило для правительства допустить пропаганду тех мнений, против которых оно на протяжении четверти века активно боролось, поступиться церковно-государственными принципами, самому начать демонтаж всей системы «противораскольнических» мер. Понятно, что ничего из предлагавшегося (кроме специального образования священников) осуществлено не было. Пропаганда «раскольников» год от года усиливалась, вызывая опасение современников, полагавших, что Россия в конце концов разделится: на стороне казны, правительства и неверующего дворянства и «отвращающегося от веры духовенства» будет православие, а все остальные обратятся к расколу. «Берущие взятку будут православные, дающие взятку – раскольники»[465].

Столь пессимистические прогнозы стоит признать преувеличенными, но факт их появления – показателен сам по себе. Репрессивные действия властей по отношению к «раскольникам» находили противодействие в стремлении старообрядцев-поповцев найти себе епископа, который согласился бы рукополагать для них священников, и тем самым преодолеть зависимость от Православной Церкви, беглых клириков которой поповцы признавали «в сущем сане» после покаяния согласно правилам, положенным для принятия еретиков т. н. второго чина. Попытки найти православного архиерея предпринимались поповцами задолго до николаевского царствования. В XVIII в. московскими староверами выдвигалась даже мысль рукоположить епископа рукой мощей святого Ионы, но Собор 1765 г. отверг эту абсурдную идею[466]. Сама же мысль о старообрядческом епископе оставлена не была, с новой силой овладев умами старообрядцев-поповцев именно в эпоху Николая I.

В результате активных «противораскольнических» мер правительства, не допускавших появления у староверов беглых священников, последователи древлего благочестия оказались в чрезвычайно сложной ситуации, не имея возможности полноценно реализовывать свои религиозные нужды. Только с 1832 по 1837 гг. у староверов было насильственно взято и отправлено в распоряжение православных епископов более 50 беглых священников. Показательно, что основная часть дел о них, давших повод к требованию их высылки в места прежнего (легального) служения возникла в результате совершения ими крещений и браков староверов, которые официально (согласно приходским книгам) числились православными[467]. Впрочем, понимание того, что они в будущем могут остаться без духовенства, пришло к старообрядцам-поповцам задолго до 1837 г. Уже пятью годами ранее (в начале 1832 г.) в Москве на Рогожском кладбище состоялся Собор, на котором обсуждался вопрос о том, стоит или нет принимать единоверие. В результате старообрядцы пришли к решению, что только старая вера непреложна и истинна и лишь она дает жизнь и вечное спасение. Испытывая крайнюю нехватку священников, Собор установил заочную исповедь, предоставил монахам («чернецам») право исповедовать, причащать и даже постригать в монашество. Доходило до того, что некоторые иноки венчали свадьбы, самовольно расширяя свои полномочия[468].

Нетрудно представить, что с течением времени подобные «расширения полномочий» приблизили бы поповцев к беспоповцам, а не желавших отказываться от священства – к единоверию. Дабы избежать подобного развития событий, старообрядцы-поповцы первоначально попытались добиться у властей разрешения принимать, как было ранее, беглых клириков господствующей Церкви, питая необоснованную надежду на то, что «сильные люди» в Петербурге им покровительствуют. Подложные указы о свободе «раскольнического» богослужения стали распространяться среди староверов с 1835 г.[469]. Однако реальность стала непреодолимым препятствием к утверждению подобных слухов. В староверах власть продолжала видеть политически неблагонадежных подданных, не желая отличать даже тех из них, кто своей деятельностью на благо государства заслужил награду. Так, в начале 1840-х гг. московские купцы Рахмановы, представленные к орденам (в то время уже не дававшим права на дворянство), не получили ожидаемой награды[470]. «Некоторые видят в раскольниках демократическое направление, – замечал в этой связи П. И. Мельников, – напротив, раскольники очень любят разные знаки отличия, а дворянами, находящимися в среде их, всегда гордились и теперь гордятся. Слово “боярского рода” у них много значит»[471].

Политическая ошибка властей, видевших в староверах «тайных мятежников», приводила к тому, что борьба с расколом рассматривалась в качестве важнейшей из отраслей государственного управления. Государственная опасность, якобы исходившая от старообрядцев, утрировалась, заслоняя действительные значение и смысл действий сторонников древлего благочестия. Правительство стояло на точке зрения профессора Московского университета и редактора журнала «Телескоп» Н. И. Надеждина, составившего «Записку о расколе», и утверждавшего, что исправление книг, предпринятое Патриархом Никоном в XVII веке, «было только поводом к волнению народа, приготовленного разными другими обстоятельствами». Профессор утверждал, что возникший на государственной почве раскол «вдался в крайнюю степень уклонения от всякого гражданского порядка». Действовавшие в соответствии с этими представлениями николаевские чиновники навязывали «раскольникам» республиканские и коммунистические тенденции[472].

Получалось, что «раскольники» – анархисты, подкапывающиеся под здание российской имперской государственности, потакать которым значит содействовать разрушению страны. Таким образом, стремление поповцев получить своего епископа неизбежно воспринималось правительством как политическая в большей степени, чем религиозная задача. Чем сильнее становились репрессии против раскола, тем более распространялись в старообрядческой среде всевозможные рассказы о существовании где-то за границей древлего благочестия и «правильно верующего» царя. С 1833 между старообрядцами получили хождение т. н. Иерусалимские письма, в которых эти слухи подтверждались рассказами «очевидцев». «Если б Иерусалимские письма не были благовременно распространены, если бы посредством их старообрядцы не узнали, что и вне России может существовать и существует их “древлее благочестие”, – полагал П. И. Мельников, – по всей вероятности, появление в австрийских пределах белокриницкой иерархии было бы встречено ими с крайним недоверием»[473].

Однако этого не произошло, когда староверам удалось склонить на свою сторону жившего на покое греческого митрополита Боснийского Амвросия (Поповича; 1791–1863), в октябре 1846 г. в местечке Белая Криница, в Австрии, торжественно присоединившегося к старообрядцам. В соответствии с их требованиями он отрекся от прежних «заблуждений» по «второму чину». Скандальное получение старообрядцами-поповцами «своего» архиерея означало появление у них самостоятельной, никак уже не зависимой от Православной Российской Церкви, иерархии. «Кончилась вековая зависимость от Церкви-гонительницы, от иерархии-притеснительницы, зависимость тяжелая, унизительная и позорная»[474], – отмечал старообрядческий историк Ф. Е. Мельников, тем самым констатируя, что предшествовавшая религиозная жизнь поповцев целиком и полностью зависела от «гонительницы», таинства которой (и, прежде всего, таинство хиротонии) старообрядцы всегда признавали.

Безусловно, появление первого старообрядческого епископа, вскоре рукоположившего двух архиереев и тем самым положившего начало правильному течению церковной жизни поповцев, стало ответом на политику Николая I, практически обесценив все «противораскольнические» мероприятия его правительства. Дальнейшая борьба не могла окончиться победой хотя бы потому, что необходимость в беглых от господствующей Церкви клириках у старообрядцев отпала. Чем дальше, тем лучше осознавал это и митрополит Филарет (Дроздов), идейный вдохновитель борьбы с расколом. В 1863 г. в письме к епископу Симбирскому Евгению (Сахарову-Платонову) он с горечью писал: «Надобно сказать правду, что и мы не довольно тщательно изучали и употребляли искусство духовно-нравственного врачевания раскольников, охотнее опираясь на помощь власти»[475]. По существу, это было признание собственного поражения, поражения всей николаевской системы борьбы с расколом, в которой политическая ангажированность властей взяла верх над пониманием религиозно-народной стороны русского старообрядчества.

Очерк восьмой. Святейший Правительствующий Синод в эпоху императора Николая Павловича

Историко-социологический очерк

История Православной Российской Церкви эпохи Николая I, к сожалению, исследована гораздо менее подробно, чем времена его предшественника и его наследника Александра I[476] и Александра II[477]. Это, при желании, можно легко объяснить: в первом случае обратив внимание на церковную политику Александра Благословенного и концепцию «евангельского государства», «высочайшая» поддержка которой привела к появлению в России «православной оппозиции», во втором – на то, что эпоха Великих реформ пробудила у церковных деятелей надежду на возможность проведения и реформ церковных. В подобном контексте история Церкви второй четверти XIX века выглядит как время своеобразного «застоя», когда никаких глобальных изменений в церковно-государственной политике не только не проводилось, но и не планировалось.

Разумеется, Церковь развивалась, решались и/или ставились важные задачи (достаточно вспомнить попытки решения униатского вопроса и вопроса, связанного с «расколом старообрядчества», а также реформирование синодальных учреждений). Но в условиях «апогея самодержавия», когда церковно-государственные отношения получили идеологическое оформление в виде знаменитой уваровской «триады», разговора о принципиальных изменениях в религиозной политике империи и быть не могло. Власть была заинтересована в подготовленных исполнителях воли самодержавного правителя, в том числе и в делах церковных. Разумеется, Николай I чрезвычайно ценил таких выдающихся православных деятелей, как митрополиты Филарет (Дроздов) и Филарет (Амфитеатров), но даже их он рассматривал прежде всего как проводников собственной самодержавной воли в церковном управлении. Старая мысль о том, что самодержавие не терпит двоевластия, в государственной жизни страны после поражения движения декабристов воплотилась исключительно ярко.

Конечно, о различных аспектах николаевской религиозной политики[478], о знаменитых церковных иерархах[479], о церковной жизни его царствования[480], о властных полномочиях обер-прокуроров[481], писали – и до революции 1917 г., и в последующие годы. Но обобщающих работ, к сожалению, не было[482]. Правда, подготовка к созданию такой работы (или таких работ) началась еще в XIX веке. Были подготовлены уникальные материалы, касавшиеся положения Православной Российской Церкви в эпоху Николая I. Они вышли из печати в 1902 г. – в 113-м томе Сборника Императорского Российского Исторического Общества. Материалы собрал и систематизировал известный церковный историк, священник Санкт-Петербургского Казанского собора М. Я. Морошкин (1820–1870) – современник николаевского царствования, а издал и отредактировал крупнейший знаток той эпохи и почитатель памяти Николая I, непременный секретарь Академии наук генерал-лейтенант Н. Ф. Дубровин (1837–1904)[483]. Первая часть сборника содержит краткие характеристики членов Св. Синода – с 1825 по 1855 гг. Это ценный для нашей темы источник, в котором содержатся краткие характеристики архиереев и белых священников, принимавших участие в заседаниях «церковного правительства». Однако там представлена информация не обо всех синодалах (только о 33 из 38), причем в некоторых случаях нетрудно заметить досадные ошибки в датах и цифрах (в частности, несовпадения возраста и времени пребывания в Св. Синоде некоторых его членов[484]).

Таким образом, можно сказать, что специальных работ, посвященных сравнительному историко-социологическому анализу личного состава Св. Синода 1825–1855 гг., их «синодальной» деятельности и всему тому, что этой деятельности сопутствовало не существует. До сих пор нет полноценного ответа на вопрос, чем же тогда мог быть, и был Св. Синод, находившийся под неусыпным контролем обер-прокуроров – светских менторов Церкви, обязанных по долгу службы «присматривать» за действиями высших иерархов? Корректно ли утверждать, что русские иерархи были тогда (как были и ранее, и позднее, вплоть до XX в.) молчаливыми и безликими «статистами», целиком порабощенными государством?

Найти ответ на поставленные вопросы – значит попытаться понять, чем в жизни русского православия была эпоха, образно названная А. Е. Пресняковым «апогеем самодержавия».

В поисках ответа, полагаю, следует несколько изменить акценты, расставленные в прозвучавших выше вопросах, отказавшись от использования фраз о «безликости» и «порабощении». Невозможно изучать прошлое, в том числе и жизнь деятелей этого прошлого, вне исторического контекста, не учитывая психологию их времени, ограничиваясь схемами и техническими формулировками. Не следует забывать: то, что потомкам представляется очевидным, далеко не всегда было очевидно для современников. Точно также невозможно игнорировать и субъективизм оценок современников, не имевших возможности оценить всю картину происходившего на их глазах беспристрастно, отрешившись от собственных политических и идеологических предпочтений.

Впрочем, часто «большое», видимое «на расстоянии», скрадывает детали, которые ошибочно было бы характеризовать как мелкие и незначительные. На такие детали я и постараюсь обратить внимание, анализируя материалы о членах Св. Синода эпохи Николая I, для удобства изучения систематизированные и представленные в приложениях к данной работе[485]. Материалы составлены на основе различных материалов: «Месяцослова с росписью чиновных особ, или общего штата Российской империи» за 1826–1842 гг., «Адрес-календарей» за 1843–1855 гг., в которых содержится «общая роспись всех чиновных особ в государстве», «Извлечений из отчетов по ведомству духовных дел православного исповедания» за 1836–1855 гг., а также комментированных списков иерархов по епископским кафедрам с 862 г., данных Словаря митрополита Мануила (Лемешевского) и некоторых других[486].

Вначале необходимо отметить: в течение тридцатилетнего царствования Николая I в составе Св. Синода были люди, принадлежавшие к разным поколениям священнослужителей. Если в 1825 г. среди его членов мы видим лиц, получивших образование и сформировавшихся еще в эпоху Екатерины II, то к 1855 г. почти все синодалы – лица, политически воспитанные другим временем, с иным, чем у их предшественников, запасом знаний и опыта. Не будет ошибкой сказать, что за период с 1825 по 1855 гг. сменилось не менее двух поколений православных иерархов, большинство из которых воспринимали традиции синодального управления как нормальные, а церковно-государственные отношения, существовавшие в России, – как естественные. Иное дело – постепенно усиливавшаяся власть обер-прокурора на ход синодальных дел. Подобное усиление, мягко говоря, не могло приветствоваться архиереями, но об этом следует говорить специально.

Согласно положению Духовного регламента, синодальных членов должно было быть двенадцать, однако на практике это положение почти никогда не соблюдалось: иногда назначенных к присутствию в определенном году было более заявленной цифры, но в подавляющем большинстве случаев – менее. Число заявленных к присутствию и присутствовавших реально также никогда не совпадало. Некоторые архиереи не приезжали потому, что поездка в Петербург занимала значительное время, не позволяя им осуществлять епархиальное руководство (например, поездка в столицу империи при отсутствии железных дорог была затруднена для Экзарха Грузии), некоторые (митрополит Московский Филарет) – из-за конфликта с обер-прокурором, некоторые – в связи с болезнью и преклонным возрастом. Обо всем этом будет отдельный разговор; сейчас же следует отметить иное: назначение в Св. Синод в тот период означало присутствие (или номинальное присутствие) на весь календарный год (только с 1888 г. архиереев стали вызывать на зимнюю или весеннюю сессии).

Всего за период с 1825 по 1855 гг. членами и присутствующими Св. Синода состояло 38 человек, среди которых были выдающиеся церковные иерархи и иереи XIX века: митрополиты Филарет (Дроздов), Филарет (Амфитеатров), Евгений (Болховитинов), Серафим (Глаголевский), Григорий (Постников), Иосиф (Семашко), архиепископы Иннокентий (Борисов), Исидор (Никольский), протопресвитеры В. И. Кутневич, Н. В. Музовский, В. Б. Бажанов и многие другие. Уже одно перечисление этих имен говорит о том, что в работе Св. Синода принимали участие не только крупные церковные администраторы, но и выдающиеся богословы того времени. За тридцать лет Русская Церковь организационно укрепилась, ее влияние на все стороны духовно-нравственной жизни усилилось, существенно выросло и качество богословского, прежде всего академического, образования. Было бы неверно не связывать эти позитивные изменения с деятельностью Св. Синода.

На 1826 г. среди его членов было 10 человек, причем 4 иерарха, числясь в Св. Синоде, оставались на своих кафедрах, не приезжая в Санкт-Петербург. В столице присутствовали: первенствующий член Св. Синода митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский Серафим (Глаголевский), митрополит Киевский и Галицкий Евгений (Болховитинов), архиепископ Тверской и Кашинский Иона (Павинский), архиепископ Ярославский и Ростовский Авраам[ий] (Шумилин), протопресвитер, духовник матери Николая I императрицы Марии Федоровны Павел Васильевич Криницкий и обер-священник армий и флота протоиерей Иоанн Семенович Державин, скончавшийся в начале марта. Среди отсутствующих были: архиепископ Московский и Коломенский Филарет (Дроздов), Экзарх Грузии архиепископ Карталинский и Кахетинский Иона (Василевский), а также два бывших грузинских иерарха – бывший Католикос-Патриарх царевич Антоний (Багратиони), проживавший в Нижнем Новгороде на покое, и бывший митрополит Мцхетский («Грузинский») князь Варлаам (Эристави), являвшийся настоятелем Московского Данилова монастыря. Присутствие в Св. Синоде бывших руководителей Грузинской Церкви следует понимать лишь как знак формального почтения к иерархам некогда самостоятельной православной конфессии, но не более того (не забудем, что с Антония (Багратиони) сан Патриарха-Католикоса был снят еще в 1811 г.). Они оставались членами Св. Синода вплоть до своей кончины (соответственно – первый до конца 1827 г., второй – до декабря 1830 г.), так и не посещая его заседания. Архиепископы Антоний и Варлаам не могли рассчитывать на реальное участие в церковном управлении, ибо представляли иерархов Церкви, по политическим соображениям российской «симфонической» власти лишенной автокефалии и присоединенной к Церкви государственной. Удивлять данное обстоятельство, полагаю, не должно: в единой православной империи существование двух православных Церквей выглядело бы странно, тем более, что институт патриаршества, до 1811 г. существовавший в Грузии, был ликвидирован в России еще при Петре Великом.

Наиболее влиятельным синодалом в 1820-х – начале 1840-х гг. был митрополит Серафим (Глаголевский) – архипастырь столичной кафедры, состоявший в церковном «правительстве» с 1814 г. Он пользовался уважением как Александра I, так и его венценосного брата, вступление которого на престол в декабре 1825 г. владыка поддержал своим архиерейским авторитетом. Большой авторитет имел и митрополит Киевский Евгений (Болховитинов) – выдающийся церковный ученый, действительный член Академии наук. Два других синодальных члена – архи-епископы Иона (Павинский) и Авраамий (Шумилин) – не имели большого влияния, были вызваны только «на чреду» и только в 1826 г. Первый пробыл там вплоть до 1828 г., когда скончался, а второй – лишь в течение одного 1826 г.

Другое дело – протопресвитер П. В. Криницкий. Человек, близко соприкасавшийся с царской семьей, он, не будучи иерархом, имел значительное влияние на церковные дела (в том числе и потому, что постоянно пребывал в столице и имел непосредственный доступ во дворец). Он состоял членом Св. Синода 27 лет – с 1808 по 1835 гг. Понятно, что он лучше многих знал и синодальные традиции, и правила «политического поведения», без которых оставаться на вершине церковной власти было немыслимо.

Традиции назначения в Св. Синод белых священников – царских духовников и духовных руководителей армии, в эпоху императора Николая I останутся незыблемыми, более того, окажутся востребованными его сыном и наследником. Их сможет поколебать в конце XIX века только К. П. Победоносцев, но это уже иная история. В нашем случае следует отметить, что в течение 1826–1855 гг. среди синодалов в разное время было шесть представителей белого духовенства. Помимо упомянутого П. В. Криницкого, в состав Св. Синода входили: митрофорный протоиерей И. С. Державин (обер-священник армий и флота; 1826), протопресвитеры – П. А. Маджугинский (обер-священник армии и флота; 1827), Н. В. Музовский (обер-священник Гвардейского Корпуса; 1827–1848), В. И. Кутневич (главный священник армии и флота; 1834–1866), В. Б. Бажанов (обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник; 1849–1883). Лишь один протопресвитер – П. А. Маджугинский, о котором известно крайне мало, за предосудительное поведение (связь с женщиной, находившейся у него в услужении) вскоре после назначения был снят с должности и удален в монастырь[487]. Остальные протопресвитеры оставались на своих должностях (в том числе и членами Св. Синода) вплоть до кончины. Это были образованные клирики: протопресвитер В. Б. Бажанов был даже доктором богословия. Но важно отметить иное: все они были влиятельными синодалами.

По установившейся традиции, первоприсутствующими членами Св. Синода были митрополиты Новгородские и Санкт-Петербургские: Серафим (Глаголевский; в 1821–1843), Антоний (Рафальский; в 1843–1848) и Никанор (Клементьевский; 1843–1856). Дольше всего в качестве первоприсутствующего в эпоху Николая I в Св. Синоде пребывал митрополит Серафим, выходец из духовного сословия, получивший образование в Московской Славяно-греко-латинской академии. Без преувеличения можно сказать, что он сформировался в эпоху «золотого века» Екатерины II: получил образование, постригся в монахи, сделал первые шаги по церковно-административной лестнице. Архиереем он стал в 1799 г., до назначения в Санкт-Петербург сменив шесть кафедр (викарную Дмитровскую и самостоятельные: Вятскую, Смоленскую, Минскую, Тверскую и Московскую). В первой половине XIX в. он был одним из немногих архиереев, последовательно занимавших две из трех главных кафедр Православной Российской Церкви. Стоит отметить, что его преемником по двум последним кафедрам был владыка Филарет (Дроздов), возглавивший после владыки Серафима Тверскую архиепископию, а затем (в 1821 г.) – Московскую. Назначение в Тверь следовало рассматривать как безусловное поощрение архиерея, поскольку эта кафедра считалась одной из наиболее важных в русской церковной иерархии.

Митрополит Антоний (Рафальский), сменивший владыку Серафима (Глаголевского) на столичной кафедре, был нетипичным для России православным архиереем: сын униатского священника, выпускник Волынской духовной семинарии, до принятия монашеского пострига имевший семью и служивший священником в Западном крае, он только в 1834 г. был хиротонисан в епископский сан и назначен архиереем в Варшаву. С 1840 г. он – архиепископ Варшавский и Новогеоргиевский, а уже через три года – митрополит и первоприсутствующий член Св. Синода. Примечательно, что до этого времени к присутствию в Св. Синоде его не вызывали. Стремительное возвышение епископа Антония следует связывать с политикой Николая I, проводившейся в Западном крае после подавления Польского восстания 1830–1831 гг. Императору был нужен верный православный архиерей, не только полностью исполнявший его самодержавную волю, но и знавший по собственному опыту, как эту волю лучше провести в жизнь. Назначение владыки Антония Санкт-Петербургским митрополитом следует считать доказательством «высочайшего благоволения» к епископу, сумевшему полностью оправдать надежды императора. Человек, выросший в католической среде, понимавший психологию католического большинства Западного края, полностью преданный интересам российской короны, был для Николая I настоящей находкой (тем более, что преданность себе он воспринимал и как не требовавшую дополнительных проверок преданность имперским интересам). Митрополит Антоний никогда не выступал против каких-либо инициатив обер-прокуроров, не проявлял инициатив, не получивших полное одобрение в ведомстве православного исповедания. Это делало его более приемлемым на столичной кафедре, чем, например, митрополит Филарет (Дроздов).

Заместивший митрополита Антония (Рафальского) архиепископ Никанор (Клементьевский) был «типичным» русским архиереем, родившимся в семье православного священника. Ровесник своего предшественника, выпускник Троицкой Лаврской семинарии, он сразу же избрал для себя монашескую стезю и ко времени назначения сменил пять кафедр. Он служил в качестве столичного викария – епископом Ревельским, затем получил назначение на влиятельную Калужскую кафедру, в дальнейшем проходя архиерейское служение в Минске и Житомире (т. е. в Западном крае). Последние пять лет владыка был архи-епископом Варшавским и Новогеоргиевским, т. е. занимал кафедру, на которой до него по случайному стечению обстоятельств (также пять лет) служил владыка Антоний (Рафальский). С того же времени, т. е. с 1843 г., он состоял членом Св. Синода.

Случайное совпадение лет служения названных архиереев в Варшаве не позволяет объяснить случайностью тот факт, что и владыка Антоний, и владыка Никанор до назначения в Санкт-Петербург несли церковное послушание именно в Западном крае. Особое внимание светской власти к архиереям, имевшим опыт служения среди католического и униатского населения империи, трудно объяснять иначе, как ее заинтересованностью именно в таких священнослужителях, волей-неволей вынужденных быть дипломатами, уметь находить компромиссы, не допускать эскалации «религиозной напряженности». Умение служить в инославной и иноверной среде (в Западном крае православным архиереям приходилось сталкиваться и с представителями нехристианских религиозных традиций), можно предположить, и делало их в глазах Николая I подходящими для занятия важнейших церковных кафедр, включая первую по чести – кафедру митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского, дававшую занимавшему ее архиерею право называться первоприсутствующим членом Св. Синода.

Другим митрополитом, чья жизнь была связана с Западным краем, был Иосиф (Семашко) – знаменитый церковный деятель того времени, чье имя связано с воссоединением униатов в Российской империи (1839). Сын дворянина, ставшего впоследствии униатским священником, выпускник духовной семинарии при Виленском университете, магистр богословия, он и сам первоначально связал свою судьбу с унией, в 1821 г. став греко-католическим священником. В 1829 г. он стал униатским епископом, а четыре года спустя – епископом Православной Российской Церкви. После 1839 г. и до смерти в 1868 г. владыка Иосиф занимал Виленскую кафедру, с 1848 г. неизменно назначаясь к присутствию в Св. Синод. В 1852 г. он был возведен в сан митрополита, что не подразумевалось классностью его кафедры (только те архиереи, кто занимал Новгородскую, Московскую и Киевскую кафедры, могли в XIX – начале XX вв. получать белый митрополичий клобук).

В дальнейшем, правда, еще один архиерей получил сан митрополита не по кафедре, а за церковные заслуги – Исидор (Никольский), но это произошло в другое время, в конце 1850-х гг., и было связано с выдающейся ролью владыки в деле распространения православия на Кавказе. В эпоху Николая I, впрочем, епископ Исидор также был известным и влиятельным архиереем. С 1834 г. он служил викарным епископом Дмитровским у митрополита Филарета (Дроздова), затем занимал Полоцкую и Могилевскую кафедры, с 1844 г. получив назначение Экзархом Грузии, архиепископом Карталинским и Кахетинским. В качестве Экзарха он был постоянным членом Св. Синода. Показательно, что при Николае I в течение многих лет к присутствию вызывался бывший в 1821–1832 гг. Экзархом Грузии Иона (Василевский), в 1828 г. получивший сан митрополита. С 1832 г. и до кончины в 1849 г. он числился в Св. Синоде как «бывший митрополит Карталинский и Кахетинский», в официальных списках занимая четвертое место после трех первых иерархов Церкви. К слову сказать, после 1852 г. это же четвертое место в списках (после митрополитов Новгородского и Санкт-Петербургского, Киевского и Московского – именно в такой последовательности) занимал митрополит Иосиф (Семашко).

После 1837 г. в официальных списках, предназначенных для публикации, уже не отмечалось, кто из архиереев, будучи назначен в Св. Синод, находился «в своих епархиях», а кто – присутствовал на синодальных заседаниях. Но данные, публиковавшиеся в первые одиннадцать лет царствования Николая I, позволяют утверждать, что Экзархи Грузии никогда не принимали участия в работе Св. Синода.

Начиная с 1828 г., непосредственного участия в синодальной работе не принимал и митрополит Киевский Евгений (Болховитинов), скончавшийся в 1837 г. В 1820-е гг. нередко отсутствовал на заседаниях и митрополит Филарет (Дроздов) – такие данные имеются за 1826, 1827, 1831 гг. Известно, что после 1842 г. владыка окончательно прекратил приезжать в Санкт-Петербург; не приезжал на синодальные заседания (с того же времени) и митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров). Разумеется, восстановить, кто присутствовал на заседаниях, а кто нет, возможно по материалам заседаний Св. Синода, хранящимся в РГИА, но для нас важнее отметить, кто именно назначался к присутствию, а также снова подчеркнуть, что после 1837 г. специально не указывались не прибывшие к присутствию синодальные члены.

Возвращаясь к спискам членов Св. Синода, отметим, что за время царствования Николая I в его составе, считая с 1826 г. и по 1855 г. (включительно) числилось девять митрополитов (включая и бывшего митрополита Варлаама). В течение многих лет в списках фигурировало по четыре митрополита подряд, что для синодальной эпохи было совершенно нетипично; в 1828 г. среди назначенных в Св. Синод членов было даже пять митрополитов (Серафим (Глаголевский), Филарет (Дроздов), Евгений (Болховитинов), Иона (Василевский), Варлаам (Эристави)). Все митрополиты входили в состав Св. Синода пожизненно, даже в том случае, если находились на покое (как Иона (Василевский) – в течение 17 лет числившийся «бывшим»). Митрополиты были людьми информированными, прекрасно знавшими как текущие, так и важнейшие, касавшиеся Православной Церкви и церковно-государственных отношений, дела; они понимали то, что от них хотела получить верховная власть.

Никаких глобальных «перестановок», перебора кадров в Св. Синоде при Николае I не было. Правда, нельзя сказать, что в Св. Синоде того времени были попытки полностью соблюдать принципы, установленные Духовным регламентом, но главное условие, положенное в основание петровской церковной реформы – беспрекословное подчинение самодержавному монарху как Верховному ктитору Церкви – соблюдалось беспрекословно. Что касается «технических» вопросов, то они далеко не всегда разрешались так, как следовало бы в соответствии с указанным регламентом. В частности, повторимся, никогда не соблюдалась предусмотренная в регламенте численность членов Св. Синода; кроме того, среди них не было архимандритов и игуменов – представителей черного духовенства, не имевших епископского сана.

Обратимся к некоторым цифрам. Если на 1826 г. в составе Св. Синода, как уже говорилось, было 10 человек, то на 1827 и на 1828 гг. – 11, на 1829 г. – 8, на 1830 и на 1831 гг. – 9, на 1832 и на 1833 г. – 8, на 1834 и на 1835 гг. – 9, на 1836 и на 1837 гг. – 8, на 1838 г. – 9, на 1839 г. – 10, на 1840 и на 1841 гг. – 8, на 1842 г. – 9, на 1843 и на 1844 гг. – 12, на 1845, на 1846 и на 1847 гг. – 13, на 1848 г. – 14, на 1849 и на 1850 гг. – 11, на 1851, на 1852 и на 1853 гг. – 10, на 1854 и на 1855 гг. – 11. Эти «технические» данные приведены лишь с одной целью: показать, что в работе Св. Синода никогда не учитывалось строго определенное число членов, которые должны были бы его составлять.

Однако следует ли из этого, что в Св. Синод назначались случайные люди, которыми обер-прокурору легко было манипулировать?

В том-то и дело, что так сказать нельзя. Вопрос тем более некорректен, что обер-прокурор не был и не мог быть лицом, самостоятельно определявшим стратегию государственного отношения к «первенствующей и господствующей» конфессии империи. Он должен был четко следить за беспрекословным исполнением синодалами самодержавной воли в делах, касавшихся Православной Российской Церкви, на которую, как и на любую государственную институцию, в эпоху Николая I распространялись принципы охранительной идеологии.

Возвращаясь в личному составу Св. Синода следует отметить, что его большинство пребывали в «церковном правительстве» годами, и именно они определяли его «лицо», если угодно – были «приводными ремнями» проводившейся при поддержке православного государства церковной политики (хотя, понятно, не они определяли эту политику). Конечно, определенное число иерархов, пребывавших в николаевское тридцатилетие в составе Св. Синода, назначались и на короткое время. Но много ли было таких, и что они представляли собой? Попытаемся разобраться.

За тридцать лет в разное время в состав Св. Синода на один только год назначалось 10 человек – 9 архиереев и белый священник. Этим священником был П. А. Маджугинский, о котором уже шла речь. Он являлся членом Св. Синода по должности обер-священника армии и флота. Как только протопресвитер лишился должности, его перестали назначать к присутствию. Помимо отца Павла, в течение одного года пребывали в Св. Синоде архиереи: Авраамий (Шумилин) – 1826 г.; Аркадий (Федоров) – 1855 г.; Иаков (Вечерков) – 1850 г.; Игнатий (Семенов) – 1849 г.; Иоанн (Доброзраков) – 1852 г.; Никодим (Быстрицкий) – 1832 г.; Николай (Доброхотов) – 1851 г.; Смарагд (Крыжановский) – 1854 г.; Феодотий (Озеров) – 1855 г. Учитывая, что два епископа (Иаков и Игнатий) скончались вскоре после назначения, а два епископа (Аркадий и Феодотий) были назначены к присутствию на 1855 г., т. е. на год смерти императора, получается, что лишь 5 архиереев в николаевское время пребывали в качестве синодальных членов лишь в течение одного года. Почему их более не назначали – вопрос отдельный, требующий анализа в каждом конкретном случае. Не на все вопросы можно найти обоснованные ответы. К примеру, епископ Аркадий, строгостью восстановивший против себя духовенство Оренбургской и Пермской епархий, где служил в 1828–1851 гг. (на него даже писали жалобы), тем не менее получил назначение в Св. Синод. К тому времени, проходя епископское служение уже в качестве Олонецкого архиерея, он был широко известен как успешный борец с расколом старообрядчества[488]. Быть может, это обстоятельство и послужило причиной его назначения в Св. Синод (хотя и пробыл он там только в течение года).

Для нас же важнее отметить иное: большинство церковных деятелей николаевского времени заседали (или числились) в составе Св. Синода в течение многих лет, иногда – в течение десятилетий. Постоянными членами Св. Синода, в соответствии с установившейся еще в XVIII веке традицией были митрополиты трех важнейших кафедр, а с XIX века – и Экзарх Грузии. Они пребывали синодальными членами пожизненно. Но были в николаевскую эпоху иерархи, не имевшие митрополичьего сана, однако регулярно назначавшиеся к присутствию. Не ошибемся, если скажем, что это были духовные лица, которых в ведомстве православного исповедания рассматривали в качестве кандидатов на занятие высших церковных должностей, представители которых именовались постоянными членами Св. Синода.

Приведем примеры: митрополит Филарет (Амфитеатров) до того, как получил Киевскую кафедру, назначался к присутствию в Св. Синод в конце 1820-х гг.; архиепископ Никанор (Клементьевский) с 1843 г. неизменно назначался к присутствию, а в 1848 г. стал митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским. Точно также архиепископ Исидор (Никольский) в 1845 г. оказавшись членом Св. Синода, в 1858 г. стал митрополитом Киевским, а в 1860 г. – митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским. С 1827 г. в составе Св. Синода пребывал архиепископ Григорий (Постников), до 1855 г. сменивший последовательно Калужскую, Рязанскую, Тверскую и Казанскую кафедры. В дальнейшем, уже в царствование Александра II, он стал столичным митрополитом и первоприсутствующим членом Св. Синода[489].

В целом, члены Св. Синода – архиереи за свою жизнь переводились с одной кафедры на другую в среднем три раза (хотя бывали случаи, когда архиерей менял до семи кафедр – митрополит Серафим (Глаголевский), или пребывал всегда на одной кафедре – митрополит Иосиф (Семашко)). Большинство членов Св. Синода, что вполне естественно, родились в семьях духовенства (причем два – в семьях униатских священников, один из которых, отец Иосифа (Семашко), принадлежал к дворянскому сословию). Один член Св. Синода был сыном грузинского царя, еще один – сыном грузинского владетельного князя. Сыном дворянина был и протопресвитер П. В. Криницкий. Происхождение двух других протопресвитеров – П. А. Маджугинского и Н. В. Музовского, точно установить не удалось, хотя можно предположить, что и они по рождению могли принадлежать как к дворянскому, так и к духовному сословию.

Все синодалы указанного времени имели богословское образование, являясь выпускниками духовных школ – Московской, Санкт-Петербургской и Киевской духовных академий, Московской Славяно-греко-латинской академии, Киево-Могилянской духовной академии, Троицкой Лаврской семинарии и т. д. Среди них были выдающиеся ученые-богословы, имевшие ученые степени докторов (8 человек) и магистров (12 человек), два архиерея – митрополиты Евгений (Болховитинов) и Филарет (Дроздов) – являлись действительными членами Академии наук. Среди синодалов более всего было выпускников Санкт-Петербургской духовной академии – 13 человек, два человека – в столичной семинарии, до 1788 г. называвшейся Славяно-греко-латинской, а после (и до 1799 г.) – Главной (или Александро-Невской), т. е. тоже в Санкт-Петербурге; один архиерей и один белый клирик – в Новгородской духовной семинарии, имевшей высшего начальника в лице столичного митрополита. Восемь человек, присутствовавших в Св. Синоде в 1826–1855 гг., получили образование в Москве (в академии либо в Троицкой Лаврской семинарии). Все это неудивительно, интереснее отметить, что в николаевскую эпоху в среде синодалов были несколько человек, получивших образование в таких учебных заведениях, как Тбилисская духовная семинария, Волынская духовная семинария и Главная духовная семинария при Виленском университете. Где обучался протопресвитер П. А. Маджугинский, выяснить не удалось.

Как видим, общая картина достаточно ясная: образовательный уровень православных иерархов и иереев, входивших в указанное время в Св. Синод, был достаточно высок и свидетельствовал о том, что церковными делами в России занимались образованные люди, знавшие не только традиции синодального управления, но и разбиравшиеся в богословских проблемах своего времени. Высокий образовательный уровень членов Св. Синода с тех пор будет непреложным фактом церковной жизни Российской империи.

Кроме того, следует сказать, что не все синодалы изначально принимали монашеский постриг и делали карьеру «ученых монахов» (последнее следует отметить особо: в эпоху Николая I неписаных правил получения архиерейской хиротонии через прохождение послушаний в духовных школах, что стало типичным во времена обер-прокурорства К. П. Победоносцева, еще не существовало). Если не считать шести белых клириков, входивших в состав Св. Синода при Николае I, то среди архиереев также пять человек ранее были женаты и приняли постриг, овдовев. Один архиерей, входивший в Св. Синод, принял монашество после кончины невесты. Эти люди, разумеется, вступая в брак, не могли рассчитывать на высокие иерархические посты, достигнув епископства волею сверх личных обстоятельств. Но большинство синодалов-архиереев изначально выбрали путь монашеского делания, ко времени вхождения в Св. Синод имея богатый опыт епархиального управления.

Определенный интерес представляет и информация о возрасте членов Св. Синода, точнее о том возрасте, когда они впервые получали назначение в церковное «правительство». В целом, большинство синодалов были люди преклонного возраста – самому старшему при назначении исполнилось 76 лет (им был архиепископ Евгений (Казанцев), ставший членом Св. Синода после увольнения на покой в 1854 г.); самому молодому – исполнилось 38 лет (им был митрополит Варлаам (Эристави) в 1811 г.). В эпоху Николая I это был уже 63-летний иерарх. Самым молодым архи-ереем, состоявшим в Св. Синоде ко времени воцарения Николая I, был архиепископ Московский Филарет (Дроздов), получивший белый клобук в день коронации монарха 22 августа 1826 г. Средний же возраст синодальных членов был около 54 лет.

Понятно, что определение среднего возраста ни о чем ином, кроме как о самом «среднем возрасте», свидетельствовать не может. Но на одно обстоятельство, тем не менее, следует обратить внимание: все назначавшиеся к присутствию в «церковном правительстве» к моменту своего назначения имели за плечами огромный опыт административной деятельности по ведомству православного исповедания, прекрасно были осведомлены о состоянии церковных дел – и в целом, и в частностях. В силу возраста, воспитания и образования они не могли быть сторонниками глубинных изменений в синодальном строе, да, собственно, никогда об этом публично и не заявляли. В николаевской России не только архиерей, но и светский чиновник высшего ранга не мог быть инициатором чего-либо, затрагивавшего общегосударственные интересы. Прерогативы инициатора (в нашем случае – в деле определения стратегии развития церковно-государственных отношений) целиком и полностью принадлежали самодержцу. Его воля доводилась до сведения синодалов (а через них – и всем чадам Православной Российской Церкви) посредством обер-прокурора, спорить с которым было не только бесполезно, но и опасно.

Синодалы николаевской эпохи смогли убедиться в этом во времена обер-прокуроров С. Д. Нечаева (1833–1836) и Н. А. Протасова (1836–1855). Первый из них был масоном, к духовенству и иерархам относившийся презрительно, поощрявший доносы на архиереев и членов Св. Синода[490]. Н. А. Протасов оказался еще более властным: именно при нем завершается государственная организация церковного управления, как особого ведомства в ряду других; «ведомством православного исповедания» именуется Церковь с тех пор.

Укрепление ведомства православного исповедания неумолимо вело к тому, что Н. А. Протасов через контроль над делопроизводством Св. Синода получил возможность влиять на решение большей части синодальных дел. Следовательно, резко падали роль и влияние синодальных членов, прежде всего постоянных. Неслучайно митрополиты Филарет (Дроздов) и Филарет (Амфитеатров) оказались в рядах критиков проводимой Н. А. Протасовым политики. Сломить их сопротивление помогло дело о литографировании русского перевода Библии студентами столичной духовной академии, известное как «дело Г. Павского» – православного священника, богослова и филолога, переводчика Библии[491]. Не вдаваясь в подробности «дела», отметим только, что клирик в 1844 г. определением Св. Синода был признан не подлежавшим ответственности, но повод для того, чтобы остановить дело перевода Библии на русский язык, оказался удобным. С тех пор митрополиты Московский и Киевский более в Петербург не приезжали, de jure продолжая числиться членами Св. Синода.

Подчинение деятельности Св. Синода политике государства, конечно, имело место и ранее, но именно при Н. А. Протасове, как справедливо замечает Ю. Е. Кондаков, «к светской власти перешла инициатива всех важных начинаний, касающихся Православной Церкви». Исследователь приводит любопытный пример: в 1844 г., когда Экзархом Грузии был назначен архиепископ Исидор (Никольский), ему переслали императорскую инструкцию по поводу сношений с армяно-григорианским духовенством края. Инструкцию прислали непосредственно через обер-прокурора, без всякого участия Св. Синода[492]. Оценивая влияние Н. А. Протасова как обер-прокурора, протоиерей Г. Флоровский отмечал, что единственная область, где он мог торжествовать победу, была область отношений государства и Церкви. «Новое устройство центральных органов управления расширяло и упрочивало влияние и прямую власть Империи в делах и жизни Церкви»[493].

Соответственно, можно понять, почему по мере упрочения «власти империи» ослабевала и власть Св. Синода в империи: канцелярия обер-прокурора de facto оказывалась высшей инстанцией, отвечавшей за связь с государством, никогда, впрочем, не забывавшим о своих конфессиональных приоритетах[494]. С того времени обер-прокуратура окончательно перестала быть органом государственного наблюдения при «синодальной команде», переродившись в самостоятельный, полноценный орган власти. Протоиерей Г. Флоровский полагает, что это вполне отвечало духу петровской церковной реформы[495]. Не согласиться с этим выводом трудно.

Выстраивая «вертикаль власти», Николай I не мог допустить несогласованности мнений и противоречивых суждений в среде тех, кто по долгу служения обязан был обеспечивать монолитность империи. Поэтому и синодалы, как слуги своего самодержца, обязаны были следовать неписаным правилам общегосударственного управления, демонстрируя единодушие при принятии решений. Неслучайно священник М. Я. Морошкин – тонкий наблюдатель и глубокий знаток истории Православной Церкви николаевского времени отмечал, что, изучая материалы Св. Синода тех лет невозможно подробно означить степень участия и влияния в делах духовного управления каждого из его членов. Эти материалы, по его мнению, представляют «всегда одно лишь окончательное, общее заключение с умолчанием предшедших ему прений и общих суждений. К тому же в это царствование разномыслие в Синоде если и допускалось по необходимости на словах, то почти никогда не являлось в письменных его актах. Причиною сему был главнейше сам император, весьма не жаловавший отдельных мнений со стороны членов Синода и, если такие встречались, объявлявший за них через обер-прокурора свое неудовольствие, временами довольно резко»[496].

Аналогичные суждения встречаются и в записях архиепископа Саввы (Тихомирова), близкого соратника и ученика митрополита Филарета (Дроздова). Со слов митрополита владыка писал, что в те годы, когда он посещал заседания Св. Синода, существовало правило: каждое воскресенье, после вечернего богослужения, собираться у первоприсутствующего (тогда им был митрополит Серафим (Глаголевский)) на чай. На этих встречах «занимались предварительным обсуждением более важных вопросов по делам церковным, прежде нежели они окончательно решались в официальном заседании Синода». На этих чайных заседаниях и вырабатывалась единодушные резолюции, представлявшиеся затем обер-прокурору. Делалось это для того, чтобы избежать царского гнева[497].

Как нам оценить подобные свидетельства? Следует ли их рассматривать в качестве подтверждения тезиса о полной несвободе членов Св. Синода, более всего боявшихся впасть в царскую немилость?

Полагаю, что так их рассматривать не следует. Скорее они являются иллюстрацией к истории николаевского царствования – не более и не менее. Если характеризовать синодалов как статистов, вынужденно или добровольно (в данном случае это не столь важно) подчинявшихся любым приказам самодержавной власти, полученным посредством обер-прокурора, чье влияние на церковные (синодальные) год от года возрастало, то тогда следовало бы назвать статистами и всех остальных русских деятелей второй четверти XIX века. Тогда следовало бы рассматривать всю императорскую Россию как театр Fantoche, управляемый железной рукой самодержавного владыки. Однако так можно говорить, забывая о психологическом восприятии времени: современники воспринимают действительность под иным углом зрения, нежели изучающие прошлое потомки.

Природа русского самодержавия не могла не проявить себя и в жизни Православной Российской Церкви, в том числе и в деятельности ее Св. Синода. Усиление роли и значения обер-прокурора было закономерным развитием бюрократизации всей государственной машины, во главе которой (или, лучше сказать, над которой) стоял Николай I. Обер-прокурор стремился подчинить иерархию, сделать ее частью общеимперской бюрократической системы. Иначе и быть не могло. Но из этого «политического» заключения вовсе не следовало, что члены Св. Синода должны рассматриваться как «молчальники» (большинство) или скрытые оппозиционеры светских менторов Церкви – обер-прокуроров типа Н. А. Протасова (меньшинство). В конце концов, вплоть до конца синодальной эпохи «компетенция обер-прокурора ограничивалась административным управлением и не распространялась на сферу вероисповедного и церковного права»[498].

Организационно в эпоху Николая I Православная Российская Церковь укреплялась и усиливалась, успешно решались многочисленные проблемы; рос уровень образования духовенства, проводилась реформа духовных школ, реформировалась система церковного управления[499]. Члены Св. Синода стояли во главе всех этих дел. Большинство синодалов были не только высокообразованными людьми, но и выдающимися православными пастырями – аскетами (Филарет (Амфитеатров)), проповедниками (Филарет (Дроздов), Иннокентий (Борисов), Иоанн (Доброзраков)), миссионерами (Григорий (Постников), Иаков (Вечерков), Игнатий (Семенов), Аркадий (Федоров)), много сделавшими для повышения общего уровня русского духовенства. Хрестоматийными «молчальниками» назвать их было бы неправильно. Другое дело – официальные заседания в присутствии обер-прокурора, когда единогласие почиталось первым доказательством верности монарху. Но то было в русле государственных традиций николаевского царствования, и только. С православным государем публично спорить никто не решался. Например, когда Николай I согласился на заключение Конкордата с Римским престолом (в августе 1847 г.), Св. Синод по этому поводу не выступил, хотя статья 1 (пункт 7) Конкордата позволяла Католической Церкви открыть в России седьмую епархию – в Херсоне. При этом два архиепископа – члены Св. Синода – Херсонский Иннокентий и Виленский Иосиф (первый в докладе на имя обер-прокурора, второй – в письме на его имя) выразили удивление и сомнение по поводу сделанного правительством шага[500]. Это, впрочем, не привело к их удалению из «церковного правительства».

Итак, подводя итоги, следует сказать, что Св. Синод в 1825–1855 гг. представлял собой собрание по преимуществу ярких и глубоких церковных деятелей, внесших существенный вклад в историю Православной Российской Церкви XIX века. Светская власть (в лице обер-прокурора) заменяла синодальных архиереев гораздо реже, чем, например, это практиковалось при всесильном К. П. Победоносцеве (с 1880 по 1905 гг. в составе Св. Синода состоял 71 (sic!) человек, причем на притяжении 20 лет в их среде не было представителей белого духовенства). Среди постоянных членов Св. Синода в эпоху Николая I, как и в последующий период, были митрополиты Новгородский и Санкт-Петербургский, Киевский и Галицкий, Московский и Коломенский, а также Экзарх Грузии. Были и митрополиты, находившиеся на покое или же получившие белый клобук за личные заслуги. В дальнейшем это повторилось лишь один раз – в 1856 г. на коронации Александра II в сан митрополита возвели Экзарха Грузии Исидора (Никольского).

Помимо названных иерархов, членами Св. Синода в 1825–1855 гг. неизменно состояли протопресвитеры: духовники царской семьи и обер-священники. Епархиальные архиереи, назначавшиеся в качестве «присутствующих» в состав Св. Синода, в большинстве случаев руководили епархиальной жизнью кафедр, относившихся ко 2-му классу (хотя бывали случаи назначения в Св. Синод архиереев, чьи епархии относились к 3-му классу)[501]. За николаевское тридцатилетие вызывались к присутствию в Св. Синоде епископы Курской, Орловской, Полтавской, Харьковской, Нижегородской, Тамбовской и Симбирской епархий. В целом же, там заседали архиереи наиболее «статусных» епархий: Казанской, Астраханской, Ярославской, Рязанской, Тверской, Литовской (Виленской), Варшавской, Олонецкой, Донской, Херсонской. Часто одни и те же церковные деятели, оставаясь членами Св. Синода, переводились с одной «статусной» кафедры на другую, не теряя при переводе ни своего положения, ни рычагов влияния (разумеется, если они эти рычаги имели ранее).

Конечно, инициатива синодалов николаевской эпохи не могла в принципе выйти за рамки синодальной модели. Осознавая это, мы не должны ставить вопрос о том, насколько они могли быть независимыми, или как они могли проявить независимость собственных мнений перед обер-прокурором. Задаваться таким вопросом – значит не понимать логики «симфонических отношений», имевших место в православной Российской империи. Эти отношения не предполагали церковной самостоятельности, искать которую было бы просто неразумно. Церковно-политическая система империи жила и развивалась по собственным законам, изменение которых было бы равносильно ее уничтожению. Осознавая это, следует признать: постепенное усиление власти обер-прокурора при Николае I было неизбежным следствием развития самодержавного принципа как такового. Личные представления членов Св. Синода (даже таких выдающихся, как митрополит Московский Филарет) в данном случае никакой роли не играли. Самодержавие не только не терпит «двоевластия» (что показал еще Петр Великий, уничтожив патриаршество), но не допускает даже намеков на какое-либо церковное разномыслие. Политическая «нивелировка» при Николае I оказывается востребованной более, чем когда бы то ни было. Это обстоятельство, думается, необходимо учитывать и при разговоре о Св. Синоде, члены которого прежде всего были подданными своего православного монарха. Указанное обстоятельство, полагаю, предопределяло и все остальное, часто содействуя «исторической аберрации», ошибочно заставлявшей в николаевских синодалах видеть только молчаливых исполнителей и соответствующим образом их характеризовать.

Приложения[502]

1. Списки членов Святейшего Правительствующего Синода на 1826–1855 гг. на 1826 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Иона (Павинский), архиепископ Тверской и Кашинский.

Авраам[ий] (Шумилин), архиепископ Ярославский и Ростовский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, духовник императрицы Марии Федоровны.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Филарет (Дроздов), архиепископ, затем (с 22.08) митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Антоний (царевич Багратиони), архиепископ, бывший Католикос-Патриарх Восточной Грузии (сан снят Св. Синодом 21. 06. 1811); проживал в Нижнем Новгороде.

Варлаам (князь Эристави), бывший митрополит Мцхетский («Грузинский»), настоятель Московского Данилова монастыря.

Иоанн Семенович Державин, протоиерей, обер-священник армий и флота[503].

На 1827 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Амфитеатров), архиепископ Рязанский и Зарайский.

Григорий (Постников), епископ Калужский и Боровский.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Павел Антонович Маджугинский, протопресвитер, обер-священник армии и флота.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Иона (Павинский), архиепископ Казанский и Симбирский.

Антоний (царевич Багратиони), архиепископ, бывший Католикос-Патриарх Восточной Грузии (сан снят Св. Синодом 21. 06. 1811); проживал в Нижнем Новгороде.

Варлаам (князь Эристави), бывший митрополит Мцхетский («Грузинский»), настоятель Московского Данилова монастыря.

На 1828 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Рязанский и Зарайский.

Владимир (Ужинский), епископ Курский и Белгородский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Амфитеатров), архиепископ Казанский и Свияжский.

Иона (Василевский), архиепископ, затем (с 28.08) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Антоний (царевич Багратиони), архиепископ, бывший Католикос-Патриарх Восточной Грузии (сан снят Св. Синодом 21. 06. 1811); проживал в Нижнем Новгороде.

Варлаам (князь Эристави), бывший митрополит Мцхетский («Грузинский»), настоятель Московского Данилова монастыря.

На 1829 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Рязанский и Зарайский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Иона (Василевский), митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Варлаам (князь Эристави), бывший митрополит Мцхетский («Грузинский»), настоятель Московского Данилова монастыря.

На 1830 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Рязанский и Зарайский.

Владимир (Ужинский), епископ Курский и Белгородский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Иона (Василевский), митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Варлаам (князь Эристави), бывший митрополит Мцхетский («Грузинский»), настоятель Московского Данилова монастыря.

На 1831 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Владимир (Ужинский), епископ Курский и Белгородский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Варлаам (князь Эристави), бывший митрополит Мцхетский («Грузинский»), настоятель Московского Данилова монастыря (был назначен, но скончался 18.12.1831).

Григорий (Постников), архиепископ Рязанский и Зарайский.

На 1832 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Рязанский и Зарайский (был назначен с указанным титулом, но уже 25.07.1831 переведен в Тверь, с оставлением членом Св. Синода).

Никодим (Быстрицкий), епископ Орловский и Севский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Иона (Василевский), митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

На 1833 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Моисей (Богданов-Платонов Антипов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии с 12.03.1832.

На 1834 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Моисей (Богданов-Платонов Антипов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

На 1835 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Павел Васильевич Криницкий, протопресвитер, бывший духовник императрицы Марии Федоровны.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

На 1836 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

На 1837 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Филарет (Амфитеатров), архиепископ Ярославский и Ростовский.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

В своих епархиях находились члены Св. Синода:

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

На 1838 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Нафанаил (Павловский), архиепископ Псковский и Лифляндский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1839 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Владимир (Ужинский), архиепископ Казанский и Свияжский.

Нафанаил (Павловский), архиепископ Псковский и Лифляндский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1840 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Владимир (Ужинский), архиепископ Казанский и Свияжский.

На 1841 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1842 год

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Гавриил (Городков), архиепископ Рязанский и Зарайский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1843 год

Антоний (Рафальский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05. 03 1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Никанор (Клементьевский), архиепископ Варшавский и Ново-георгиевский.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Гавриил (Городков), архиепископ Рязанский и Зарайский.

Венедикт (Григорович), архиепископ Петрозаводский и Олонецкий.

Гедеон (Вишневский), епископ Полтавский и Переяславский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1844 год

Антоний (Рафальский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Евгений (Баженов), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Никанор (Клементьевский), архиепископ Варшавский и Новогеоргиевский.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Венедикт (Григорович), архиепископ Петрозаводский и Олонецкий.

Илиодор (Чистяков), епископ Курский и Белгородский.

Гедеон (Вишневский), епископ Полтавский и Переяславский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1845 год

Антоний (Рафальский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Никанор (Клементьевский), архиепископ Варшавский и Новогеоргиевский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Венедикт (Григорович), архиепископ Петрозаводский и Олонецкий.

Илиодор (Чистяков), архиепископ Курский и Белгородский.

Гедеон (Вишневский), архиепископ Полтавский и Переяславский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1846 год

Антоний (Рафальский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Никанор (Клементьевский), архиепископ Варшавский и Новогеоргиевский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, оберсвященник Гвардейского Корпуса.

Венедикт (Григорович), архиепископ Петрозаводский и Олонецкий.

Илиодор (Чистяков), архиепископ Курский и Белгородский.

Гедеон (Вишневский), архиепископ Полтавский и Переяславский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1847 год

Антоний (Рафальский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский.

Никанор (Клементьевский), архиепископ Варшавский и Новогеоргиевский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Венедикт (Григорович), архиепископ Петрозаводский и Олонецкий.

Илиодор (Чистяков), архиепископ Курский и Белгородский.

Гедеон (Вишневский), архиепископ Полтавский и Переяславский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1848 год

Антоний (Рафальский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иона (Василевский), бывший (с 05.03.1832) митрополит Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии (вплоть до кончины 22.06.1849).

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Григорий (Постников), архиепископ Тверской и Кашинский, с 01.03 – Казанский и Свияжский.

Иосиф (Семашко), архиепископ Литовский и Виленский.

Никанор (Клементьевский), архиепископ Варшавский и Новогеоргиевский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Николай Васильевич Музовский, протопресвитер, обер-священник Гвардейского Корпуса.

Илиодор (Чистяков), архиепископ Курский и Белгородский.

Иннокентий (Борисов), архиепископ Харьковский и Ахтырский.

Гедеон (Вишневский), архиепископ Полтавский и Переяславский.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

На 1849 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Иосиф (Семашко), архиепископ Литовский и Виленский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Иннокентий (Борисов), архиепископ Херсонский и Таврический (с 01.03.1848).

Игнатий (Семенов), архиепископ Воронежский и Задонский.

На 1850 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Иосиф (Семашко), архиепископ Литовский и Виленский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Иннокентий (Борисов), архиепископ Херсонский и Таврический.

Иаков (Вечерков), архиепископ Нижегородский и Арзамасский.

На 1851 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Иосиф (Семашко), архиепископ Литовский и Виленский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Николай (Доброхотов), епископ Тамбовский и Шацкий.

На 1852 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Иосиф (Семашко), архиепископ, затем (с 30.03.1852) митрополит Литовский и Виленский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Иоанн (Доброзраков), архиепископ Донской и Новочеркасский.

На 1853 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Иннокентий (Борисов), архиепископ Херсонский и Таврический.

На 1854 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Евгений (Баженов), архиепископ Астраханский и Енотаевский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Евгений (Казанцев), бывший (до 24.12.1853) архиепископ Ярославский и Ростовский.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Смарагд (Крыжановский), архиепископ Орловский и Севский.

На 1855 год

Никанор (Клементьевский), митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Финляндский, первенствующий член Святейшего Синода.

Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий.

Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский.

Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский.

Григорий (Постников), архиепископ Казанский и Свияжский.

Феодотий (Озеров), епископ Симбирский и Сызранский.

Исидор (Никольский), архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии.

Евгений (Казанцев), бывший (до 24.12.1853) архиепископ Ярославский и Ростовский, присутствующий в Московской Синодальной конторе.

Василий Борисович Бажанов, протопресвитер, обер-священник Главного штаба, гвардейского и гренадерского корпусов, царский духовник.

Василий Иванович Кутневич, протопресвитер, главный священник армии и флота.

Аркадий (Федоров), архиепископ Петрозаводский и Олонецкий.

2. Пребывание членов Святейшего Правительствующего Синода на различных архиерейских кафедрах – от хиротонии до назначения в Св. Синод и в течение пребывания в его составе в разные годы (до 1855 г. включительно):

1. Авраам[ий] (Шумилин): епархии – Тульская (1818–1821), Астраханская (1821–1824), Ярославская (1824–1836).

2. Антоний (царевич Багратиони): епархии – бывший Патриарх-Католикос Восточной Грузии (1788–1811), в сане архиепископа, на покое, проживал в Нижнем Новгороде.

3. Антоний (Рафальский): епархии – Варшавская (1834–1843), Новгородская и Санкт-Петербургская (1843–1848).

4. Аркадий (Федоров): епархии – Оренбургская (1829–1831), Пермская (1831–1851), Олонецкая (1851–1869).

5. Бажанов Василий Борисович, протопресвитер.

6. Варлаам (князь Эристави): епархии – Грузинский Экзархат (1811–1817).

7. Венедикт (Григорович): епархии Ревельская (1833–1842), Петрозаводская (1842–1850).

8. Владимир (Ужинский): епархии – Ревельская (1819–1822), Курская (1822–1831), Черниговская (1831–1836), Казанская (1836–1848).

9. Гавриил (Городков): епархии – Калужская (1828–1831), Могилевская (1831–1837), Рязанская (1837–1858).

10. Гедеон (Вишневский): епархии – Полтавская (1834–1849).

11. Григорий (Постников): епархии – Ревельская (1822–1826), Калужская (1826–1828), Рязанская (1828–1831), Тверская (1831–1848), Казанская (1848–1856).

12. Державин Иоанн Семенович, митрофорный протоиерей.

13. Евгений (Баженов): епархии – Тамбовская (1829–1832), Минская (1832–1834), Грузинский Экзархат (1834–1844), Астраханская (1844–1856).

14. Евгений (Болховитинов): епархии – Старорусская (1804–1808), Вологодская (1808–1813), Калужская (1813–1816), Псковская (1816–1822), Киевская (1822–1837).

15. Евгений (Казанцев): епархии – Курская (1818–1822), Псковская (1822–1825), Тобольская (1825–1831), Рязанская (1831–1837), Ярославская (1837–1853).

16. Иаков (Вечерков): епархии – Саратовская (1832–1847), Нижегородская (1847–1850).

17. Игнатий (Семенов): епархии – Старорусская (1828), Петрозаводская (1828–1842), Донская (1842–1847), Воронежская (1847–1850).

18. Илиодор (Чистяков): епархии – Курская (1832–1860).

19. Иннокентий (Борисов): епархии – Чигиринская (1836–1841), Вологодская (1841), Харьковская (1841–1848), Одесская (1848–1857).

20. Иоанн (Доброзраков): епархии – Пензенская (1830–1835), Нижегородская (1835–1847), Донская (1847–1867).

21. Иона (Василевский): епархии – Тамбовская (1812–1821), Грузинский Экзархат (1821–1832).

22. Иона (Павинский): епархии – Орловская (1817–1821), Тверская (1821–1826), Казанская (1826–1828).

23. Иосиф (Семашко): епархии – Виленская (1839–1868).

24. Исидор (Никольский): епархии – Дмитровская (1834–1837), Полоцкая (1837–1840), Могилевская (1840–1844), Грузинский Экзархат (1844–1858).

25. Криницкий Павел Васильевич, протопресвитер.

26. Кутневич Василий Иванович, протопресвитер.

27. Маджугинский Павел Антонович, протопресвитер.

28. Моисей (Богданов-Платонов Антипов): епархии – Старорусская (1824–1827), Вологодская (1827–1828), Саратовская (1828–1832), Грузинский Экзархат (1832–1834).

29. Музовский Николай Васильевич, протопресвитер.

30. Нафанаил (Павловский): епархии – Полтавская (1830–1834), Псковская (1834–1849).

31. Никанор (Клементьевский): епархии – Ревельская (1826–1831), Калужская (1831–1834), Минская (1834–1840), Житомирская (1840–1843), Варшавская (1843–1848), Новгородская и Санкт-Петербургская (1848–1856).

32. Никодим (Быстрицкий): епархии – Орловская (1828–1839).

33. Николай (Доброхотов): епархии – Тамбовская (1841–1857).

34. Серафим (Глаголевский): епархии – Дмитровская (1799–1804), Вятская (1804–1805), Смоленская (1805–1812), Минская (1812–1814), Тверская (1814–1819), Московская (1819–1821), Новгородская и Санкт-Петербургская (1821–1843).

35. Смарагд (Крыжановский): епархии – Ревельская (1831–1833), Полоцкая (1833–1837), Могилевская (1837–1840), Харьковская (1840–1841), Астраханская (1841–1844), Орловская (1844–1858).

36. Феодотий (Озеров): епархии – Старорусская (1837–1842), Симбирская (1842–1858).

37. Филарет (Амфитеатров): епархии – Калужская (1819–1825), Рязанская (1825–1828), Казанская (1828–1836), Ярославская (1836–1837), Киевская (1837–1857).

38. Филарет (Дроздов): епархии – Ревельская (1817–1819), Тверская (1819–1820), Ярославская (1820–1821), Московская (1821–1867).

3. Члены Святейшего Правительствующего Синода. Сводная таблица.

Очерк девятый. «Око Государево». Обер-прокуроры Святейшего Правительствующего Синода в эпоху императора Николая Павловича

Штрихи к социально-психологическому и политическому портрету

25 января 1721 г. в России был принят «Регламент или Устав Духовной Коллегии», положивший начало новой организации Православной Церкви. Регламент утверждал, что Коллегия эта есть «Духовное Соборное Правительство, которое ‹…› имеет всякия Духовныя дела во Всероссийской Церкви управлять». В «Присяге членам Духовной Коллегии» всероссийский монарх именовался «крайним судьёй» Коллегии, которого её члены должны были исповедовать «с клятвою»[504].

Далее «Регламент» утверждал, что «Синод или Синедрион, совершеннейшее есть и лучшее, нежели единоличное правительство, наипаче же в Государстве Монаршеском, яковое есть Наше Российское». Причина того, почему Синод лучше патриаршего правления, излагалась максимально откровенно: «от соборнаго правления не опасатися отечеству мятежей и смущения, яковые происходят от единаго собственнаго правителя духовнаго. Ибо простой народ не ведает, како разнствует власть духовная от Самодержавной; но великою Высочайшаго Пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть то вторый Государь, Самодержцу равносильный, или и больши его, и что духовный чин есть другое и лучшее Государство. ‹…›. И когда услышится некая между оными распря, вси духовному паче, нежели мирскому правителю, аще и слепо и пребезумно согласуют, и за него поборствовати и бунтоватися дерзают, и льстят себе окаянныя, что они по Самом Бозе поборствуют, и руки своя не оскверняют, но освящают, аще бы и на кровопролитие устремилися»[505].

Как видим, в организации Синода («Духовной Коллегии») светская власть, утверждая суверенную самодостаточность, видела противодействие возможным в будущем каким-либо внутриполитическим нестроениям (бунтам и мятежам, которые находили бы себе оправдание в религии). 14 февраля 1721 г. Духовная коллегия, получившая название Святейшего Правительствующего Синода, была официально открыта. Церковь вступила в новую полосу исторического бытия, спустя некоторое время получив и государственного куратора за её делами – обер-прокурора Святейшего Синода: 11 мая 1722 г. увидел свет именной высочайший указ «О выборе в Обер-Прокуроры в Синоде из Офицеров». Указ был краток: «В Синод выбрать из офицеров доброго человека, кто б имел смелость и мог управление Синодского дела знать, и быть ему Обер-Прокурором и дать ему инструкцию, применяясь к инструкции Генерал-Прокурора (Сената. – С. Ф.)»[506]. 13 июня 1722 г. была утверждена и подписана «сенаторскими руками» «Инструкция обер-прокурору Св. Синода», в которой, между прочим, от имени самодержца говорилось, что обер-прокурор – «око НАШЕ и стряпчей о делах Государственных»[507].

На протяжении XVIII в., однако, власть и влияние обер-прокуроров на церковные дела вовсе не была всеобъемлющей, а в царствование Анны Иоанновны эта должность оставалась вакантной в течение десяти лет. С 1740-х гг. значение обер-прокуроров постепенно усиливалось, хотя в целом было ограниченным, в зависимости от характера носителей этой должности и от степени их близости ко Двору. По остроумному высказыванию А. В. Карташёва, «никто из иерархов XVIII в. не подозревал даже, что “око Наше” со временем из отвлеченного принципа превратится в конкретную действительность»[508]. Доказательством этого служил и именной указ Екатерины II от 28 мая 1781 г., отдававший обер-прокурору заведывание всеми денежными расходами по Св. Синоду.

Показательно, что в XVIII в. должность обер-прокурора Св. Синода в подавляющем большинстве случаев занимали не «добрые офицеры», а гражданские чиновники, причём среди них встречались и лица, не только не отличавшиеся личным благочестием, но и являвшиеся агностиками (например, в 1763–1768 гг. – И. И. Мелиссино)[509]. В управление ходом синодальных дел они, как правило, не вмешивались, выдерживая общую политическую линию, проводившуюся тем или иным монархом в «церковном вопросе». Влиятельные иерархи имели большее значение, чем надзиравший за ними обер-прокурор. Не будет ошибкой сказать, что в определенной степени обер-прокуроры Св. Синода XVIII в. выполняли роль буфера в церковно-государственных отношениях. Возникавшее время от времени недовольство церковных иерархов направлялось тогда не на государственную власть, а против конкретного обер-прокурора. Верховная власть в разрешении этих противоречий выступала в роли третейского судьи. При Павле I произошел даже уникальный, единственный в истории Св. Синода случай, когда император через архиерея, архиепископа Амвросия (Подобедова), уполномочил Св. Синод самостоятельно избрать кандидата на должность обер-прокурора. Павел I назначил тогда Д. И. Хвостова.

Ситуация постепенно стала меняться с начала XIX в., в царствование Александра I. С того времени обер-прокуроры постепенно стали лично монополизировать всю информацию, поступавшую из епархиальных консисторий и, фактически, навязывая свои решения Св. Синоду. Начиная с А. А. Яковлева (1803 г.) отчеты императору представлял непосредственно (либо через статс-секретарей) обер-прокурор – личные доклады монарху членов Св. Синода, имевшие место ранее, прекратились. Связь между Св. Синодом и верховной властью стала проходить только через обер-прокурора. Особенно уменьшилось влияние Св. Синода в годы управления обер-прокуратурой князя А. Н. Голицына, стремившегося сосредоточить в своей канцелярии практически все дела церковного управления. Проведением реформы духовных училищ в 1808 г. князь А. Н. Голицын руководил лично, а образованная вскоре после этого 26 августа 1808 г. Комиссия духовных училищ подчинялась не непосредственно Св. Синоду, а обер-прокурору.

Манифестом 17 октября 1817 г. было объявлено о создании Министерства духовных дел и народного просвещения во главе с князем А. Н. Голицыным. Это означало, что церковное управление de facto подчинялось светскому ведомству. Дела Св. Синода, что вполне понятно, оказались в компетенции нового министерства. «Греко-российское исповедание» относилось к ведению первого отделения первого департамента Министерства и именовалось ведомством православного исповедания. Таким образом, возникшее в 1817 г. наименование стало официальным наименованием для Православной Российской Церкви. Директору департамента подчинялся и обер-прокурор, которым в том же 1817 г. стал князь П. С. Мещерский. Он руководил тогда секретарями консисторий в епархиях, прокурорами контор Св. Синода в Москве и в Грузии, начальником Комиссии духовных училищ.

Ведомство православного исповедания – как отделение Министерства – состояло из двух столов. В компетенцию первого входили: собрание «мемуаров» Св. Синода; административные доклады Св. Синода; Комиссия духовных училищ; переписка Св. Синода и комиссии; контакты с министерствами и ведомствами империи по делам церковного управления; связи с двумя конторами Св. Синода; попечение о православных в Польше, на православном Востоке и за границей вообще; и, наконец, заключение браков между православными и иноверцами. В компетенции второго стола значились дела присутствия Св. Синода (увольнение и назначение его членов); вызов епископов в Св. Синод; вопросы, касавшиеся духовенства и церквей С.-Петербурга и Москвы; увольнение и назначение обер-прокурора и его чиновников; вопросы, связанные с духовенством и чиновниками в епархиях.

Доклады, постановления и пожелания Св. Синода представлялись министру только через обер-прокурора. Министр имел право представлять императору доклады по делам церковного управления и судебным приговорам Св. Синода. Получалось, что обер-прокурор оказывался подчинен министру точно также, как обер-прокуроры Сената – генерал-прокурору (т. е. министру юстиции). В руках обер-прокурора было сосредоточено делопроизводство обоих столов. Князь А. Н. Голицын в представлении некоторых архиереев того времени оказался «местоблюстителем внешнего епископа» (т. е. императора). Двойное министерство просуществовало лишь до 1824 г. и, резко критикуемое большинством русских архиереев, недовольных умалением прав «первенствующей и господствующей в России Церкви», было упразднено[510]. Статус Св. Синода вновь вырос.

С тех пор неуклонно усиливались властные полномочия и авторитет должности обер-прокурора: они росли в направлении уравнивания прав обер-прокурора с правами министров и главноуправляющих отдельными ведомствами; «отвлечённый принцип», чем дальше, тем больше наполнялся смыслом, подразумеваемым петровской «Инструкцией обер-прокурору». «Стряпчей о делах государственных» в православной de jure империи, действительно, становился фигурой государственного значения. Особенно укрепились власть и влияние обер-прокуроров при С. Д. Нечаеве и, особенно, при графе Н. А. Протасове. Д. В. Поспеловский, описывая трагедию Русской Церкви в XX в. и пытавшийся определить «болевые точки» церковного бытия дореволюционного времени, подчёркивал, что «после века интеллектуальных и религиозных шатаний, задуманная Прокоповичем и Петром I синодальная система окончательно оформилась в эпоху Николая I как деспотическая диктатура гражданского чиновника – обер-прокурора над Синодом и духовенством вообще. Оба обер-прокурора этой эпохи – масон Нечаев (1833–1836) и генерал Н. А. Протасов, откровенно презирали епископат»[511].

Насколько данное утверждение было верным, мы рассмотрим по ходу настоящего исследования, сейчас же отметим лишь одно: резкую критику синодальной системы, названной деспотической диктатурой гражданского чиновника и олицетворяемой «масоном Нечаевым» и «генералом Протасовым». Однако, справедливости ради, говоря о «гражданских чиновниках» в Церкви эпохи Николая I, следует начинать с князя П. С. Мещерского, доставшегося императору «по наследству» от прошлого царствования. До 1833 г., т. е. семь с половиной лет николаевского правления, он являлся главой ведомства православного исповедания. Многое из того, что было сделано за эти годы, в последующее время (при «масоне» и «генерале») получило своё развитие и логическое завершение, а синодальная обер-прокуратура, действительно, окончательно превратилась в ведомство православного исповедания.

Для того, чтобы понять причины указанного «превращения», важно обратиться к изучению личностей тех, кого самодержавная воля Николая I сделала проводниками петровских «церковных» идей и идеалов.

Князь Петр Сергеевич Мещерский (1779–1856), поэтому, для нас интересен не менее, чем его более известные наследники С. Д. Нечаев и Н. А. Протасов. Биография князя во многом типична для представителей российской политической элиты конца XVIII – начала XIX вв. Он был представителем древнего аристократического рода, происходившего от ордынского князя, потомки которого в XIV в. приняли православие. Прадед П. С. Мещерского, боярин А. С. Матвеев, являлся воспитателем матери Петра Великого Н. К. Нарышкиной. Будущий обер-прокурор, воспитывавшийся дома в духе религии, начал «службу» в пятилетнем возрасте (5 января 1785 г.), будучи зачислен в лейб-гвардии Семёновский полк. В возрасте 17 лет, 23 июня 1796 г., П. С. Мещерский был произведён в чин унтер-офицера, а десять месяцев спустя (22 апреля 1797 г.) – в чин прапорщика. Трудно сказать, почему он вскоре вышел в отставку (в чине подпоручика), но известно, что в течение последующих семи лет он «изучал разные предметы»[512].

Гражданская служба князя П. С. Мещерского началась 5 декабря 1805 г., когда он был пожалован в камер-юнкеры к Высочайшему Двору (что соответствовало V классу Табели о рангах), и определён членом Конторы опекунства новороссийских иностранных поселенцев. В январе 1808 г. князь уже Херсонский гражданский губернатор. Впрочем, служба в Новороссии оказалась для него недолгой: по не выясненным пока семейным обстоятельствам 8 июня 1809 г. П. С. Мещерский получил назначение на должность обер-прокурора 5 департамента Правительствующего Сената и чин действительного статского советника. После того, как войска Наполеона покинули Москву, в октябре 1812 г., князя командировали в первопрестольную – «с различными поручениями». Что это были за поручения, можно лишь догадываться. В дальнейшем, вплоть до 1817 г., он продолжал числиться в Правительствующем Сенате, попутно исполняя и обязанности действительного члена Совета Императорского Человеколюбивого общества (с 16 июля 1816 г.) – одной из крупнейших благотворительных организаций России[513].

На это назначение следует обратить особое внимание: дело в том, что первым Главным попечителем его с 1814 г. был влиятельный князь А. Н. Голицын, с которым П. С. Мещерский к тому времени был достаточно хорошо знаком. Через год, 17 октября 1817 г., П. С. Мещерский был уволен из Сената: по высочайшему повелению его определили в Главное правление училищ, наиболее важным предметом занятий которого было составление постановлений по разным предметам училищных заведений, а также учреждение новых учебных заведений и ученых обществ и снабжение их учебными руководствами. После создания Министерства духовных дел и народного образования во главе с князем А. Н. Голицыным (24 октября 1817 г.), Главное правление училищ вошло в его состав.

Случайным назначение П. С. Мещерского в Главное правление, конечно же, не было. Глава министерства – князь А. Н. Голицын – прекрасно знал его не только по службе в Императорском Человеколюбивом обществе, но, что важнее, по участию в деятельности Русского Библейского общества, первое собрание которого состоялось в петербургском доме Голицына 11 января 1813 г. В собрании участвовал и П. С. Мещерский, тогда же избранный одним из десяти директоров Общества (президентом стал сам князь А. Н. Голицын)[514].

Неслучайно, думается, через месяц после назначения в Главное правление училищ, 24 ноября 1817 г., князь П. С. Мещерский стал обер-прокурором Св. Синода. То было время, когда в церковных кругах постепенно набирала силу т. н. «православная оппозиция», выступавшая против деятельности Библейского общества и противившаяся широкому распространению среди русских аристократов мистической литературы (в частности, книг И.-Г. Юнг-Штиллинга, К. фон Эккартсгаузена, Я. Бёме, Ж.-М. Гюйон), изданию «Сионского вестника» А. Ф. Лабзина, деятельности «духовного союза» Е. Ф. Татариновой и «мистических христиан» В.-Ю. фон Криденер. Наблюдая опасное развитие «мистических увлечений» в аристократической среде, православные иерархи, во главе которых стояли митрополит Михаил (Десницкий), архиепископ Серафим (Глаголевский), епископ Иннокентий (Смирнов), не без основания критиковали князя А. Н. Голицына, покровительствовавшего «мистикам». Активно поддерживал критиков князя и знаменитый в дальнейшем архимандрит, а тогда иеромонах Фотий (Спасский), открыто выступавший «против масонов, иллюминатов, методистов, Лабзина, Сионского Вестника и прочих».

Вспоминая впоследствии те годы, отец Фотий писал, что его духовный наставник владыка Иннокентий (Смирнов), благословивший его на борьбу за чистоту православия, был «чтим много от обер-прокурора Святейшего Синода князя Петра Мещерского», что владыку любила и княгиня София Сергеевна Мещерская – «велика жена и богомудрая» (супруга старшего брата обер-прокурора). В глазах отца Фотия обер-прокурор, «человек благочестивый и кроткий», был среди верных и истинных Божьих ревнителей, но, как и его единомышленники (князь С. А. Ширинский-Шихматов, в иночестве Аникита, сенатор М. П. Штер, митрополит Михаил и архиепископ Серафим), скорбел «втайне», явно «уста не отверзая»[515]. Трудно сказать, насколько искренней была скорбь князя П. С. Мещерского, но то, что его, как сочувствовавшего настроениям «православной оппозиции», отметил отец Фотий – симптоматично.

В период существования Министерства духовных дел и народного просвещения должность обер-прокурора Св. Синода самостоятельной не была, а князь П. С. Мещерский утратил право непосредственных контактов с императором, поскольку действительным представителем государственной власти в Св. Синоде de facto был князь А. Н. Голицын. В наказе, разъяснявшем права министра духовных дел и обязанности синодального обер-прокурора, указывалось, что министр приравнивается к генерал-прокурору, а обер-прокурор Св. Синода – к обер-прокурору Правительствующего Сената. Поскольку сенатские обер-прокуроры не имели самостоятельного значения и находились в полном распоряжении генерал-прокурора, то и князь П. С. Мещерский оказывался в полном подчинении князя А. Н. Голицына. Как глава духовного ведомства, он обязан был представлять министру «мемории» о всех рассматривавшихся в Св. Синоде делах. Министр же передавал свои распоряжения по духовному ведомству через обер-прокурора[516].

Таким образом, князь П. С. Мещерский вплоть до мая 1824 г. исполнял обязанности не столько руководителя самостоятельного ведомства, сколько помощника министра. В сложившихся обстоятельствах он чем дальше, тем больше оказывался под влиянием постоянных членов Св. Синода (прежде всего, столичного митрополита), которые привыкали видеть в нём своего «безгласного» союзника, «тайно» сочувствующего им. Князь П. С. Мещерский может быть назван «техническим» обер-прокурором, ибо реальные обер-прокурорские полномочия оставались у князя А. Н. Голицына. В эпоху А. Н. Голицына он получил и дополнительную обязанность: с 21 апреля 1823 г. стал членом Комиссии духовных училищ.

Ситуация изменилась после того, как «голицынское» министерство было ликвидировано, когда значительная часть министерских прав была перенесена на синодального обер-прокурора. Тогда в ведение обер-прокурора передали дела первого отделения департамента духовных дел, переименовав его в «отделение духовных дел греко-российского исповедания при обер-прокуроре Св. Синода», предоставив главе ведомства право непосредственных отношений с императором по делам высшего церковного управления. Получалось, что обер-прокурор получил права, ранее принадлежавшие князю А. Н. Голицыну (как министру «духовных дел»). Уже 17 июня 1824 г. генерал А. А. Аракчеев сообщил князю П. С. Мещерскому распоряжение Александра I, в котором указывалось, что синодальные дела, подлежавшие высочайшему рассмотрению и разрешению должны присылаться в запечатанном пакете на имя самодержца с надписью: «Его Императорскому Величеству – от обер-прокурора Св. Синода – дела Св. Синода – в собственные руки». Установленный порядок сохранился и в последующее царствование[517].

Под непосредственной властью князя П. С. Мещерского, помимо названного отделения и канцелярии Св. Синода и духовных училищ, состояли также епархиальные конторы Св. Синода (через своих прокуроров), консистории (через своих секретарей), и, наконец, синодальные типографии в С.-Петербурге и Москве. Обер-прокурор имел право назначать в эти учреждения своих чиновников, увольнять их, разрешать отпуск для них, представлять к наградам, утверждать пенсии, ходатайствовать о пособиях. Обер-прокурору из данных учреждений представлялись ведомости о делах, отчёты, донесения, реестры и рапорты об их финансовом положении. Благодаря всему этому обер-прокурор был осведомлен о всех делах, касавшихся его ведомства, касались ли они столиц или провинции. Тенденция к получению обер-прокурором информации именно от чиновников уже тогда стала заметно проявляться[518].

В эпоху Николая I заметно вырос и чиновничий корпус (тенденция стала прослеживаться уже во второй половине 1820-х гг.). При этом власть обер-прокурора над синодальными чиновниками – и высшими, и низшими – сказывалась и при П. С. Мещерском, хотя он сам «и не проявлял стремлений, подобно Протасову, к усилению бюрократического элемента в Синоде, но подчас авторитетно напоминал о том, что он над ними главный и в чём должны состоять их обязанности»[519]. Исследователи полагали, что князь, несмотря на видимый вред от увеличения числа чиновников, «не старался сократить делопроизводство, но путём увеличения штатов умножал»[520].

То была общая тенденция николаевского царствования, не следовать которой обер-прокурор не мог (ведь тем самым поднимался и статус его собственной должности, усиливались его власть и значение). «Хотя лично он не пользовался расположением государя, как это было впоследствии с Протасовым, но он был в его глазах представителем обширного и важного ведомства, и с этой стороны имел значение в глазах императора». Практически все указы император давал через обер-прокурора (исследователи нашли только три, переданных Св. Синоду через первоприсутствующего митрополита Серафима (Глаголевского))[521].

С течением лет число различных обязанностей, возложенных на П. С. Мещерского, увеличивалось. Так, с 22 июня 1824 г. он стал ещё и помощником Главного попечителя Императорского Человеколюбивого общества, Главным попечителем которого в том же году назначили митрополита Новгородского и С.-Петербургского Серафима (Глаголевского). Получалось, что обер-прокурор, осуществлявший контроль за деятельностью Св. Синода, по должности помощника попечителя подчинялся первоприсутствующему члену Св. Синода. Ранее, за четыре месяца до коронации Николая I, князь П. С. Мещерский получил чин тайного советника (22 апреля 1826 г.). В течение последующих семи лет, несмотря на то, что он не стремился укреплять личную власть в духовном ведомстве, она постоянно укреплялась. Николай I, смотря на князя как на равного министрам чиновника, все государственные указы, общие для всех управляющих российскими министерствами, посылал их и П. С. Мещерскому. Точно также и Правительствующий Сенат посылал свои сведения в Св. Синод через него.

Однако в полном смысле самостоятельным и «самодержавным» в собственном ведомстве князь П. С. Мещерский не был. Современники подтверждали вывод о том, что при нём главную роль играл митрополит Серафим (Глаголевский), правой рукой которого был митрополит Киевский и Галицкий Евгений (Болховитинов)[522]. Отношения обер-прокурора к митрополиту Серафиму можно назвать скорее искательными, чем отношениями начальствующего лица к тому, за кем он должен был осуществлять надзор. Аттестуемый современниками как человек благочестивый и кроткий, П. С. Мещерский, присутствуя на заседаниях Св. Синода старался не столько доминировать, сколько содействовать созданию атмосферы тишины и порядка, напоминавшей «народное церковное богослужение»[523].

По воспоминаниям профессора С.-Петербургской духовной академии Д. И. Ростиславова, князь П. С. Мещерский – «добрый, кроткий и миролюбивый человек», никогда не думал вступать в борьбу с иерархически-монашеской партией, чему, быть может, «способствовала блистательная победа, одержанная митрополитом Серафимом над Голицыным». Ростиславову неоднократно приходилось видеть покорность, если не унижение князя перед иерархами на публичных экзаменах в академии. «На них он обыкновенно всегда почти приезжал гораздо ранее митрополита Серафима; академическое начальство даже и не встречало его в парадных сенях; разве только эконом или какой-либо наставник кстати подвернётся. ‹…› Во время экзамена он, сидя рядом с митрополитом Серафимом, изредка тихо и понемногу с ним разговаривая, сам не предлагал никаких вопросов студентам, словом, вёл себя самым скромным образом. Кроме того, в каждый экзамен брал руку митрополита и усердно начинал целовать её. Нацеловавшись, сколько душе угодно, он выпускал руку митрополита и вновь принимал свою скромную роль». В свою очередь, митрополит Серафим никак не реагировал на проявляемые обер-прокурором знаки почтения (целования руки), даже говорил в это время с другими. «Лучше такого обер-прокурора монашеству и желать было не зачем, – резюмировал профессор, – оно при нём в Св. Синоде действовало очень самостоятельно»[524].

Данная характеристика лучше всего показывает, насколько П. С. Мещерский не соответствовал как государственный деятель самому духу николаевского царствования. Николай I, укрепляя жёсткую вертикаль власти, на нём и замыкавшуюся, желал видеть в своих министрах не только беспрекословных исполнителей его самодержавной воли, но и деятелей, соответствовавших характеру самого самодержца. Неслучайно П. С. Мещерский никогда не был близок к нему. Будучи в частной жизни «человеком прекрасным», раздававший щедрые милостыни и жертвовавший значительные суммы на монастыри, как администратор обер-прокурор имел довольно ограниченные способности. Его называли непроницательным и недальновидным, не имевшим дара отличать по-настоящему полезных чиновников от чиновников бессовестных и наглых; убеждения его характеризовали как шаткие, а его самого – как бесхарактерного человека, во время управления обер-прокуратурой постоянно находившегося под влиянием других лиц: сначала князя А. Н. Голицына, после того – митрополита Серафима (Глаголевского), «хотя, как показывают некоторые синодальные дела, продолжал ещё иметь на него тайное влияние и Голицын», затем С. Д. Нечаева[525] (в 1833 г. сменившего его на посту обер-прокурора Св. Синода).

То, что князь П. С. Мещерский не являлся полновластным вершителем дел в Св. Синоде императору стало ясно уже в 1829 г., в связи с «брачным делом» одного из наиболее близких к нему лиц – генерала П. А. Клейнмихеля. На первый взгляд, дело не представляло особой сложности. Генерал, лютеранин по вероисповеданию, с 1816 г. состоял в браке с православной В. А. Кокошкиной, от которой не имел детей. Официально, при разводе, он взял вину на себя, взамен получив в полное распоряжение приданое супруги. В 1828 г. П. А. Клейнмихель вновь задумал жениться – на фрейлине Марии Фёдоровне Кокошкиной, двоюродной сестре своей бывшей супруги[526]. 11 января 1829 г. М. Ф. Кокошкина отправила на высочайшее имя прошение о разрешении вступить в брак с Клейнмихелем. В тот же день министр Императорского Двора и уделов князь П. М. Волконский направил отцу М. Ф. Кокошкиной, директору московской труппы императорских театров Ф. Ф. Кокошкину официальное письмо, в котором указывалось, что его дочь письмом испрашивала высочайшего дозволения вступить в брак с Клейнмихелем. «Их Императорские Величества, – сообщалось в письме, – всемилостивейшее изволят на сей брак, ежели оный дозволен будет духовным начальством по правилам Греко-Российской Церкви». Тогда же супруга министра Императорского Двора и Уделов направила краткое послание и Клейнмихелю, в котором известила генерала о том, что по прошению фрейлины М. Ф. Кокошкиной «имела счастье испрашивать Высочайшего соизволения». Император и императрица согласие дали[527].

Было ясно, что Николай I не просто разрешает брак, но желает его заключения (иначе он вряд ли бы принял столь активное участие в разрешении матримониальной проблемы своего генерала). Понятно, что зная о состоявшемся разводе П. А. Клейнмихеля, он не мог не подчеркнуть: брак должен быть одобрен Православной Церковью. Св. Синод, однако, в данном случае проявил завидную стойкость, часть его членов категорически отказалась дать разрешение на брак. 9 апреля 1829 г. дело специально рассматривалось в заседании Св. Синода. Было установлено, что фрейлина М. Ф. Кокошкина желает выйти замуж за П. А. Клейнмихеля, благословение её отца получено. Кроме того, отмечалось, что бывшая супруга генерала уже вышла замуж за титулярного советника Н. А. Булдакова, а сам П. А. Клейнмихель утверждал: при расторжении брака он был признан виновным без собственного его на то сознания. Он указывал, что бывшая супруга оставила его за четыре года до развода. Однако официально Клейнмихель был уличён двумя свидетелями в том, что впал в прелюбодеяние с некоей девицей Анной Тульпиной.

Мнение С.-Петербургской духовной консистории, поступившее в Св. Синод, было однозначным: ответчика навсегда следует оставить безбрачным, а за прелюбодейство подвергнуть ещё и семилетней епитимье. Но, поскольку он лютеранин, то дело передать в Юстиц-Коллегию Лифляндских и Эстляндских дел. Консистория отправила своё заключение в Св. Синод ещё 26 ноября 1828 г., но дело разбирали уже в апреле следующего года, когда окончательно прояснилось отношение к нему императора, и когда Юстиц-Коллегия дала П. А. Клейнмихелю устраивавшее его заключение. Однако митрополиты Серафим (Глаголевский) и Филарет (Дроздов), а также епископ Курский Владимир (Ужинский) заявили, что браку препятствуют два обстоятельства: установленный факт прелюбодеяния и четвёртая степень родства. Два других синодала – протопресвитер Павел Криницкий и протоиерей Николай Музовский подали особые голоса, предложив «не воспрещать» заключение брака. В результате дело оказалось передано обер-прокурору Св. Синода с предоставлением ему действовать по силе инструкции от 13 июня 1722 г.[528].

Положение князя П. С. Мещерского было щекотливым: он, понимая, что члены Св. Синода не пришли к единому мнению, вынуждался к принятию самостоятельного решения. Решения, однако, он не принял, ограничившись докладом дела самодержцу. Результат не заставил себя долго ждать. 13 апреля 1829 г. Николай I ответил на представление резолюцией, которую можно считать исторической: «В догматах веры, – поучал он обер-прокурора Св. Синода, – разногласия быть не может и не должно, посему подобного представления принять не могу от высшего духовного места в государстве. Вам, как блюстителю законов, должно же вразумить Членам Синода и, когда положится общее единогласное мнение, основанное не на умствованиях, а на точном смысле догматов, тогда Мне оное представить. Сим делом заняться немедля: ибо впредь строго Вам запрещаю входить с подобным докладом, который совершенно выходит из всякого приличия»[529].

Впрочем, исполнить высочайшую волю обер-прокурору не удалось: Св. Синод 25 апреля 1829 г. вновь рассмотрел дело П. А. Клейнмихеля и вновь голоса его членов разделились. Протокол препроводили князю П. С. Мещерскому, повторно предоставив ему право действовать по инструкции от 13 июля 1722 г.[530] Наконец, получив 6 декабря 1829 г. от обер-прокурора ведомость о не получивших разрешения делах, 10 декабря 1829 г. Николай I повелел считать дела о препятствиях к вступлению генерала П. А. Клейнмихеля в брак с фрейлиной М. Ф. Кокошкиной оконченными[531].

По мнению современного исследователя, император тем самым в очередной раз продемонстрировал лояльное отношение к законам Православной Церкви – «несмотря на то, что в деле ясно указывалось на закон 1810 года о родстве, под который случай П. Клейнмихеля не подпадал, Николай I согласился с мнением членов Св. Синода»[532].

Надо думать, дело было не только в лояльном отношении самодержца к каноническим правилам Православной Церкви, а в том, что обер-прокурор не сумел решить поставленной перед ним задачи и, несмотря на замечание, второй раз представил императору один и тот же вопрос. В сложившейся ситуации идти на конфронтацию со Св. Синодом по частному делу император, очевидно, не захотел (тем более, что в придворных кругах прекрасно знали, что для П. А. Клейнмихеля брак был скорее вынужденной его высоким положением при Дворе необходимостью, чем потребностью сердца). Пройдёт совсем немного времени, и 29 июня 1832 г. П. А. Клейнмихель женится – на сей раз на молодой вдове К. П. Ильинской (урождённой Хорват). От этого брака родится 8 детей, из них некоторых злые языки будут называть «Клейнниколаусами», прозрачно намекая на того, кто был их настоящим отцом.

Частная ситуация с «делом» П. А. Клейнмихеля стала показателем пассивной роли, которую в Св. Синоде играл его обер-прокурор, практически по всем вопросам следуя указаниям митрополитов Серафима (Глаголевского) и Филарета (Дроздова). Не будет преувеличением сказать, что он лишь «исполнял должность», скорее был «ведомым» синодалами, чем направлял их деятельность. Человеком, который «вёл» князя в течение последних трёх лет его обер-прокурорства, был Степан Дмитриевич Нечаев (1792–1860), женатый на его племяннице. 1 декабря 1829 г. он был определён за обер-прокурорский стол, сразу же став ближайшим помощником П. С. Мещерского. Человек необычайно деятельный и яркий, С. Д. Нечаев оставил глубокий след в жизни духовного ведомства, прослужив там в общей сложности шесть с половиной лет.

Его жизнь одновременно и типична, и нетипична для представителя высшей бюрократии николаевской эпохи: он воспитывался и формировался в первую половину александровского царствования, пережил «грозу 12-го года», был масоном, имел отношение к организациям декабристов, наконец, сделал блестящую карьеру в годы царствования Николая I, которое историки часто и несправедливо характеризуют как «эпоху реакции». С. П. Нечаев родился за четыре года до смерти Екатерины Великой, мальчиком пережил краткое правление её сына, получив домашнее образование в первые годы правления Александра I.

В дальнейшем получил аттестат Московского университета и 16 января 1811 г. поступил на службу актуариусом Государственной Коллегии иностранных дел. 23 января 1812 г. именным указом был «произведён в переводчики». С самого начала он служил «по гражданской части», поскольку больная нога (С. Д. Нечаев всю жизнь страдал хромотой) не позволяла даже мечтать о военной службе. «Послужной список» скупо сообщает, что С. Д. Нечаев «того же года употреблён был генералом от инфантерии князем [Д. И.] Лобановым-Ростовским по делам формирования разных войск во Владимире и Арзамасе» (с началом Отечественной войны князь был назначен воинским начальником на огромной территории – от Ярославля до Воронежа). 12 декабря 1812 г. С. Д. Нечаев вновь был возвращён, «с одобрением ревностной службы», в Коллегию иностранных дел[533].

8 октября 1814 г. он вышел в отставку, но уже 17 октября был назначен почетным смотрителем Скопинских училищ. Назначение было формальным: в то время С. Д. Нечаев большую часть времени проживал в родовом имении, много читал, занимался самообразованием, изучал историю и писал стихи. В 1816 г. С. Д. Нечаева избрали членом Общества истории и древностей российских. На службу он окончательно вернулся только в 1817 г., будучи назначенным директором училищ Тульской губернии (в должности он состоял с 18 сентября по 15 сентября 1823 г.). Любитель «наук и просвещения», в Туле С. Д. Нечаев широко развернул просветительскую деятельность, открыл три ланкастерские школы, четыре пансиона, сеть уездных и приходских школ, сделал попытку возродить театр и издать местную газету. Он также состоял директором Тульского отделения Библейского общества[534].

С 9 января 1824 г. С. Д. Нечаев служил в Москве, чиновником для особых поручений при военном генерал-губернаторе князе Д. В. Голицыне, также много работая по созданию различных благотворительных учреждений первопрестольной. 31 декабря 1824 г. он был произведён в чин надворного советника. В следующем году, с 1 апреля, «за отлично усердную службу», по представлению того же князя Д. В. Голицына, С. Д. Нечаева наградили следующим чином; «но как в то время Сенатский указ о его производстве не был ещё объявлен, то и получил он тот же самый чин надворного советника вместо предназначенной ему особенной Высочайшей милости за оказанное по службе отличие»[535]. Эта история получила продолжение после того, как С. Д. Нечаев перешёл на службу в Св. Синод. В данном случае следует отметить только одно: с 1825 г. в течение двух лет он не получал новых чинов.

Эпоха Александра I – время увлечения русской аристократией масонством. Не избежал его и С. Д. Нечаев. 12 мая 1819 г., по поручительству В. Д. Камынина (секретаря «теоретического градуса» вольных каменщиков), он был посвящён в масоны ложи Ищущих манны, и хотя в течение двух последующих лет отсутствовал, 19 апреля 1821 г. был возведён во вторую степень. Девизом ложи значилось: «Исполняй понятое, поймёшь непонятое»; её открыли для нейтрализации масонской деятельности в Москве будущих декабристов – членов ложи Трёх добродетелей[536] (показательно, что в названную ложу 16 сентября 1818 г. был баллотирован А. С. Пушкин, также отдавший дань масонским увлечениям своего времени; 4 мая 1821 г., в Кишинёве, поэт был посвящён в ложу Овидий[537]). После 1822 г. С. Д. Нечаев стал членом ложи Теоретического градуса, участвуя в собраниях ложи по 1834 г.[538] Примечательно, что в тех ложах, в которых состоял С. Д. Нечаев, работы велись на русском языке. Стоит отметить и то, что близким другом С. Д. Нечаева, также состоявшем в ложе Теоретический градус, был родственник будущего обер-прокурора Св. Синода, сменившего Нечаева – А. П. Протасов, в 1832 г. отпустивший на волю своих крепостных[539]. К слову, А. П. Протасов, широко образованный человек, владеющий несколькими иностранными языками, содержал, по воспоминаниям современников, «избранную библиотеку, в которой имелась коллекция «мистических писателей»[540], т. е., вероятно, тех самых писателей, против распространения книг которых так резко выступал известный отец Фотий (Спасский).

Упоминание о масонских увлечениях первой четверти XIX в. в России, полагаю, исключительно важно по той причине, что слово «масоны» в церковных кругах (и того времени, и в течение последующих лет) являлось и является нарицательным. Это своего рода «идеологическая метка», характеризующая людей внецерковных, а часто и неверующих. Насколько это верно?

Полагаю, это не вполне верно. Дело в том, что идеалы масонства, начиная с XVIII в., имели целью нравственное облагораживание людей и их объединение на началах братской любви, равенства, взаимопомощи и верности. Неслучайно в России масонство начинает возрождаться именно в эпоху Александра I, когда в просвещенных кругах русского дворянства надежды на преображение общества в духе «евангельских идеалов» были особенно сильны. Неслучайно отечественные исследователи конца XIX – начала XX вв. подчёркивали, что масоны, особенно в провинции, «несомненно приносили пользу, облагораживая нравы и содействуя просвещению»[541].

Этим, по большому счёту, и занимался С. Д. Нечаев, уделявший внимание особо почитавшемуся масонами (в том числе и будущими декабристами) «ланкастерскому» методу взаимного обучения, открыв в Туле упоминавшуюся выше школу на 125 человек и рекомендовав её учителя, К. И. Майера, к посвящению в масонство. Уже тогда он пытался наладить систему благотворительных организаций, а в 1817 г. стал и членом-корреспондентом Императорского Человеколюбивого общества. По словам крупнейшего отечественного исследователя масонства А. И. Серкова, «если московские “мартинисты” XVIII в. особое внимание уделяли “образованию юношества”, то члены нового масонского объединения считали “делом ещё важнейшим” контроль административный, а поэтому к началу 1820-х гг. заняли многие ключевые посты в системе управления народным просвещением». Пример С. Д. Нечаева – директора училищ Тульской губернии – в данном случае является весьма показательным[542].

Неудивительно также и то, что областью, в которой вольные каменщики осознанно проводили в жизнь свои идеи, была благотворительность. Поэтому они присутствовали в Императорском Человеколюбивом обществе, а также в Комитете призрения малолетних бедных, в которые входил и С. П. Нечаев. Масонов Москвы, помимо членства в ложе Ищущих манны, объединяли родственные, служебные, соседские связи. Основными центрами их сосредоточения в 1810-х – начале 1820-х гг., были: Московский университет, дворянские собрания Московской и Тульской губерний, московские департаменты Сената и канцелярия Московского военного генерал-губернатора, где в указанное время служил будущий обер-прокурор Св. Синода. Со второй половины 1820-х гг., не имея возможности заниматься традиционной благотворительностью через ложи, масоны стали членами других, аналогичных, организаций. В связи со сказанным, не может вызывать удивления и то, что С. Д. Нечаев в 1820-е – 1830-е гг. являлся членом Совета Императорского Человеколюбивого общества, был попечителем Странноприимного дома и Совета заведений общественного призрения и детских приютов в Москве, участвовал в устройстве Дома трудолюбия, глазной больницы, организовал больницу для больных тифом. Состоял он и в Московском обществе сельского хозяйства, где были люди, связанные как с масонством, так и с движением декабристов[543]. Как полагает А. И. Серков, «российское масонство не было догматическим сектантским увлечением узкой группы людей, оно постоянно развивалось и эволюционировало вместе с жизнью страны»[544].

Среди российских масонов, что совершенно понятно, были люди, для которых идеалы свободы и равенства являлись базовыми, для которых борьба за их осуществление в реальной жизни стала смыслом и целью существования. Одним из таких людей был и С. Д. Нечаев, в 1818 г. принятый в Союз благоденствия – тайную организацию декабристов, ставившей целью ограничение самодержавия, введение представительной (конституционной) формы правления, освобождение крестьян и проведение демократических реформ в разных областях государственной жизни. Действовать члены Союза предполагали путем распространения просвещения и формирования либерального общественного мнения. О том, что С. Д. Нечаев действительно состоял в этой тайной организации, доказывают письменные свидетельства лиц, им в Союз благоденствия принятых (так, он принял в Союз благоденствия учителя тульской гимназии Д. И. Альбицкого и пытался привлечь в организацию тульского губернского почтмейстера И. Ф. Бабаева[545]).

Исследователи, правда, не установили, стал ли С. Д. Нечаев членом Северного общества, но известно, что «он участвовал в издании “Полярной звезды” К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева, собирая для неё материалы в Москве». Во время восстания 14 декабря 1825 г. он находился в Москве, к следствию не привлекался. Быть может, этому посодействовал его непосредственный начальник: «Д. В. Голицын стремился показать царю, что во вверенном его попечению городе всё тихо и спокойно, и с этой целью затушёвывал некоторые факты деятельности декабристов». И хотя имя С. Д. Нечаева не фигурировало в «Алфавите декабристов», «к нему могла быть отнесена характеристика, с которой был осуждён прапорщик В. С. Толстой: “Знал об умысле на цареубийство”»[546].

Показателен и круг знакомств С. Д. Нечаева, активного участника литературной борьбы первой половины 1820-х гг. На заседаниях Общества любителей российской словесности, существовавшего при Московском университете, часто встречался с дядей А. С. Пушкина Василием Львовичем, который, очевидно, и познакомил его со своим гениальным племянником. В Обществе С. Д. Нечаев общался с поэтами П. А. Вяземским и Д. В. Давыдовым, с литератором-декабристом Ф. Н. Глинкой. Был дружен с декабристами А. А. Бестужевым (Марлинским), В. К. Кюхельбекером, А. И. Якубовичем, А. Н. Муравьевым и В. Ф. Тимковским. Историки замечают также, что в письмах к А. А. Бестужеву (Марлинскому) «заметны отзвуки дружеских чувств Нечаева к Н. А. Полевому, Е. А. Баратынскому, А. С. Грибоедову». В литературных салонах он встречался и с великим польским поэтом А. Мицкевичем[547].

Не лишённый литературных дарований, С. Д. Нечаев часто публиковался в альманахах, издававшихся будущими декабристами (в уже упоминавшейся «Полярной звезде» и в «Мнемозине»). Особенно показательно его стихотворение «Застольная песнь греков», увидевшее свет в «Мнемозине» в 1824 г.:

Кто в мире и́збрал путь прекрасный,

Путь трудный чести и добра,

Тому грозит бедой напрасно

Причудливой судьбы игра.

Исполнен тайных утешений,

Щитом терпенья оградясь,

Уверен он, что правды гений

Восхитит лавр в урочный час.

Исчезнут мрачны препинанья,

Замолкнет грустный звук цепей,

И совершатся ожиданья

Отчизны истинных друзей.

Свободы песнь благословенна

Промчится по родным полям,

С землёй забытой примиренна,

Астрея возвратится к нам.

Тогда мы братский круг составим

И разогнав тиранства тень,

Отчизны светлый день прославим,

Как славим ныне дружбы день![548]

Для умевших читать между строк современников всё было понятно: за «греками», ведших тогда борьбу против Османской империи, за свободу Греции, скрывалась более близкая к российским реалиям мечта, высказанная поэтом – мечта об обретении свободы Россией. Мечтать о свободе после 14 декабря 1825 г. было уже опасно, и С. Д. Нечаев с того времени фактически прекращает своё поэтическое творчество. Но карьера его как раз после этого постепенно, но неуклонно идёт вверх. Тогда он служил в Москве, где 10 июля 1826 г. его назначают попечителем Глебовского подворья. Подворье находилось на территории Зарядья, в Знаменском переулке, название своё получило по имени хозяина дома, статского советника Глебова, отписавшего в завещании свою недвижимость городской управе. Там князь Д. В. Голицын разрешил еврейским купцам из Шклова и Орши, приезжавшим по коммерческим делам в Москву, останавливаться на строго определённое время (купцам 1-й и 2-й гильдий разрешалось проживать в Москве в течение двух месяцев; купцам 3-й гильдии – только месяц и вновь приезжать в город дозволялось через три месяца). Купленные еврейскими купцами товары можно было хранить только на территории подворья. Все доходы по его использованию должны были идти на содержание глазной больницы, официально утверждённой положением Комитета министров в январе того же 1826 г.[549] Таким образом, С. Д. Нечаев, принимавший участие в устройстве больницы, стал своеобразным «финансовым наблюдателем» за средствами, которые шли на её содержание.

Спустя двадцать дней, 31 июля 1826 г., С. Д. Нечаев был переведён на службу в канцелярию статс-секретаря Н. М. Лонгинова, председателя Комитета призрения заслуженных чиновников, заведовавшего всеми благотворительными и учебными заведениями, состоявшими под покровительством императрицы Александры Фёдоровны. Однако спустя чуть более недели, 8 сентября 1826 г., его откомандировали в помощь флигель-адъютанту графу А. Г. Строганову, посланному императором на Урал для проведения ревизии (среди прочего, предполагалось провести «исследования о возникших в Пермской губернии расколах»). В результате было проведено не только исследование «о расколах», но и о причинах волнений, имевших место на уральских заводах. Тогда, судя по всему, С. П. Нечаев впервые – как чиновник – стал изучать проблему русского раскола и обратил внимание на общее состояние православных священнослужителей на Урале. Изучил он и «рабочий вопрос».

В результате ревизии была составлена записка «О состоянии крестьян, принадлежащих к заводам наследниц купца Расторгуева», в которой резкой критике подвергалась деятельность администрации – от управляющего заводов до полицейских чинов. Красной нитью в записке проходила мысль о том, что в волнениях виноваты не доведённые до крайности рабочие, а владельцы заводов и приказчики. Исследователи не без основания предполагают, что записку составил не граф А. Г. Строганов, лучше знавший французский, чем русский язык, а С. Д. Нечаев[550].

Однако для нас большее значение имеет составленная С. Д. Нечаевым «Записка о сектах, существующих в Пермской губернии». Именно тогда он обратил внимание на низкие моральные качества и плохую подготовку православного духовенства Православной Церкви на Урале, указав на это, как на факторы, способствовавшие распространению раскола старообрядчества и сект. В записке Нечаев писал: «Полезно циркулярными пастырскими посланиями возбудить ревность священников в обращении раскольников и сохранении своего стада мерами, сану их приличными, позволяя прибегать к помощи гражданского ведомства в одном только случае необходимости, при нарушении общего порядка, явного неуважения к святыне и т. п., дабы не раздражать без пользы раскольников и тем более не удалять от церкви»[551].

Своей запиской, а также, вероятно, высокой оценкой его деятельности графом А. Г. Строгановым, С. Д. Нечаев заслужил благоволение начальства и 9 апреля 1827 г. «по исполнении данного ему по Высочайшему повелению поручения в Пермской губернии», был произведён в чин коллежского советника[552], а 13 июля 1827 г. причислен к Первому отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии (без назначения жалованья). Характерно, что в его формулярном списке о службе за 1827 г. в графе «К продолжению службы способен и к повышению чина достоин или нет и за чем именно», стоит пометка: «весьма способен и достоин»[553]. Проходя службу в Первом отделении, Нечаев «с постоянной ревностью занимался различными поручениями действительного тайного советника графа Кочубея, который труды его почтил также весьма лестным одобрением»[554]. Что за поручения графа В. П. Кочубея (в декабре 1826 г. возглавившего Особый комитет для подготовки проектов государственных преобразований, с апреля 1827 г. являвшегося председателем Государственного совета и Комитета министров) исполнял Нечаев, к сожалению, не известно. Однако, учитывая, что Первое отделение заведовало изготовлением императорских указов, отчетностью министров и делами по надзору за службой чиновников, можно предположить, каковым могло быть общее направление деятельности Нечаева в то время.

Вскоре С. Д. Нечаев женился на Софье Сергеевне Мальцовой (1803–1836) – племяннице обер-прокурора Св. Синода князя П. С. Мещерского, что сыграло серьёзную роль в его дальнейшем служебном росте (тем более, что с Мальцовыми был хорошо знаком и князь А. Н. Голицын). 1 декабря 1828 г. Нечаев был определён «за обер-прокурорский стол Св. Синода». Должности чиновника за обер-прокурорским столом к тому времени уже не существовало, она была восстановлена непосредственно для Нечаева, по докладу князя Мещерского (очевидно, не без поддержки и со стороны князя Голицына)[555]. Неслучайно, думается, уже при определении Нечаева в Св. Синод князь А. Н. Голицын сообщил обер-прокурору князю П. С. Мещерскому высочайшее соизволение, гласившее, что в его отсутствие должность главы духовного ведомства должен исправлять именно С. Д. Нечаев, к тому времени уже имевший ордена св. Анны 2 степени и св. Владимира 4 степени, а 6 декабря 1828 г. награждённый специальным знаком за 15 лет беспорочной службы[556].

Митрополит Филарет (Дроздов) приветствовал назначение С. Д. Нечаева в письме к своему викарию: «Степан Дмитриевич Нечаев посажен за обер-прокурорский стол в Синод. О нём можно иметь добрые чаяния»[557].

Обер-прокурор, по сути, сразу оказался заложником своего деятельного помощника, ум и прекрасное образование которого были хорошо известны в чиновничьем мире России. Если, по общему мнению современников и исследователей, князь Мещерский не отвечал занимаемой должности, с точки зрения правительства призванной быть властью действенной, то С. Д. Нечаев, напротив, был человеком деятельным, стремившимся принести пользу там, где ему приходилось служить. Правда, отмечались и его недостатки, такие как «гордость, властолюбие и честолюбие», признаваемые, впрочем, «обыкновенными недостатками незаурядного чиновника, желавшего не быть лишь исполнителем чужих предначертаний, но вносить и кое-что своё в жизнь». Как замечал священник Николай Гурьев, в начале XX века изучавший обер-прокурорскую власть эпохи Николая I, «ещё в должности чиновника за обер-прокурорским столом он отличался трудолюбием и деятельностью и производил выгодное о себе впечатление»[558].

О том, что это было именно так, свидетельствуют и воспоминания профессора Д. И. Ростиславова, указывавшего, что тот, «ещё в звании чиновника за обер-прокурорским столом сделался известным своей деятельностью и распорядительностью. Говорили тогда, будто покойный император Николай Павлович, заметив бóльшую против прежнего основательность обер-прокурорских докладов, спрашивал о причине такой перемены и узнал, что это происходит от нового чиновника за обер-прокурорским столом»[559].

Новый чиновник с первых месяцев пребывания в должности помощника обер-прокурора стремился показать, что он – второе лицо в иерархии духовного ведомства. Случай «показать» представился уже весной 1829 г., когда князь Мещерский выказал намерение взять длительный отпуск для поездки за границу. Понимая, что заместить князя в качестве временно исполняющего дела обер-прокурора возможно, лишь получив более высокий чин, Нечаев озаботился составлением специальной «мемории», которая должна была быть доведена до сведения императора. Черновик соответствующего документа он составил сам, и благодаря тому, что этот черновик сохранился в бумагах С. Д. Нечаева, мы имеем возможность рассмотреть те аргументы, которые он считал наиболее важными.

Припоминая своё назначение в обер-прокуратуру, Нечаев в третьем лице писал, что «князь Мещерский основывал своё о том ходатайство не только на известных ему лично качествах сего чиновника и на особенном доверии к его правилам, но вместе на общем порядке, обыкновенно в таковых случаях наблюдаемом и на точных словах особой инструкции, данной в 1763-м году за высочайшим предписанием камер-юнкера Потёмкина»[560]. Речь шла об инструкции, данной Екатериной II 4 сентября 1763 г. Г. А. Потёмкину, определённому тогда помощником обер-прокурора. В инструкции указывалось, что для лучшего понятия дел Потёмкину необходимо «знать всемерно» узаконения, относившиеся к «духовному правительству», приезжать в Св. Синод не только во время заседаний, а в любые часы («в какие вам заблагорассудится»), заранее знать, какие дела будут Св. Синодом рассматриваться («дабы при слушании могли бы вы или рассуждения судейские точнее понимать, или, ежели что пропускается при докладах и рассуждениях, с благопристойностью припамятовать»)[561].

Указание на инструкцию показательно, ибо позволяет понять, как понимал свои полномочия С. Д. Нечаев, или, вернее, какие полномочия он хотел получить и как предполагал действовать в Св. Синоде. Но главным в бумаге, которую он тогда составлял, было всё-таки иное. Прежде всего Нечаев хотел добиться пожалования в чин статского советника. Поэтому в подготовленном им черновике содержалось указание на то, что, временно заступив место обер-прокурора, он будет иметь под своим начальством чиновников старше его чином. А это, в свою очередь, может привести к затруднительному для него и неприятному для указанных чиновников положению: «Повышение сие прилично и важности места, которое Нечаев временно занимать будет, с другой стороны оно по справедливости следует ему за отличное усердие и способности, оказываемые им на поприще службы»[562].

Не ограничиваясь указанием на необходимость производства себя в чин статского советника, С. Д. Нечаев вспоминал и о том, что князь П. С. Мещерский по своему званию имел особенное наблюдение за канцелярией Комиссии духовных училищ. Следовательно, и временно заменявший его Нечаев также должен быть назначен членом Комиссии и вознаграждён пожалованием 2.500 рублей из сумм Комиссии (как это имело место ранее, когда должность С. Д. Нечаева занимал его «предместник» коллежский советник А. А. Павлов).

«Князь Мещерский полагает, – писал от имени своего начальника Нечаев, – что ежели на определение Нечаева в Комиссию последует Высочайшая воля, сей новый член всегда может быть весьма для неё полезен, как познаниями своими, так и опытностью по части образования юношества. Он пользуется званием члена многих учёных Обществ, состоит таковым же в Комитете учебных пособий, и немалое время с отличием занимал должность Губернского директора училищ»[563].

Далее излагалась история о том, что С. Д. Нечаев «по ошибке» дважды возводился в чин коллежского советника и что «ежели бы при производстве его в коллежские советники даровано ему было надлежащее старшинство, он выслужил бы теперь положенные лета для производства в следующий чин статского советника». В конце содержалось собственно прошение, гласившее, что, прослужив после повторного производства в чин коллежского советника «с возможною для него деятельностью и усердием, без жалованья, он [С. Д. Нечаев] осмеливается просить о награждении его, в сравнении со сверстниками, чином статского советника»[564].

Активность С. Д. Нечаева оказалась ненапрасной: уже 6 апреля 1829 г. он получил чин статского советника и тем же указом был определён членом Комиссии духовных училищ. Спустя две недели, 20 апреля 1829 г., на время отсутствия обер-прокурора Нечаев получил назначение исправлять его должность[565]. В первые годы службы в духовном ведомстве он, по словам очевидцев, «держал себя прилично, ласков был к чиновникам канцелярским и льстил членам Синода, особенно московскому митрополиту, который ‹…› был в большой силе»[566]. В целом, он зарекомендовал себя с самой положительной стороны, сумев серьёзно ознакомиться с синодальными делами и лицами, служившими в Св. Синоде и Комиссии духовных училищ. Человек недюжинных способностей и просвещённым взглядом на свои обязанности, обладавший живым характером, Нечаев буквально сразу же стал «первым лицом» ведомства, не проявляя, однако, жёсткости в отношениях с подчинёнными чиновниками и с синодальными иерархами. Последние в то время явно не воспринимали его как врага, желавшего властвовать самовольно, не считаясь с мнениями и чаяниями архиереев.

26 июля 1929 г. Св. Синод избрал его членом для присутствия в Комитете о составлении штатов по государственному управлению, а 3 декабря 1829 г. назначил к присутствию в Комитете о перестройке зданий Св. Синода и Правительствующего Сената. Два года спустя, 8 декабря 1831 г., С. Д. Нечаев получил чин действительного статского советника, и, уже в этом чине, с 27 ноября по 24 декабря 1832 г. вновь исправлял должность обер-прокурора в отсутствие князя П. С. Мещерского[567]. Судя по всему, тогда никаких нареканий и обвинений в гордости и самоуправстве у синодалов он не вызывал.

Кардинально изменилась ситуация после того, как князь П. С. Мещерский оставил обер-прокурорское кресло и 2 апреля 1833 г. С. Д. Нечаев был назначен на его место, а 2 мая стал и Почётным членом Совета Императорского Человеколюбивого общества. Тогда, по воспоминаниям секретаря при Св. Синоде Ф. Ф. Измайлова, Нечаев «показал себя в натуральной наготе. С чиновниками он мог обходиться как хотел: подчинённые вообще люди безгласные пред начальниками. Но ему хотелось взять верх над членами Синода»[568]. Даже характер поведения Нечаева изменился, не выказывая того благоговейного раболепства перед иерархами, которое замечалось в его предшественнике. Как и П. С. Мещерский, он приезжал в столичную духовную академию для присутствия на публичных экзаменах, но в отличие от него, никогда не приезжал к началу, не встречал митрополитов. Наоборот, академическое начальство вынуждено было озаботиться его встречей. Сколько бы времени экзамен не продолжался, обер-прокурор «не обнаруживал ничего похожего на желание расцеловать руку м[итрополита] Серафима, как делывал князь Мещерский, но предлагал вопросы студентам, особенно по истории». По мнению современников, в приёмах Нечаева проглядывал не покорный слуга иерархов, а начальник академии, считавший себя никак не ниже лиц, с которыми сидел рядом за экзаменационным столом.

«Он хотел быть оком Государя и стряпчим о делах государственных (так называл обер-прокурора Св. Синода Пётр Великий), улучшить духовно-учебные заведения и положение белого духовенства, ограничить произвол епархиальных властей и пр. и пр. – характеризовал деятельность Нечаева профессор Д. И. Ростиславов. – Но, кажется, он ошибался, думая, что на этой высоте, на которой он тогда стоял, можно поддержать себя только честною и деятельною службою. Если сам он не мог вести интрижки, то ему, по крайней мере, нужно было парализовать те из них, которые против него были направлены». Кроме того, профессор обращал внимание и на то, что обер-прокурора обвиняли в слишком гордом и обидном обращении с архиереями (во время проезда через епархиальные резиденции), хотя и оговаривался: обвинения выходили из враждебного С. Д. Нечаеву лагеря[569].

Обратим внимание на фразу о том, что обер-прокурор хотел быть оком государя и стряпчим о делах государственных. Она тем более характерна, что позволяет сказать: князь Мещерский не воспринимался современниками полноценным «оком» и «стряпчим», и, следовательно, не воспринимался полноценным главой ведомства православного исповедания. Неудивительно, что деятельность С. Д. Нечаева встречала неприятие у иерархов – членов Св. Синода. Вспыльчивый, не скрывавший свои внутренние ощущения, резко и с насмешками отзывавшийся о синодалах, он казался слишком либеральным. Особенно раздражало поведение Нечаева митрополита Серафима (Глаголевского), знавшего по слухам, что обер-прокурор насмешливо называл членов Синода «старички мои», в свете презрительно отзываясь об их деятельности и рассказывая там, что они в Св. Синоде больше занимаются не рассмотрением дел, а своими недугами, более говоря о пустяках, нежели о вопросах духовного управления[570].

Вероятно, по этой причине, рассуждая о процессе превращения церковного управления в особое ведомство, ускорившемся при С. Д. Нечаеве, протоиерей Георгий Флоровский, не к месту указывая, что он был масон, отмечал: обер-прокурор «к духовенству и к иерархам относился презрительно»[571].

Здесь всё было непросто: если даже признать, что Нечаев презрительно относился к иерархам, то нельзя того же сказать об его отношении к белому духовенству. Многократно упоминавшийся выше профессор Д. И. Ростиславов, сожалея о скоро последовавшей отставке Нечаева, указывал, что он «в звании обер-прокурора Св. Синода имел желание и мог бы сделать много полезного для белого духовенства, для духовно-учебных заведений, но не для монашества»[572].

Показательно в этой связи, что и сами представители белого духовенства видели в Нечаеве своего заступника. Любопытный, хотя и частный, пример: вероятно, зная о приятельских отношениях с обер-прокурором А. С. Пушкина, в 1834 г. к нему обратился протодиакон Царскосельской придворной церкви Фёдор Лебедев, по воле императора за пьянство исключённый из придворного ведомства и переведённый, по предписанию Св. Синода, в свою (Смоленскую) епархию. Будучи немолодым и семейным человеком, отец Фёдор просил как милости быть оставленным в столичной епархии. «Смысл высочайшего повеления будет исполнен равно, ибо в нём ни слова не было сказано о том, чтоб на свою епархию отправить его», – писал А. С. Пушкин. На письме поэта осталась пометка обер-прокурора: «Принесть ко мне состоявшееся о нём повеление». Обращение Пушкина, как показывают документы, не сказалось на ходе дела: на том же письме неизвестной рукой имеется пометка: «Дан паспорт для следования в Смоленскую гу-бернию»[573].

В нашем случае представляет интерес не только и не столько обращение поэта к знакомому высокопоставленному чиновнику, некогда увлекавшемуся стихосложением, и даже не то, что просьба, изложенная в его письме, положительного разрешения не получила, но иное: проявление С. Д. Нечаевым заинтересованности в рассмотрении дела безвестного клирика. Учитывая, что обер-прокурор к тому времени уже зарекомендовал себя как жёсткий противник архиерейских злоупотреблений, его обращение к вопросу о пьющем протодиаконе выглядит достаточно симптоматично. Нечаев искренне желал облегчить положение рядовых священно– и церковнослужителей, улучшить их образовательный уровень. Ещё дореволюционные исследователи отмечали, что он «любил реформы» и за короткий сравнительно срок управления духовным ведомством сумел сделать достаточно много: при нём привели в порядок синодальный архив, составили хронологический указатель к именным указам и высочайшим повелениям, собрали выпущенные с начала XVIII в. и до 1832 г. законы и постановления, относившиеся к функционированию Св. Синода, стали обращать внимание на устройство консисторий и духовных правлений, учредили контроль подчинённых Св. Синоду мест и лиц в распоряжении денежными средствами духовного ведомства, приступили к подготовке воссоединения униатов с Православной Церковью, подчинив Комиссии духовных училищ униатские духовно-учебные заведения. Нечаеву принадлежала идея изменить устав духовных училищ «по указаниям опыта»[574].

Даже это перечисление сделанного и намеченного свидетельствует о том, что обер-прокурор не желал оставаться банальным наблюдателем за деятельностью Св. Синода. Особенно не могли простить иерархи С. Д. Нечаеву введения особого контроля и строгой финансовой отчётности в делах, равно как и стремления ограничить власть архиереев и дать больше силы консисториям, усилить меры к уничтожению замеченных им нравственных недостатков в жизни духовенства. Когда в духовное ведомство стали приходить «жандармские доносы» на епископов, в том числе и на членов Св. Синода, большей частью оказавшиеся ложными, в организации их стали подозревать обер-прокурора, якобы имевшего цель «унизить духовное правительство в России»[575].

Как унижение воспринимали синодалы и то, что С. Д. Нечаев по собственному усмотрению изменял резолюции и определения Св. Синода, используя то настойчивость, то хитрость. Передавались слухи о том, что обер-прокурор при рассмотрении вопроса о замещении архиерейской кафедры представил императору не тех кандидатов, которые наметили члены Св. Синода[576]. При нём, равно как и при сменившем его на посту обер-прокурора графе Н. А. Протасове, «святое обыкновение» следовать «стройности и благочинию» в синодальных заседаниях, по словам современников, «не слишком соблюдалось»[577].

По словам дореволюционных исследователей, «влияние Нечаева на церковное управление в последнее время его синодальной службы сделалось уже настолько значительным, что фактически лишило Синод почти всякой возможности проявлять необходимую самостоятельность и независимость в решении многих церковных вопросов»[578]. Чем дальше, тем больше его власть становилась «министерской», и не только по существу, но и по форме. Так, уже 28 марта 1834 г. Государственная канцелярия уведомила С. Д. Нечаева о высочайшем повелении, требовавшем приглашать обер-прокурора для объяснений (когда речь заходила о делах духовного ведомства) в департаменты Государственного Совета. 13 апреля 1834 г. Комитет министров сообщил ему новое повеление императора: обер-прокурор по делам духовного ведомства с той поры должен был приглашаться и в Комитет министров[579].

Это, однако, не свидетельствовало о личной близости С. Д. Нечаева к Николаю I. Благоволением государя он не пользовался. Все дела и доклады, адресованные на высочайшее имя, обер-прокурор передавал через дежурных статс-секретарей. Точно также и распоряжения императора по Св. Синоду передавались С. Д. Нечаеву не лично, а через посредство «высших лиц». Правда, следует отметить, что обер-прокурор одно время пытался изменить существующий порядок («дабы таким образом забрать всю административную власть у Синода») и даже добился права личного доклада императору. «Но вскоре, потому ли, что новый докладчик не понравился или по другой какой причине, [государь] отменил своё повеление и приказал входить к нему с синодскими делами прежним порядком»[580]. Однако, несмотря на это, влияние Нечаева в Св. Синоде не только не уменьшалось, но, наоборот, постоянно возрастало.

Пытались ли члены Св. Синода как-либо противодействовать стремлениям обер-прокурора безраздельно господствовать в духовном ведомстве?

Пытались, разумеется. Одной из таких попыток можно считать назначение в апреле 1833 г. вторым чиновником за обер-прокурорский стол православного писателя и церковного историка А. Н. Муравьёва. Он был назначен по высочайшему повелению, переданному через князя А. Н. Голицына. За несколько дней до назначения, 11 апреля 1833 г., митрополит Филарет (Дроздов) направил обер-прокурору письмо, в котором высказал ему своё пожелание: «Да будет наречённый помощник Вашего Превосходительства помощником истинным». Сообщив далее, что удивлён тем, что митрополит Серафим (Глаголевский), в письме названный просто «владыкой», не сказал ему вчера об этом назначении, митрополит Филарет не преминул заметить: столичный архиерей назначением доволен. «Я верю, – писал московский святитель, – что Владыка просто забыл сказать мне, что Ваш помощник не искал сего места, что рекомендовавший его просто водился желанием добра родственнику. Думаю, что и Вы хорошо сделаете, веря сему. Лучше избыток доверия, нежели избыток подозрения. Ибо лишнее доверие – моя ошибка; а лишнее подозрение – обида ближнему»[581].

Высочайший указ о назначении коллежского асессора А. Н. Муравьёва был обнародован 22 апреля 1833 г. Много лет спустя, вспоминая своё назначение, Муравьёв утверждал, что место в обер-прокуратуре Св. Синода от имени императора (которому ранее была представлена его книга, очевидно, «Путешествие ко Святым местам в 1830 году») ему предложил князь А. Н. Голицын. Муравьёв, якобы, испугался, но затем, повинуясь монаршей воле, дал согласие. В письме, адресованном Голицыну, он просил князя не гневаться, если не оправдает надежд, и оставить числящимся, как и ранее, в Министерстве иностранных дел. По словам Муравьёва, митрополиты Серафим (Глаголевский) и Филарет (Дроздов) были рады его назначению[582]. В правдивости последнего утверждения у нас нет никаких сомнений.

Учитывая, что А. Н. Муравьёв – человек глубокой личной веры – находился в близких отношениях со многими иерархами своего времени, особенно был близок к Московскому святителю, «не без участия которого и назначен за обер-прокурорский стол»[583], а также то, что С. Д. Нечаев, наоборот, в близких отношениях к иерархии замечен не был, нетрудно было понять, как он отнёсся к появлению в обер-прокуратуре нового помощника. Нетрудно понять, что и письмо митрополита Филарета к Нечаеву было вызвано не столько желанием отметить положительные черты Муравьёва как добросовестного деятеля, никак не искавшего случившегося назначения, сколько показать: к нему следует относиться с доверием, поскольку так к нему относятся иерархи.

С. Д. Нечаеву, безусловно, было неприятно назначение А. Н. Муравьёва, человека, имевшего сильные связи в церковных и светских кругах. Закономерным итогом были лишённые приязни отношения между ними. Своим заместителем видеть Муравьёва обер-прокурор не хотел. Показательно в этой связи, что на время служебных поездок он никогда не оставлял Муравьева исправляющим дела обер-прокурора. К примеру, с июля по декабрь 1834 г. обер-прокурорские обязанности исполнял князь П. С. Мещерский, отсутствие амбиций у которого было хорошо известно Нечаеву.

Служебные поездки были не слишком частыми, но всегда преследовали вполне конкретные цели – обозрения епархий и изучения имевшихся в них проблем. Важное значение придавал С. Д. Нечаев и положительному решению «униатского вопроса». Именно с этой целью он летом-осенью 1834 г. лично посетил униатские епархии, существовавшие в пределах Российской империи. В следующем году обер-прокурор добился принятия указа (от 19 декабря 1835 г.) о переводе в ведение Комиссии духовных училищ греко-униатских духовных учебных заведений: по «делам греко-униатским» в Комиссию назначили тогда униатского митрополита Иосифа (Булгака) и епископа Иосифа (Семашко), в дальнейшем сыгравшего ключевую роль в деле воссоединения Униатской церкви с Православной Церковью. В том же 1835 г. состоялся переезд Св. Синода из здания Двенадцати коллегий в новое здание на Сенатской площади столицы. Именно С. Д. Нечаеву довелось принять в этом самое деятельное участие, подготовив посещение 4 июня 1835 г. Николаем I и цесаревичем Александром Николаевичем нового здания и присутствия в зале заседания Св. Синода.

Не выказывая «благоговейного раболепства» перед иерархами, будучи человеком независимым в суждениях и являясь сторонником поднятия общего образовательного уровня православного духовенства, приближения его к «светским стандартам» (желая даже одеть воспитанников духовных училищ «в пучки и полукафтанья»), Нечаев часто воспринимался епископатом как человек, далёкий от настоящей религии, как «внешний» наблюдатель и деятель в духовном ведомстве. В этом смысле он может быть назван подлинным предшественником графа Н. А. Протасова, сумевшим не только укрепить собственно обер-прокурорскую власть в Св. Синоде, но и психологически подготовить иерархию к вынужденному принятию идеи примата «светского начала» в церковных делах.

То, что этот примат есть неизбежность, иерархи поняли не сразу. В середине 1830-х гг. они полагали, что, сместив Нечаева, они смогут вновь вернуть Св. Синоду ранее имевшиеся у него властные полномочия. Сменой лица они надеялись достичь изменения политического курса, проводимого нелюбимым ими обер-прокурором. В 1836 г., казалось, всё складывалось таким образом, что их надежда могла осуществиться. Как часто бывает в жизни, ситуация изменилась благодаря случаю: у Нечаева тяжело заболела жена и он вынужден был просить у государя многомесячный отпуск для поездки в Крым. Но, не доверяя ближайшим своим чиновникам и не имея возможности поручить временное исправление дел проверенному и давно знакомому князю Мещерскому, Нечаев решил оставить вместо себя молодого гвардейского полковника, товарища министра народного просвещения графа Н. А. Протасова. В обязанности временно исправляющего дела обер-прокурора Св. Синода граф вступил 24 февраля 1836 г.

Причины сделанного обер-прокурором выбора А. Н. Муравьёв много лет спустя объяснял достаточно просто: «Тайная мысль Нечаева была та, что граф, как военный, никогда не заступит место обер-прокурора в Синоде, чего опасался от гражданских своих наместников, а между тем, как товарищ [министра] Народного просвещения, Протасов мог приблизить его к сему министерству, ибо весьма желал Нечаев, чем оно бы опять соединилось в лице его с министерством Духовных дел». Нечаев, – утверждал Муравьёв, – напомнил императору, что первым обер-прокурором был военный – капитан гвардии, «и это понравилось при Дворе, хотя духовенство было поражено назначением военного в Синод и многие из мирян этим соблазнялись»[584].

Соглашаясь с тем, что Нечаев мог желать объединения под своим началом министерства народного просвещения и обер-прокуратуры, т. е. воссоздания «Объединённого министерства», существовавшего при князе А. Н. Голицыне, следует отметить некоторое лукавство мемуариста в том месте, где он говорит, что духовенство было поражено назначением графа Протасова. Если и было оно поражено, то недолго. Само духовенство (в лице членов Св. Синода) в то время искренне желало замены Нечаева тем лицом, которое могло бы действовать в полном согласии с мнениями и представлениями иерархии. Достаточно быстро граф Н. А. Протасов сумел доказать синодалам, что он есть именно такое лицо, расположив к себе иерархов «своей ревностью к Церкви, изданием соборных правил и другими действиями в пользу православия»[585]. Кандидат в обер-прокуроры за короткое время прошёл проверку и стал восприниматься как наилучшая замена нелюбимому иерархами и неугодного им С. Д. Нечаева.

План по его смещению был разработан А. Н. Муравьёвым, надеявшимся со временем занять его место. В своих воспоминаниях он излагал историю назначения графа Протасова следующим образом. После того, как благоволивший к нему граф был назначен временно состоять в должности обер-прокурора, он, А. Н. Муравьёв, стремился «изгладить у духовных неприятное впечатление его военного мундира». Вскоре и сам Протасов приобрёл расположение «духовных», сумев доказать ревность к православию. Образ его мыслей, поступки мемуарист назвал весьма церковными («хотя и с некоторыми оттенками западными»), противопоставив С. Д. Нечаеву, подозреваемому в протестантизме. В то время митрополит Филарет (Дроздов) отсутствовал в С.-Петербурге и дело убеждения первоприсутствующего члена Св. Синода митрополита Серафима (Глаголевского) в необходимости активных действий по смещению обер-прокурора взял на себя архиепископ Казанский Филарет (Амфитеатров). Через шефа жандармов графа А. Х. Бенкендорфа, к которому должен был обратиться митрополит Серафим, надеялись воздействовать на императора. Однако архиепископ потерпел неудачу, и тогда А. Н. Муравьёв принял на себя задачу убедить митрополита Серафима подписать письмо с прошением к императору назначить графа Н. А. Протасова обер-прокурором. Сам граф был в курсе затеваемой интриги: в его коляске А. Н. Муравьёв отвёз из Св. Синода составленное заранее письмо к своему родственнику А. Н. Мордвинову, служившему при графе А. Х. Бенкендорфе. «Государь был доволен, что выбор его, хотя и странный, одобрен архиереями, и он мысленно уже назначил Протасова обер-прокурором»[586].

Впрочем, А. Н. Муравьёв, будучи в данном деле человеком пристрастным, пытался представить дело таким образом, чтобы доказать свою личную незаинтересованность и бескорыстность. Однако всё обстояло несколько иначе. Большой знаток церковной жизни XIX в. Н. С. Лесков неслучайно назвал то время периодом борьбы за преобладание, и не без сарказма описал затеянную А. Н. Муравьёвым интригу с назначением графа Протасова. Замечая, что в светских домах, где хотя бы немного интересовались «загнанным Синодом» и кое-что понимали в С. Д. Нечаеве, прямо говорили: если тот будет смещён, то «Андрей Николаевич – готовый обер-прокурор». По словам Лескова, «готовым» его называли потому, что при повальном невежестве в делах церковного управления А. Н. Муравьёв казался его знатоком. К тому же и сам «знаток» слышал от некоторых святителей такие же комплименты; ему говорили: «Кому же и быть [обер-прокурором], как не вам? Сам государь вас наметил». Муравьёв «верил, что на нём положена наметка и во всю остальную свою жизнь оставался в убеждении, что обер-прокурорское место “принадлежало ему по преимуществу и по праву”»[587].

Не вдаваясь в причины, способствовавшие укреплению этого убеждения, отметим только, что, по мнению Н. С. Лескова, члены Св. Синода, получив А. Н. Муравьёва в качестве обер-прокурора, ничего бы не проиграли, «а сам Муравьёв, грубо интригуя против Нечаева, мог проиграть и проиграл». Однако вышло по-иному: благодаря Муравьёву проиграли все, причем проиграли «сразу и навсегда». «Трагикомедия», как назвал её писатель, произошла благодаря воздействиям «дипломатического гения Муравьёва»[588]. Он, к слову, и был автором мысли сделать графа Н. А. Протасова обер-прокурором Св. Синода. Действуя в качестве «штатного дипломата при митрополитах», Муравьёв перехитрил самого себя и нанёс Св. Синоду сокрушительный удар.

Основная идея А. Н. Муравьёва заключалась якобы в том, что, при согласии императора сменить С. Д. Нечаева, на назначение на его место графа Н. А. Протасова последует отказ, «и тогда “готовый обер-прокурор” явится у него на виду и дело будет сделано как надо». Муравьёв, предполагал Н. С. Лесков, верил, что император сам вспомнит о нём. А если решит спросить мнения иерархов, то получит от них самые лестные отзывы (они, якобы, укажут на Муравьёва как на человека, им преданного, который давно с ними «тайно сносился», писал для них, «и если желал обер-прокурорской должности, то с тем, чтобы её, так сказать, “упразднить” и предоставить членам Синода полную свободу действий»). Получилось всё, как известно, иначе: «что человек предполагает, то Бог располагает по-своему»[589].

В докладе, который представил митрополит Серафим (Глаголевский) императору, говорилось, что обер-прокурор Нечаев – «человек обширных государственных способностей, что для него тесен круг деятельности в Синоде, и что Синод всеподданнейше просит дать настоящему обер-прокурору другое назначение и на его место желал бы иметь исправляющего обер-прокурорскую должность полковника и товарища министра народного просвещения, как человека, известного по уму, образованности и усердию к Церкви Православной.

Государь милостиво утвердил доклад Св. Синода… приняв и благословение передавшего его владыки»[590].

Дальнейшее известно: похоронив жену[591] и возвратившись в конце июня 1836 г. в С.-Петербург, С. Д. Нечаев, спешивший ко дню рождения императора, с изумлением узнал, что вступать в должность ему не разрешается. В течение некоторого времени, если верить А. Н. Муравьёву, в Св. Синоде не знали, кто будет обер-прокурором. Синодальные обер-секретари даже приходили поздравлять его с грядущим назначением. Вскоре С. Д. Нечаев был назначен сенатором в Москву. Что касается графа Н. А. Протасова, то о нём еще не было указа, он колебался, думая, стоит ли ему принимать должность главы духовного ведомства. Убеждать его приезжал архиепископ Филарет (Амфитеатров), а А. Н. Муравьёв предлагал графу в случае назначения взять ещё нескольких сотрудников за обер-прокурорский стол, заявляя о том, что его это не оскорбит. Наконец, Протасов был назначен, «и радость была общая между членами Синода»[592].

Изложенная история, в чём-то напоминающая святочный рассказ, нуждается в некоторых дополнениях и разъяснениях.

Во-первых, никакого времени от назначения С. Д. Нечаева сенатором до назначения графа Н. А. Протасова обер-прокурором не было: 25 июня 1836 г. первый был пожалован чином тайного советника и назначен к присутствию в Правительствующем Сенате (с оставлением членом Комиссии духовных училищ)[593], а второй в тот же день получил назначение обер-прокурором с освобождением от обязанностей товарища министра народного просвещения[594].

Во-вторых, не следует забывать, что в деле назначения графа Н. А. Протасова исправляющим дела обер-прокурора значительная роль принадлежала князю А. Н. Голицыну. Из его переписки с Нечаевым следует, что кандидатура Н. А. Протасова была принята по согласованию обер-прокурора с ним. В начале 1836 г. князь Голицын уведомлял Нечаева о том, что император велел обсудить кандидатуру графа Н. А. Протасова (как возможного исправляющего дела обер-прокурора) с митрополитом Серафимом (Глаголевским), предлагая, если владыка выскажет какие-либо возражения, заменить её кандидатурой А. С. Танеева. По мнению Ю. Е. Кондакова, «даже оставив духовное ведомство, А. Н. Голицын продолжал влиять на его работу. Именно он стоял за назначением Н. А. Протасова, был вдохновителем его реформ. Н. А. Протасов был с детских лет знаком с князем, который являлся другом его отца, и мог рассчитывать на его протекцию. В своих письмах А. Н. Голицын смог убедить С. Д. Нечаева в том, что Н. А. Протасов назначается лишь на время, и обер-прокурор одобрил назначение»[595].

Не останавливаясь на утверждении о том, что князь А. Н. Голицын был «вдохновителем реформ» графа Н. А. Протасова (полагаю, это достаточно спорное утверждение), отмечу иное: князь имел давние отношения с Нечаевым (достаточно упомянуть о Библейском обществе). Насколько приязненными были их отношения, сказать затруднительно, но, скорее всего, обманывать обер-прокурора, предлагая ему кандидатуру Протасова и надеясь, что последний вскоре сменит действующего обер-прокурора, князь Голицын не стал бы. Такого рода интрига была бы не только недостойной князя, но и неразумной с точки зрения проведения реформ в духовном ведомстве. На тот момент никто не мог представить, каким реформатором окажется Протасов, о реформаторской же деятельности Нечаева князю Голицыну было хорошо известно.

Есть и ещё ряд вопросов, игнорировать которые было бы некорректно. Главный из них – радость иерархов по поводу назначения графа Н. А. Протасова. С внешней стороны, всё как будто так и было. Даже митрополит Филарет (Дроздов), не принимавший участия в интриге по смещению С. Д. Нечаева, откликнулся поздравительным письмом графу: «Молю Бога, да благословит служение Ваше и управит к пользам Церкви и к исполнению благотворных намерений благочестивейшего Государя»[596]. Судя по воспоминаниям А. Н. Муравьёва, приветствовать нового обер-прокурора должен был бы и архиепископ Филарет (Амфитеатров), с 1826 г., к слову говоря, состоявший и в Комиссии духовных училищ.

Однако имеются свидетельства, насколько быстро эта радость прошла. Профессор Московского университета П. Д. Юркевич, лично знавший вл. Филарета (Амфитеатрова), сообщил его рассказ, связанный с назначением графа Н. А. Протасова в синодальную обер-прокуратуру. Рассказ предварялся указанием профессора на то, что под старость владыка нередко рассказывал о собственных грехах. К их числу он относил и случай, связанный с назначением Протасова. По словам митрополита, назначение императором молодого полковника обер-прокурором озадачило членов Св. Синода. Тогда митрополиты Серафим (Глаголевский), Филарет (Дроздов) и Филарет (Амфитеатров) уговорились дожидаться, чтобы граф Протасов их посетил. «Я всю ночь не спал, – вспоминал владыка. – Всяка душа властем повинуется. Не бо без ума меч носит, и другие тексты приходили мне в голову, и на утро я уже отправился взглянуть на новое “царское око”. Глядь, Московский уже там; а вслед за мною приехал и Серафим, и мы долгонько оставались в приёмной, пока вышел к нам граф Протасов». После этого, уже от себя, профессор Юркевич добавил: «Лишь под конец жизни, наш Московский Филарет выразился В. В. Скрипицыну (управляющему департаментом духовных дел иностранных исповеданий. – С. Ф.): “Кажется, что мы страдаем избытком покорливости”»[597].

Если иметь в виду, что митрополитом Киевским и Галицким владыка Филарет стал в апреле 1837 г., то описанная встреча иерархов прошла не ранее середины апреля 1837 г. Таким образом, потребовалось совсем немного времени, чтобы члены Св. Синода осознали свою ошибку, но отступать им было уже некуда. Их ошибка была тем обиднее, что граф буквально сразу после назначения обер-прокурором стал демонстрировать то, что в духовном ведомстве он – главное лицо. Так, летом 1836 г., иеромонах Климент (Можаров), в то время бакалавр столичной академии, с горечью констатируя, что новый обер-прокурор их всех «надул», приводил следующий пример. У митрополита Серафима (Глаголевского) был официальный обед, на который пришёл и граф Н. А. Протасов. «Бывало, – вспоминал отец Климент, – он (т. е. гр[аф] Протасов) приедет очень рано, вежливо со всеми раскланяется, ведёт себя скромно. Ну а вчера заставил всех порядочно подождать себя; потом прошёл через залу, стуча своею саблею и не обращая никакого внимания на наши поклоны, и после, как в гостиной у митрополита, так и за столом, оказался вовсе не тем, чем до сих пор был. Слышно также, что и в Св. Синоде начинает всем командовать. Да, кажется, мы ошиблись»[598].

Как видим, граф Н. А. Протасов, заняв кресло обер-прокурора, «переменился» так же быстро, как в своё время и С. Д. Нечаев. Очевидно, дело было всё-таки не столько в характерах указанных лиц, сколько в статусе обер-прокурорской должности, в эпоху Николая I неизменно повышавшемся. Конечно, не всё столь однозначно. Митрополит Филарет (Амфитеатров), например, вспоминал события второй половины 1830-х гг. много лет спустя, когда политика графа Протасова определилась окончательно и бесповоротно, и когда стало ясно: самодержавие Николая I нуждалось именно в таком чиновнике, как деятельный гвардейский полковник. Впрочем, не будем забывать, что, будучи человеком умным, Протасов придерживался известной поговорки древних римлян «divide et impera» («разделяй и властвуй»). Вступив в должность, он стал оказывать особое почтение первоприсутствующему члену Св. Синода, был к нему предупредителен, целовал руку, угождал его требования, приноравливался к его характеру. Митрополит Серафим не мог не оценить такое к себе отношение. Неслучайно, когда спустя несколько дней после назначения графа Протасова Николай I спросил его, довольны ли в Св. Синоде новым обер-прокурором, тот ответил, поблагодарив монарха, что лучшего и не надо желать[599].

Являясь «покорным исполнителем» воли митрополита Серафима, часто действуя его именем, обер-прокурор добился от него взаимности: доверяя благонамеренности и добросовестности графа, владыка охотно исполнял и его желания[600]. Однако доброе отношение к митрополитам Серафиму (Глаголевскому) и Филарету (Амфитеатрову) не распространялось на других членов Св. Синода, с ними «Протасов держал себя гордо, надменно, покровительственно, а с лицами, занимавшими даже и высшие должности в его управлении, обращался невежливо и иногда кричал на них, как на простых писарей». Правда, подобное обращение «выкупалось денежными наградами, чинами и звёздами»[601].

Действительно, обер-прокурор был человеком жёстким, скорым на расправу. Сохранился рассказ о посещении им С.-Петербургской духовной академии. Увиденным там граф остался недоволен и сделал резкие публичные замечания академическому начальству. Отвечать ему, публично же, никто не решался: «Протесты высказывались только за глаза гр[афа] Протасова, в разговоре с близкими людьми; настоящей же откровенной, прямой оппозиции вовсе никогда не видно было; никто не осмелился, даже из митрополитов, сказать гр[афу] Протасову, что он не имеет права распекать архимандритов так же, как полковые командиры распекают подчинённых им офицеров»[602]. Проблема заключалась в том, что обер-прокурор искренне полагал: он имеет право, как глава духовного ведомства, «распекать» духовных лиц.

В данном случае граф Н. А. Протасов удивительно напоминал своего предшественника, тоже характеризовавшегося современниками как «обер-прокурор нелёгкий». Граф, как и Нечаев, был прежде всего исполнителем самодержавной воли, соответственно, и в «своём» ведомстве вёл себя самодержавно. Но он не был и не мог быть самостоятельным деятелем – в этом и состояла суть «протасовского управления» Церковью; в замыслах графа «два задания тесно сочетались: польза и порядок, дисциплина, – профессиональная годность и строгая определённость всего порядка писанными правилами или законом»[603]. Наиболее дальновидные иерархи николаевского царствования со временем это осознали.

Характерно рассуждение о причинах появления графа Н. А. Протасова во главе обер-прокуратуры упоминавшегося выше митрополита Филарета (Амфитеатрова). Он долго не мог понять, почему государь, всегда желавший верить «как верит русский простолюдин», назначил главой духовного ведомства именно Протасова – молодого, богатого и блестящего гвардейца, по слухам, плохо знавшего русский язык, с детства усвоившего язык французский. Ведь это назначение «выходило как бы оскорблением, если не Церкви, то её представителей». «Объяснение дал мне его родственник князь Д. А. Оболенский, – говорил владыка. – Николай Павлович, приехав в Москву, обратился к тестю графа Протасова, князю Дмитрию Владимировичу Голицыну с вопросом: “Что же ты меня не благодаришь? Какое место я дал твоему зятю!”. Князь молча поклонился. “Эх, Голицын, и ты тоже не понимаешь меня: ведь Церковью-то править буду я сам”»[604].

Обратим внимание на это признание: император откровенно, без обиняков, заявил, что управление Церковью – не прерогатива Св. Синода и его обер-прокурора, а обязанность самодержца. Рассуждая о намерениях Николая I, публикатор рассказа митрополита Филарета (Амфитеатрова) П. И. Бартенев предположил, что здесь могло действовать и «наследственное побуждение», напомнив: император знал, что его отец, Павел I, даже хотел служить обедню, и отговорить его удалось, только напомнив, что он был двоежёнец[605]. Как бы то ни было, но искреннее убеждение Николая I в сакральности своих полномочий и в отношении Православной Церкви тоже нельзя игнорировать, говоря о пределах власти обер-прокуроров. Личная преданность и стремление исполнить любые его требования ценились императором гораздо больше, чем личное благочестие и безоглядное послушание священноначалию. А в благочестии графа Н. А. Протасова, кстати, некоторые иерархи сомневались.

Любопытный пример привёл в своих записках архиепископ Костромской и Галичский Платон (Фивейский). 15 января 1862 г. он получил письмо из Бабаевского монастыря от епископа Игнатия (Брянчанинова), в котором святитель писал: «Никакое светское возвышение не приводило в восторг возвышенного, как назначение в обер-прокурора. В первые моменты своего обер-прокурорства иные обер-прокуроры делаются как бы исступлёнными. Когда графа Протасова сделали обер-прокурором, он приехал к своему знакомому генерал-адъютанту [П. А.] Чичерину и говорит ему: “Поздравь меня! Я – министр, я – архиерей, я – ч[ёрт] знает что”. В присутствии моём эти слова были переданы Киевскому митрополиту Филарету. “Одно последнее справедливо”, – печально ответил старец»[606].

Приведённый исторический анекдот, тем не менее, не должен восприниматься как законченный приговор, свидетельствующий о цинизме и безрелигиозности графа. Архиереи, надеявшиеся после снятия С. Д. Нечаева отдохнуть от деспотизма светской власти при новом обер-прокуроре, оказались обманутыми в своих ожиданиях, что, думается, и стало причиной появления рассказа. Протасов был ярким выразителем господствовавших в царствование Николая I политических взглядов, и только. Для понимания, что он собою представлял, полагаю, необходимо кратко остановиться на основных вехах его биографии, попытаться понять, как полученное им воспитание и образование сказались впоследствии на его действиях в качестве обер-прокурора Св. Синода.

Николай Александрович Протасов[607] родился 26 декабря 1792 г. в Москве, в семье сенатора и действительного тайного советника Александра Яковлевича Протасова (1742–1799 гг.). После смерти отца его мать Варвара Алексеевна (урожденная Бахметева; 1770–1847 гг.), состоявшая статс-дамой Двора, в день венчания на царство Александра I, 15 сентября 1801 г., за заслуги супруга, бывшего воспитателем императора, была возведена в графское достоинство вместе с детьми (Александром и Николаем)[608].

В биографии графа, составленной неизвестным лицом вскоре после 1855 г., сообщалось, что, обладая сангвиническим темпераментом, в детстве он имел кроткий и тихий характер, а в отрочестве – «проворный» и «любознательный». Первые годы его жизни связаны с Москвой и с подмосковным имением Горюшкино, располагавшемся в Дмитровском уезде. «Воспитан был дома в примерном благочестии, – указывал неизвестный биограф. – Все праздничные и воскресные дни и повечерии оных слушал Божественную литургию, чему способствовала домовая в том имении церковь, в которой за всенощным бдением постоянно почти читал шестопсалмие и нередко каноны и другие чтения». В учебные дни обучение всегда начиналось «по древнему обычаю: с Бога начало было всегда чтением вслух поочерёдно с товарищем учения его Андреем Дм[итриевичем] Бороздиным[609] главы из Св. Евангелия или Библии». Русский язык и Закон Божий преподавал ему московский священник Николай Краснопольский, тогда же изучал и английский язык, «которым владел свободно»[610].

Для изучения латинского и французского языков, а также «прочих предметов» матерью графа был приглашён домашний наставник эмигрант Прадель, «пользовавшийся большой известностью и уважением в Москве до 1812 года и после»[611]. Таким образом, можно утверждать, что образование Н. А. Протасов получал в Москве, а не в Петербургском Иезуитском пансионе, как об этом говорили некоторые современники, а вслед за ними и историки[612]. Значительное влияние на его воспитание оказала мать, которую называли женщиной замечательной по своей религиозности, благоразумию и основательности, к тому же пользовавшейся уважением при Дворе[613]. В первый раз Н. А. Протасов выехал за границу с матерью в 1816 г., посетив Германию, Францию и Англию. Осенью 1817 г. он вернулся в Москву, где в то время находился Двор и гвардия. Там он поступил на службу в лейб-гвардии Гусарский полк юнкером, а 26 августа 1818 г., по высочайшему повелению и «в утешение родительницы», был произведён в офицеры[614].

17 апреля 1819 г. граф Н. А. Протасов был назначен адъютантом к герою Отечественной войны 1812 г. генералу И. В. Васильчикову, командовавшему тогда отдельным гвардейским корпусом. Будучи адъютантом, 7 июня 1822 г. получил чин поручика, а через три с половиной года (28 января 1826 г.) – чин штаб-ротмистра. В 1828 г., в ходе Русско-турецкой войны, генерал Васильчиков сопровождал Николая I в поездке в действующую армию, участвовал в военном совете, принявшем решение о Забалканском походе русских войск. Протасов в то время находился при генерале. За кампанию 1828 г. получил орден св. Владимира 4 степени (9 февраля 1829 г.).

11 ноября 1829 г. граф стал ротмистром, а спустя год (24 декабря 1830 г.) был переведён, также адъютантом, в распоряжение руководителя III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии генерала А. Х. Бенкендорфа (к слову, получившего образование в С.-Петербургском Иезуитском пансионе). Очевидно, служба под началом шефа жандармов не удовлетворяла графа, и уже 21 января 1831 г. он был переведён адъютантом к фельдмаршалу И. И. Дибичу-Забалканскому, в том же году приняв участи в подавлении Польского восстания. За отличие в сражении Н. А. Протасов был награждён орденом св. Анны 2 степени (15 февраля 1831 г.), а за взятие Варшавы – орденом св. Станислава 2 степени (18 октября 1831 г.). В том же году, 7 июня, он получил придворное отличие – стал флигель-адъютантом Николая I, а 30 августа – чин гвардейского полковника.

На этом его военная служба фактически завершилась, в дальнейшем он служил «по гражданской части». Его карьера стремительно развивалась. 28 февраля 1834 г. графа, остававшегося флигель-адъютантом, назначили членом Главного правления училищ и Комитета устройства учебных заведений, а 10 марта 1834 г. – членом Главного управления цензуры. Уже через год, в возрасте 36 лет (11 апреля 1835 г.), Н. А. Протасов получил назначение исправляющим дела товарища министра народного просвещения[615]. По поводу состоявшегося назначения профессор С.-Петербургского университета А. В. Никитенко, в мае 1835 г. «вместе с прочими профессорами» представлявшийся новому товарищу министра, заметил, что это молодой человек «без физиономии». «У нас молодые люди, – полагал профессор, – раз напечатавшие где-нибудь в журнале свое имя, считают себя гениями; так же точно люди, надевшие военный мундир с густыми эполетами, считают себя государственными людьми, наравне с Меттернихами и Талейранами»[616].

Насколько было ошибочно мнение Никитенко о том, что граф Н. А. Протасов – человек «без физиономии», доказала последующая его деятельность в качестве обер-прокурора Св. Синода. Но и ранее он далеко не на всех производил впечатление человека «без физиономии». Показательные воспоминания о графе оставил профессор Н. Г. Устрялов, в николаевское царствование фактически ставший официальным историком, по учебникам которого обучалось несколько поколений русских студентов. На Святой неделе 1835 г., во вторник (Пасха тогда пришлась на 19 апреля, следовательно, речь шла о 21 апреля), «всё учёное и учебное сословие собралось у Чернышёва моста в огромной зале министра [народного просвещения] для поздравления в полных мундирах», – вспоминал Устрялов. На встречу с ними вышел министр граф С. С. Уваров, «с товарищем своим, гусарским полковником, обер-прокурором Синода графом Протасовым», христосовался со многими, разговаривал (по-русски, по-французски, по-немецки) «обо всех учёных предметах». Когда приём завершился и все стали уходить, курьер пригласил Устрялова к министру. Граф Уваров, рядом с которым находился Протасов, сказал профессору, что они согласны послушать его сочинение, назначив для этого особый день. В пятницу, 25 апреля 1835 г., Устрялов прибыл в кабинет к министру, куда, некоторое время спустя, стуча саблей, быстро вошёл граф Протасов.

«Немедленно сели. Протасов взял мою рукопись и начал читать, особенно о Литовском княжестве. Оба они делали замечания, но вообще были в восторге, особенно граф Протасов: для него очень важно было тогда Литовское княжество по политическим соображениям; дело представлялось как-то смутно. Теперь же всё стало ясно. Уваров сказал ему мимоходом тихо, по-французски, что он доложит о моём труде Государю»[617].

Понятно, почему граф Н. А. Протасов, который, к слову, тогда ещё не занимал должности обер-прокурора, заинтересовался рассуждениями Н. Г. Устрялова о Литовском княжестве: в должности товарища министра народного просвещения, по указанию императора, он объехал Западный край, знакомясь и с характером воспитания «здешнего юношества» и, в особенности, с положением духовно-учебных заведений. На месте граф изучал быт молодых людей, «предназначавшихся в духовное звание». Одним из последствий этого обозрения стало «отделение воспитанников-униатов от католиков, перевод Виленской римско-католической духовной академии в Петербург и учреждение в Жировицком монастыре (близ Слонима) особой униатской семинарии»[618].

«Физиономия», как видим, у графа Протасова была, он живо интересовался не только политикой, но и историей, знание которой помогало ему решать ставившиеся императором конкретные задачи. В этой связи, несколько забегая вперёд, отметим, что, став обер-прокурором, граф ввёл в соответствующие курсы семинарского образования «Начертание русской истории» и «Руководство к первоначальному изучению русской истории», составленные и опубликованные Н. Г. Устряловым для гимназий и для уездных училищ[619]. Усиление преподавания исторических наук было вполне соответствовало духу николаевского царствования: по словам протоиерея Георгия Флоровского, «при графе Протасове в истории видели лучшее противоядие против библейских излишеств. В истории видели иногда свидетельство от предания»[620].

Став обер-прокурором, Протасов продолжил политику своего предшественника по усилению светского начала в управлении духовным ведомством. Как справедливо заметил В. А. Шкерин, если склонный к мистицизму князь А. Н. Голицын «соответствовал противоречивому характеру правления Александра I», то граф Н. А. Протасов «был тем же “типом прусского офицера”, что и Николай I на троне. Смещение С. Д. Нечаева Шкерин объясняет тем, что самодержец нуждался не в грамотном соратнике, кем и был Нечаев, «а в подчинённом, умевшем беспрекословно и чётко выполнять приказы, какого он и обрёл в лице Протасова»[621].

Соглашаясь со сказанным, выскажем только одно недоумение: указание на то, что Нечаев в должности обер-прокурора – «в известной степени историческая случайность». Шкерин полагает, что, назначая, Николай I воздал должное его знаниям и опыту, приобретённым в ходе уральской командировки и службы в обер-прокуратуре при князе П. С. Голицыне[622]. Думается, что «декабрист С. Д. Нечаев» не менее случайная фигура во главе духовного ведомства, чем фигура гвардейского офицера графа Протасова. Противопоставить деятельность одного активности другого вряд ли получится: граф довершил и развил то, что инициировал его предшественник, со временем приобретя необходимый опыт и знания.

Конечно, В. А. Шкерин прав: периоды обер-прокурорства С. Д. Нечаева и его предшественника князя П. С. Мещерского «эпохи не составили». Но из этого, полагаю, вовсе не следует вывод о несоответствии Нечаева, как сторонника принципа «просвещенного человеколюбия», государственной стратегии Николая I, в царствование которого безраздельно господствовала формула официальной народности, в трёх словах сформулированная графом С. С. Уваровым. Идеологическое противопоставление С. Д. Нечаева и графа Н. А. Протасова, на мой взгляд, лишено фундаментальных оснований: и тот, и другой прекрасно понимали, что они – всего лишь исполнители самодержавной воли «по духовному ведомству». Нельзя также сказать, что Нечаев более держался за членство в Комиссии духовных училищ, чем за кресло синодального обер-прокурора, вынужденно отбирая монастыри у католиков и униатов и высмеивая «бездеятельность православных иерархов» в то время, как православие «уже было возведено в идеологический ранг “русской политической религии”»[623].

Во-первых, если и говорить о «политической религии», то корректнее указывать не на «православие», а на Православную Церковь. И, во-вторых, Российская империя являлась конфессионально пристрастным, православным de jure, государством, и идеология «православия, самодержавия, народности», сформулированная в 1832 г., была для неё и закономерна, и естественна. «Просвещённое человеколюбие» никак не противостояло и не могло противостоять теории официальной народности, – оно могло быть востребовано, как это было в эпоху Александра I, а могло и отвергаться (как «руководящий принцип» государственной политики в эпоху его венценосного брата).

Став обер-прокурором, граф Н. А. Протасов продолжил политику С. Д. Нечаева и достаточно быстро довёл до конца начатую предшественником организацию при Св. Синоде новых учреждений, руководивших различными отраслями церковного управления под непосредственным контролем главы духовного ведомства. Уже 1 августа 1836 г. император утвердил доклад Протасова, в котором обосновывалась необходимость упразднение существовавшей при делах Св. Синода прежней обер-прокурорской канцелярии и намечалось создание особой канцелярии при обер-прокуроре (в составе директора, двух секретарей, двух помощников секретарей, журналиста, экзекутора и восьми канцелярских служащих)[624].

Прошло чуть более трёх месяцев, и 10 октября 1836 г. граф представил императору новый доклад, в котором говорил о необходимости учреждения под его, Протасова, непосредственным наблюдением Хозяйственного комитета. 14 ноября 1836 г., получив одобрение Николая I, обер-прокурор представил на его утверждение проект положения о Хозяйственном комитете. Членами его предполагалось назначить чиновника за обер-прокурорским столом, директора синодальной канцелярии, юрисконсульта и правителя дел Комиссии духовных училищ. Реформаторский пыл обер-прокурора чем дальше, тем больше разгорался: новый обширный доклад императору был сделан 22 февраля 1839 г.[625] В нём все идеи по реформированию главного управления духовного ведомства были систематизированы.

Доклад получил одобрение императора и 1 марта 1839 г. граф Н. А. Протасов получил позволение внести на высочайшее утверждение составленные проекты указа Св. Синоду об упразднении Комиссии духовных училищ; положения о Духовно-учебном управлении при Св. Синоде; положения о Хозяйственном управлении при Св. Синоде, и указа Правительствующему Сенату о соединении отделений духовных дел православного и греко-униатского исповеданий с Канцелярией обер-прокурора. Рассматривавший вопрос об отношении обер-прокуроров к Св. Синоду профессор Казанской духовной академии Ф. В. Благовидов полагал, что верховная власть, утвердив проекты указов, положений и новых штатов, «тем самым не только окончательно упрочила за прокуратурой преобладающее влияние на всю систему церковного управления, но и создала для синодального обер-прокурора положение фактического министра духовного ведомства, так как реформа 1 марта 1839 года сосредоточила действительное заведывание всеми делами синодального ведомства в четырёх вновь организованных или значительно преобразованных центральных учреждениях, хотя и существовавших при Св. Синоде, но уже находившихся “под главным начальством обер-прокурора”»[626].

В результате «реформы 1 марта 1839 г.» реальное заведывание всеми делами синодального ведомства сосредоточилось в четырёх вновь организованных или кардинально преобразованных центральных учреждениях, хотя и существовавших при Св. Синоде, но с тех пор находившихся под непосредственным управлением обер-прокурора. Графу Протасову удалось завершить процесс подчинения синодального управления влиянию обер-прокурорской власти, до конца жизни удерживая за обер-прокуратурой приобретённое в конце 1830-х значение. В случае обсуждения предметов особой важности по назначению обер-прокурора собиралась Консультация – своеобразный «совет министра», состоявший из начальников структурных подразделений Св. Синода. Повышенные штаты и штатные оклады чиновников ведомства православного исповедания, введённые с 1 марта 1839 г. и соответствовавшие штатам сходных департаментов министерств, просуществовали около 30 лет, до конца 1860-х гг.[627]

Так из органа надзора обер-прокуратура Св. Синода превратилась в орган власти, в «ведомство православного исповедания», в котором состояли и клир, и иерархия. Как замечал протоиерей Георгий Флоровский, «это вполне отвечало духу Петровской реформы. ‹…› На дела церковные Протасов смотрел только с точки зрения государственного интереса: “учение, коему отечество наше одолжено нравственным своим могуществом”. Он строил Империю, и в ней церковь»[628]. Диагноз, думается, поставлен точно – реформаторскую деятельность Н. А. Протасова невозможно понять вне изучения процесса «строительства империи». Церковь в данном процессе и не могла играть первенствующую роль, поскольку первенство неизменно отдавалось государству (которое, вновь подчеркнём, по утверждению Основных Законов являлось православным). Подобная логика не допускала ничьей самостоятельности, тем более самодеятельности; инициатором любых реформ и изменений могло выступать только государство, олицетворяемое помазанником Божиим. Его волю и должен был утверждать в Св. Синоде обер-прокурор, «стряпчий о делах государственных». Здесь всё логично, понятно, закончено. Здесь нет места самостоятельному Св. Синоду.

Неудивительно поэтому, что если С. Д. Нечаев сделал «только приступ к оппозиции Св. Синоду в управлении Церковью», указав, какая оппозиция Св. Синоду со стороны обер-прокуратуры возможна, то граф Н. А. Протасов сделал эту оппозицию столь твёрдой, что, по словам современников, из-за неё Св. Синода стало почти не видно. «У главных представителей Церкви осталась одна судебная власть, – утверждал многолетний секретарь при Св. Синоде Ф. Ф. Измайлов, подводя неутешительные итоги реформаторской деятельности Н. А. Протасова, – а церковная администрация вся перешла в руки людей светских, и Синод, в делах административных, имеет голос разве только совещательный»[629].

Даже официозный исследователь истории Св. Синода, профессор канонического права столичной духовной академии Т. В. Барсов, говоря о постепенном «обогащении» духовного ведомства в эпоху графа Протасова новыми административными учреждениями, признавался, что они «в некотором смысле» разделяли деятельность Св. Синода. А «главный виновник возникновения создаваемых учреждений» (обер-прокурор) «видел в них лучшие способы к вящшему благоустройству дел духовных и с убеждением об этом заявлял Высочайшей власти и открыто пред нею свидетельствовал о благих последствиях произведённых преобразований. ‹…›. В то время, как совершались по духовному ведомству описанные перемены, Святейший Синод оставался как бы в стороне от них и не принимал в них деятельного участия, кроме того, что получал о них, как о свершившемся факте, сведения в предложениях обер-прокурора (курсив мой. – С. Ф.). Вследствие сего происшедшие перемены имели то значение для Синода, что чрез них облегчалась деятельность последнего по разным отраслям синодального управления»[630].

Итак, случилось то, чего так опасались члены Синода, интригуя против С. Д. Нечаева: обер-прокуратура стала решающей инстанцией в решении общецерковных вопросов. Если бы синодалы не отправили его в отставку, добившись назначения Н. А. Протасова, то свои реформы, в той или иной мере полноты, Нечаев и осуществил бы[631]. Ему помешали внешние обстоятельства: прежде всего то, что он не был близок к императору и, в отличие от графа Н. А. Протасова, не являлся чиновником, «сильным доверенностью государя». Если до Н. А. Протасова право личного доклада государю в синодальном ведомстве установившимся правилом не было, то, начиная с 1836 г., Николай I принимал доклады только через него, как через него же передавал Св. Синоду свои распоряжения. Нечаев, как мы знаем, этой привилегии не имел.

Кроме того, следует отметить, что С. Д. Нечаев оказался плохим психологом, изначально настроив против себя всех постоянных членов Св. Синода, включая митрополита Серафима (Глаголевского). Неслучайно профессор столичной академии, протоиерей Петропавловского собора Иоаким Кочетов тогда же не без ехидства заметил: «Степан Дмитриевич немножко поторопился показать свои когти: ему бы надобно было наперёд запустить лапу и тогда уже начать действовать решительным образом»[632].

В отличие от С. Д. Нечаева, граф Н. А. Протасов сумел «запустить лапу», в чём ему, собственно, помогли сами синодалы – ведь он был их «избранник». Поэтому неудивительно, что чем дальше, тем больше «всё делалось по его мановению, и стук его гусарской сабли был страшен для членов Синода»[633]. Даже его слугам, в случае необходимости, клирики должны были оказывать предпочтение перед другими. Сохранилась история о том, как столичный священник, шедший причащать некоего болевшего огородника, был позван в Калитниковскую больницу, где лежал графский лакей. Наивный клирик сказал посыльному обер-прокурора, что, как только причастит огородника, непременно придёт к лакею. На другой день этот клирик был вызван к графу Н. А. Протасову, который грубил ему, грозил ссылкой и лишением сана. В результате священник так напугался, что чуть не умер[634]. Даже если рассказ преувеличен, то и в этом случае он чрезвычайно показателен: обер-прокурор представлен в нём деспотом – всевластным, ничем не ограниченным начальником «по духовной части».

Такое впечатление об обер-прокуроре описал и Н. С. Лесков, в статье о «Синодальных персонах» передав характерный рассказ неназванного по имени архиерея. «Владыка Серафим, который тотчас об утверждении Протасова как бы почувствовал, что с ним будет хуже, терпел молча и Протасов ему снисходил за кротость, а другие говорили: Протасов нас забрал в руки по-военному, сразу и так задрал, так задрал, что просто голоса поднимать не смели. Как был гусар, так им и остался, и сонмом архиерейским как эскадроном на учении командовал, а за глаза поносил всех перед чиновниками самыми кавалерскими словами. Он знал, что – избранник, и как бывало разозлится, то и кричит про нас заочно: “пусть-ка сунутся на меня жаловаться! Я им клобуки-то намну”. Да никто и не думал на него жаловаться, потому что нельзя, – сами его выбрали, да, признаться, и духу ни у кого не стало… очень задрал»[635]. Не имели влияния на ход синодальных дел, были безгласны перед обер-прокурором и преемники митрополита Серафима (Глаголевского) владыки Антоний (Рафальский) и Никанор (Клементьевский). Примечательно, что и митрополит Антоний, и митрополит Никанор имели большой опыт службы в Западном крае. Первый с 1834 по 1843 гг., вплоть до назначения в С.-Петербург, являлся епископом (затем, после преобразования Варшавского викариатства Волынской епархии в самостоятельную кафедру (1840 г.), архиепископом Варшавским и Новогеоргиевским); второй, с 1834 г. – епископом (затем, с 1835 г., архиепископом) Минским и Гродненским, архиепископом Волынским и Житомирским (с 1840 г.) и архиепископом Варшавским и Новогеоргиевским (с 1843 по 1848 гг., когда стал митрополитом Новгородским и С.-Петербургским). Несмотря на то, что митрополиты отличались друг от друга характерами и амбициями, ни один из них, хотя и по разным причинам, не смог противостоять властным претензиям обер-прокурора[636].

Причину того, что граф Н. А. Протасов сумел нагнать на архиереев «такой неодолимый страх и трепет», Н. С. Лесков видел именно в его системе, положившей новое начало в деле управления Церковью. Обер-прокурор, человек не только ловкий, но и умный, был начитан в отеческих православных творениях, обладал проницательностью и юмором[637]. Кроме того, если верить неизвестному биографу, составлявшему краткую справку о жизни и службе Протасова, он «очень любил чтение и несмотря на большие служебные занятия, следил за современною литературою и в особенности политикою». Как чиновник, он отличался «необыкновенной», «почти беспримерной» служебной деятельностью и заботливостью, «никогда не оставлял полученных бумаг одного дня до следующего, несмотря на количество», во всех делах проявляя аккуратность и точность[638].

В этом смысле он, несомненно, походил на своего предшественника, также чрезвычайно активного и дисциплинированного чиновника. Но, в отличие от него, он был офицером – и для Николая I это обстоятельство значило очень много. Подведённый «под гусара» Св. Синод, разумеется, в сложившейся к началу 1840-х гг. ситуации не мог громко протестовать, но недовольство учинённым обер-прокурором «стеснением» всё-таки прорывалось. Действия графа Н. А. Протасова раздражали видных иерархов николаевского времени. В 1842 г. «дело» протоиерея Г. П. Павского позволило Протасову удалить из Св. Синода двух наиболее деятельных архиереев. Ситуация для обер-прокурора упрощалась и тем, что столичный митрополит Серафим (Глаголевский) не поддержал митрополита Филарета (Дроздова) и митрополита Филарета (Амфитеатрова), в результате чего в Св. Синоде возникло нечто, напоминающее противостояние иерархов. Зная, как к подобным явлениям относится император, не терпевший отсутствия в Св. Синоде единогласия по принципиальным вопросам, Протасову было не слишком трудно добиться нужного решения.

Таким образом, митрополит Филарет (Дроздов), с 1842 г. не присутствуя на заседаниях Св. Синода (но оставаясь, как и Киевский владыка, его членом), ограничивался отправлением в духовное ведомство только письменных ответов на постоянно поступавшие к нему запросы. Деловая переписка Московского святителя с обер-прокурором продолжалась вплоть до смерти последнего (при этом частных писем между ними обнаружить не удалось): «только официальные сухие запросы и уведомления гр[афа] Пратасова»[639]. Письма митрополита Филарета (Дроздова), адресованные обер-прокурору, также весьма лаконичны и сугубо конкретны, хотя и не лишены своеобразного изящества. Так, в августе 1851 г. святитель писал ему о приезде в Москву Николая I с семьёй и о том, что он молился в кремлёвском соборе, не забыв упомянуть о том, что был «утешен» получением «благосклонного письма вашего сиятельства. Не думал я, – продолжал далее не без скрытого сарказма владыка, – чтобы удостоилось внимания моё немощное двадесятипятилетие (пребывания в сане митрополита. – С. Ф.), от которого не знаю, есть ли какой плод церкви Московской. Но когда недуманное сделалось, искренно благодарю ваше сиятельство за милостивое ко мне расположение. Господь да воздаст вам Своим благословением за деятельное попечение о пользе Церкви и о утешении служащих ей»[640]. Зная, каким на самом деле было «милостивое расположение» обер-прокурора к Московскому святителю, нетрудно догадаться, насколько двусмысленной была фраза о Божьем благословении графа «за деятельное попечение о пользе Церкви».

Как здесь не вспомнить слова духовника Николая I протопресвитера В. П. Бажанова, однажды заметившего, что «по неограниченному властолюбию, граф Протасов желал беспрекословно управлять Синодом и сделать его безгласным, и, пользуясь болезнью и преклонными летами первенствующего члена, митрополита Серафима, он достиг этой цели, выжив из Синода происками митрополитов: Киевского Филарета и Московского Филарета»[641]. После 1842 г. отношения между обер-прокурором и митрополитом Филаретом (Дроздовым) если не ухудшались, но и не улучшились.

«Вопрос о Библии» лишь спровоцировал последовавший разрыв, но то, что он должен был произойти в любом случае – несомненно. Рассуждения о необходимости издания «русской Библии» в тех условиях воспринимались обер-прокурором как рассуждения «политические». Неслучайно много лет спустя, вспоминая его, Московский святитель писал: «Покойный граф Протасов, который, при благонамеренности, по действию воспитания, иногда под именем православия принимал мнения латинские, подал в Бозе почившему Государю Императору мысль объявить славянский перевод Библии самодостоверным, подобно латинской Вульгате»[642].

Случайным подобное понимание, конечно, не было. Воспитанный учёным иезуитом, окруживший себя сотрудниками из бывшей Полоцкой униатской коллегии, Протасов, по мнению протоиерея Георгия Флоровского, в своей деятельности «был выразителем какого-то своеобразного и обмирщённого бюрократического латинизма, в котором склонность к точным определениям сочеталась с общим надменным и охранительным духом эпохи. К самому Риму у Протасова симпатий не было, и при нём совершилось отторжение западно-русских униатов от Рима. Но его собственным вкусам всего больше отвечали именно романизирующие книги – в богословии и в канонике…»[643].

Действительно, иезуитское воспитание сказывалось в отношении графа к богословским вопросам. Считая фактом «наклонение нашего духовенства к протестантизму», он как мог боролся против этого: подчиняя обер-прокурорскому надзору Духовно-учебное управление, вводя в семинариях и академиях преподавание катехизиса митрополита Петра (Могилы) и учения об отцах Церкви, из опасения нового раскола препятствуя переводу Библии на русский язык. Поэтому-то он и выступил противником митрополитов Московского и Киевского, считавших важным делом перевод Ветхого Завета именно с еврейского языка, хотя «придерживаясь и перевода 70-ти толковников». Информированные современники отмечали даже, что обер-прокурор начал «ласкать старообрядцев, может быть, по сознанию правоты их или бессилия правительства воссоединить их с нами мерами принуждения»[644].

Не имея данных, которые подтверждали бы «ласкание» обер-прокурором старообрядцев, вновь обратим внимание на историю с переводом Библии. Она постоянно вспоминалась современниками, когда речь заходила об устранении митрополита Филарета (Дроздова) из Св. Синода. Приведённая сентенция принадлежала основателю Русской Духовной миссии в Иерусалиме епископу Порфирию (Успенскому), который не являлся «бездумным критиком» обер-прокурора, а, напротив, считал его преобразования «замечательными».

Впрочем, в его дневнике можно найти и то, что комплиментарной характеристикой не назвать. Отец Порфирий поместил в дневнике фразу генерального консула Российской империи в Сирии и Палестине К. М. Базили, назвавшего графа Н. А. Протасова «скупым на чужие деньги». В другом месте дневника отец Порфирий передал рассказ своей духовной дочери, родственницы графа Н. А. Протасова С. Д. Лаптевой (урождённой княжны Горчаковой). Она предупредила отца Порфирия, чтобы при встрече с графом Н. А. Протасовым он не надевал на себя «маску святоши и чтобы не боялся, а говорил ему смело всё, что надобно высказать ему. “Он трус”, – присовокупила она»[645].

Указание на «трусость» любопытно, но не более того. Что конкретно имела в виду С. Д. Лаптева, можно лишь догадываться. Может быть, она хотела сказать, что граф под маской решительности скрывал некий страх, опасаясь принимать самостоятельные решения, предварительно не выяснив мнения самодержца. А может быть, это была просто «фраза». В любом случае, действия обер-прокурора не вызывались побуждениями личной корысти, более того, деспот по натуре, он стремился бороться с деспотизмом епархиальных архиереев, всячески пресекая их произвол в отношении подчинённого белого духовенства[646].

«У него на суде равны были и дьячок, и архиерей. С его эпохи узнали, что и архиереев можно судить, что и для них написан закон, что и на них можно жаловаться в Синод. Это имело отрезвляющее действие на начальников епархий: они стали действовать законнее и поступать осторожнее. К чести Протасова нужно ещё сказать, что он всегда принимал сторону угнетённого и слабого и что белое духовенство постоянно находило в нём сильного защитника против нападений архиереев». Сказавший эти слова священник Михаил Морошкин не скрывал и того, что у графа Н. А. Протасова было предубеждения к архиереям: «смотря на них как на касту, господствующую над белым духовенством и угнетающую последнюю, он, при всяком удобном случае, рад был жестоким выговором или неуважительным обращением, преследовать за злоупотребление власти»[647].

Предубеждение графа Н. А. Протасова к архиереям некоторые исследователи поворачивали таким образом, чтобы заявлять о его нелюбви к монашеству in corpore[648]. Даже заявляли, что эта нелюбовь логична «с государственной точки зрения»[649]. Рассуждать о «государственной нелюбви» к монашеству, полагаю, излишне смело. Разумнее констатировать «офицерское отношение» Н. А. Протасова к иерархии, воспринимавшейся им как «персоны» подчинённые. Неслучайно он, чтобы лучше следить за архиереями, сам назначал в епархии секретарей консисторий. «Это были его агенты, род тайной полиции, доносившей ему обо всём, что делалось в епархии»[650].

Обер-прокурор решал вопросы переводов епископов с кафедры на кафедру, не особо задумываясь над тем, хотят ли они или их паства этого. Но фактов неподчинения обер-прокурору история не сохранила. К примеру, решив перевести епископа Афанасия (Соколова) из Томска, где он служил более 12 лет, в Иркутск, «в архиепископы», Протасов даже не удосужился спросить мнения переводимого (узнав о новом назначении преосвященного, верующие глубоко огорчились, «плакали»)[651].

С другой стороны, граф Н. А. Протасов был внимателен к обращениям в свой адрес рядовых клириков. Характерная иллюстрация сказанному: 7 ноября 1851 г. на его имя было направлено письмо инока Парфения (Аг[г]еева), бывшего раскольника, затем постриженика Свято-Пантелеймонова монастыря на Афоне, в дальнейшем – миссионера. В письме он просил разрешить ему выехать из Сибири в Гефсиманский скит Московской епархии, либо официально оформить его дальнейшее пребывание в Сибири. Показательно, что инок обратился не в Св. Синод, а непосредственно к Протасову. «Смиренный послушник и богомолец», конечно, не дождался личного ответа «его сиятельства, господина синодального обер-прокурора», но уже 8 декабря 1853 г. последний направил письмо на имя Томского епископа, в котором разрешал иноку Парфению обратиться с просьбой «по принадлежности» к митрополиту Филарету (Дроздову). Соответствующее письмо-прошение Московскому святителю инок Парфений написал менее чем через месяц[652].

Отметим: ни у кого не вызвало удивления то, что рядовой монах по поводу своей судьбы обращался не к духовному начальству, а к руководителю духовного ведомства (который, кстати, на полученное из Сибири письмо отреагировал на удивление быстро). Не вызвало удивления потому, что к 1850-м гг. не только критиковать «новое начало», утверждённое в духовном ведомстве Протасовым, но и публично рассуждать о его правомерности никто из иерархов Православной Церкви не мог.

Граф был полновластным хозяином в Св. Синоде, не только единолично решая кадровые вопросы, но и навязывая своё представление о духовном образовании. Уже в 1840 г. были разработаны и утверждены новые учебные планы для семинарий, причём в учебную программу были включены такие предметы, как начала медицины («Общенародный лечебник») и сельское хозяйство. Круг вспомогательных общеобразовательных предметов сокращался, обязательными оставались логика, психология, российская словесность, история, физика, геометрия, латинский и греческий языки. Тогда же совершился переход от использования при преподавании латинского языка к русскому (латинский язык был выделен в отдельную дисциплину). Преподавание отечественной истории при Протасове было усилено в ущерб преподаванию философии. Благодаря обер-прокурору не имевшие духовного сана преподаватели академий и семинарий с декабря 1839 получили возможность получения классного чина не только за образование и учёную степень, но и за выслугу лет в должности (причём тремя классами выше, чем предусматривала должность). Тем самым на них были распространены правила, общие для всех учебных заведений империи.

Специально следует подчеркнуть уже отмеченное выше событие: завершение в годы управления графом Н. А. Протасовым духовным ведомством дела воссоединения униатов с Православной Российской Церковью, начатое ещё при его предшественнике. Как указывалось, первое знакомство с Западным краем произошло у графа в бытность его товарищем министра народного просвещения. Изучая организацию духовного образования униатов, будущий обер-прокурор познакомился и с местными деятелями, некоторые из которых стали его сотрудниками по обер-прокуратуре (к примеру, выпускник Полоцкой иезуитской академии К. С. Сербинович).

По воспоминаниям жандармского полковника А. И. Ломачевского, с 1838 г. служившего в Минске, без той подготовки, которую получил граф Н. А. Протасов, обозревая Западный край в качестве товарища министра народного просвещения, ему «трудно было бы сообразить общие по духовному ведомству распоряжения с тою изумительною деятельностью, в которою гениальный архипастырь Иосиф [Семашко] вёл дело унии к назначенной цели». Графом были подобраны чиновники, сочувствующие делу воссоединения («торжеству православия над католицизмом»), часто бывавшие в Западном крае и лично совещавшиеся «с местным епархиальным начальством о ходе святого этого дела». Среди этих чиновников, помимо К. С. Сербиновича, были такие синодальные деятели как А. И. Карасевский, В. В. Скрипицын, А. И. Войцехович, Я. А. Позняк[653]. На долгие годы они стали главными помощниками Протасова, сумевшего завершить процесс «воссоединения любовью» тех, кто был «отторгнут насилием» ещё в 1596 г. Он оценил масштаб личности вл. Иосифа (Семашко), которому неизменно оказывал помощь и поддержку[654].

За годы управления духовным ведомством граф Н. А. Протасов многократно получал знаки благоволения монарха: 3 апреля 1838 г. он был произведен в чин генерал-майора и зачислен в Свиту Его Императорского Величества; 26 марта 1839 г. – награждён орденом св. Анны 1 степени, а спустя девять месяцев – и орденом св. Георгия 4 степени (3 декабря 1839 г.). Через год, 14 апреля 1840 г., граф стал генерал-адъютантом Свиты Его Императорского Величества, а 11 апреля 1848 г. – и генерал-лейтенантом. 23 апреля 1850 г. был награждён орденом Белого Орла, а 30 марта 1852 г. стал кавалером ордена св. Александра Невского[655].

Наконец, 1 января 1853 г. он получил высочайшее повеление присутствовать в Государственном Совете «с оставлением в прежних должностях и звании». С тех пор граф по понедельникам неизменно приезжал к присутствию в Государственный Совет. Поскольку он был человеком военным, то его место в Государственном Совете определялось не статусом занимаемой им обер-прокурорской должности, а старшинством чина. Поскольку генерал-лейтенантом Протасов стал 11 апреля 1848 г., то ему определили «стоять за членом Государственного Совета генерал-адъютантом Игнатьевым 1-м»[656], получившим чин генерал-лейтенанта 23 марта 1847 г. Генерал П. Н. Игнатьев в то время был членом Совета о военно-учебных заведениях, состоял дежурным генералом[657]. Как видим, всевластный «министр» в духовном ведомстве, граф Н. А. Протасов в Государственном Совете имел место после военного, стоявшего в чиновничьем отношении много ниже его. В николаевское царствование странным это не было, ибо бюрократическое начало тогда неизменно превалировало.

К концу жизни, будучи полновластным распорядителем дел в духовном ведомстве, равно как и судеб состоящего в нём духовенства, граф Н. А. Протасов вызывал резкую неприязнь у многих представителей иерархии и столичных клириков. Упоминавшийся выше отец Климент (Можаров), представитель «учёного монашества», говоря о Протасове, не мог сдерживать эмоций. «Господи! Господи! – восклицал он, беседуя с профессором Д. И. Ростиславовым. – К чему это должность обер-прокурора Св. Синода поручают мирянам? Почему бы не поручить её какому-либо епископу, или архимандриту? Потому, не гораздо ли лучше было бы, если бы должности обер-секретарей в Св. Синоде занимали архимандриты и игумены, а должности секретарей – игумены и иеромонахи? Ведь ведомство наше называется духовным. А между тем, вошедши в канцелярию Св. Синода, между служащими в ней не увидишь ни одного духовного лица; за всеми столами сидят только миряне. Даже в присутственной зале Св. Синода сколько сидит мирян?» Резюмируя, профессор Д. И. Ростиславов добавил уже от себя: «мысли, высказанные о. Климентом, принадлежали не ему одному, а целому его сословию ‹…›»[658].

Действительно, в ведомстве православного исповедания верховодили светские лица: к началу 1850-х гг. Духовно-учебным управлением руководил А. И. Карасевский, Синодальной канцелярией (со званием старшего чиновника за обер-прокурорским столом) заведовал А. И. Войцехович, Канцелярией обер-прокурора и всеми делами «по обер-прокурорской части» – К. С. Сербинович, которого называли «фактотумом» графа Протасова[659]. В большинстве своём подобранные Протасовым для службы в Св. Синоде чиновники отличались умом, энергией и «ловкостью»; они понимали, чего хочет обер-прокурор и научились быстро реагировать, выполняя его указания. Он довершил создание ведомства, целиком и полностью отвечавшего требованиям самодержавного принципа, исповедовавшегося Николаем I.

До последних дней жизни граф Н. А. Протасов оставался на своём посту, уйдя в мир иной почти одновременно со своим монархом. Скончался он скоропостижно. По воспоминаниям А. Н. Муравьёва, граф «заболел в Синоде, в самом присутствии», в день наречения во епископы Иоанникия (Руднева) – сорокового архиерея, посвящавшегося при его управлении духовным ведомством. Из Св. Синода привезли его домой, он прожил ещё два дня, распорядился по всем делам (и домашним, и синодальным, назначив А. И. Карасевского преемником), и умер от аневризмы, не успев причаститься Св. Таин. «Было в нём много желания сделать добра, – резюмировал А. Н. Муравьёв, – но добра не сделалось от самонадеянности, ибо он хотел управлять Церковью мимо епископов»[660].

Характерную информацию о кончине графа, позволяющую понять отношение к нему русских архиереев, оставил архиепископ Платон (Фивейский). «16 января было посвящение Иоанникия во епископа. Я сослужил двум архиереям литургию. Пред литургией получено известие, что умер обер-прокурор Св. Синода граф Протасов на 16-е число, в час по полуночи, без напутствия таинствами веры. Граф взял билет в итальянскую оперу на 15-е число. Нельзя не задуматься над этим»[661]. Обратим внимание на фразу о билете «на 15-е число»: получалось, что заболевший за два дня до кончины обер-прокурор, заранее озаботился посещением оперы, зная, что на 16-е января в Св. Синоде назначена хиротония. Комментировать здесь нечего: светская жизнь текла в те времена у обер-прокурора Св. Синода параллельно жизни церковной.

Отреагировал на кончину графа Н. А. Протасова архимандрит Порфирий (Успенский), упомянувший о его смерти «от болезненного расширения сердца». «Приглашённый к нему священник уже не успел исповедовать его и причастить Святых Таин, и только прочёл отходную молитву». Перейдя далее на латынь, отец Порфирий достаточно чётко сформулировал имевшиеся у епископата и учёного монашества претензии к графу: «Sic transit gloria mundi! Sic ex medio vivorum extirpantur potentes! Est Deus Qui ad Suum terribile judicium appellat homines usurpantes sanctae ecclesiae jura»[662]. Откровеннее не скажешь: обер-прокурор по сути назывался «похитителем прав» Церкви! И это говорил человек, считавший проведённые Протасовым реформы «замечательными»! Очевидно, тогда же архимандрит Порфирий сделал комментарий («толкование») на свою запись об обер-прокуроре, появившуюся в дневнике весной 1854 г. Тогда ему снилось, что он присутствует в доме графа Протасова, который встретил его и исчез: «А к нему собралось множество чиновников и дам. Все они обедали. А я не садился за стол. Наконец вышла графиня в синем платье, и, сев на диван, смотрела на меня, но не говорила со мною». Сей сон учёный монах, получив известие о смерти обер-прокурора, объяснял следующим образом: «У этого графа дня за два или за три до смерти его, был блестящий бал, на котором присутствовала императорская фамилия. А в час за полночь, под 16 день января 1855 г., он скончался от аневризмы в сердце, без исповеди и причастия. Бал и кончину его и вдовство жены его, обозначенные синим цветом, я предвидел во сне за восемь с половиною месяцев ранее события»[663].

Не вдаваясь в анализ того, насколько верным было толкование пересказанного сна, отметим лишь две его детали: указание на бал и последовавшую затем смерть без исповеди и причастия. В этих деталях ясно видно, как, рассуждая о кончине графа, церковные деятели оценивали его многолетнюю службу в качестве обер-прокурора Св. Синода.

Впрочем, всё это говорилось «про себя», публично же все иерархи выражали глубокую скорбь по поводу случившегося. Митрополит Иосиф (Семашко), например, 22 января 1855 г. в письме к А. И. Карасевскому назвал покойного обер-прокурора светлым «жизнью и заслугами», провозгласив ему вечную память «за добрые дела и ревностное служение церкви и отечеству». 29 января 1855 г. он направил новое послание, на сей раз К. С. Сербиновичу. В нём он назвал Протасова не только добрым царским слугой, но и ревнителем Церкви. «Дай ему Господь царствие небесное! – добрый был человек…», – писал владыка[664]. Быть может, эти тёплые слова говорились по той причине, что граф активно участвовал в разрешении униатского вопроса, не стесняя владыку мелочными указаниями и распоряжениями… Однозначно сказать невозможно.

Но уверенно можно утверждать, что для Николая I смерть Н. А. Протасова была потрясением. Узнав о его кончине, на докладе А. И. Карасевского самодержец написал: «Искренно и душевно скорблю, ‹…› о потере этого достойного и верного слуги, которого столь давно знал и уважал»[665]. О том, что скорбь не являлась показной, свидетельствовало и то, что в день отпевания (19 января 1855 г.), утром, император в сопровождении цесаревича Александра Николаевича и великого князя Константина Николаевича лично прибыл в дом графа к литии. В высочайшем присутствии состоялся вынос тела, которому были отданы воинские почести. Отпевание состоялось в церкви Сошествия Святого Духа Александро-Невской лавры, куда гроб сопровождали войска (дивизион Лейб-гвардии Гродненского гусарского полка и четыре орудия с прислугой от Резервной батареи Лейб-гвардии Конной артиллерии). При гробе и в доме графа, и в лавре стояли по два унтер-офицера. Отпевание совершал митрополит Новгородский и С.-Петербургский Никанор (Клементьевский) с членами Св. Синода и сослужившими ему викарными епископами, лаврскими архимандритами и духовенством. На отпевании присутствовали клирики столичных храмов (все, кто не был на чреде служения), а также воспитанники С.-Петербургской духовной академии и семинарии. После отпевания гроб был отвезён в Москву для захоронения в Московском Донском монастыре, где находились могилы родителей Н. А. Протасова[666].

Столь торжественные, в присутствии большого числа духовенства, похороны обер-прокурора Св. Синода дали повод острослову ехидно заметить: «Мыши кота хоронят»[667]. В этом замечании была доля истины: воспринимая покойного как деспота, клирики не без основания могли назвать себя «мышами», долгое время опасавшимися быть съеденными синодальным «котом». Однако на отпевании именно они, устами инспектора духовной академии архимандрита Кирилла (Наумова), назвали его «мужем Веры». Слово архимандрита Кирилла настолько показательно, что его стоит проанализировать более детально.

«Быть посредником между Самодержцем и Правительствующим Собором (sic! – С. Ф.), сим источником и средоточием управления Православной Церкви Отечества; быть “оком Царя” в делах целого сословия, отделяющегося от всех других и своим назначением, и своим бытом; быть участником и двигателем образования целых поколений будущих служителей Церкви Божией, учителей народа, пастырей стада Христова – священное призвание, великий подвиг! И это призвание пало на почившего графа; это дело возложено на него особенным доверием Благочестивейшего Государя Императора! В течение почти девятнадцати лет периода, который сам за себя говорит весьма красноречиво, – мы были сочувствующими свидетелями постоянного приращения Царского доверия к избраннику воли Монаршей, удостоенному многих царских милостей, знаков отличий и высокого звания Генерал-Адъютанта: лучшее свидетельство его верности долгу, достоинства службы, полного удовлетворения желаниям сердца Помазанника Божия!»[668]

Подобный панегирик, произнесённый монахом, уникален. Ни до, ни после так об обер-прокурорах не говорили. Ни до, ни после не было столь торжественных похорон, на которых бы «причастника благословений» – данное выражение тоже из речи архимандрита Кирилла – провожал в последний путь самодержец (к примеру, на похороны многолетнего обер-прокурора Св. Синода К. П. Победоносцева, учителя и наставника Николая II, последний даже не прислал венка). Но, отвлекаясь от патетики, подчеркнем, что лучшее свидетельство монаршего доверия к обер-прокурору виделось православному клирику в его звании генерал-адъютанта! Действительно, генерал мог полностью «удовлетворить желаниям сердца» такого помазанника, как Николай I. Это ли не приговор всей системе церковного управления, окончательно и бесповоротно установившейся к 1855 г. в России?! Это ли не доказательство того, что сама политическая система Николая I вырастила и сформировала именно такого «стряпчего», усилила и укрепила зрение именно такому «оку»?!

Каждая историческая эпоха призывает к активности (политической, социальной, религиозной) именно тех героев, которые ей соответствуют. Дело, конечно, не в личности Н. А. Протасова как таковой. Ситуация вряд ли изменилась бы даже в случае нахождения во главе обер-прокуратуры А. Н. Муравьёва. И проблема заключалась не в его неуживчивости, беспокойстве и претенциозности характера, на что указывал рассуждавший по этому поводу Н. С. Лесков[669]. Смириться до приятия “зрака раба”, равно как и упразднить саму должность обер-прокурора, либо попытаться поставить иерархов выше себя, в царствование Николая I не смог бы никто.

Проблема заключалась не в том, был ли обер-прокурор глубоко религиозным человеком, или не был, а в том, насколько он понимал «природу власти» самодержавной империи. Сказанное, впрочем, не означает, что граф Н. А. Протасов или С. Д. Нечаев были людьми «слабой веры». Необходимо понимать, что в тех условиях демонстративная религиозность представителя высшего общества вызывала если не раздражение, то, безусловно, удивление и непонимание. В этой связи следует отметить рассказ графа С. Д. Шереметева, в начале 1860-х гг. посещавшего петербургский дом вдовы обер-прокурора, графини Н. Д. Протасовой.

«Это был старозаветный дом с прекрасною домовою церковью, в маленьком виде напоминавшею Успенский собор в Москве. На всём лежал чисто русский, старобарский отпечаток. В гостиной было уютно и просторно, стеклянный коридор вокруг церкви завешан был плющом и обставлен моделями московских соборов». Вечера у Н. Д. Протасовой были содержательными, на них бывали сановники, дипломаты, чиновники, придворные и духовенство. «А рядом с этою светскою жизнью, которую она считала долгом поддерживать по принципу, будучи обер-гофмейстериной Государыни, неизменно проходила в её доме и другая жизнь – церковная, и сильна была эта струя, потому что она была искренна, и иначе быть не могло. В этом и заключалась особенность этой скромной, хотя и представительной Графини Протасовой, оставившей по смерти своей место пустое и никем не занимаемое в петербургском обществе. И пустота особенно почувствовалась с годами»[670].

К сожалению, о частной жизни графа Н. А. Протасова у нас возможности судить нет[671]. Но трудно представить, что эта домашняя жизнь, с домовым храмом и моделями московских соборов, усилиями его жены была обустроена только после его кончины. Скорее всего, он сознательно разделял свою «приватную» жизнь, неотъемлемой частью которой могла быть глубокая вера, и жизнь публичную, чиновничье-придворную. Современники, знавшие Н. А. Протасова по службе, отмечали его жесткость и своеволие, но те, кто наблюдал его вне службы, отмечали, что у него «характер в семействе приятный, весёлый, но часто по заботливости о службе – задумчивый; в обществе очень любезный и разговорчивый»[672].

Будучи уважаем и отличаем императором, имея связи и знакомства со всеми известными аристократическими фамилиями России, граф Н. А. Протасов, как и абсолютное большинство лиц его круга, должен был «играть роль», соответствуя высокому своему положению. Забывать об этом – значит не понимать того, насколько разного рода условности влияли на жизнь представителей высшего общества, не исключая и тех из них, кто состоял в должности главы духовного ведомства. Понимали ли это русские церковные иерархи?

Полагаю, что наиболее глубокие из них не могли не понимать. Но одно дело – понимать, и совсем другое – принимать (тем более, что среди обер-прокуроров, действительно, бывали люди сомнительной нравственности и религиозности). Чрезвычайно ярко об этом написал в «рождественском рассказе» Н. С. Лесков (сам рассказ в первых публикациях имел подзаголовок «Из воспоминаний архиерея»). В названии рассказа («На краю света») писатель использовал фразу из Деяний Апостолов: «Я положил Тебя во свет язычникам, чтобы Ты был во спасение до края земли» (Деян 13:47). Литературоведы давно установили, что писатель использовал в рассказе факты из жизни переводчика и миссионера архиепископа Нила (Исаковича; 1799–1874), одного из наиболее просвещенных русских иерархов XIX в.[673]

«Мы ко всему притерпелися, потому что нам уже это не первый снег на головы, – говорит лесковский архиерей. – Было и то, что наш “Камень веры” прятали, а “Молот” на него немецкого изделия всем в руки совали, и стричь-то, и брить-то нас хотели, и в аббатиков переделать желали. Один благодетель, Голицын, нам своё юродское богословие указывал проповедовать; другой, Протасов, нам своим пальцем под самым носом грозил; а третий, Чебышев, уже всех превзошёл, и на гостином дворе, как и в Синоде, открыто “гнилые слова” изрыгал, уверяя всех, что «”Бога нет и говорить о Нём глупо”… А кого ещё вперёд сретать будем и что нам тот или другой новый петух запоёт, про то и гадать нельзя. Одно утешение, что все они, эти радетели Церкви русской, ничего ей не сделают, потому что не равна их борьба: Церковь неразорима, как здание апостольское, а в сих певнях дух пройдёт, и не познают они места своего. Но вот что, господа, мне кажется крайне бестактно, – это то, что иные из этих, как их ныне стали звать, лица высокопоставленные, или широкорасставленные, нашей скромности не замечают и её не ценят»[674].

Так, в художественной форме, спрятавшись за неизвестного архиерея, Н. С. Лесков озвучил основные претензии иерархии к светской обер-прокурорской власти. Припомнилось всё: и старая история с «Молотком на “Камень веры”» – анонимным памфлетом неизвестного «русского лютеранина», написанным около 1731 г. против книги митрополита Стефана (Яворского) «Молот веры»; и обер-прокуроры Св. Синода – «мистически настроенный» князь А. Н. Голицын, гусарский офицер граф Н. А. Протасов и скандальный П. П. Чебышев, занимавший обер-прокурорское кресло в 1768–1774 гг. Обер-прокуроры не без откровенного сарказма аттестовывались радетелями Церкви русской, с нею же и боровшимися. Эти «широкорасставленные» господа обвинялись также в том, что не замечали, не ценили архиерейской скромности, т. е. их бесконфликтности и «безответности» по отношению к власти светской.

Претензии прозвучали, но услышала ли их светская власть?

Судить об этом затруднительно. Одно дóлжно отметить: в православном государстве право определять, что для Церкви благо, а что – вред, есть привилегия Верховного её ктитора – самодержавного монарха, осуществляющего свою волю посредством обер-прокурора Св. Синода. Главное качество обер-прокурора – отвечать своему предназначению, понимая и реализуя в делах самодержавную волю. Этот принцип в царствование Николая I определился чётко и недвусмысленно. Полагая главной целью внутренней политики защиту монархии от любых на неё поползновений, а также жесткий контроль государства над обществом, Николай I рассматривал и Православную Российскую Церковь как силу, которая должна способствовать осуществлению этой цели. Обер-прокурор, таким образом, оказывался в роли чиновника, следившего за тем, насколько успешно Церковь помогает светской власти защищать принципы монархической государственности. Для успешности требовалось полное понимание высочайшей воли. Этим талантом из трёх обер-прокуроров эпохи николаевского царствования более всего обладал «желчный, с судорожною деятельностью, с больной печенью, но энергичный» граф Н. А. Протасов, одарённый способностью угадывать мысли и желания своего монарха и готовый всё сломить и всех загнать на край света, лишь бы скорее осуществить его предначертания[675]. Как видим, его «край» находился вовсе не там, где его искали и находили русские архиереи.

Очерк десятый. Отчёты обер-прокуроров Святейшего Правительствующего Синода эпохи императора Николая Павловича как источник по истории Православной Российской Церкви

Отчёты обер-прокуроров Св. Синода императору – Верховному ктитору Православной Российской Церкви, безусловно, представляют важный и чрезвычайно информативный источник, знакомство с которым позволяет оценить общее состояние главной конфессии империи за конкретный календарный год. В отчётах говорилось о том, кто состоял членом Св. Синода, об епархиальных и викарных архиереях, приводились данные о монастырях и храмах, включая вновь построенные и по разным причинам закрытые, приводились материалы о православном духовенстве и пастве. На страницах отчётов шла речь о так называемых «общих мерах» и постановлениях, принятых обер-прокуратурой для осуществления «закона, суда и благочиния»; о духовной цензуре. Отдельно рассматривались вопросы обучения – мероприятия контролирующих учебный процесс церковных структур, состояние учебных округов (Санкт-Петербургского, Киевского, Московского и Казанского), общие распоряжения по учебной части. Императору сообщались данные о церковном хозяйстве – синодальном и епархиальном; о пособиях, выплачивавшихся заграничным православным церквям и о состоянии Комиссии духовных училищ (разумеется, в то время, когда она существовала). Наконец, подробно анализировалось делопроизводство: по Св. Синоду, по Комиссии духовных училищ, по обер-прокурорской части. До 1839 г. отдельно говорилось о ведомстве духовных дел греко-униатского исповедания. Отчёты завершались информацией о «действиях по управлению» обер-прокурора, о новых постановлениях и состоянии Православной Церкви. Итоги подводились в кратком заключении.

В качестве приложений к отчётам добавлялись специально составленные ведомости. В ведомостях содержались материалы:

– о мужских монастырях и монашествующих мужского женского пола;

– о женских монастырях и монашествующих женского пола;

– о церквах и белом духовенстве;

– о вновь построенных церквах;

– о числе лиц православного исповедания;

– о родившихся, сочетавшихся браком и скончавшихся;

– о числе умерших мужчин с показанием их лет;

– о числе лиц, присоединившихся к Церкви;

– о бракоразводных делах по Св. Синоду;

– о духовно-учебных заведениях;

– о начальниках и наставниках в духовно-учебных заве– дениях;

– об учащихся в духовно-учебных заведениях;

– о пособиях семействам лиц духовного звания, потерпевших разорение от пожаров;

– о свечном доходе;

– о духовно-учебных капиталах;

– о причтах, получивших содержание по сметам расходов духовного ведомства;

– о состоянии сумм попечительств о бедных духовного звания;

– о больницах и богадельнях, состоявших при монастырях и церквах;

– о пожертвованиях, поступивших в церкви.

В отчётах, подававшихся императору до 1839 г., содержались также ведомости:

– о мужских греко-униатских монастырях, их фундутах и заведениях;

– о женских греко-униатских монастырях, их фундутах и заведениях;

– о состоянии греко-униатских церквей и духовенства;

– о родившихся, браком сочетавшихся и умерших лицах греко-униатского исповедания.

Таким образом, можно сказать, что ознакомление с обер-прокурорскими отчётами позволяет получить представление о том, как (в организационном плане) развивалась Православная Российская Церковь, что представлял собой аппарат её управления и синодальная обер-прокуратура.

Однако, следует отметить, что ознакомиться с указанными материалами можно лишь по печатным «Извлечениям», которые стали публиковаться графом Н. А. Протасовым, начиная с 1837 г. До того отчёты были недоступны никому, кроме чиновников ведомства православного исповедания, их составлявших, обер-прокурора и императора. Надежда на то, что эти отчёты можно найти в фондах Российского государственного исторического архива, к сожалению, на сегодняшний день не оправдалась. В РГИА удалось обнаружить лишь два материала, носящие название «Отчёт обер-прокурора Синода за 1828 г.»[676] и «Отчёт обер-прокурора Синода за 1829 г.»[677], составленные для Александра II князем С. Н. Урусовым (1816–1883), в 1861–1862 гг. исполнявшим обязанности товарища обер-прокурора Св. Синода и статс-секретаря императора.

Почему отчёты именно за эти годы были составлены для сына Николая I, остаётся только догадываться. По ходу изучения обер-прокурорских отчётов мы рассмотрим основные положения, содержащиеся в них, сейчас же следует указать на иное обстоятельство: в РГИА сохранились доклады обер-прокурора Святейшего Синода за интересующее нас время – от середины 1820-х гг. и далее[678].

Но доклады – не отчёты, в них содержится информация по текущим синодальным и церковным делам; они не представляют собой систематических справок, позволяющих сделать обзор общего состояния Церкви, всех её учреждений, иерархов, духовенства, паствы за конкретный год. Подобные отчёты в РГИА имеются только начиная с 1836 г.[679] Впрочем, как уже указывалось, с того времени появляются печатные «Извлечения из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода», позволяющие не обращаться к архивным материалам.

Говоря об отчётах обер-прокуроров эпохи Николая Павловича, стоит указать также и на то, что к 25-летию царствования самодержца был подготовлен специальный краткий отчёт по ведомству православного исповедания, помеченный 20 ноября 1850 г. Понятно, что составлялся он на основе всех имевшихся на то время материалов, в том числе и затрагивавших 1825–1835 гг., отсутствующие в нашем распоряжении сегодня. Указанный отчёт был опубликован в 1896 г. в 98 томе Сборника Императорского русского исторического общества. Его подписал и преподнёс Николаю I обер-прокурор граф Н. А. Протасов. На отчёте император написал: «Вот Тебе отчёт Мой по духовной части»[680]. Учитывая, что подобные надписи стоят и на некоторых других отчётах, подготовленных министрами к 25-летию царствования Николая I, а также то, что среди них есть пояснения, из которых следует, что надпись сделана при посылке отчёта наследнику цесаревичу[681], следует отметить: и отчёт «по духовной части» также был переслан для ознакомления цесаревичу, а не содержал патетического обращения Николая I к Богу. Так как указанный отчёт затрагивает 1825 г., в конце которого и началось царствование Николая I, полагаю правильным начать разговор о содержащихся в отчёте церковных статистических показателях именно с него.

Сравнивая основные цифровые показатели состояния Православной Российской Церкви в 1825 и в 1850 гг., граф Н. А. Протасов указывал: если на заре царствования Николая I в состав Церкви входило 40 епархий и 5 викариатств, то спустя 25 лет их число существенно выросло: число епархий на 13, а число викариатств на 7. Появились новые епархии: Олонецкая, Саратовская, Новочеркасская (в дальнейшем переименованная в Донскую), Симбирская, Полоцкая, Томская, Херсонская, Варшавская, Камчатская, Кавказская, Рижская. Была восстановлена Гурийская епархия, а из унии воссоединены Литовская и Белорусская (соединённая с Полоцкой епархией). Викариатства были открыты в Екатеринбурге, Виннице, Остроге, Острогожске, Корвно, Волгске. Брестское викариатство перешло в состав ПРЦ из унии[682].

За двадцать пять лет к православию присоединилось 254.866 «раскольников», включая тех из них, кто стал подчиняться православному священноначалию «на правах единоверия». Греко-униатов, католиков, армян, лютеран и реформатов за указанный период в лоно Православной Российской Церкви перешло 1.914.357 человек, нехристиан – 99.151 человек. Таким образом, общее число перешедших составило 2.268.374 человека (включая униатов, число которых составило 703.050)[683].

Благодаря росту населения, существенно увеличилось и число православных подданных империи: если в 1825 г. их было 33.906.249 человек (не считая православных, служивших в войсках), то к 1849 г. – уже 47.066.333 (также без учёта православных военных). Прирост составил 13.160.084 человека.

Выросло и число православных обителей, равно как и число храмов. Если в 1825 г. в Православной Российской Церкви было 377 мужских и 99 женских монастырей, то в 1850 г. – уже 408 мужских и 119 женских (включая 32 воссоединённые из унии обители). Более чем на 8.000 выросло и число храмов: в 1825 г. их было 27.585, в 1850 г. – 35.775 (в том числе до 2.000 бывших униатских).

Неуклонно, хотя и достаточно медленно, росла численность православных клириков: в 1825 г. в составе русского духовенства значилось 32.672 иерея, 14.047 диаконов и 54.321 причётник, а в 1850 г. – уже 36.243 иерея, 14.302 диакона и 63.416 причётников. Существенно улучшался и их образовательный ценз: в 1825 г. обучение в церковных учебных заведениях закончили 12.756 человек, а в 1850 г. – 29.405. Неудивительно, что за четверть века увеличилось (хотя и не кардинально) число духовно-учебных заведений: в 1825 г. было 3 духовные академии, 39 духовных семинарий, 128 уездных и 170 приходских училищ, в которых постигали богословские премудрости 45.551 человек (из них 12.249 – на «казённом коште» или получая пособие от казны). В 1850 г. было 4 духовных академии, 47 духовных училищ, 182 уездных и 188 приходских, в которых обучились 61.355 человек (из них 19210 – на «казённом коште» или получая пособие от казны). Так, к 1850 г. появились: Казанская духовная академия, 8 духовных семинарий (Олонецкая, Новочеркасская, Херсонская, Симбирская, Кавказская, Новоархангельская и (из бывших униатских) Литовская и Полоцкая), 54 уездных и 18 приходских училищ. Если в 1825 г. в Православной Российской Церкви функционировало 340 духовно-учебных заведений, то к 1850 г. их было уже 421.

Существенно возросли и капиталы, обращённые на учебные цели: в 1824 г. они составляли 10.462.947 рублей 81 ¼ копейки серебром, а в 1849 г. – 15.789.264 рубля 1 копейка серебром (приращение капиталов составило 5.326.316 рублей 19 ¾ копейки серебром). Разумеется, возрос и общий расход из духовно-учебных сумм: с 870.951 рубля 92 ¼ копейки серебром в 1824 г. до 1.655.983 рублей 82 ¾ копейки серебром в 1849 г.[684]

Свечной сбор за четверть века почти удвоился, составив в 1849 г. 826.044 рубля 99 копеек (в 1824 г. он составлял 431.361 рубль 33 копейки серебром). Реально выросли суммы попечительств о бедных духовного звания, что свидетельствовало о понимании ведомством православного исповедания нужд рядового, прежде всего сельского, духовенства. Так, в 1825 г. сумма попечительств составляла 169.255 рублей 20 ½ копеек серебром, а в 1850 г. – 968.303 рублей 93 ¼ копейки серебром (приращение составило 799.048 рублей 72 ¾ копейки). Государство, не забывавшее о своей конфессиональной пристрастности, год от года увеличивало общие ассигнования на нужды духовного ведомства: если по росписи 1826 г. было выделено 671.237 рублей 29 копеек серебром (включая 97.108 рублей 45 ¾ копейки на строительные нужды и 85.357 рубля 60 копеек на содержание городского и сельского духовенства), то на 1850 г. – уже 3.804.299 рублей 64 ¼ копейки серебром (включая 161.788 рублей 81 копейку на строительные нужды и 2.647.332 рубля 65 копеек на содержание городского и сельского духовенства). Разница составила 133.062 рубля 35 ¼ копейки серебром[685]. Исключительно выросшие расходы на содержание духовенства говорили сами за себя и не нуждались в дополнительных объяснениях, свидетельствуя, что власть полностью осознала насущность вопроса об улучшении материального положения рядовых православных клириков.

К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении отчёты обер-прокуроров за 1828 и 1829 гг. не дают возможности также подробно проследить рост числа церквей и монастырей Православной Российской Церкви, изменения в положении её духовенства, в полной мере оценить мероприятия, связанные с улучшением положения духовных школ. Однако эти отчёты пусть кратко, но позволяют всё-таки отметить наиболее важные события в жизни духовного ведомства. Так, из отчёта за 1828 г. мы узнаём не только об образовании двух новых епархий (Олонецкой и Саратовской), но и о том, что главным поводом к их учреждению послужило «усиление раскола и необходимость принять меры к его ограничению». Мы узнаём и то, что «неудовлетворительное состояние епархий Пермской и Казанской потребовало не только назначения в них преосвященных “с большею твёрдостию”, но и введения в действие в виде опыта мер с одной стороны обращения пермских раскольников в недра православной церкви, а с другой для возвращения отпавших от православия в магометантство татар»[686].

Интерес представляет и указание на императорское повеление о предоставлении ему списков всех состоявших на службе священников, находившихся под судом или следствием[687]. То, что Николай I решил лично ознакомиться с делами клириков, обвинявшихся в совершении преступлений, думается, свидетельствовало не только и не столько об увеличении совершаемых пастырями правонарушений, сколько о стремлении императора разобраться в причинах, вызвавших их отдачу под суд и/или под следствие.

Содействуя укреплению морально-нравственного состояния духовенства, самодержец не забывал и о необходимости развития миссионерского делания среди инородцев и иноверцев, некогда перешедших в православие, но затем вновь вернувшихся в прежнюю веру. Поэтому в 1828 г., по докладу Св. Синода, он «изъявил согласие на учреждение миссионеров в тех епархиях, в которых находятся в довольно большом числе жители, частию в православие из других религий, но колеблемые лжеучителями, частию ещё остающиеся в неверии, и на образование, для прочного развития этого дела, особого учреждения при семинариях Казанской и Тобольской»[688].

Собственно, в этого времени и началась регулярная работа по подготовке церковных кадров для служения делу «внешней» миссии. С тех пор дело миссии было поставлено на прочную основу: миссионер должен был получить соответствующую профессиональную подготовку в стенах духовно-учебного заведения, стать дипломированным специалистом.

В 1828 г., в связи с началом очередной русско-турецкой войны, серьёзное значение придавалось обеспечению религиозно-нравственного окормления православных воинов. Этот вопрос обсуждался в докладах обер-прокурора и предложениях митрополита Серафима (Глаголевского), о чём также сообщалось в отчёте 1828 г.[689]

Сообщалось в отчёте и об окончательном решении вопроса о правилах, касавшихся построения, перестройки и починки храмов (за счёт казны и за счёт самих прихожан). Правила были утверждены императором ещё 9 марта 1826 г. и вызвали определённую критику со стороны епархиальных архиереев. Дело в том, что согласно правилам, даже самая незначительная починка храма требовала получения разрешения от Строительного комитета МВД. Понятно, что при подобном ведении дел невозможно было надеяться на быстрое проведение строительных и реставрационных работ. Исходя из этого, Св. Синод ввёл в правила некоторые «облегчительные меры», и император утвердил почти все предложенные «облегчения», в 1828 г. повелев только «проекты на сооружение новых церквей в губернских и уездных городах представлять в Министерство Внутренних Дел»[690].

Тогда же Николай I получил от митрополита Филарета (Дроздова) экземпляры пространного и краткого катехизиса, а также краткой священной истории и кратких наставлений для воинов, выразив святителю благодарность и предписав разослать их по всем военным заведениям[691].

В 1828 г., вспомнив, очевидно, об осуждённых декабристах, император повелел «назначить достойного священника для исправления духовных треб государственным преступникам, находящимся на работах в Нерчинских рудниках»[692].

В отчёте за 1828 г. содержались и примеры частных решений – о назначении клириков, о возможности расторжения брака тех или иных лиц и т. п. Говорилось также о приёме Св. Синодом имущества Русского Библейского общества, состоявшего из билетов, ассигнаций, звонкой монеты, печатных книг, стереотипных досок, бумаги и двух каменных домов в столице, – всего на сумму 1.598.544 рубля 85 ½ копейки[693]. По тому времени это была весьма значительная сумма. Св. Синод, получив её, становился наследником и распорядителем всего достояния РБО, к деятельности которого большинство православных архипастырей относилось не только с подозрением, но и враждебно: показательно, что назначенный в мае 1824 г. председателем РБО митрополит Серафим (Глаголевский) уже в декабре 1824 г. представил Александру I доклад о связи общества с «мистическими лжеучениями» и заявил о необходимости его закрытия.

Отчёт обер-прокурора за 1829 г., по объёму превышавший составленный для Александра II отчёт за предыдущий год, включал в себя информацию о двух важнейших законоположениях, касавшихся духовенства и утверждённых Николаем I. Согласно первому, воспитанников духовных училищ, переводимых в семинарии, повелевалось содержать за счёт казны. Заявлялось и о том, чтобы духовное начальство строго наблюдало за наделением церковных причтов землёй «и чтобы постепенно были устраиваемы для их жительства дома». Император требовал увеличения в казённых имениях участков земли, принадлежавших приходам, присоединения малолюдных и бедных приходов к другим (ближайшим), «а тем из них, которые по каким-либо причинам нельзя будет соединить, назначить в пособие постоянные оклады, и для этого отпускать из Государственного Казначейства ежегодно в распоряжение Св. Синода по 500000 рублей»[694].

Одновременно тогда же увеличили оклады жалования военным священникам, причём Николай I выразил надежду на то, что «за сею Монаршею милостию будут избираемы в военное духовенство священники, во всех отношениях достойные важного своего назначения»[695].

Из отчёта следовало, что государство всерьёз решило заняться улучшением материального обеспечения православных клириков, разрешив внести в Государственный Совет штаты, составленные для духовного ведомства и вновь назначив жалованье причтам некоторых церквей или увеличив ранее ими получавшееся. Было составлено и обнародовано на русском и польском языках положение о ведомстве духовных дел и о порядке сношений по этим делам в Царстве Польском[696].

Обер-прокурор Св. Синода сообщал в отчёте и о том, что именно в 1829 г. Николай I повелел праздновать день рождения цесаревича не 21 апреля, как было ранее, а 17-го – в день его рождения[697]. Почему день рождения наследника престола до 1829 г. отмечалось 21 апреля, точно сказать нельзя. Он был назван в честь св. Александра Невского, дни празднования памяти которого приходились на 23 и 30 мая, 30 августа, 14 и 23 ноября (по юлианскому календарю). Никак не совпадал день 21 апреля и с Пасхой, которая в 1818 г. (когда будущий Александр II появился на свет) отмечалась 26 апреля. К сожалению, никаких объяснений в отчёте 1829 г. по данному поводу не приводилось.

Зато подробно рассказывалось об учреждении новой епархии в Новочеркасске, в состав которой по высочайшему повелению отошли войско Черноморское и Кавказская область. Император предложил избрать епископом новой кафедры опытного и надёжного человека и наименовать его епископом Донским и Кавказским. Члены Св. Синода указали императору, что титуловать епископа следует по городу, в который он назначается, попросив заменить наименование на «Новочеркасский и Кавказский». Николай I согласился на изменения, но внёс собственные коррективы: епископа с тех пор титуловали «Новочеркасским и Георгиевским»[698].

В отчёте сообщалось также об основании духовной семинарии в Олонецкой епархии; о разрешении построить несколько церквей в Архангельской губернии («для новокрещаемых самоедов»), учредив для них причты; об отправке в Вятскую губернию для проповеди черемисам православного миссионера; о постоянной Осетинской комиссии, организованной ещё при Александре I для распространения веры на Кавказе; и т. п.[699]

Упоминалось и о том, что на основании высочайшего повеления, данного в 1828 г., была составлена перечневая ведомость (по каждой епархии) о числе священников, находившихся под судом или следствием. Данные поражали воображение, представляя собой неутешительную картину нравственного состояния православного духовенства. Учитывая, что в 1829 г. в империи насчитывалось 33.937 причтов, число служивших клириков, одновременно с этим состоявших под судом или следствием, составило 10.259. «Правда из этого огромного числа штрафованных священников, – указывалось в отчёте, – следует исключить тех, которые попали под суд за маловажные упущения по должности и по неважным проступкам, но и за тем число находившихся под судом за поведение или за деяния, несвойственные духовному сану было довольно значительно»[700]. С чем это было связано в отчёте не говорилось, но то, что фактически треть священников обвинялась в разного рода правонарушениях, свидетельствовало о нездоровой ситуации, сложившейся в среде пастырей, призванных своим поведением демонстрировать нормы «веры и благочестия» в «простом народе».

Впрочем, отмечались и ещё более поразительные факты. В Могилёвской и Витебской епархиях в 1829 г. оставалось 45 служивших священников, бывших под судом за принесение присяги Наполеону I! А в Минской епархии многие штрафованные священники оставались на своих местах только потому, что приходы были слишком бедными и удаление «штрафованных» привело бы к временному лишению прихожан священнослужителя, способного исполнять христианские требы (найти благонадёжных преемников наказанным клирикам в тех областях было трудно)[701].

Разумеется, не всё в жизни главной конфессии империи обстояло печально. Многие полковые священники, участвовавшие в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., за самоотверженное служение и «подвиги мужества» получили разные знаки отличия, а один из них – священник Тобольского пехотного полка Иов Каминский (1796–1830-?) получил даже орден св. Георгия 4-ой степени[702].

Сообщалось в отчёте и о восстановлении, открытии, преобразовании монастырей: в Саратове восстановили Крестовоздвиженскую женскую обитель, в Туринском девичьем монастыре учредили игуменство; Иргизский старообрядческий Нижневоскресенский мужской монастырь преобразовали в третьеклассный Воскресенский, уничтожили Максаковский Преображенский единоверческий монастырь, переведя в него женский Троицкий. Тогда же Николай I повелел ссылать в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь только духовных лиц, и ознакомился с материалами о возведении нового здания Синода (в том числе и с финансовыми вопросами, связанными с приобретением дома на Сенатской площади и его перестройкой)[703]. Отдельно, на нескольких страницах, в отчёте 1829 г. разбиралось скандальное дело генерала П. А. Клейнмихеля (1793–1869)[704].

Как видим, в отчёте содержались совершенно различные материалы, структурно не связанные (или связанные незначительно) друг с другом. Никаких отдельных статистических выкладок в отчёте 1829 г., равно как и в отчёте 1828 г., также не было. Причины их составления на сегодняшний день не прояснены. Однако и те материалы, которые счёл нужным поместить князь С. Н. Урусов, дают возможность лучше понять «механику» отношений Николая I и синодального обер-прокурора, которым тогда был князь П. С. Мещерский (1778–1856).

Ситуация кардинально изменилась после того, как обер-прокурор граф Н. А. Протасов инициировал издание «Извлечений…», первый том которого вышел из печати в 1838 г. (издание осуществляла Синодальная типография). Отчёты подавались императору весной, до Вербного воскресенья и приблизительно за две недели до Пасхи: первый из них – «Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1837 год» датировался 31 марта 1838 г. В дальнейшем ситуация не менялась: отчёт за 1838 г. был подан 24 марта 1839 г., отчёт за 1839 г. – 8 апреля 1840 г., отчёт за 1840 г. – 26 марта 1841 г., отчёт за 1841 г. – 14 апреля 1842 г., отчёт за 1842 г. – 6 апреля 1843 г., отчёт за 1843 г. – 22 марта 1844 г., отчёт за 1844 г. – 11 апреля 1845 г., отчёт за 1845 г. – 3 апреля 1846 г., отчёт за 1846 г. – 19 апреля 1847 г., отчёт за 1847 г. – 7 апреля 1849 г., отчёт за 1849 г. – 19 апреля 1850 г., отчёт за 1850 г. – 4 апреля 1851 г., отчёт за 1851 г. – 25 марта 1852 г., отчёт за 1852 г. – 15 апреля 1853 г., отчёт за 1853 – 6 апреля 1854 г.

В январе 1855 г. Н. А. Протасов скончался, а месяц спустя не стало и Николая I. Поэтому отчёты за 1854 и 1855 гг. подписывал и представлял новому самодержцу исправлявший дела обер-прокурора А. И. Карасевский (1796–1856). Видимо, по этой причине произошло и некоторое изменение в названии обер-прокурорских отчётов за 1854 и 1855 гг. Они назывались «Извлечениё из отчёта по ведомству духовных дел православного исповедания за 1854 год» и «Извлечениё из отчёта по ведомству духовных дел православного исповедания за 1855 год». Оба были представлены вне сложившихся при графе Н. А. Протасове традиций: за 1854 г. – 1 мая 1855 г. (после Пасхи, пришедшейся тогда на 8 апреля), и за 1855 г. – 14 июля 1856 г., почти за полтора месяца до состоявшейся в Москве коронации Александра II.

На отчёте обер-прокурора за 1854 г., представленном А. И. Карасевским, Александр II поставил резолюцию: «Читал с удовольствием». Что вызвало особое благоволение самодержца можно только догадываться, поскольку никаких особых событий в жизни Церкви в тот год не произошло. Быть может, причиной тому послужило краткое пояснение А. И. Карасевского, специально указавшего на то, что он представляет изложение церковных дел за последний – девятнадцатый год управления духовным ведомством Н. А. Протасовым «под державою вечноблагословенные памяти в Бозе почившего Августейшего Родителя Вашего, Великого Государя Императора Николая Первого»[705]. В любом случае, следующий отчёт, за 1855 г., подобной резолюции не содержал.

Сам Николай I довольно редко оставлял соответствующие пометки на представляемых ему всеподданнейших мемориях. Лишь дважды – на отчёте за 1837 и за 1851 гг. – он написал о том, что читал их «с удовольствием», и на отчёте за 1839 г., – что «читал с большим удовольствием». В первом случае понять причину резолюции легко: то был первый отчёт, опубликованный в виде книги, в котором содержались впервые представленные в систематическом порядке материалы о деятельности Православной Российской Церкви. Во втором случае, наоборот, понять причину нелегко: ничего «сверх обычного» в 1851 г. в церковной жизни России не случилось. Достаточно просто объяснить и резолюцию на отчёте за 1839 г.: то был год воссоединения Церкви с униатами западных губерний империи. Неслучайно отчёту предшествовало пространное слово обер-прокурора, весьма показательное с социально-психологической точки зрения.

«Всеподданнейше представленные Вашему Императорскому Величеству за прежнее время Отчёты, – утверждал граф Н. А. Протасов, – изображали всегда утешительный, но тем не менее постепенный ход Православия в Империи; Отчёт же, подносимый ныне, выходит из обыкновенной чреды: ибо в истекшем году Всемогущий Покровитель Церкви и Державы Всероссийской обильно излил на них милость Свою необычайно радостным событием, редким и во все времена, а в наше – беспримерным. Целая ветвь Православной Церкви, некогда чуждым превозможением отторженная, снова соединилась с нею, носив более двух столетий вне союза Вселенского тщетное имя Унии; единокровные братья, давно оплаканные нами, с любовью возвратились в объятия наши, и на местах обитаемых ими решена вековая задача, должна ли Русь, должна ли Церковь её терять что-либо от своего древнего, законного достояния.

Так увенчалась неусыпная забота Ваша, Всемилостивейший Государь, о судьбе сил Русских, коренных жителей Западного края Империи. Благодать Неба внушила Вам священную мысль содействовать их свободному возвращению в лоно истинной Церкви и Отечества, и сильная Десница Вышнего – самым счастливым стечением обстоятельств – очевидно доказала, что Она сама вела сие великое дело к вожделенному его окончанию»[706].

В «Общем заключении» того же отчёта Н. А. Протасов вновь вернулся к этому вопросу, в восторженных тонах описывая произошедшее воссоединение и указывая, что «древнее Христианское Православие, можно сказать, чудодейственным манием Всевышнего, осенило весь Западный край Отечества. Две Епархии на протяжении 9-ти Западных Губерний, 32 иноческие Обители, 1200 приходов, более 2000 церквей, свыше 4000 лиц духовного звания, с их огромной паствой, составили сие приобретение Российской Церкви, которое, вместе с обращением других иноверцев и с чистою прибылью от размножения народного, доставило ей более 2200000 новых чад»[707].

В честь воссоединения была выбита специальная медаль, на одной стороне которой помещалось изображение Лика Христа в окаймлении слов: «Такова имамы Первосвященника». Под Ликом были слова: «Отторгнутые насилием (1596) воссоединены любовию (1839)». На другой стороне медали помещался шестиконечный православный крест с надписью по кругу: «Торжество православия. 25 марта 1839». Изображение этой медали и предваряло текст «Извлечения из отчёта… за 1840 год». Действительно, событие 1839 г. воспринимались Николаем I как выдающиеся в истории Православной Российской Церкви; император искренне считал, что уния преодолена «любовью». В том его уверяли и обер-прокурор, и православные иерархи, прежде всего бывший униатский епископ Иосиф (Семашко). О том, что преодоление унии не всегда шло по стезям «любви», в отчёте, по понятным причинам, не говорилось.

Впрочем, для нас важнее не то, как в отчётах отражались «политические коллизии», связанные с бытием Православной Российской Церкви в эпоху Николая I, а статистические материалы, позволяющие лучше понять, что она представляла собой в организационном плане. Ряд цифр приводился выше, когда речь шла о «юбилейном» докладе 1850 г., представленном графом Н. А. Протасовым по случаю 25-летия царствования Николая I. Однако некоторые данные, касающиеся ПРЦ и доведённые до 1855 г., привести, думается, необходимо. Для удобства разговора, касающегося статистических данных, составлена таблица, помещаемая в конце данного очерка. В дальнейшем все данные будут браться из неё.

Таблица состоит из 11 столбцов, в которых содержатся материалы, расположенные следующим образом: годы (от 1837 до 1855 включительно), общее число православных империи, общая численность белого духовенства (протоиереев, священников, диаконов, причётников), общая численность православного духовенства (включая клириков-монахов и общее число архиереев), численность монашествующих (включая монахов, монахинь, послушников и послушниц), число ежегодных венчаний и число новорождённых, число епархий, число храмов и монастырей, число вновь построенных за год храмов и часовен, число снесённых храмов и часовен, наконец, число присоединившихся к Православной Российской Церкви инославных, иноверных и староверов. Ряд статистических материалов будет изложен отдельно – вне их «включённости» в таблицу.

С самого начала следует сказать, что общее число православных подданных российской короны в то время постоянно росло: если в 1837 г. по официальным данным в империи было 40.901.299 православных, то в 1855 г. – уже 49.079.810. Как видим, прирост составил 8.178.511 человек, причём женщин было всегда больше чем мужчин (на 1855 г., например, их было 25.284.501, в то время как мужчин на полтора миллиона меньше – 23.795.309). Указанная тенденция прослеживается и в дальнейшем, в царствование Александра II.

Ежегодно увеличивалось и число венчавшихся в Православной Церкви пар, хотя рост венчаний напрямую не зависел от роста численности населения: так, в 1837 г. обвенчались 429.473 пар, а в 1855 г. – 434.225 (всего на 4.752 больше). Считать причиной этого шедшую в то время Крымскую войну было бы некорректно – ведь в предшествовавшем, том же «военном» 1854-м г., церковный брак заключили 523.593 православные пары.

Точно также, несмотря на общий рост населения, нельзя говорить о прямой зависимости числа заключённых браков и числа родившихся от них детей (хотя, конечно, в целом за двадцать лет тенденция была явно положительной: в 1837 г. родилось 2.046.608 младенцев, а в 1855 г. – 2.557.890).

Впрочем, для нас важнее отметить иное обстоятельство: численность православного духовенства росла гораздо менее интенсивно, чем число православных империи. Для сравнения: в 1837 г. в состав Православной Российской Церкви входили 320.064 священнослужителя (протоиереев и священников), 15.395 диаконов и 58.836 причётников; а в 1855 г., когда православное население существенно увеличилось, их было соответственно: 36.995 священнослужителей (протоиереев и священников), 13.048 диаконов и 63.796 причётников. Добавим к указанному числу ещё священнослужителей-монахов. В 1837 г. их общая численность белого и чёрного духовенства составляла 124.958 человека, а в 1855 г. – 147.061 человек. Вроде бы наблюдался существенный прирост, хотя и осуществлявшийся за счёт «чёрных» клириков.

Что же получалось в итоге?

Получалась довольно неутешительная картина. Если в 1837 г. на одного священно– и церковнослужителя приходилось чуть более 327 человек, то в 1855 г. – чуть более 333-х. Если же провести подсчёты иначе, учитывая только «белых» священнослужителей, отказавшись от «присовокупления» диаконов и причётников, то цифры будут выглядеть вовсе удручающими. Итак, в 1837 г. на одного священнослужителя (протоиерея и священника) приходилось более 1.275 человек, а в 1855 г. – более 1.326 человек. Цифры говорят сами за себя, не нуждаясь в дополнительных комментариях. Кроме того, не следует забывать и о том, что ежегодно несколько десятков тысяч человек присоединялись к Православной Церкви – от 46.554 в 1837 г. до 18.585 в 1855 г. Бывали годы, когда число обращённых в православие превышало 70 тысяч (1847 г.), а однажды – в 1839 г. – численность православных, как мы знаем, выросла почти на 2 млн (благодаря присоединившимся униатам). Как бы то ни было, но официальные отчёты постоянно говорят о том, что численность православных подданных год от года только увеличивалась.

Однако следует признать: статистические данные свидетельствуют и о том, что Православная Церковь развивалась недостаточно динамично, что даже рост храмов и монастырей не мог покрыть насущных в них потребностей. Приведём пример: в 1837 г. число храмов составляло 29.048, монастырей было 464; в 1855 г. были следующие показатели: 36.633 храма (включая как церкви, так и соборы) и 593 монастыря. На первый взгляд – очевидный успех: было возведено 7.585 новых храмов (в год их строилось от 232 до 356), а число монастырей увеличилось с 1837 по 1855 гг. на 129! Но на самом деле цифры выглядели не слишком оптимистически, если учесть, что 7.585 новых храмов должны были обеспечивать нужды православных империи, численность которых возросла более, чем на 8 млн человек, то нехитрые расчёты покажут: в среднем один новый храм приходился на 1.078 «новых православных». Разумеется, подобные расчёты условны, но игнорировать «цифровые показатели» было бы не менее ошибочно.

Теперь о монастырях и монашествующих. В данном случае следует признать, что общая численность монашествующих (включая послушников и послушниц) была совсем небольшой, скорее можно говорить о кризисе официального монашества в эпоху Николая I при активном росте обителей. Вспомним, что в 1837 г. на почти 41 млн православных империи приходилось 12.240 монахов и монахинь, послушников и послушниц. Если же убрать последнюю категорию, то получится совсем «смешное» число: 4.432 монаха и 2.535 монахинь, проживавших в упомянутых 464 лаврах, монастырях и скитах. В 1855 г. в 593 обителях проживало 19.562 монахов/монахинь и послушников/послушниц. Всего же в постриге пребывали 5.174 монаха и 2.508 монахини. В целом, за 19 лет (с 1837 по 1855 гг.) общее число принявших и желавших принять постриг увеличилось лишь на 7.322 человека, причём число монахов, принявших постриг, выросло на 742 человека, а число монахинь даже уменьшилось – на 27 человек (правда, увеличилась почти вдвое численность послушниц: с 3.727 в 1837 г. до 6.606 в 1855 г.).

Несмотря на явные проблемы, связанные с нехваткой священнослужителей, которые могли бы в полной мере обеспечивать духовные нужды многомиллионной паствы, вопрос о церковных реформах даже не ставился. Более того, рост православного населения не заставлял священноначалие всерьёз ставить вопрос об увеличении числа епископских кафедр и о приближении архиерея к пастве. Как и раньше, епископ оставался недосягаемым, почти легендарным лицом для абсолютного большинства православных. За 19 лет число архиереев (и архиерейских кафедр) выросло совершенно незначительно: так, в 1837 г. в состав Православной Российской Церкви входили 4 первоклассные кафедры («митрополичьи» Новгородская, Санкт-Петербургская, Московская и Киевская), 16 относившихся ко второму классу (занимавшие их иерархи были архиепископами или могли претендовать на этот сан), и 24 относившиеся к третьему классу. 3 кафедры входили в состав Грузинского Экзархата.

Всего было 47 епархий, епископский корпус состоял из 68 архиереев (56 епархиальных и викарных, 10 находившихся на покое и 2 греческих, проживавших в монастырях России). В течение 19 лет число епархий и архиереев менялось крайне редко и незначительно, в 1855 г. епископский корпус состоял из 70 архиереев (52 епархиальных, 12 викарных, 6 (включая одного греческого) находящихся на покое). Если под стабильностью понимать неизменность форм церковной жизни и церковного управления, а также стремление любыми способами избежать приведения их в соответствие с потребностями времени, то следует признать: именно такая стабильность и была свойственна Православной Российской Церкви эпохи Николая I.

Конечно, определённые перемены, иногда весьма существенные, в строе синодального управления происходили. Время от времени, как уже указывалось, учреждались новые епархии и викариатства: в 1851–1853 гг., например, появилась новая епархия в Абхазии; Якутская область отделена от Иркутской епархии и присоединена к Камчатской епархии; было учреждено – одновременно с упразднением викариатства в Воронежской епархии – Чебоксарское викариатство в Казанской епархии; а также Одесское викариатство – в Херсонской[708].

Однако быстрее всего рос бумажный вал. Если общее число поступивших в канцелярию обер-прокурора в 1837 г. бумаг составляло 3.665 единиц (исшедших было 3.058), то в 1855 г. их было уже 10.969 (исшедших – 7.420). Выросло, хотя и незначительно, число бумаг «неисполненных» – с 3 до 23[709]. Бюрократизация затронула и ведомство православного исповедания. Жизнь Церкви во многом определялась регламентирующими документами, создаваемыми в недрах обер-прокуратуры, документов, которыми должны были руководствоваться 49 духовных консисторий, 199 духовных правлений и 2.264 благочиний, существовавших к 1855 г.[710] В то же самое время при монастырях функционировала только 51 больница и 24 богадельни; в больницах призревалось 519 человек, в богадельнях – 431[711]. Указанные данные будут поняты ещё лучше, если отметить, что в 1837 г. при храмах существовало только 8 больниц, хотя тогда же Церковью содержалось 352 богадельни[712] (данные о числе содержавшихся монастырями больниц и богаделен в материалах отчёта за 1837 г. отсутствовали). Понятно, что благотворительность в государстве, где регламентация жизни – магистральное направление развития, есть занятие не только непростое, но и бесперспективное. Приводимые в отчётах обер-прокурора данные показывают это со всей статистической беспристрастностью.

Подводя общие итоги, следует отметить: есть цифры и цифры. Всё зависит от того, как их понимать, на что обращать внимание, а на что – нет. Очень часто исследователь оказывается заворожен «магией» цифр, не задумываясь о том, что не всегда следует восторгаться абсолютным ростом тех или иных показателей. Статистические данные, представленные на страницах отчётов синодальных обер-прокуроров, с одной стороны, свидетельствуют о неуклонном организационном укреплении Православной Российской Церкви, о росте числа её чад, усилении влияния на разного рода иноверцев и последователей старообрядчества, о постоянном увеличении численности духовенства, о строительстве новых храмов и часовен, монастырей и скитов. Однако, с другой стороны, эти же статистические данные, сопоставленные между собой, позволяют увидеть, что внешнему величию явно недоставало внутренней основательности, что форма церковного строительства заслоняла содержание церковного делания. Причиной тому, думается, никак нельзя признать «злую волю» светских менторов Церкви – обер-прокуроров Святейшего Синода, либо «недальновидность» Верховного её ктитора – императора Всероссийского. Проблема заключалась в природе самодержавной государственности Николая I, не терпящей двоевластия, в стремлении царя унифицировать политическую жизнь страны, подчинив этому стремлению и Православную Церковь, верным сыном которой он себя искренне считал.

СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О СОСТОЯНИИ ПРАВОСЛАВНОЙ РОССИЙСКОЙ ЦЕРКВИ ПО ОТЧЁТАМ ОБЕР-ПРОКУРОРА

СВЯТЕЙШЕГО ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕГО СИНОДА ЗА 1837-1855 гг.[713]

Приложение 1

Освидетельствование Тела Преосвященного Митрофана, первого Епископа Воронежского, Членами от Святейшего Синода назначенной и Высочайше утверждённой Комиссии совокупно с прикомандированными Священно церковнослужителями учинённое 1832 года Апреля 18 от 9 часов утра до 3-х по полудни и 19 числе от 9 утра до 1 часа пополудни.

I. О теле.

Тело Святителя на гробовой доске лежит простёрто в естественном своём положении, и каждая часть на своём месте. А в какой каждая часть целости и виде, то следует ниже сего: 1. Глава в целости, на коей имеются волосы серо-желтоватого цвета. Веки и самые брови целы; глаза на своих местах, но в виде своём изменились. Лице покрыто тончайшею тёмно-жёлтого цвета кожицею, носа верхняя часть цела, а нижней не имеется.

Верхняя губа находится в утончённейшем виде, на коей, как и на ланитах, власы целы, но нижняя челюсть довольно опустилась от верхней челюсти на грудь, но от главы не отделилась, на которой только волосы брады, но и самое тело имеется. Зубы открыты и как в верхней, так и в нижней челюстях, целы и на своих местах держатся крепко. 2. Кости обеих рук от плеч до локтей, и от локтей до костей имеются, но местами обращаются в подобное муке белое маслянистое вещество, а местами особенно к конечностям, – имеют костяное вещество с частью самого тела, в суставах отделились. Кости составлявшие кисти рук, все друг от друга отделились, но совершенно крепки, цвета коричневого и по-видимому, покрыты телом. 3. Грудная косточка лежит на своём месте, но от рёбер в совершенном отделении и отличаются особенным с наружной стороны нетлением и телесным цветом; рёбра от ней отделились по всему вероятию, упавшим кирпичём, который при первом открытии, найден соборянами лежащим на груди, и от которого, вероятно, и суставы рук переломаны. 4. Рёбра все в основании своём целы и не отделяясь от спинных суставов, имеют на себе тело в большем количестве, нежели персты. 5-е. Кости чресл, сколько по видимости сквозь мантию судить можно, находятся в целости, как и весь спинной состав. 6. Голени обоих ног целы, на коих в самых коленах имеется тело; левая же особенно отличается телесностью и, по-видимому, в составах не отделены, но правая голень в верху обращается в беловатое вещество, как сказано о руках. 7. Костей составляющих ступни с пальцами не имеется, а есть от одной только ноги пята в отдельности, телесного цвета; неоказавшиеся же части, вероятно, взяты землёю, или утрачены при двукратном перенесении тела его из одного места на другое. 8-е. От тела запаху тяжёлого, или сырого, нет никакого, несмотря на сырость могилы и тяжкой в ней воздух. 9. Что касается до изменения вида некоторых вышеописанных частей, то Комиссия полагает мнением своим, что сие происходит не от сырости места, или какой-либо естественной причины тления, ибо в таком случае надлежало бы им обратиться в землю, а не в беловатое вещество.

II. О одежде, Гробе и месте.

1. Склеп, где почивает тело Святителя, находится в южном крыле кафедрального холодного Благовещенского собора, в восточном оного углу так, что восточную и южную стену склепа составляют восточные и южные стороны фундамента соборного. Поверх склепа земли насыпано было аршина на полтора, а до основания склепа от поверхности три аршина. 2. Грунт земли состоит из чернозёма довольно влажного, от чего в земле сыро и холодно. Сообщения в склепе с внешним воздухом по толщине насыпанной земли и стен, не могло быть. 3. В склепе находится гроб из дубовых не толстых досок, устроенный и обитый внутри чёрного цвета сукном, которое почти истлело, верхней доски не оказалось, а боковые доски от сырости и доселе ощутительной влажности до такой степени обветшали, что из всех досок осталась неразрушенною только исподняя, на коей покоится тело Святителя. 4. Тело Святителя облечено в мантию зелёной шёлковой материи с крыжалями верхними и нижними из зелёного же бархата и с источниками из красных и желтоватых лент, а по бокам мантии находятся четыре металлические пуговицы от сырости позеленевшие. Сверх мантии епитрахиль из шёлковой плотной желтоватой материи, обложенная по краям сребряным часом с шёлковыми на конце кистьми, под коим подкладки не оказалось, кроме той части, которая около выи, где подкладка тавтяная жёлтая почти цела. Сверх епитрахили омофор из жёлтого атласа также с выложенными сребренным часом крестами и с шёлковыми по концам кистьми, под коим есть и подкладка. На руках поручи из зелёного бархата с нашивными из сребреного часа критами. На голове схимническая шапочка фиолетового бархата от времени несколько в цвете изменившаяся, но крепкая, а сверх оной шапочки клобук или куколь, сделанный из [о]ранжевой тафты, каковое всё облачение как-то: мантия, епитрахиль, омофор, поручи и шапочка не только оказались нетленными, но и в самом цвете мало изменились и внешне при разбирании и рассматривании оных прикосновение выдерживают без малейшего повреждения, выключая клобука или куколя, который сверху также крепок, а к низу истлел и прикосновения не выдерживает; а цветом особенно к низу не полинял, что касается до нижнего платья, то оное совершенно истлело и знаки оного видны только из оставшихся застёжек и небольших весьма истлевших лоскутков. 5-е. На персях сверх омофора положено малого формата Евангелие, переплетённое в малиновый бархат с медными застёжками и на верхней доске обложенное медною каймою с медною же на средине круглою дщицею, на коей изображение невидно, по причине зелёной ржавчины, которой от влажности покрыта дщица и кайма близ каймы же, на каждом углу посажено вместо Евангелистов, по три крупных жемчужины или может быть бусы, ибо от прикосновения ногтем скоблятся. Но самый бархат на Евангелии не только не истлел, но и в цвете почти не изменился, листы же в сём Евангелии слепились вместе, но литеры на верхнем листе столь явственны, что читать оные можно без дальнего затруднения, и чернила, и сурик цвета не потеряли, но концы листов истлели. 6. Под мантией на персях небольшой четвероконечный крест из камня сердолика, обделанного вызлащённым серебром с четырьмя камушками, из коих два зелёные и два красные, а на верху на приделанной небольшой серебряной короне изображён чернью херувим, в средине же самого креста вместо распятия вделан финифтяной зелёный крестик, каковой крест столько чист и светел, что не только ни малейшей ржавчины, но и потускнелости никакой не имеется, цепочка же металлическая, на коей крест сей находился, от ржавчины разделилась на части. 7. Подушка под главою сделанная из простой чёрной кожи и набитая кажется хлопьем, несколько уже истлевшим, крепка, только разделилась отчасти по швам. На ногах находившиеся сандалии, или туфли, из таковой же кожи, также целы совершенно, но верхние части по шву отделились от нижних. Под подушкою положен кирпич малой величины.

Подлинное подписали: Евгений Архиепископ Рязанский и Зарайский, Антоний Епископ Воронежский и Задонский, Спасоандрониевского Монастыря Архимандрит Гермоген, Кафедрального собора протоиереи: Михаил Подзорский, – Ключарь, Михаил Крябин, Иаков Покровский и Градского Троицкого собора протоиерей Владимир Замяткин.

Опубликовано по:

Российский государственный исторический архив. Ф. 797. Оп. 87. Д. 111. Л. 6–9-об.

(Копия со всеподданнейшего доклада Синода об открытии мощей Святителя Митрофана.)

Текст «Освидетельствования» впервые опубликован в статье: Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского по материалам РГИА // Макариевские чтения. Можайск, 1998. Вып. 6. С. 253–256.

Приложение 2

«Добрый офицер» в Синоде: «материалы для биографии графа Протасова»

В Отделе рукописей и редких книг Российской национальной библиотеки, в фонде академика Петербургской Академии наук Степана Петровича Шевырёва (850), среди многочисленных документов, имеющих отношение к истории русской культуры и литературы первой половины XIX в., хранятся и материалы, позволяющие лучше понять некоторые подробности жизни и деятельности государственных деятелей эпохи Николая I. Среди них особое внимание привлекает дело, содержащее биографические сведения о знаменитом обер-прокуроре Св. Синода графе Николае Александровиче Протасове (1798–1855), почти двадцать лет, с 1836 г., возглавлявшем ведомство православного исповедания (Д. 79). Его название («Материалы для биографии гр. Протасова: биографические сведения о Н. А. Протасове рукой неустановленного лица»), очевидно, дано архивистами, систематизировавшими фонд С. П. Шевырёва. Вместе с указанными «Материалами…» в деле присутствует и «копия С. П. Шевырёва с письма вел. кн. Ольги Николаевны (королевы Виртембергской) к вдове Н. А. Протасова – М. А. (Так в тексте. Правильно – Н. Д. Протасовой. – С. Ф.) Протасовой от 24 янв./5 фев. 1855 г., Штутгарт». Это – соболезнования графине, муж которой скоропостижно скончался 16 января 1855 г. Для нас же наибольший интерес представляет именно биография Н. А. Протасова, составленная, судя по тексту, человеком хорошо его знавшим и имевшим возможность общаться с ним не только официально, но и в приватной обстановке.

«Материалы…» изложены на сложенном вдвое большом листе, формат страниц составляет 35,5 × 22 см. Запись сделана коричневыми чернилами. Кто и для какой цели сделал эту запись, и почему она оказалась именно в фонде С. П. Шевырёва?

Окончательного ответа у нас нет, но некоторые предположения сделать возможно. Прежде всего следует отметить, что С. П. Шевырёв лично знал Н. А. Протасова, состоял с ним в переписке[714]. В середине 1830-х гг. он был ведущим критиком энциклопедического журнала «Московский наблюдатель», затем, с 1841 г., совместно с М. П. Погодиным вёл журнал «Москвитянин». Одновременно с журналистской и редакторской деятельностью С. П. Шевырёв был профессором Московского университета по кафедре истории русской словесности. Его первые университетские курсы были посвящены всеобщей истории поэзии и теории поэзии, в дальнейшем он читал лекции по истории русской словесности, впервые изданные в 1845–1860 гг.[715]. Однако для нас важно отметить не это, или, точнее, не только это. Принципиальнее то, что С. П. Шевырёв в борьбе славянофилов и западников выступал с позиций теории «официальной народности», т. е. поддерживал идеологические установки николаевского царствования, был идейным союзником тех установок, которые проводились в светскую жизнь графом С. С. Уваровым и в жизнь церковную (в широком смысле этого слова) – графом Н. А. Протасовым. Соответственно, можно предположить, что последний ему доверял не только как «ординарному профессору», к литературным оценкам которого прислушивался, но и как человеку, разделявшему его политические установки и принципы.

Однако вряд ли С. П. Шевырёва можно назвать тем, кто входил в «ближний круг» Н. А. Протасова, кто мог знать его семейную жизнь, черты его характера, интимные подробности лет детства и юности. А публикуемый ниже текст однозначно свидетельствует: его составлял тот, кто имел возможность постоянно, в течение длительного времени, лично общаться с Н. А. Протасовым, разговаривать с ним как на служебные, так и на сугубо личные темы. По стилю записок видно, что супруга графа не могла являться автором «Материалов…». Она могла сообщить составителю лишь некоторые подробности, не более. Сам стиль данной справки показывает, что её автор, скорее всего – чиновник, имевший достаточно тесные контакты с синодальным обер-прокурором.

Кто же в таком случае может считаться автором?

Как предположение, можно высказать следующую версию. «Неустановленным лицом», предоставившим «Материалы…» С. П. Шевырёву (либо составившим их для каких-то своих целей) был тайный советник Константин Степанович Сербинович (1797–1874) – выпускник Полоцкой иезуитской коллегии, цензор Главного цензурного комитета (1826–1830), редактор Журнала Министерства Народного Просвещения (1833–1856), наконец, директор канцелярии обер-прокурора Св. Синода (1836–1859). В 1853 г. был назначен директором Хозяйственного Управления (с оставлением в прежних должностях). Он принимал активное участие в деле воссоединения с Православной Церковью униатов западных губерний империи, составлял проекты всех основных преобразований в учреждениях духовного ведомства. Ни одно важное дело в годы управления ведомством православного исповедания Н. А. Протасовым не решалось без участия К. С. Сербиновича[716]. По словам дореволюционного исследователя, «К. С. Сербинович был фактотумом графа Протасова, исполнял массы делаемых ему поручений, а сам придумывал их ещё больше». Это был исполнительный чиновник, но в канцелярских делах и в личных сношениях формальный «до педантизма, до мелочности», оставивший в наследство преемникам «Сборник наиболее удачных фраз» для обер-прокурорской переписки с архиереями и министрами[717]. Не будет преувеличением сказать, что К. С. Сербинович целиком и полностью соответствовал образу «идеального чиновника», разумеется, так, как понимал этот образ граф Н. А. Протасов.

Следует также помнить о том, что с 1841 г. К. С. Сербинович являлся почётным членом Петербургской Академии наук, по научным и литературным делам будучи хорошо знаком со С. П. Шевырёвым. У них были общие знакомые, к тому же С. П. Шевырёв с 1847 г. и сам являлся членом Петербургской Академии наук. И тот, и другой могут быть названы «рапсодами» николаевской эпохи, единомышленниками и апологетами Николая I. Поэтому, полагаю, ничего удивительного нет в том, что у С. П. Шевырёва оказались в архиве «Материалы…», подготовленные К. С. Сербиновичем и касавшиеся биографии одного из тех, кого император называл верным своим слугой[718]. Можно предположить, что «Материалы…» попали к нему «по знакомству» (К. С. Сербинович не мог не знать о приязненных отношениях, существовавших между профессором и графом).

Есть и ещё одно обстоятельство, о котором следует упомянуть, говоря об авторстве интересующих нас «Материалов…». В фонде К. С. Сербиновича, хранящемся в Отделе рукописей и редких книг РНБ (Ф. 690), сохранилась его собственноручная «Заметка о смерти и погребении Николая Александровича Протасова», датируемая 1855 г.[719] Обороты речи, стиль «Заметки…» напоминают «Материалы…», заставляя признать, что именно К. С. Сербинович, почти двадцать лет являвшийся «правой рукой» графа, вскоре после кончины последнего составил лаконичное его жизнеописание.

Завершая вступительную статью, следует кратко сказать о герое «Материалов…» – графе Николае Александровиче Протасове, не повторяя, разумеется, того, о чём поведал нам К. С. Сербинович, названный в деле «неустановленным лицом». Первоначально он служил в гвардии, 7 июня 1822 г. получил чин поручика, 28 января 1826 г. – штаб-ротмистра, а 11 сентября 1829 г. – ротмистра. 17 апреля 1829 г. граф был назначен адъютантом к генералу И. В. Васильчикову, 24 декабря 1830 г. – к генералу А. Х. Бенкендорфу, а 21 января 1831 г. – к фельдмаршалу И. И. Дибичу-Забалканскому. В 1828 г. он участвовал в войне против Турции, в 1831 г. был среди тех, кто подавлял Польское восстание, тогда же (7 июня) получив звание флигель-адъютанта императора и (30 августа) чин полковника.

После 1831 г. граф Н. А. Протасов перешел на гражданскую службу и сделал стремительную карьеру. 28 февраля 1834 г. его назначили членом Главного правления училищ и Комитета устройства учебных заведений (с оставлением флигель-адъютантом), а 10 марта 1834 г. – членом Главного управления цензуры. Спустя год, 11 апреля 1835 г. Н. А. Протасов получил назначение «исправлять дела» товарища министра народного просвещения.

25 июня 1836 г. граф Н. А. Протасов стал обер-прокурором Св. Синода, будучи уволен от должности товарища министра народного просвещения. Обер-прокурором он оставался в течение 19 лет, вплоть до смерти. Ранее, 21 июня 1836 г., граф был назначен также и членом Комиссии духовных училищ.

Н. А. Протасов обладал всем, что требовалось для того, чтобы укрепиться во власти: огромными связями при Дворе (с 1820 г. он был женат на дочери Московского военного генерал-губернатора князя Д. В. Голицына – княжне Наталии Дмитриевне (1803–1880), чья мать являлась статс-дамой Двора ЕИВ), ловкостью, умом и настойчивостью. «Если верить одному анекдоту, – отмечал Н. С. Лесков, – то Протасов был даже начитан в отеческих творениях, а притом обладал проницательностью и юмором»[720].

Влияние Н. А. Протасова на церковные дела было бóльшим, чем у его предшественника: в годы управления графом ведомством православного исповедания, император принимал доклады только через обер-прокурора, точно также передавая через него свои распоряжения по Св. Синоду. При графе Н. А. Протасове за обер-прокуратурой прочно установилось право личного доклада императору, общее для всех министров и главноначальствующих.

В 1839 г. он провёл кардинальную перестройку всего духовного ведомства: была упразднена Комиссия духовных училищ, утверждено положение о Духовно-учебном управлении при Св. Синоде и положение об организации Хозяйственного управления при Св. Синоде, обнародован высочайший указ Правительствующему Сенату о соединении отделений Духовных дел православного и греко-униатского исповеданий с канцелярией обер-прокурора[721]. Таким образом, пользуясь неизменным расположением Николая I, Н. А. Протасов сумел окончательно завершить процесс подчинения синодального управления влиянию обер-прокурорской власти, до конца жизни удерживая за собой приобретённое в конце 1830-х гг. значение.

В «протасовские времена» ведомство православного исповедания превратилось в большое и сложное «министерство», а Св. Синод навсегда устранили от управления хозяйством собственного ведомства: оно было поставлено под непосредственный контроль обер-прокурора в лице директора Хозяйственного управления. Даже канцелярия Св. Синод была подчинена обер-прокурору – в лице ее управляющего. Точно также после создания Духовно-учебного управления Св. Синоду оставили лишь право утверждать и решать те дела, в которых без него не могли обойтись, или те, которые желал ему предоставить обер-прокурор. В случае обсуждения предметов особой важности по назначению обер-прокурора собиралась Консультация – своеобразный совет министра, состоявший из начальников структурных подразделений Св. Синода.

По словам протоиерея Георгия Флоровского, «Протасов был верным проводником николаевских начал или режима в церковной политике. Именно при нём завершается государственная организация церковного управления, как особого “ведомства”, в ряду других, – “ведомством православного исповедания” именуется Церковь с тех пор. Клир и иерархия состоят в этом ведомстве. Из органа государственного наблюдения и надзора при “синодальной команде” обер-прокуратура становится теперь органом власти. ‹…›. На дела церковные Протасов смотрел только с точки зрения государственного интереса: “учение, коему отечество наше одолжено нравственным своим могуществом”. Он строил Империю, и в ней Церковь»[722].

В этом можно и нужно видеть политическое значение личности графа Н. А. Протасова. Но, чтобы лучше понимать это значение следует внимательнее присмотреться к Протасову-человеку, увидеть за высокопоставленным чиновником индивидуальные, только ему одному свойственные, черты. В некоторой степени, думается, этому могут помочь публикуемые ниже «Материалы для биографии гр. Протасова»

[Материалы для биографии гр[афа] Протасова: биографические сведения о Н. А. Протасове рукой неустановленного лица]

Происходит от древнего рода Пратасовых, всегда служивших в высших чинах и бывших помещиками Орловской губернии Мценского уезда, колыбели их фамилии, от благочестивых родителей [ – ] действительного тайного советника Александра Яковлевича Пратасова и матери Варвары Алексеевны рождённой Бахметевой.

Родился в Москве 1798 года декабря 26 дня в собственном доме против Колымашного двора [слово неразборчиво] г-жи Бахметевой.

Обер-прокурор Св. Синода, член Государственного Совета и Главного правления училищ, генерал-адъютант, генерал-лейтенант и орденов св. Александра Невского, Белого Орла, св. Анны 1-й степ[ени], св. Владимира 2-й ст[епени] и св. Георгия 4-й ст[епени] кавалер.

Постоянно проживал в Москве до дней юношества, кроме летних месяцев, проводимых в подмосковном имении Дмитровского уезда в сельце Горюшкине, – воспитан был дома в примерном благочестии. Все праздничные и воскресные дни и повечерии оных, слушал Божественную службу, чему способствовала домовая в том имении церковь, в которой за всенощным бдением постоянно почти читал шестопсалмие и нередко каноны и другие чтения. В учебные же дни, ежедневное начало учения по древнему обычаю: с Бога начало было всегда чтением вслух поочерёдно с товарищем учения его Андреем Дм[итриевичем] Бороздиным главы из Св. Евангелия или Библии.

Вдовствующая графиня Варвара Алексеевна Пратасова пожалована была графским титулом с двумя сыновьями Александром (8 лет умершим) и Николаем в день венчания на царство императора Александра Павловича за заслуги родителя, бывшего воспитателем покойного государя Александра 1-го.

Первоначальное учение русского языка и Закона Божия преподаваемы были московским священником Николаем Краснопольским, и в то же время и английского языка, которым владел свободно. Для латинского, французского языков и прочих предметов учения был домашний наставник эмигрант, известной фамилии г[осподи]н Прадель, – пользовавшийся большою известностью и уважением в Москве до 1812 года и после.

Характер в детстве кроткий, тихий; в отрочестве живой, проворный, любознательный. Темперамент сангвический (так в тексте. – С. Ф.) при несколько слабом телосложении, но впоследствии укрепившем[ся].

Заграничные путешествия были в 1-й раз с родительницею в Германию, Францию и Англию в 1816 году, до осени 1817 года. По возвращении оттуда, во время пребывания Высочайшего двора в Москве с частью гвардии, поступил на службу лейб-гвардии в Гусарский полк юнкером, в котором августа 26 дня 1818 года в С.-П[етер]бурге произведён в офицеры по особому Высочайшему поведению в утешение родительницы.

Второе и третье путешествие за границу для поправления здоровья в Австрию, Италию, Францию и Англию было в 1844 и 1850 годах; где оба раза с особенным вниманием рассматривал все судебные и училищные места и заведения, и всё, что только могло заслужить какое-либо внимание, или почерпнуть какое-либо сведение для пользы своего отечества, им было неоднократно осмотрено.

Характер в семействе приятный, весёлый, но часто по заботливости о службе – задумчивый; в обществе очень любезный и разговорчивый.

Будучи уважаем и отличаем покойным государем императором, имел связи и знакомство со всеми известными фамилиями России.

Очень любил чтение и несмотря на большие служебные занятия, следил за современною литературою и в особенности [интересовался] политикою.

Деятельность и заботливость служебная была необыкновенная, почти беспримерная; никогда не оставлял полученных бумаг одного дня до следующего, несмотря на количество, и как по оным, так и в домашних делах аккуратность и точность, – особенные.

ОСНОВНЫЕ СОБЫТИЯ ЦЕРКОВНО-ГОСУДАРСТВНОЙ ИСТОРИИ ЭПОХИ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА

1825, 14 декабря – 1855, 18 февраля – царствование императора Николая Павловича (1796–1855).

1825, 14 декабря – восстание декабристов в Санкт-Петербурге.

1817, 24 ноября – 1833, 2 апреля – князь П. С. Мещерский (1779–1856) – обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода.

1826 – закрытие Российского Библейского общества.

1828–1829 – Русско-турецкая война.

1828 – учреждение Олонецкой епархии.

Открытие Алтайской духовной миссии в Западной Сибири (Бийск).

Учреждение Саратовской епархии.

1829 – учреждение Новочеркасской епархии.

Открытие Олонецкой духовной семинарии.

Составлено и обнародовано положение о ведомстве духовных дел и о порядке сношений по ним в Царстве Польском.

Принятие нового положения о воспитанниках духовных училищ, удостоенных перевода в семинарию, согласно которому они должны были содержаться на «казённом коште»

Принятие положения об улучшении материального состояния сельского духовенства: выделение на эти цели 500.000 рублей ежегодно.

1832 – учреждение Симбирской епархии.

Учреждение Томской епархии.

1832, 1–14 августа – торжества, связанные с канонизацией святителя Митрофана Воронежского.

1832, 16 сентября – посещение императором Николаем Павловичем Воронежа, поклонение мощам свт. Митрофана.

1833, 2 апреля – 1836, 25 июня – С. Д. Нечаев (1792–1860) – обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода.

1833 – учреждение Екатеринбургского викариатства в Пермской епархии.

1835 – переезд Святейшего Правительствующего Синода из здания Двенадцати коллегий в новое здание на Сенатской площади Санкт-Петербурга.

1835, 4 июня – посещение заседания Св. Синода императором Николаем Павловичем и наследником престола цесаревичем Александром Николаевичем.

1836, 25 июня – 1855, 16 января – граф Н. А. Протасов (1798–1855) – обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода.

1836 – учреждение Винницкого викариатства Подольской епархии.

1837 – учреждение Херсонской епархии.

1837, 5–7 июня – посещение Воронежа и поклонения мощам свт. Митрофана наследника престола цесаревича Александра Николаевича.

1837, 13–16 августа – посещение Воронежа и поклонение мощам свт. Митрофана императрицы Александры Фёдоровны и великой княжны Ольги Николаевны.

1837, 14–15 сентября – посещение Воронежа и поклонение мощам свт. Митрофана великого князя Михаила Павловича.

1837, 18–20 октября – посещение Воронежа и поклонение мощам свт. Митрофана великой княгини Елены Павловны.

1837, 24 октября – посещение Воронежа и поклонение мощам свт. Митрофана императора Николая Павловича и наследника престола цесаревича Александра Николаевича.

1838 – открытие Херсонской духовной семинарии (Одесса).

1839 – упразднение Комиссии духовных училищ и учреждение Духовно-учебного управления.

Принятие положения о Хозяйственном управлении при Св. Синоде.

Императорский указ Правительствующему Сенату о соединении отделений духовных дел православного и греко-униатского исповеданий с Канцелярией обер-прокурора Св. Синода.

Ликвидация унии в Западном крае Российской империи; присоединение к Православной Российской Церкви двух униатских епархий (Литовской и Белорусской), 32 униатских монастырей, 1200 униатских приходов и более 4000 лиц духовного звания.

Соединение Белорусской епархии с Полоцкой.

Преобразование бывшей Литовской греко-униатской семинарии в православную Литовскую духовную семинарию (Жировицы).

1840 – учреждение Острожского викариатства Волынской епархии и упразднение Тверского викариатства.

Учреждение Брестского викариатства в Литовской епархии.

Учреждение Варшавской и Новогеоргиевской епархии.

Учреждение Камчатской, Курильской и Алеутской епархии в Северной Америке.

Открытие Симбирской духовной семинарии.

Переименование бывшей Белорусской греко-униатской духовной семинарии в Полоцкую духовную семинарию.

1841 – учреждение Острогожского викариатства в Воронежской епархии.

1842 – учреждение Кавказской и Черноморской епархии (выделена из Астраханской); переименование Новочеркасской епархии в Донскую.

Открытие Казанской духовной академии.

Издание Устава духовных консисторий.

1843 – учреждение в г. Ковно второго викариатства Литовской епархии.

Учреждение училищ для дочерей лиц духовного звания.

1844 – восстановление архиерейской кафедры в Гурии (Грузинский Экзархат).

1845 – преобразование Новоархангельского духовного училища в духовную семинарию (Северная Америка, Новоархангельск).

1846 – открытие Кавказской духовной семинарии (Ставрополь).

1849 – учреждение Волгского викариатства Саратовской епархии.

1850 – учреждение Рижской епархии.

Закрытие Волгского викариатства и учреждение Самарской епархии.

1851 – учреждение новой епархии в Абхазии (Грузинский Экзархат).

1852 – перечисление Якутской области к Камчатской епархии; отделение области от Иркутской епархии.

1853–1856 – Крымская война.

1853 – учреждение Чебоксарского викариатства в Казанской епархии.

Упразднение викариатства в Воронежской епархии.

Учреждение Одесского викариатства в Херсонской епархии.

1855, 22 января – 1856, 20 сентября – А. И. Карасевский (1796–1856) – исправляющий дела обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода.

Список использованных источников и литературы

А. Д. Начертание жития епископа Воронежского Митрофана. М., 1832.

А. К. Очерк жизни высокопреосвященного Никанора, митрополита Новгородского, С.-Петербургского, Эстляндского. СПб., 1856.

Автобиография протопресвитера В. Б. Бажанова // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000. Т. 2.

Автобиография Юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1884. Т. 82. № 7.

Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве [на 1843–1855]. СПб., б./г.

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах // Его же. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002.

Александр Павлович Протасов. (Из записей и воспоминаний протоиерея Г. П. Смирнова-Платонова) // Русский архив. 1897. № 9.

Андреева Т. В. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009.

Бадалян Д. А. С. С. Уваров и журнальная борьба 1830–1840-х годов // Тетради по консерватизму. 2018. № 1.

Барсов Т. Святейший Синод в царствование императора Николая I // Христианское чтение. 1895. Сентябрь-октябрь. Вып. 5.

Барсов Т. В., проф. Святейший Синод в его прошлом. СПб., 1896.

Беликов В. Деятельность Московского митрополита Филарета по отношению к расколу. Казань, 1896.

[Беллюстин И. С., свящ.]. Описание сельского духовенства // Русский заграничный сборник. Berlin; Paris; London, 1858. Вып. IV.

Бисмарк О. Мысли и размышления. М., 1940. Т. I.

Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия. (Отношения обер-прокуроров к Св. Синоду). Опыт церковно-исторического исследования. Казань, 1900.

Блудова А. Д., графиня. Император Николай Павлович. 1850 // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002.

Богданов Д. П. Оптина пустынь и паломничество в нее русских писателей // Исторический вестник. Т. CXII. 1910. № 10.

[Боже, Царя храни] // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002.

Борисов Н. С. Церковные деятели средневековой Руси XIII–XVII вв. М., 1988.

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского. М., 1888.

Виноградов В. П. Платон и Филарет, митрополиты Московские. (Сравнительная характеристика их нравственного облика) // Богословский вестник. 1913. Т. 1.

Вишленкова Е. А. Духовная школа в России первой четверти XIX века. Казань, 1998.

Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России александровской эпохи. Казань: Казанский государственный университет, 1997.

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996.

Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу в царствование императора Николая I. Казань, 1914.

«Во Христе сапер». (К столкновению А. И. Герцена и Преосвященного Игнатия Брянчанинова) // Богословский вестник. 1913. Т. 1.

Водовозов В. Консерватизм // Новый энциклопедический словарь. Пг., б./г. Т. 22.

Воспоминания о младенческих годах императора Николая Павловича, записанные им собственноручно // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000. Т. 1.

Выскочков Л. Николай I. М., 2006.

Высокопреосвященный Филарет, в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий и его время / Сост[авил] архим[андрит] Сергий (Василевский). Казань, 1888. Т. I–III.

Высочайше утверждённое учреждение Канцелярии обер-прокурора Св. Синода // ПСЗ-II. СПб., 1840. Т. XIV: 1839.

Высочайше утверждённое положение о духовно-учебном управлении при Св. Синоде) // ПСЗ-II. СПб., 1840. Т. XIV: 1839.

Высочайше утверждённое положение о Хозяйственном управлении при Св. Синоде) // ПСЗ-II. СПб., 1840. Т. XIV: 1839.

Г. Р. Криницкий Павел Васильевич // Русский биографический словарь. СПб., 1903. Кнаппе – Кюхельбекер.

Гагерн Ф. Дневник путешествия по России в 1839 году // Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев. Л., 1991.

Герасим, еп. Ревельский. Краткий очерк жизни настоятеля Введенской Оптиной пустыни отца архимандрита – схимника Моисея, и надгробное слово, произнесенное пред погребением его. СПб., 1865.

Гербовое дело Протасовых Департамента Герольдии Правительствующего Сената по Орловской губернии 1833 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 27. Д. 6899.

Герцен А. И. Былое и думы. М.; Л., 1932. Т. I.

Гессен Ю. И. Глебовское подворье // Москва еврейская. Сборник статей и материалов. URL: https://history.wikireading.ru/98107 (дата обращения: 27.05.2021).

Голубинский Е. История канонизации святых в Русской Церкви. М., 1903.

Гордин Я. Мятеж реформаторов. Л., 1989.

Готье Ю. В. Император Николай I. (опыт характеристики) // Три века. Россия от Смуты до нашего времени. Исторический сборник под редакцией В. В. Каллаша. М., 1913. Т. V.

Грачёва И. Декабрист во главе Синода // Нева. 2005. № 10.

Григорович И., прот. Житие Св. Митрофана, первого Епископа Воронежского. СПб., 1832.

Григорович Н. Император Николай I в Святейшем Правительствующем Синоде (4-го июня 1835 года) // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002.

Громачевский А. Преосвященный Антоний, митрополит Новгородский и С.-Петербургский. СПб., 1880.

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I. Кандидатское сочинение студента IV курса СПбДА // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 573. Оп. 2. Д. 53.

Декабристы и их время / Ред. В. М. Бокова. М., 1995.

Дело о дозволении на вступление в брак фрейлине Кокошкиной // РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 568.

Десятилетие Министерства Народного Просвещения 1833-1843 гг. (Всеподданнейший доклад гр. С. С. Уварова) // Эпоха Николая I / Под ред. М. О. Гершензона. М., 1910.

Дело о дозволении на вступление в брак фрейлине Кокошкиной // РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 568. Л. 1–2.

Дело об особенном почитании, оказываемом гражданами города Воронежа к памяти покойного епископа Митрофана и приписываемых ему чудесных исцелениях // РГИА. Ф. 797. Оп. 3. Д. 10253.

Джаншиев Гр. [А.] Эпоха Великих реформ. СПб., 1907.

Дивный старец. Жизнеописание преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского, всея России чудотворца / Сост. В. Афанасьев // Журнал Московской Патриархии. 1993. № 6.

Дмитриев С. С. Православная Церковь в предреформенной России // История СССР. 1966. № 4.

Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. II.

Добролюбов Н. Разврат Николая Павловича и его приближенных любимцев. Сообщил М. Цявловский // Голос минувшего. Журнал истории и истории литературы. 1922. № 1.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1822–1826 гг. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 376.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1827 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 377.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1828 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 378.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1829 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 379.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1830 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 380.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1831 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 381, 382.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1832 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 383, 384.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1833 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 385, 386.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1834 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 387, 388.

Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1835 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 389, 390.

Долгоруков П. Петербургские очерки. М., 1992.

Душенко К. Цитаты из русской истории. Справочник. М., 2005.

Елевферий (Богоявленский), иером[онах]. Главнейшие черты нравственного мировоззрения русских подвижников 19-го века. Курсовое соч[инение]. СПб., 1904 // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 574. Оп. 2. Д. 1.

Елена, монахиня. Настоятель Оптиной пустыни архимандрит Моисей // Журнал Московской Патриархии. 1987. № 11.

Жемчужников Л. М. В крепостной деревне. 1852–1857. М., 1927. Вып. II: Мои воспоминания из прошлого.

Житие иже во Святых отца нашего Митрофана, в схимонасех Макария, первого епископа Воронежского и новоявленного чудотворца, и Сказание об обретении и открытии честных его мощей, и о благодатных при том знамениях и чудесных исцелениях. Извлечено из актов и донесений, имеющихся в Святейшем Синоде. М., 1838.

Записка А. Н. Муравьева о состоянии Православной Церкви в России // Русский архив. М., 1883. Книга вторая.

Записки Иосифа, митрополита Литовского, изданные Императорской Академией наук по завещанию автора. СПб., 1883. Т. I; II.

Записки сельского священника // Русская старина. Ежемесячное историческое издание. СПб., 1880. Т. XXVIII.

Записки Сергея Михайловича Соловьева. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других. Пг., б./г.

Здравомыслов К. Сербинович, Константин Степанович // Русский биографический словарь. Сабанеев – Смыслов. СПб., 1904.

Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского по материалам РГИА // Макариевские чтения. Можайск, 1998. Вып. 6.

Зеленина Я. Э. Митрофан [Почитание] // Православная энциклопедия. М., 2017. Т. XLV.

Зырянов П. Н. Русские монастыри и монашество в XIX и начале XX века. М., 1999.

Иванов И. И., диакон. Взаимоотношения Церкви и государства во второй половине XVIII века (деятельность обер-прокуроров Святейшего Синода в 1763–1796 гг.): Сб. документов. М., 2010.

Иванов П. Тайна святых. Введение в Апокалипсис. М., 1993. Т. II.

Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л., 1925.

И[еромонах] Е. Исповедь инока, им самим написанная. Киев, 1872.

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни. СПб., 1862.

Из автобиографии игумена Парфения // Душеполезное чтение. 1898. Июнь; Декабрь.

Из воспоминаний баронессы М. П. Фредерикс // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002.

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде Ф. Ф. Измайлова (1829–1840) // Странник. Духовный журнал. 1882. Сентябрь.

Из записной книжки архивиста. Завещание Николая I сыну // Красный архив. М.; Пг., 1923. Т. 3.

Из записок Елизаветы Николаевны Львовой // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000. Т. 2.

Из записок преосвященного Платона, архиепископа Костромского // Душеполезное чтение. 1882. Январь; Февраль.

Из рассказов и записок В. А. Сапелкина // Русский вестник. Журнал литературный и политический. СПб., 1864. Т. 54. Ноябрь.

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1837 год. СПб., 1838.

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1839 год. СПб., 1840.

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1851 год. СПб., 1852.

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1852 год. СПб., 1853.

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1853 год. СПб., 1854.

Извлечение из отчёта по ведомству духовных дел православного исповедания за 1854 год. СПб., 1855.

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1855 год. СПб., 1856.

Ильин П. В. Новое о декабристах. Прощённые, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. СПб., 2004.

Император Николай I в Юрьевом монастыре. По письмам архимандрита Фотия // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000.

Иосиф, митрополит Литовский и воссоединение униатов с Православной Церковью в 1839 г. СПб., 1869.

Историческое описание скита во имя св. Иоанна Предтечи Господня, находящегося при Козельской Введенской Оптиной пустыни / Сост. и[еромонах] Л[еонид]. СПб., 1862.

История русской православной иерархии. Комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 г. М., 2006.

История XIX века / Под ред. проф. Лависса и Рамбо. М., 1938. Т. 3.

История России в XIX веке. СПб., б./г. Т. 1.

История СССР / Под ред. проф. М. В. Нечкиной. М., 1949. Т. II: Россия в XIX веке.

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1967. Т. IV.

Йосифова Б. Декабристы. М., 1989.

Кавелин К. Д. Злобы дня // Его же. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989.

Кавелин К. Д. Московские славянофилы сороковых годов // Его же. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989.

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России. М., 1991.

Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1989. Т. I.

Карпачев С. Тайны масонских орденов. М., 2007.

Карпук Д. А. Архиепископ Нил (Исакович) (1799 – 1874). Геолог, минералог, палеонтолог и богослов. СПб., 2015.

Карсавин Л. П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII веках, преимущественно в Италии. Пг., 1915.

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. М., 1991. Т. II.

Карягин А., прот. Оптина пустынь и ее значение в деле духовно-нравственного просвещения. Курсовое сочинение на степень канд. богословия, представленное в ЛДА. Кострома, 1989.

Кизеветтер А. А. Император Николай I как конституционный монарх // Его же. Исторические очерки: Из истории политических идей. Школа и просвещение. Русский город в XVIII столетии. Из истории России в XIX столетии. М., 2006.

Ключевский В., проф. Курс русской истории. М., 1937. Ч. V.

Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968.

Книга бытия моего. Дневники и автобиографические записки епископа Порфирия Успенского. СПб., 1896. Т. III; СПб., 1897. Т. V; СПб., 1901. Т. VII.

Козельская Оптина пустынь и ее значение в истории русского монашества // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1893. Сентябрь; Октябрь; Ноябрь.

Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 г. М., 2006.

Кондаков Ю. Е. Архимандрит Фотий (1792–1838) и его время. СПб., 2000.

Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801–1825). СПб., 1998.

Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века. СПб., 2003.

Копейкин К., прот. Протоиерей Герасим Павский (1787–1863): жизнь и труды // Христианское чтение. 2005. № 24. С. 67–93.

Копейкин К., прот., Федорук В. Н. Павский Г. П. // Три века Санкт-Петербурга. Энциклопедия в трех томах. СПб., 2006. Т. II. Книга пятая: П – Р.

Копия со всеподданнейшего доклада Синода об открытии мощей Святителя Митрофана // РГИА. Ф. 797. Оп. 87. Д. 111.

Корнилов А. Курс истории России XIX в. М., 1918. Ч. II.

Корнилов А. А. Теория «официальной народности» и внутренняя политика Николая I // Книга для чтения по истории нового времени. М., 1914. Т. IV. Ч. II.

Корсаков А. Н. Детство и отрочество Николая Павловича // Русский архив. 1896. № 6.

Корсунский И. Филарет (Дроздов) // Русский биографический словарь. СПб., 1901. Фабер – Цявловский.

Корф М., барон. Материалы и чтения к биографии императора Николая I и к истории его царствования. Рождение и первые двадцать лет жизни (1796–1817 гг.) // Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1896. Т. 98.

Котельников В. Православные подвижники и русская литература. На пути к Оптиной. М., 2002.

Коялович М. О. История воссоединения западнорусских униатов старых времен. СПб., 1873;

[Краткое описание жизни и деяний первопрестольного Воронежского преосвященного Митрофана] // РГИА. Ф. 834. Оп. 2. Д. 1244.

Лесков Н. С. На краю света // Его же. Полн. собр. соч. СПб., 1902. Т. 7.

Лесков Н. С. Синодальные персоны. Период борьбы за преобладание (1820–1840 гг.) // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. 1882. Кн. XI.

Личные формулярные списки: Бородаевский И. П. – Боярский М. М.: 1824 г. – май 1888 г. // РГИА. Ф. 1349. Оп. 6. Д. 35.

Ломачевский А. Записки жандарма. Воспоминания с 1837-го по 1843-й год // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. 1872. Т. II (34).

[Лучинский Г.]. Начало Ф[ранк]-масонства в России // Энциклопедический словарь. СПб., 1902. Т. XXXVIª [72].

Максимов В., Капков К. За службу и храбрость. Священники – кавалеры ордена Святого Георгия. Неизвестные страницы // ЛИТМИР. Электронная библиотека. URL: https://www.litmir.me/br/?b=654297&p=18 (дата обращения: 30.05.2021).

Малышев В. С, свящ. Положение духовного сословия в церковной публицистике середины XIX века. СПб.: Изд-во СПбДА, 2019. 296 с.

Мануил (Лемешевский), митрополит. Русские православные иерархи 992–1892. М., 2002–2004. Т. 1–3.

Маркс К. Вопрос об отмене крепостного права в России // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М., 1958. Т. 12.

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I. Изданы под ред. Н. Ф. Дубровина // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1902. Т. 113. Кн. 1, 2.

[Мельгунов Н. А.] Мысли вслух об истекшем тридцатилетии России // Голоса из России. Лондон, 1856. Ч. 1. [Репринт: М., 1974].

Мельгунов С. П. Эпоха «официальной народности» и крепостное право // Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. М., 1911. Т. III.

Мельгунов С. П. Митрополит Филарет – деятель крестьянской реформы // Великая реформа. М., 1911. Т. V.

Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки поповщины. (Часть I) // Его же. Полн. собр. соч. СПб.; М., 1898. Т. 13.

Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки поповщины. (Часть II) // Его же. Полн. собр. соч. СПб.; М., 1898. Т. 14.

Мельников П. И. (Андрей Печерский). Счисление раскольников // Его же. Полн. собр. соч. СПб., М., 1898. Т. 14.

Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999.

Месяцослов с росписью чиновных особ, или общий штат Российской империи, на лето от Рождества Христова 1826. СПб., б./г.

Мещерский [В. П.], князь. Воспоминания. М., 2001.

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. Т. 2. Ч. I.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой половине XIX века. Выбор пути. М., 2016.

Митрополит Платон Киевский об императоре Николае Первом // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002.

Митрофан (Шкурин), иером. Антоний (Смирницкий) // Православная Энциклопедия. М., 2001. Т. II.

М[ихаил] Г[ершензон]. От Редакции // Эпоха Николая I / Под ред. М. О. Гершензона. М., 1910.

Московские ведомости. 1832. 7 сентября. № 72. Середа.

Московские ведомости. 1832. 24 сентября. № 77. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 15 октября. № 83. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 21 сентября. № 76. Середа. (Вклейка).

Московские ведомости. 1832. 2 июля. № 53. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 6 августа. № 63. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 13 августа. № 65. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 24 августа. № 68. Середа.

Московские ведомости. 1832. 27 августа. № 69. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 31 августа. № 70. Середа.

Московские ведомости. 1832. 3 сентября. № 71. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 14 сентября. № 74. Середа.

Московские ведомости. 1832. 28 сентября. № 78. Середа.

Московские ведомости. 1832. 5 октября № 80. Середа.

Московские ведомости. 1832. 8 октября. № 81. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 12 октября. № 82. Середа.

Московские ведомости. 1832. 15 октября. № 83. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 24 декабря. № 103. Суббота.

Московские ведомости. 1832. 31 декабря. № 105. Суббота. [Доп. лист].

Министерство внутренних дел. Исторический очерк. СПб., 1901.

Муравьёв А. Н. Мои воспоминания. М., 1913.

М[уравьев] А. Н. Св. Горы и Оптина пустынь. СПб., 1852.

Муретов Дм. О понятии народности // Русская мысль. Ежемесячное литературно-политическое издание. М.; Пг., 1916. Кн. V.

Мухина С. Л. Современник декабристов С. Д. Нечаев // Вопросы истории. 1983. № 10.

Мухина С. Л. Безвестные декабристы (П. Д. Черевин, С. Д. Нечаев) // Исторические записки. М., 1975. Т. 96: К 150-летию восстания декабристов.

Наставление за подписанием Екатерины II Григорью Потемкину о занятиях его делами в Синоде. 4 сентября 1763 г. Инструкция нашему камер-юнкеру Григорью Потемкину // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1871. Т. 7: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел.

Нечаев С. Застольная песнь греков // Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика / Сост. Вл. Орлов. М.; Л., 1951.

Нечкина М. Движение декабристов. М., 1955. Т. I, II.

Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был». Записки и дневники. СПб., 1904. Т. I.

Николай I // Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. Опыт энциклопедического словаря. М., 1996.

Никольский Н. М. История Русской Церкви. М., 1985.

О сенаторе, действительном тайном советнике Степане Дмитриевиче Нечаеве [1848–1857 годы] // РГИА. Ф. 1582. Оп. 34. Д. 2898.

О службе члена Государственного Совета, генерал-адъютанта графа Пратасова [1852–1855 гг.] // РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 434.

О смерти первоприсутствующего и сенатора князя Петра Мещерского // РГИА. Ф. 1347. Оп. 96. Д. 689.

Об особом почитании, оказываемом гражданами к памяти покойного тамошнего епископа Митрофана // Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 797. Оп. 3. Д. 10253.

Описание сельского духовенства // Русский заграничный сборник. Berlin; Paris; London, 1858. Вып. IV. С. 69.

Отрывки из «Воспоминаний о моей жизни Н. Г. Устрялова // Новое время. 1872. 5 (17) февраля. № 35. Суббота.

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850 // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1896. Т. 98.

Отчёт обер-прокурора Синода за 1828 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 552.

Отчёт обер-прокурора Синода за 1829 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 553.

Отчёты обер-прокурора Синода за 1836 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 554.

Отчёт обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850 // РГИА. 1409. Оп. 4. Д. 14908.

Отчёты министерств за двадцатипятилетие царствования императора Николая I. Отчёт обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850 // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1896. Т. 98: Материалы и черты к биографии императора Николая I и к истории его царствования / Изданы под ред. Н. Ф. Дубровина.

Описание сельского духовенства // Русский заграничный сборник. Berlin; Paris; London, 1858. Вып. IV.

Панов И. Воспоминание о князе Петре Сергеевиче Мещерском // Санкт-Петербургские ведомости. Газета политическая и литературная. 1857. 31 декабря. № 282. Вт.

Панченко А. А. Народное православие. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. СПб., 1998.

Парфений (Агеев), игумен. Автобиография. М., 2009.

Переписка Филарета, митрополита Московского, с С. Д. Нечаевым. СПб., 1895.

Петрова Т. А. Андрей Штакеншнейдер. Л., 1978.

П[ётр] Б[артенев]. Из записной книжки «Издателя Русского архива» // Русский архив. 1908. Ч. 1. № 2.

Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету / Сообщ[ил] А. Н. Львов // Христианское чтение, издаваемое при С.-Петербургской духовной академии. 1898. Вып. седьмой (июль).

Письма к митрополиту Филарету от преосвященных… // Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 832. Оп. 1. Д. 15. Л. 51.

Письмо Московского митрополита Филарета к обер-прокурору Святейшего Синода, графу Н. А. Протасову. (Август 1851 г.) // Русский архив. 1876. Кн. III.

Победоносцев К. П. Московский Сборник // Победоносцев: Pro et contra / Изд. подг. С. Л. Фирсов. СПб., 1996.

Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен. М.; Л., 1925. Т. IV.

Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. (ПСЗ-I). СПб., 1830. Т. VI: 1720–1722.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Николая I. Пг., 1915. Т. I: 1825 (декабря 12) – 1835 гг.

Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века. СПб., 1901.

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995.

Потапова Н. Трибуны сырых казематов. Политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017.

Православная Энциклопедия. М., 2000–2015. Т. I–XL.

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия // Российские самодержцы. М., 1990.

Пресняков А. Самодержавие Николая I // Русское прошлое. Исторические сборники. Пг.; М., 1923. Кн. 2.

Приветствие и[сполняющего] о[бязанности] ректора Воронежской православной духовной семинарии иеромонаха Иннокентия (Никифорова) участникам Межрегиональной научно-практической конференции «175-летие прославления святителя Митрофана, выдающегося церковного и государственного деятеля» // 175 лет прославления святителя Митрофана, первого епископа Воронежского. URL: http://www.vob.ru/mitropolit/service/2007/september/19/rektor.htm (дата обращения: 26.05.2021).

Протасов Н. А., гр[аф], ген[ерал] от кавалерии, член Гос[ударственного] совета. Письма (3) Степану Петровичу Шевыреву. 1846–1851 гг. // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 850. Д. 461.

Протопресвитер Николай Васильевич Музовский. URL: http://hungary.orthodoxy.ru/detail/muzovsky.htm (дата обращения: 26.05.2021).

Пушкин А. С. [Письмо № 556. С. Д. Нечаеву] // Его же. Полн. собр. соч. М., 1938. Т. VI: Письма. 1815–1837.

Пушкин А. С. [Письмо № 789. С. Д. Нечаеву] // Его же С. Полн. собр. соч. М., 1938. Т. VI: Письма. 1815–1837.

Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I. СПб., 2000.

Речь императора Николая Павловича римско-католическим епископам в 1844 г. // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000. Т. 2.

Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. (Церковные реформы в России 1860–1870-х годов). М., 1999.

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. М., 2000.

Розанов В. В. Интересные книги, интересное время и интересные вопросы // Его же. Около церковных стен. М., 1995.

Розанов В. В. Листва // Его же. Опавшие листья. Короб второй и последний. М.; СПб., 2010.

Розанов В. В. Непростые пропуски // Его же. Около народной души. Статьи 1906–1908 гг. М., 2003.

Розанов В. В. Оптина пустынь // Его же. Около церковных стен. М., 1995.

Розанов В. В. Папская «непогрешимость» как орудие реформации без революции // Его же. Около церковных стен. М., 1995.

Розанов В. В. Черная сотня // Его же. Около народной души. Статьи 1906–1908 гг. М., 2003.

Романчук А., прот. Высокопреосвященный Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский: очерк жизни и церковно-общественной деятельности. М.; Минск, 2015.

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 695. Оп. 1. Д. 216. Л. 11.

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове. 1836–1855 гг. // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. 1883. Т. IV (102).

Рункевич С. Г. Русская Церковь в XIX веке. СПб., 1901.

Русское православие: вехи истории. М., 1989.

С. Г. Р. Криницкий Павел Васильевич // Русский биографический словарь. СПб., 1903. Кнаппе – Кюхельбекер. С. 444.

Савостьянов Н. М. Жизнь преосвященного Антония, архиепископа Воронежского и Задонского. СПб., 1852.

Самарин Ю. Ф. Два слова об одежде // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма. 1840–1876. М., 1997.

Самарин Ю. Ф. [Письмо В. А. Черкасскому] // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма. 1840–1876. М., 1997.

Самарин Ю. Ф. Чему должны мы научиться? // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма. 1840–1876. М., 1997.

Самодержавие. История, закон, юридическая конструкция. СПб., 1906.

С.-Петербургские ведомости. 1832. 18 августа. № 194. Чт.

С.-Петербургские ведомости. 1832. 27 августа. № 202. Суббота.

С.-Петербургские ведомости. 1832. 25 сентября. № 227. Воскресенье.

Северная пчела. 1829. 29 апреля. № 51. Суббота; 25 мая. № 63. Суббота.

Сербинович К. С. Заметка о смерти и погребении Николая Александровича Протасова. Приложение: «Слово, сказанное при погребении Протасова» [1855 г.] // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 690. Д. 15.

Серков А. И. История русского масонства. СПб., 2000.

Серков А. И. Русское масонство. 1731–2000. Энциклопедический словарь. М., 2001.

Сечина И. Святитель Митрофан Воронежский: жизнь с царём // Православный церковный календарь (https://azbyka.ru/days/p-svjatitel-mitrofan-voronezhskij-zhizn-s-carem (дата обращения: 26.05.2021).

Сказание о[б] обретении и открытии честных мощей, иже во святых отца нашего Митрофана, первого Епископа Воронежского и о благодатных при том знамениях и чудесных исцелениях. Извлечено из актов и донесений имеющихся в Святейшем Синоде. СПб., 1832.

Случай с Николаем I возле города Чембар // Азбукиведи-история (http://azbukivedi-istoria.ru/publ/politika/sluchaj_s_nikolaem_i_vozle_goroda_chembar/2-1-0-65 (дата обращения: 26.05.2021).

Смирнова С. Гр[аф] Протасов и высшее духовенство при императоре Николае I // Новое время. 1902. 19 июля (1 августа). № 9472. Пт.; 5 (18) июля. № 9458. Пт.; 19 июля (1 августа). № 9472. Пт.

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917 // История Русской Церкви. М., 1996–1997. Т. VIII. Ч. 1, 2.

Собрание постановлений по части раскола. СПб., 1875.

Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству Св. Синода. СПб., 1860. Кн. II (1801–1858).

Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания. Л., 1988.

Соловьев В. С. Памяти императора Николая I // Его же. Сочинения в двух томах. М., 1989. Т. II.

Сон юности: Воспоминания великой княжны Ольги Николаевны // Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000.

Соснин Д. П. О нетлении святых мощей в Церкви Христианской. СПб., 1832.

Справочный энциклопедический словарь / Под ред. А. Старчевского. СПб., 1855. Т. 9. Ч. II: Р и С.

Сумароков Е. Лекции по истории Русской Церкви. Харбин, 1945. Т. II.

Сыромятников Б. Николай I // Энциклопедический Словарь Русского библиографического института Гранат. М., б./г. Т. 30.

Тальберг Н. Д. Христианин на престоле. (К столетию со дня кончины императора Николая I) // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002.

Тинина З. П. Самодержавие и Русская Православная Церковь в первой четверти XIX века. Волгоград, 1999.

Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. СПб.; М., 1881. Т. 2.

Толстой Д. А. Иосиф, митрополит Литовский и воссоединение униатов с православной церковью в 1839 г. СПб., 1869.

Толстой Л. Н. Дневники. 1895–1910 гг. // Его же. Собрание сочинений. М., 1965. Т. 20.

Толстой М. В. Мои воспоминания // Русский архив. 1881. Кн. вторая.

Тютчев Ф. И. Папство и римский вопрос. С русской точки зрения // Его же. Политические статьи. Paris, 1976.

Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров. Воспоминания – Дневник. М., 1928.

Тысячелетие крещения Руси. Поместный Собор Русской Православной Церкви. Материалы. М., 1990. Кн. 1.

Уваров С. С. Отчёт по обозрению Московского университета (4 декабря 1832 г.) // Сборник постановлений Министерства народного просвещения. СПб., 1875. Т. 2. Отд. 1. 1825–1839.

Удалов С. В. Империя на якоре: государственная идеология, власть и общество в России. Саратов, 2018.

Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. М., 2004. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I.

Устрялов Н. Русская история. СПб., 1855. Ч. 2.

Федорук В. Н. Православная Церковь и государство в России во второй четверти XIX века: автореф. дис. … канд. филос. наук. СПб., 2012.

Федорук В. Н. Православная Церковь и государство в России во второй четверти XIX века: дис. … канд. филос. наук. СПб., 2012. (Машинопись).

Феоктистов Е. За кулисами политики и литературы. 1848–1896. М., 1991.

[Филарет, митр.] Слова и речи Филарета, митрополита Московского. М., 1861. Собр. II. Ч. III.

Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Слово в день рождения Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича. Говорено в Успенском соборе июня 25 дня 1851 год // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000. Т. 2.

[Филарет, митр.]. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. СПб., 1885. Т. II.

[Филарет, митр.]. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. М., 1886. Т. IV.

Фирсов А. Н. Козельская Оптина пустынь // Исторический Вестник. Т. LXXV. 1899. № 3.

Фирсов С. Л. Архимандрит Моисей (Путилов) и возрождение Оптиной пустыни // Церковь и время. 2002. № 4 (21). С. 185–207.

Фирсов С. Л. Государство и религии в эпоху империи (юридические аспекты) // Многонациональный Петербург. История. Религии. Народы. СПб., 2002.

Фирсов С. Л. Император Николай Павлович как православный государь и верующий христианин. Штрихи к социально-психологическому портрету // Церковь и время. 2010. № 3 (52). С. 151–192.

Фирсов С. Л. «Око Государево»: обер-прокуроры Святейшего Синода в эпоху императора Николая Павловича. Штрихи к портрету // Церковь и время. 2019. № 2 (87). С. 135–231.

Фирсов С. Л. Отчёты обер-прокуроров Святейшего Правительствующего Синода эпохи императора Николая Павловича как источник по истории Православной Российской Церкви // Христианское чтение. 2020. № 5. С. 180–199.

Фирсов С. Л. «Охранительная идеология» и Православная Церковь в России 1825–1861 гг. // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании современной России (от истоков к современности): Сб. статей. СПб.: СПбГУ, 2004. Вып. 1. С. 142–172.

Фирсов С. Л. Православное государство и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 6 (Философия, культурология, политология, право, международные отношения). Вып. 1. 2009. С. 6–15.

Фирсов С. Л. «Православный абсолютизм». Светская власть и православная церковь в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 6 (Философия, политология, социология, психология, право, международные отношения). Вып. 4. 2004. [2005]. С. 36–43.

Фирсов С. Л. Протасов Н. А. // Три века Санкт-Петербурга. Энциклопедия в трех томах. СПб., 2006. Т. II. Книга пятая: П – Р.

Фирсов С. Л. Религиозная политика и народное благочестие в России (1825–1861) // Церковь и время. 2005. № 1 (30). С. 200–240.

Фирсов С. Л. Святейший Правительствующий Синод в эпоху императора Николая Павловича // Церковь и время. 2017. № 2 (79). С. 209–261.

Фирсов С. Л. Святой империи. К истории канонизации святителя Митрофана Воронежского в 1832 году // Христианское чтение. 2020. № 4. С. 184–198.

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.

Формулярные и послужные списки Нечаева Степана Дмитриевича [1827–1829 гг.] // РГИА. Ф. 1005. Оп. 1. Д. 6.

Хроника моей жизни. Автобиографические записки высокопреосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Сергиев Посад, 1907. Т. 7. (1883–1885).

Царствование императора Николая I / Сост. М. П. Романов. СПб., 1883.

Черновики записок о производстве в чины и перемещениях по службе Нечаева С. Д., писанные самим Нечаевым С. Д. // РГИА. Ф. 1005. Оп. 1. Д. 51.

Чистович И. Пятидесятилетие (1839–1889) воссоединения с православной церковью западно-русских униатов: обзор событий воссоединения в царствование императора Николая I. СПб., 1889.

Чистович И. А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине текущего столетия. Комиссия духовных училищ. СПб., 1894.

Чулков Г. Императоры. М., 1991.

Чулков Г. Ф. И. Тютчев и его эпиграммы // Былое. 1922. № 19.

Шавельский Г., прот. Последнее воссоединение с православною церковью униатов Белорусской епархии (1833–1839 гг.). СПб., 1910.

[Шевырев С. П.] История русской словесности, преимущественно древней. XXXIII публичные лекции Степана Шевырёва, ординарного профессора Московского университета. М., 1845–1860. Ч. 1–4.

Шевырев С. История русской словесности. М., 2017.

Шевырев С. П. Материалы для биографии гр[афа] Протасова: биографические сведения о Н. А. Протасове рукой неустановленного лица и копия С. П. Шевырёва с письма вел[икой] кн[ягини] Ольги Николаевны (королевы Виртембергской) к вдове Н. А. Протасова – М. А. Протасовой от 24 янв[аря] / 5 фев[раля] 1855 г., Штутгарт // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 850. Д. 79.

Шевырев С. П. Письмо Николаю Александровичу Протасову [1849 г.] // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 850. Д. 94.

Шереметев С. Д. Петербургское общество 60-х годов. (1863–1868) // Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001.

Шкерин В. А. Декабрист С. Д. Нечаев о моральном облике уральского православного духовенства // Пятые Татищевские чтения. Духовность и нравственность на Урале в прошлом и настоящем: тезисы докладов и сообщений, Екатеринбург, 22–23 апреля 2004 г. Екатеринбург, 2004.

Шкерин В. А. От тайного общества до Святейшего Синода. Декабрист С. Д. Нечаев. Екатеринбург, 2005.

[Шлеев С., свящ.] Единоверие в своем внутреннем развитии (в разъяснении его малораспространенности среди старообрядцев) // Путь на Голгофу. М., б./г. Т. 2: Духовное наследие священномученика Симона, епископа Охтенского.

Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917. Библиографический справочник. СПб., 2001.

Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. II.

Шовкун Н. Скит Оптиной пустыни и его значение в истории русского монашества. Курсовое сочинение, представленное в ЛДА. Л., 1956. (Машинопись).

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989.

Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М., 1937. Т. XVI. Ч. 2.

Эпоха Николая I / Под ред. М. О. Гершензона. М., 1910.

[Яковлев С. П.] Императрица Александра Федоровна. Биографический очерк, составленный С. П. Яковлевым. М., 1867 [1866].

Old Gentleman [Амфитеатров А. В.] Господа Обмановы: (Провинциальные впечатления) // Россия. Газета политическая и литературная. 1902. 13 января. № 975. Воскресенье.

Примечания

1

Десятилетие Министерства Народного Просвещения 1833–1843 гг. (Всеподданнейший доклад гр. С. С. Уварова) // Эпоха Николая I / Под ред. М. О. Гершензона. М., 1910. С. 115–116.

2

См. подр.: Уваров С. С. Отчёт по обозрению Московского университета (4 декабря 1832 г.) // Сборник постановлений Министерства народного просвещения. СПб., 1875. Т. 2. Отд. 1. 1825–1839. Стб. 503–529. Следует также отметить, что в последние десятилетия многие постулаты т. н. теории официальной народности были подвергнуты критике, порой весьма резкой. Авторы новых подходов к этой теории характеризуют её «как миф, растиражированный либеральными учёными и журналистикой в борьбе с деятелями традиционалистского направления» (см. подр.: Бадалян Д. А. С. С. Уваров и журнальная борьба 1830–1840-х годов // Тетради по консерватизму. 2018. № 1. С. 203–218). Есть и более осторожная критика теории официальной народности (см., напр.: Удалов С. В. Империя на якоре: государственная идеология, власть и общество в России. Саратов, 2018).

3

Герцен А. И. Былое и думы. М.; Л., 1932. Т. I. С. 50.

4

М[ихаил] Г[ершензон]. От Редакции // Эпоха Николая I… С. VI.

5

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I. Изданы под ред. Н. Ф. Дубровина // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1902. Т. 113.

6

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Николая I. Пг., 1915. Т. I: 1825 (декабря 12) – 1835 гг.

7

См., напр.: Барсов Т. В., проф. Святейший Синод в его прошлом. СПб., 1896; Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия (Отношения обер-прокуроров к Св. Синоду). Опыт церковно-исторического исследования. Казань, 1900; Рункевич С. Г. Русская Церковь в XIX веке. СПб., 1901; Толстой Д. А. Иосиф, митрополит Литовский и воссоединение униатов с православной церковью в 1839 г. СПб., 1869; Чистович И. Пятидесятилетие (1839–1889) воссоединения с православной церковью западно-русских униатов: обзор событий воссоединения в царствование императора Николая I. СПб., 1889; Коялович М. О. История воссоединения западнорусских униатов старых времен. СПб., 1873; Шавельский Г., прот. Последнее воссоединение с православною церковью униатов Белорусской епархии (1833–1839 гг.). СПб., 1910.

8

Единственной, пожалуй, работой, целиком посвящённой «церковным сюжетам» эпохи императора Николая I, была диссертация петербургского священника Николая Гурьева, так до революции 1917 г. и не опубликованная (см.: Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 573. Оп. 2. Д. 53).

9

См.: Сумароков Е. Лекции по истории Русской Церкви. Харбин, 1945. Т. II. С. 286–298, 301–307 и др.

10

Работа И. К. Смолича была переведена и переиздана в России. См.: Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917 // История Русской Церкви. М., 1996–1997. Т. VIII. Ч. 1, 2.

11

См.: Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века. СПб., 2003.

12

См., напр.: Его же. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801–1825). СПб., 1998; Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России александровской эпохи. Казань: Казанский государственный университет, 1997; Ее же. Духовная школа в России первой четверти XIX века. Казань, 1998.

13

См., напр.: Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. (Церковные реформы в России 1860–1870-х годов). М., 1999.

14

См., напр.: Романчук А., прот. Высокопреосвященный Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский: очерк жизни и церковно-общественной деятельности. М.; Минск, 2015.

15

См., напр.: Федорук В. Н. Православная Церковь и государство в России во второй четверти XIX века: автореф. дис. … канд. филос. наук. СПб., 2012. Научным руководителем диссертационного исследования был автор этих строк.

16

Фирсов С. Л. Архимандрит Моисей (Путилов) и возрождение Оптиной пустыни // Церковь и время. 2002. № 4 (21). С. 185–207; Его же. Религиозная политика и народное благочестие в России (1825–1861) // Там же. 2005. № 1 (30). С. 200–240; Его же. Император Николай Павлович как православный государь и верующий христианин. Штрихи к социально-психологическому портрету // Там же. 2010. № 3 (52). С. 151–192; Его же. Святейший Правительствующий Синод в эпоху императора Николая Павловича // Там же. 2017. № 2 (79). С. 209–261; Его же. «Око Государево»: обер-прокуроры Святейшего Синода в эпоху императора Николая Павловича. Штрихи к портрету // Там же. 2019. № 2 (87). С. 135–231.

17

Его же. «Охранительная идеология» и Православная Церковь в России 1825–1861 гг. // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании современной России (от истоков к современности). Сборник статей. СПб., 2004. Вып. 1. С. 142–172; Его же. «Православный абсолютизм» Светская власть и православная церковь в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 6 (Философия, политология, социология, психология, право, международные отношения). Вып. 4. 2004. [2005]. С. 36–43; Его же. Православное государство и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 6. (Философия, культурология, политология, право, международные отношения). Вып. 1. 2009. С. 6–15; Его же. Святой империи. К истории канонизации святителя Митрофана Воронежского в 1832 году // Христианское чтение. 2020. № 4. С. 184–198; Его же. Отчёты обер-прокуроров Святейшего Правительствующего Синода эпохи императора Николая Павловича как источник по истории Православной Российской Церкви // Там же. 2020. № 5. С. 180–199.

18

Фирсов С. Л. Архимандрит Моисей (Путилов) и возрождение Оптиной пустыни // Церковь и время. 2002. № 4 (21). С. 185–207; Его же. «Охранительная идеология» и Православная Церковь в России 1825–1861 гг. // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании современной России (от истоков к современности): Сб. статей. СПб.: СПбГУ, 2004. Вып. 1. С. 142–172; Его же. Религиозная политика и народное благочестие в России (1825–1861) // Церковь и время. 2005. № 1 (30). С. 200–240; Его же. «Православный абсолютизм». Светская власть и православная церковь в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 6 (Философия, политология, социология, психология, право, международные отношения). Вып. 4. 2004. [2005]. С. 36–43; Его же. Православное государство и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 6 (Философия, культурология, политология, право, международные отношения). Вып. 1. 2009. С. 6–15.

19

Исключением из этого правила можно считать апологетическую статью историка русского зарубежья Н. Д. Тальберга: см.: Тальберг Н. Д. Христианин на престоле. (К столетию со дня кончины императора Николая I) // Император Николай Первый. Николаевская эпоха. Слово Русского Царя. Апология Рыцаря. Незабвенный. М., 2002. С. 722–729.

20

Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 365, 371.

21

Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 395.

22

Записки Сергея Михайловича Соловьева. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других. Пг., б./г. С. 116–117.

23

Феоктистов Е. За кулисами политики и литературы. 1848–1896. М., 1991. С. 125, 166–167.

24

Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был». Записки и дневники. СПб., 1904. Т. I. С. 553. Запись от 27 февраля 1859 г.

25

См.: Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М., 1937. Т. XVI. Ч. 2. С. 24.

26

Воспоминания о младенческих годах императора Николая Павловича, записанные им собственноручно // Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. М., 2000. Т. 1. С. 69–70.

27

См. подр.: Корф М., барон. Материалы и чтения к биографии императора Николая I и к истории его царствования. Рождение и первые двадцать лет жизни (1796–1817 гг.) // Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1896. Т. 98. С. 6–9.

28

См.: Корсаков А. Н. Детство и отрочество Николая Павловича // Русский архив. 1896. № 6. С. 280.

29

Корф М., барон. Материалы и чтения к биографии императора Николая I… С. 48–49.

30

См. подр: С. Г. Р. Криницкий Павел Васильевич // Русский биографический словарь. СПб., 1903. Кнаппе – Кюхельбекер. С. 444.

31

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… Т. VIII. Ч. 1. С. 385.

32

См.: Протопресвитер Николай Васильевич Музовский. URL: http://hungary.orthodoxy.ru/detail/muzovsky.htm (дата обращения: 26.05.2021).

33

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. М., 1991. Т. II. С. 555.

34

Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. М., 2004. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I. С. 240.

35

Тальберг Н. Д. Христианин на престоле… С. 722–723.

36

Чулков Г. И. Императоры. М., 1991. С. 191.

37

Душенко К. Цитаты из русской истории. Справочник. М., 2005. С. 218, 219.

38

Иванов П. Тайна святых. Введение в Апокалипсис. М., 1993. Т. II. С. 551.

39

См.: Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. II. С. 6, 7.

40

Уортман Р. С. Сценарии власти… С. 383–384, 385.

41

Уортман Р. С. Сценарии власти… С. 363, 390.

42

Жемчужников Л. М. В крепостной деревне. 1852–1857. М., 1927. Вып. II: Мои воспоминания из прошлого. С. 109.

43

Готье Ю. В. Император Николай I. (Опыт характеристики) // Три века. Россия от Смуты до нашего времени. Исторический сборник под редакцией В. В. Каллаша. М., 1913. Т. V. С. 288.

44

Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров. Воспоминания – Дневник. М., 1928. С. 96.

45

Блудова А. Д., графиня. Император Николай Павлович. 1850 // Император Николай Первый. Николаевская эпоха… С. 597.

46

Кизеветтер А. А. Император Николай I как конституционный монарх // Его же. Исторические очерки: Из истории политических идей. Школа и просвещение. Русский город в XVIII столетии. Из истории России в XIX столетии. М., 2006. С. 369.

47

Кизеветтер А. А. Император Николай I как конституционный монарх // Его же. Исторические очерки: Из истории политических идей. Школа и просвещение. Русский город в XVIII столетии. Из истории России в XIX столетии. М., 2006. С. 369.

48

Кизеветтер А. А. Император Николай I как конституционный монарх // Его же. Исторические очерки: Из истории политических идей. Школа и просвещение. Русский город в XVIII столетии. Из истории России в XIX столетии. М., 2006. С. 370.

49

Внутренние известия // Северная пчела. 1829. 29 апреля. № 51. Суббота. С. 1.

50

То же // Там же. 1829. 25 мая. № 63. Суббота. С. 1.

51

Речь императора Николая Павловича римско-католическим епископам в 1844 г. // Николай Первый и его время… С. 115.

52

Речь императора Николая Павловича римско-католическим епископам в 1844 г. // Николай Первый и его время… С. 115.

53

Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Слово в день рождения Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича. Говорено в Успенском соборе июня 25 дня 1851 год // Николай Первый и его время… С. 63.

54

[Боже, Царя храни] // Император Николай Первый. Николаевская эпоха… С. 56.

55

Розанов В. В. Листва // Его же. Опавшие листья. Короб второй и последний. М.; СПб., 2010. С. 284.

56

О «православной оппозиции» см. подр.: Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I… С. 71–138 и др.

57

О «евангельском государстве» см. подр.: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение»… С. 97–134 и др.

58

Император Николай I в Юрьевом монастыре. По письмам архимандрита Фотия // Николай Первый и его время… Т. 2. С. 121–122.

59

См.: Иосиф (Величковский) // Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи. 992–1892. М., 2003. Т. II. С. 113.

60

Копейкин К., прот. Павский // Три века Санкт-Петербурга. Энциклопедия. СПб., 2006. Т. II: Девятнадцатый век. Кн. пятая. С. 45. В конце статьи см. библиографию статей о протоиерее Герасиме Павском (С. 46).

61

4 июня 1835 г. император Николай I посетил Св. Синод вместе с великим князем Александром Николаевичем. Незадолго до этого для заседаний высшего церковного учреждения Православной Российской Церкви на Сенатской площади было отстроено новое здание, в которое и приехал самодержец с наследником. Проследовав в палату синодальных заседаний и заняв место не на троне, а рядом, на креслах, Николай I обратился к членам Св. Синода с речью, в которой, среди прочего, и заявил о своем намерении знакомить наследника с церковными делами «и [о] соизволении на его присутствии иногда при занятиях Синода и под его руководством» (см.: Григорович Н. Император Николай I в Святейшем Правительствующем Синоде (4-го июня 1835 года) // Император Николай Первый. Николаевская эпоха… С. 517.

62

Чулков Г. Императоры… С. 226.

63

См.: Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 103.

64

См.: Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… С. 231. Запись от 10 апреля 1833 года.

65

Автобиография протопресвитера В. Б. Бажанова // Николай Первый и его время… Т. 2. С. 348–349.

66

См.: Тальберг Н. Д. Христианин на престоле… С. 725.

67

Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… С. 256. Запись от 1 января 1835 года.

68

Там же. С. 260. Запись от 25 января 1835 года.

69

Уортман Р. С. Сценарии власти… С. 394.

70

Уортман Р. С. Сценарии власти… С. 416.

71

Бисмарк О. Мысли и размышления. М., 1940. Т. I. С. 159.

72

Жемчужников Л. М. В крепостной деревне… С. 113. Следует отметить, что данное сообщение представляет скорее интерес как один из слухов, ходивших тогда в русском обществе. На самом деле история выглядела несколько иначе: в ночь с 25 на 26 августа 1836 г. примерно в 14 верстах от города Чембара коляска императора опрокинулась на спуске, и Николай сломал левую ключицу (см., напр.: Случай с Николаем I возле города Чембар // Азбукиведи-история. URL: http://azbukivedi-istoria.ru/publ/politika/sluchaj_s_nikolaem_i_vozle_goroda_chembar/2-1-0-65 (дата обращения: 26.05.2021)).

73

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850 // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1896. Т. 98. С. 457–460.

74

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850 // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1896. Т. 98. С. 457.

75

Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров… С. 100–101.

76

Сон юности: Воспоминания великой княжны Ольги Николаевны // Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000. С. 202–203.

77

См.: Тальберг Н. Д. Христианин на престоле… С. 723.

78

Из записок Елизаветы Николаевны Львовой // Николай Первый и его время… Т. 2. С. 313.

79

См.: Выскочков Л. Николай I. М., 2006. С. 490.

80

Из записок Елизаветы Николаевны Львовой… С. 319.

81

Из воспоминаний баронессы М. П. Фредерикс // Император Николай Первый. Николаевская эпоха… С. 489.

82

Добролюбов Н. Разврат Николая Павловича и его приближенных любимцев. Сообщил М. Цявловский // Голос минувшего. Журнал истории и истории литературы. 1922. № 1. С. 65.

83

Old Gentleman [Амфитеатров А. В.] Господа Обмановы: (Провинциальные впечатления) // Россия. Газета политическая и литературная. 1902. 13 января. № 975. Воскресенье. С. 2.

84

См. подр.: Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

85

Блудова А. Д., графиня. Император Николай Павлович. 1850… С. 591.

86

Митрополит Платон Киевский об императоре Николае Первом // Император Николай Первый. Николаевская эпоха… С. 645.

87

Большинство исследователей обращают внимание на иные, «немецкие» черты Николая I. Так, Р. С. Уортман полагает, что «по своему воспитанию, своим вкусам, своему поведению Николай был явным немцем», не забывая указывать и на то, что «его традиция определялась именно как специфически русская» (Уортман Р. С. Сценарии власти… С. 392). Как видим, ученый не сочетает воедино воспитание и вкусы царя с его политической доктриной (теорией «официальной народности»).

88

Петрова Т. А. Андрей Штакеншнейдер. Л., 1978. С. 86, 87.

89

Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров… С. 153. Запись от 22 июля 1854 года.

90

[Яковлев С. П.] Императрица Александра Федоровна. Биографический очерк, составленный С. П. Яковлевым. М., 1867 [1866]. С. 182.

91

Устрялов Н. Русская история. СПб., 1855. Ч. 2. С. 506–509. Удивительным образом в официозной устряловской «Истории» оказались точно описаны последние дни жизни императора Николая I. Изданные спустя более чем 70 лет дневники фрейлины А. Ф. Тютчевой полностью подтвердили приведенные Н. Г. Устряловым факты (см.: Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров… С. 174, 178, 180–181).

92

Царствование императора Николая I. Составил М. П. Романов. СПб., 1883. С. 115–116.

93

Чулков Г. Ф. И. Тютчев и его эпиграммы // Былое. 1922. № 19. С. 76.

94

Соловьев В. С. Памяти императора Николая I // Его же. Сочинения в двух томах. М., 1989. Т. II. С. 606.

95

См.: Толстой Л. Н. Дневники. 1895–1910 гг. // Его же. Собрание сочинений. М., 1965. Т. 20. С. 171, 187–188. Записи от 3 июня 1903 года и 29 марта 1904 года и др.

96

См.: Выскочков Л. В. Николай I… С. 598–600 и др.

97

См.: Кавелин К. Д. Злобы дня // Его же. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 497, 503.

98

См. подр.: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение»… Казань, 1997. С. 97–131.

99

См. подр.: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение»… Казань, 1997. С. 97, 98–99.

100

См. подр.: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение»… Казань, 1997. С. 119.

101

При этом следует иметь в виду, что Высочайший рескрипт на имя управляющего Министерством внутренних дел графа В. П. Кочубея «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ» последовал ещё 1 августа 1822 г. (см.: Карпачев С. Тайны масонских орденов. М., 2007. С. 49). Николай I лишь подтвердил этот рескрипт (21 апреля 1826 г.). Что касается Библейского Общества, то следует иметь в виду: доклад о необходимости его закрытия был представлен митрополитом Серафимом (Глаголевским) ещё в декабре 1824 г., решение же о его закрытии последовало 12 апреля 1826 г. (см. подр.: Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I. СПб., 2000. С. 256–274 и др.).

102

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 202.

103

Кавелин К. Д. Московские славянофилы сороковых годов // Его же. Наш умственный строй… С. 358.

104

Цит. по: Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… Т. I. С. 267. Запись от 8 августа 1835 г.

105

История XIX века / Под ред. проф. Лависса и Рамбо. М., 1938. Т. 3. С. 162–163.

106

Ключевский В. О. Дневники // Его же. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории… С. 316. Запись от 30 января 1911 г.

107

Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1989. Т. I. С. 22.

108

Корнилов А. А. Теория «официальной народности» и внутренняя политика Николая I // Книга для чтения по истории нового времени. М., 1914. Т. IV. Ч. II. С. 90.

109

Корнилов А. А. Теория «официальной народности» и внутренняя политика Николая I // Книга для чтения по истории нового времени. М., 1914. Т. IV. Ч. II. С. 91.

110

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия // Российские самодержцы. М., 1990. С. 267, 268.

111

Эпоха Николая I / Под ред. М. О. Гершензона. М., 1910. С. 116.

112

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия… С. 295.

113

Из записной книжки архивиста. Завещание Николая I сыну // Красный архив. Т. 3. 1923. С. 292–293.

114

Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров… Т. I. С. 96.

115

По словам А. Ф. Тютчевой, «история его (Николая I. – С. Ф.) царствования, история его родины и его народа – это был он и исключительно он». (Там же. С. 99).

116

Иванов П. Тайна святых… Т. II. С. 580.

117

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 203.

118

Однако в истории старообрядчества Николай I остался прежде всего как наиболее последовательный гонитель старой веры, «миссионер на царском троне», более занимавшийся «совращением старообрядцев в единоверие, чем государственными делами, совращением принудительным, насильственным, разорительным и губительным для всей страны» (Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999. С. 167–168). В стихотворной форме старообрядцы характеризовали Николая I следующим образом:

Спесью надутый капрал,

Носитель русской короны,

Случайно трон забрал,

Слышит ли тиран старообрядческие стоны? (Там же. С. 181. Комментарии).

119

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… Т. 113. С. 238.

120

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 202.

121

Однажды В. В. Розанов заметил, что митр. Филарет и Николай I – первый умом, а второй характером, и оба духом своего управления – дали нечто завершительное. «Они хотели быть образцом и примером, которому могли бы следовать преемники их положения». (Розанов В. В. Черная сотня // Его же. Около народной души. Статьи 1906–1908 гг. М., 2003. С. 115). В другом месте Розанов сожалел, что два консерватора – митр. Филарет и Николай I – «разошлись по мелочам» (Его же. Апокалипсис нашего времени. М., 2000. С. 6).

122

См.: Самодержавие. История, закон, юридическая конструкция. СПб., 1906. С. 176–178.

123

Герцен А. И. Былое и думы… Т. I. С. 105.

124

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия… С. 268.

125

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 574. Оп. 2. Д. 53. Л. 81–81 об.

126

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 574. Оп. 2. Д. 53. Л. 128.

127

Годовые отчеты обер-прокуроров Св. Синода ввели в 1826 г. (см.: Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ… С. 47. Анализу этих отчётов специально посвящён десятый очерк).

128

Гурьев Н. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 133.

129

Там же. Л. 157 об. – 158, 161, 163 об.

130

Барсов Т. В. Святейший Синод в царствование императора Николая I // Христианское чтение. 1895. Вып. 5. С. 287–288.

131

Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ… С. 75.

132

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 341.

133

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Николая I. Пг., 1915. Т. I. С. 128.

134

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Николая I. Пг., 1915. Т. I. С. 318.

135

Цит. по: Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени… С. 6. Фраза была донесена императору.

136

См. подр.: Гурьев Н. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I. Л. 244. Подробный рассказ об обер-прокурорах Св. Синода – в девятом очерке.

137

Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ… С. 121, 128.

138

Полное собрание постановлений и распоряжений… С. 651, 872.

139

Описание сельского духовенства // Русский заграничный сборник. Berlin; Paris; London, 1858. Вып. IV. С. 69.

140

Чулков Г. Ф. И. Тютчев и его эпиграммы… С. 77.

141

Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… С. 381–382. Запись от 15 декабря 1848 г.

142

Эпоха Николая I… С. 186.

143

Пресняков А. Самодержавие Николая I // Русское прошлое. Исторические сборники. Пг.; М., 1923. Кн. 2. С. 10.

144

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России… С. 100–101.

145

«Самодержавие есть палладиум России, – писал Н. М. Карамзин, – целость его необходима для ее счастья» (Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России. М., 1991. С. 105).

146

Ключевский В., проф. Курс русской истории. М., 1937. Ч. V. С. 336.

147

Цит. по: История СССР / Под ред. проф. М. В. Нечкиной. М., 1949. Т. II. С. 154.

148

Кавелин К. Д. Московские славянофилы сороковых годов // Его же. Наш умственный строй… С. 358.

149

Его же. Злобы дня // Там же. С. 503.

150

См.: Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. СПб.; М., 1881. Т. 2. С. 154. Conservare (лат.) – сохранять.

151

См.: Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. СПб.; М., 1881. Т. 2. С. 255.

152

Водовозов В. Консерватизм // Новый энциклопедический словарь. Пг., б./г. Т. 22. Стб. 500–501.

153

Корнилов А. А. Теория «официальной народности» и внутренняя политика Николая I… Т. IV. Ч. II. C. 89–90. См. также: С. 85, 91.

154

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия… С. 268.

155

Корнилов А. Курс истории России XIX в. М., 1918. Ч. II. С. 23.

156

Отечественные исследователи подчеркивают, что «в России императорская власть при Николае I представала как военно-полицейская диктатура» (Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 262).

157

Николай I, желавший принять меры в пользу крепостных, встречал оппозицию даже среди приближенных. Только П. Д. Киселева он называл единственным лицом, сочувствовавшим ему в его освободительных планах (см.: Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л., 1925. С. 372).

158

Николай I, желавший принять меры в пользу крепостных, встречал оппозицию даже среди приближенных. Только П. Д. Киселева он называл единственным лицом, сочувствовавшим ему в его освободительных планах (см.: Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л., 1925. С. 105–106.

159

Цит. по: Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен. М.; Л., 1925. Т. IV. С. 61. Кстати, тот же С. С. Уваров, сравнивая крепостное право с деревом, подчеркивал, что «это дерево пустило далеко корни – оно осеняет и Церковь, и престол, вырвать его с корнем невозможно» (Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия… С. 279).

160

Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение»… С. 125 и др.

161

О «православной оппозиции» см. подр.: Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I…

162

«История его царствования, – писала о Николае I А. Ф. Тютчева, – история его родины и его народа – это был он и исключительно он» (Там же. С. 99).

163

Корсунский И. Филарет (Дроздов) // Русский биографический словарь. СПб., 1901. Фабер – Цявловский. С. 85. См. также: С. 83–84, 86.

164

Кондаков Ю. Е. Архимандрит Фотий (1792–1838) и его время. СПб., 2000. С. 206.

165

Виноградов В. П. Платон и Филарет, митрополиты Московские. (Сравнительная характеристика их нравственного облика) // Богословский вестник. 1913. Т. 1. С. 333.

166

Граф А. А. Аракчеев поддержал адмирала А. С. Шишкова, и катехизис вл. Филарета изъяли из продажи (Кондаков Ю. Е. Архимандрит Фотий (1792–1838) и его время… С. 206).

167

Виноградов В. П. Платон и Филарет, митрополиты Московские… С. 333, 342.

168

Вспоминая о своей встрече с митр. Филаретом в 1863 г. (когда владыке шел девятый десяток), князь В. П. Мещерский отмечал: «вначале голос старца едва издавал звуки; взгляд его казался мне потухшим. Но минуты через три эти потухшие глаза ожили; в них явился блеск проснувшейся мысли, и голос стал совсем слышен. Он заговорил о времени со злобами. ‹…› (выделено мной. – С. Ф.) Польский мятеж он приписывал, как многие тогда, отсутствию твердой правительственной программы вообще, а это отсутствие программы приписывал действию в Петербурге разнородных политических и партийных влияний» (Мещерский [В. П.], князь. Воспоминания. М., 2001. С. 131).

169

Цит. по: Самодержавие. История, закон, юридическая конструкция… С. 176.

170

Цит. по: Самодержавие. История, закон, юридическая конструкция… С. 176–177.

171

Иванов П. Тайна святых… Т. II. С. 581.

172

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 202, 203.

173

Из записной книжки архивиста. Завещание Николая I сыну… Т. 3. С. 293.

174

См. подр.: Русское православие: вехи истории. М., 1989. С. 332.

175

См. подр.: Русское православие: вехи истории. М., 1989. С. 332.

176

«Да пребывает всегда с Тобою державно благочестие, – говорил митрополит Филарет, приветствуя Николая I в марте 1849 г. перед Успенским собором Московского Кремля, – и Твоим благочестием и Самодержавием всегда крепка и счастлива Твоя Россия» (Цит. по: Самодержавие. История, закон, юридическая конструкция… С. 178).

177

Аналогичные заявления делал и другой весьма информированный политический эмигрант князь П. В. Долгоруков: «Митрополит Филарет человек необыкновенного ума, какой редко вмещался в человеческой голове, человек огромной учености и не меньшей хитрости, лукав, честолюбив и властолюбив в высшей степени; с подвластным ему духовенством деспот неумалимый и ненавидим своими подчиненными». Эти выводы Долгоруков снабдил не менее ярким комментарием: «Лет двадцать пять тому назад (т. е. приблизительно в 1835 г. – С. Ф.) английский путешественник, бывший в Москве, сказал одному архимандриту: “Ваш митрополит, должно быть, святой человек?” “Почему вы так полагаете?” – спросил архимандрит. “Он такой худощавый”, – ответил англичанин. “Помилуйте, – возразил архимандрит, – черт еще худощавее его!”» (Долгоруков П. Петербургские очерки. М., 1992. С. 123–124).

178

Герцен А. И. Былое и думы… Т. I. С. 104–105.

179

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского. М., 1888. С. 41.

180

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского. М., 1888. С. 39.

181

«Я понимаю республику, говорил император в беседе с де Кюстином – это правительство прямое и искреннее, или, по крайней мере, могущее таковым быть; я понимаю абсолютную монархию, потому что я сам глава подобного порядка вещей, но я не понимаю представительной монархии. Это – правительство лжи, обмана, подкупа, и я скорее бы хотел отступить до Китая, нежели когда-либо принять этот образ правления» (цит. по: Сыромятников Б. Николай I // Энциклопедический Словарь Русского библиографического института Гранат. М., б./г. Т. 30. Стб. 226).

182

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского… С. 187–188.

183

Самарин Ю. Ф. Чему должны мы научиться? // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма. 1840–1876. М., 1997. С. 75.

184

Самарин Ю. Ф. Чему должны мы научиться? // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма. 1840–1876. М., 1997. С. 76.

185

Чулков Г. Ф. И. Тютчев и его эпиграммы… С. 77.

186

Самарин Ю. Ф. Два слова об одежде // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма… С. 69.

187

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. Т. 2. Ч. I. С. 171.

188

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. Т. 2. Ч. I. С. 171.

189

Розанов В. В. Интересные книги, интересное время и интересные вопросы // Его же. Около церковных стен. М., 1995. С. 35.

190

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского… С. 171.

191

Эпоха Николая I… М., 1910. С. 187. Для доказательства достаточно вспомнить отношение Николая I к старообрядцам, в преданиях которых император остался «миссионером на царском троне», занимавшимся принудительным, насильственным, разорительным и губительным для всей страны совращением сторонников «древлего благочестия» в единоверие. При этом старообрядческие историки подчеркивают, что «главным и весьма настойчивым вдохновителем гонений на старообрядцев как николаевского времени, так и последующего царствования, был знаменитый Московский Филарет» (см.: Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви… С. 166–167, 181). Рассчитывая на физическую силу и вспоминая историю, митр. Филарет полагал, что секты от стеснительных против них мер усиливались только там, где эти меры не были тверды, «а где они были тверды, там успех сект останавливался и даже уничтожался» (В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского… С. 55). Подобное заключение нельзя не признать странным: история Древней Церкви противоречит заявленному Московским святителем.

192

Розанов В. В. Непростые пропуски // Его же. Около народной души. Статьи 1906–1908 гг. М., 2003. С. 216.

193

Розанов В. В. Непростые пропуски // Его же. Около народной души. Статьи 1906–1908 гг. М., 2003. С. 218.

194

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского… С. 172.

195

Цит. по: Мельгунов С. П. Митрополит Филарет – деятель крестьянской реформы // Великая реформа. М., 1911. Т. V. С. 159.

196

«Во Христе сапер». (К столкновению А. И. Герцена и Преосвященного Игнатия Брянчанинова) // Богословский вестник. 1913. Т. 1. С. 207.

197

В связи со сказанным стоит упомянуть о замечаниях митр. Филарета по поводу записки А. Н. Муравьева «О состоянии Православной Церкви в России» (1856), изображавшей состояние главной конфессии империи в неблагоприятном виде. Критически разбирая записку, митрополит, касаясь возможности восстановления патриаршества, подчеркнул: «если светская власть начала тяготеть над духовной (курсив мой. – С. Ф.): почему один патриарх тверже вынес бы сию тягость, нежели Синод? ‹…› Очень ли велика разность в том, что в России первенствующий член Святейшего Синода не называется патриархом?» (Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. М., 1886. Т. IV. С. 145). Фактически это было признание того, что союз Церкви и государства в России далеко не безупречен с церковной точки зрения и дело заключается не в восстановлении разрушенной «формы» и возглавлении Церкви патриархом. Как это противоречило официальным заявлениям святителя о единении, согласии Церкви и государства, «не нарушаемых никакими взаимно противоречащими воззрениями»!

198

См.: Джаншиев Гр. [А.] Эпоха Великих реформ. СПб., 1907. С. 64.

199

Там же. С. 64–66.

200

Мельгунов С. П. Митрополит Филарет – деятель крестьянской реформы… С. 163. «Худо понятая мысль о свободе и нерассудительно преувеличенные надежды могут иметь последствием то, что некоторые крестьяне найдут новое свое положение не столь удовлетворительным, как ожидали», – писал митрополит Филарет в записке «Об обязанностях приходского духовенства при предстоящей перемене отношений крестьян к помещикам» еще 29 ноября 1860 г. (Собрание мнений и отзывов… Т. IV. С. 567).

201

Мельгунов С. П. Митрополит Филарет – деятель крестьянской реформы… С. 156. Отмена крепостного права настолько назрела, что даже по словам К. Маркса, будь жив Николай I, и он отменил бы крепостное право (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 12. С. 607).

202

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского… С. 123.

203

Там же. С. 105.

204

«Филарет на старости лет сделался отъявленным либералом», – писал по этому поводу Ю. Ф. Самарин князю В. А. Черкасскому (Самарин Ю. Ф. [Письмо В. А. Черкасскому] // Его же. Статьи. Воспоминания. Письма… С. 213).

205

Мельгунов С. П. Митрополит Филарет – деятель крестьянской реформы… С. 157.

206

Розанов В. В. Папская «непогрешимость» как орудие реформации без революции // Его же. Около церковных стен… С. 269.

207

Делая запись в своем дневнике о кончине митр. Филарета, министр внутренних дел России П. А. Валуев грустно заметил: «Почитаю его память, но о нем не жалею. Он давно перестал быть деятелем и был только препятствием» (Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. II. С. 224. Запись от 19 ноября 1867 г.).

208

О декабристах см. напр.: Нечкина М. Движение декабристов. М., 1955. Т. I, II; Йосифова Б. Декабристы. М., 1989; Гордин Я. Мятеж реформаторов. Л., 1989; Декабристы и их время / Ред. В. М. Бокова. М., 1995; Ильин П. В. Новое о декабристах. Прощённые, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. СПб., 2004; Андреева Т. В. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009; Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой половине XIX века. Выбор пути. М., 2016; Потапова Н. Трибуны сырых казематов. Политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017; и др.

209

Эпоха Николая I… С. 116.

210

Там же. С. 115.

211

Цит. по: Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… Т. I. С. 267. Запись от 8 августа 1835 г.

212

Там же. С. 295.

213

Тютчева А. Ф. При Дворе двух императоров… Т. I. С. 96.

214

«История его царствования, история его родины и его народа – это был он и исключительно он» (Там же. С. 99).

215

Кавелин К. Д. Злобы дня // Его же. Наш умственный строй… С. 497.

216

«Должно повиноваться, а рассуждения свои держать про себя», – написал однажды Николай I по поводу журнала «Современник» (Мельгунов С. П. Эпоха «официальной народности» и крепостное право // Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. М., 1911. Т. III. С. 13).

217

Римский С. Российская Церковь в эпоху Великих реформ… С. 75. Всего за николаевское царствование архиереям Российской Церкви было сделано 11 выговоров, замечаний и строгих замечаний – как высочайших, так и синодальных. Эта цифра не учитывает выговоры и замечания, ставшие следствием произведенных ревизий. Семь архиереев за годы царствования Николая I в качестве наказания были смещены со своих кафедр и переведены на более отдаленные – с понижением, или отправлены на покой (см.: Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… Т. 113. Кн. 2. С. 340–341).

218

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России… С. 109.

219

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 128.

220

Там же. Л. 131, 131 об., 133.

221

Там же. Л. 81 об. Причина глубокого уважения Николая I к митр. Серафиму крылась в поведении владыки 14 декабря 1825 г., когда он выехал уговаривать восставшие войска, несмотря на грозившую ему опасность.

222

Там же. Л. 158.

223

[Мельгунов Н. А.] Мысли вслух об истекшем тридцатилетии России // Голоса из России. Лондон, 1856. Ч. 1. [Репринт: М., 1974]. С. 107.

224

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 163 об.

225

Там же. Л. 185, 190.

226

Барсов Т. Святейший Синод в царствование императора Николая I… С. 279.

227

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 190.

228

Там же. Л. 244.

229

Право решающего голоса (лат).

230

Гагерн Ф. Дневник путешествия по России в 1839 году // Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев. Л., 1991. С. 679. Запись от 4 августа 1839 г. В информации Ф. Гагерна содержится одна фактическая неточность: в 1839 г. граф Н. А. Протасов был генерал-майором и состоял в Свите Его Императорского Величества, но генерал-адъютантом стал только 14. IV. 1840 г. (см.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917. Библиографический справочник. СПб., 2001. С. 546).

231

Православные иерархи жаловались на Н. А. Протасова, говоря, что он «забрал их в руки по-военному, сразу… и сонмом архиерейским, как эскадроном на учении командовал» (цит. по: История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1967. Т. IV. С. 275).

232

[Филарет, митр.] Слова и речи Филарета, митрополита Московского. М., 1861. Собр. II. Ч. III. С. 223.

233

Иванов П. Тайна святых… Т. II. С. 580.

234

Там же. С. 204.

235

См. подр.: Фирсов С. Л. Государство и религии в эпоху империи (юридические аспекты) // Многонациональный Петербург. История. Религии. Народы. СПб., 2002. С. 166, 167 и др.

236

Это было первое и последнее посещение самодержцем Св. Синода. Впрочем, до него только Петр I и Екатерина II удостаивали высшее церковное правительство своим посещением.

237

Впрочем, следует иметь в виду, что русские императоры, начиная с Александра I, на трон садились только во время коронации.

238

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 238.

239

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 202.

240

См., напр.: Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… С. 382. Запись от 15 декабря 1848 г.

241

Эпоха Николая I… С. 186.

242

Пример, доказывавший это, приводит в статье «Памяти императора Николая I» В. С. Соловьев. Император в 1849 г. наказал молодого тогда чиновника Ю. Ф. Самарина, проявившего себя неумеренной ревностью к обрусению Остзейского края. Вызвав Самарина из крепости, куда тот был посажен по царскому приказу, Николай I сказал ему: «Вы хотите принуждением, силой сделать из немцев русских, с мечом в руках, как Магомед; но мы этого не должны именно потому, что мы – христиане» (Соловьев В. С. Памяти императора Николая I… С. 607–608).

243

Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви… С. 166–167.

244

Там же. С. 168, 169.

245

Николай I // Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. Опыт энциклопедического словаря. М., 1996. С. 194.

246

Дмитриев С. С. Православная Церковь в предреформенной России // История СССР. 1966. № 4. С. 45.

247

См.: Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 399.

248

Дмитриев С. С. Православная Церковь в предреформенной России… С. 45, 46. Существует мнение, что политика Николая I в отношении монастырей и монашествующих напоминала политику Петра I (см.: Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века… С. 269). Полагаю, что это мнение не вполне корректно: данных, которые доказывали бы, что Николай I смотрел на монастыри сугубо утилитарно, что было свойственно великому преобразователю России в начале XVIII века, Ю. Е. Кондаков не приводит.

249

Записка А. Н. Муравьева о состоянии Православной Церкви в России // Русский архив. М., 1883. Книга вторая. С. 199. Записка датируется 1856 г.

250

См.: Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ… С. 92, 121.

251

[Беллюстин И. С., свящ.] Описание сельского духовенства // Русский заграничный сборник. Berlin; Paris; London, 1858. Вып. IV. С. 69: «Не мог Он (Николай I. – С. Ф.), – писал священник И. Беллюстин, – знать, до чего оно (сельское духовенство. – С. Ф.) убито, но желал излить высокую милость на бедных служителей Христа» (Там же). Подробнее о положении и состоянии духовного сословия в эпоху Великих реформ см.: Малышев В. С, свящ. Положение духовного сословия в церковной публицистике середины XIX века. СПб.: Изд-во СПбПДА, 2019.

252

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование Государя Императора Николая I. Пг., 1915. Т. I. С. 651. На данный случай стоит обратить внимание как на пример прецедентного права, России не свойственного.

253

Там же. С. 872.

254

Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века… С. 281. От разбора освободили клир С.-Петербурга и Москвы, придворное духовенство, а также епархии Финляндии, Польши, Прибалтики, Кавказа, Сибири, Архангельской и Олонецкой губерний.

255

В частности, этому способствовало и постановление Св. Синода от 10 ноября 1826 г. о том, кого из духовных лиц следует считать под именем «белого духовенства». Согласно ему, «под именем детей белого духовенства должно разуметь не одних только священнических и диаконских, но всех вообще церковнослужителей Греко-Российской Церкви, в разных должностях оной служащих и поступающих со временем в высшие степени» (при этом дети униатского духовенства не состояли в ведомстве Св. Синода) (Полное собрание постановлений и распоряжений… С. 104).

256

[Беллюстин И. С., свящ.] Описание сельского духовенства… С. 66–67.

257

Записки сельского священника // Русская старина. Ежемесячное историческое издание. СПб., 1880. Т. XXVIII. С. 699. «Всякому нищему, – писал современник, – его нищенство должно быть несравненно сноснее, чем нам наше нищенство, – сборы хлебом, потому что между нами и нищими, и в умственном и в нравственном состояниях, лежит целая пропасть» (Там же. С. 700).

258

[Беллюстин И. С., свящ.] Описание сельского духовенства… С. 74.

259

Там же. С. 116.

260

Как писал в сентябре 1849 г. Ф. И. Тютчев, «новейшее государство потому лишь изгоняет государственные религии, что у него есть своя; а эта религия есть революция» (Тютчев Ф. И. Папство и римский вопрос. С русской точки зрения // Политические статьи. Paris, 1976. С. 62).

261

Чулков Г. Ф. И. Тютчев и его эпиграммы… С. 77.

262

См.: История России в XIX веке. СПб., б/г. Т. 1. С. 186, 187.

263

О ненужности преподавания в духовных семинариях на латинском языке и о печальных результатах этого преподавания четверть века спустя, в середине XIX века, писал священник И. С. Беллюстин (см.: [Беллюстин И. С.] Описание сельского духовенства… С. 16, 17 и др.).

264

[Филарет, митр.] Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. СПб., 1885. Т. II. С. 157–164.

265

Там же. С. 439.

266

Полное собрание постановлений и распоряжений… С. 128.

267

Там же. С. 318.

268

Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века… С. 288.

269

Полное собрание постановлений и распоряжений… С. 257–266.

270

Там же. С. 283.

271

Иногда гонениям подвергались даже верноподданные авторы. Так, московские цензоры нашли в романе М. Н. Загоскина «Аскольдова могила» «что-то о Владимире Равноапостольном и решили, что этот роман подлежит рассмотрению духовной цензуры». Цензура «в конец растерзала бедную книгу. Загоскин обратился к Бенкендорфу (шефу жандармов. – С. Ф.), и ему как-то удалось исходатайствовать позволение на напечатание ее с исключением некоторых мест. Но я, – записал в дневнике петербургский цензор А. В. Никитенко, – на днях был у министра (С. С. Уварова. – С. Ф.) и видел бумагу к нему обер-прокурора Святейшего Синода с жалобой на богомерзкий роман Загоскина» (Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… С. 237. Запись от 10 февраля 1834 г.).

272

Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л., 1925. С. 372.

273

Там же. С. 68, 70, 106.

274

Там же. С. 367.

275

См. подр.: Там же. С. 364.

276

Эпоха Николая I… С. 187.

277

См. напр.: [Мельгунов Н. А.] Мысли вслух об истекшем тридцатилетии России… С. 109–110.

278

См.: [Беллюстин И. С., свящ.] Описание сельского духовенства… С. 72 и др.

279

По словам советского историка С. С. Дмитриева, в понимании Николая I и С. С. Уварова третий «догмат» «теории официальной народности» «практически оказывался не чем иным, как крепостным правом, раскрывался как смиренный, покорный, патриархально-крепостной дух русского народа» (Дмитриев С. С. Православная Церковь в предреформенной России… С. 25).

280

В этой связи стоит вспомнить слова младшего современника Николая I, обер-прокурора Св. Синода в 1880–1905 гг. К. П. Победоносцева: «Какое таинство – религиозная жизнь народа, такого, как наш, оставленного самому себе, неученого! Спрашиваешь себя: откуда вытекает она? – и когда пытаешься дойти до источника – ничего не находишь. Наше духовенство мало и редко учит, оно служит в церкви и исполняет требы. Для людей неграмотных Библия не существует, остается служба церковная и несколько молитв, которые, передаваясь от родителей к детям, служат единственным соединительным звеном между отдельным лицом и церковью. ‹…› И однако – во всех этих невоспитанных умах воздвигнут – как было в Афинах, – неизвестно кем, алтарь Неведомому Богу; для всех – действительное присутствие воли Провидения во всех событиях жизни – есть факт бесспорный, так твердо укоренившийся в сознании, что, когда приходит смерть, эти люди, коим никто никогда не говорил о Боге, отверзают Ему дверь свою, как известному и давно ожидаемому Гостю. Они в буквальном смысле отдают Богу душу» (Победоносцев К. П. Московский Сборник // Победоносцев: Pro et contra. СПб., 1996. С. 168).

281

Дмитриев С. С. Православная Церковь в предреформенной России… С. 48.

282

Дивный старец… Жизнеописание преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского, всея России чудотворца / Сост. В. Афанасьев // Журнал Московской Патриархии. 1993. № 6. С. 10.

283

Там же.

284

О св. Серафиме см. подр.: Елевферий (Богоявленский), иером. Главнейшие черты нравственного мировоззрения русских подвижников 19-го века. Курсовое соч. СПб., 1904 // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 574. Оп. 2. Д. 1. Л. 121–212 об.

285

См. подр.: Там же. Л. 20–118 об.

286

Там же. Л. 118 об. О. Елевферий писал о митрополите Филарете Московском (1783–1867); об Иннокентии, епископе Пензенском (1784–1819); об Амвросии, епископе Пензенском (1778–1827); об Антонии, архиепископе Воронежском (1773–1846); об юродивом Антонии Алексеевиче Задонском (1731–1851); о Мещевском юродивом Андрее; о юродивой Домне Карповне; о Пелагии Ивановне, юродивой Дивеевской (1809–1889); о епископе Феофане, бывшем Владимирском (1815–1894); об иеросхимонахе Иоанне, затворнике Святогорском (1795–1867), о пустыннике Варлааме и о старце Амвросии Оптинском (1812–1891). Отдельная глава была посвящена св. Серафиму Саровскому.

287

Там же. Л. 33 об.

288

Дело об особенном почитании, оказываемом гражданами города Воронежа к памяти покойного епископа Митрофана и приписываемых ему чудесных исцелениях // РГИА. Ф. 797. Оп. 3. Д. 10253. Л. 1–2 (см. также: Полное собрание постановлений и распоряжений… С. 443).

289

См.: Дело об особом почитании… Л. 17–19, 21–22 об.

290

Там же. Л. 18 об.

291

Там же. Л. 21 об. – 22.

292

Л. 118–120.

293

Полное собрание постановлений и распоряжений… С. 680–681.

294

Наиболее контрастно это выглядит при сравнении этих двух канонизаций со 146 святыми, канонизированными за период от Собора 1549 г. до учреждения Св. Синода (Тысячелетие Крещения Руси. Поместный Собор Русской Православной Церкви. Материалы. М., 1990. Кн. 1. С. 140).

295

Митрофан (Шкурин), иером. Антоний (Смирницкий) // Православная Энциклопедия. М., 2001. Т. II. С. 642.

296

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… Т. VIII. Ч. 2. С. 30.

297

Митрофан (Шкурин), иером. Антоний (Смирницкий)… С. 643.

298

«Сделать строжайший выговор подполковнику Волкову и преосвященному Антонию за то, что смели распечатать бумагу, писанную на Мое имя».

299

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… Кн. 2. С. 341.

300

Карсавин Л. П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII веках, преимущественно в Италии. Пг., 1915. С. 3.

301

Панченко А. А. Народное православие. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. СПб., 1998. С. 35.

302

См., напр.: И[еромонах] Е. Исповедь инока, им самим написанная. Киев, 1872. С. 32–56. По словам современного исследователя, крестьянская вера, как правило, «носит “ситуационный” характер, не составляет какого-либо единого текста и состоит из некоторого количества “полей значений”, религиозно-мифологических архетипов, образующих целое лишь в пределах определенных культурных институтов. Последние, в свою очередь, представляют собой реакцию на определенные психологические, коммуникативные и бытовые затруднения» (Панченко А. А. Народное православие… С. 270–271).

303

Котельников В. Православные подвижники и русская литература. На пути к Оптиной. М., 2002. С. 26.

304

См.: Там же. С. 54.

305

Розанов В. В. Оптина пустынь // Его же. Около церковных стен… С. 290.

306

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни. СПб., 1862. С. 15–16.

307

Козельская Оптина пустынь и ее значение в истории русского монашества // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1893. Сентябрь. С. 168.

308

Там же. С. 169.

309

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 89.

310

Там же. С. 93.

311

Калужская епархия была открыта в 1799 г. До этого Оптина пустынь относилась к Московской митрополичьей кафедре; еще ранее (до 1788 г.) состояла в ведении Крутицкой епархии.

312

Козельская Оптина пустынь… // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1893. Октябрь. С. 349.

313

К 1825 г. долг пустыни составлял 12.000 рублей, «тогда как постоянные доходы ее едва обеспечивали главные нужды ежегодно умножающегося братства» (И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 119.)

314

См., напр.: Карягин А., прот. Оптина пустынь и ее значение в деле духовно-нравственного просвещения. Курсовое сочинение на степень канд. богословия, представленное в ЛДА. Кострома, 1989. С. 31–32. (Машинопись). Отметим, что непосредственные предшественники еп. Филарета – епископы Евлампий (Введенский) и Евгений (Болховитинов), стали примечать пустынь, выделяя ее среди других монастырей епархии (см.: Там же. С. 42–43).

315

Корсунский И. Филарет (Дроздов)… С. 79.

316

Козельская Оптина пустынь… С. 353–354.

317

Елена, монахиня. Настоятель Оптиной пустыни архимандрит Моисей // Журнал Московской Патриархии. 1987. № 11. С. 72.

318

См., напр.: Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века. СПб., 1901. С. 203 (примечание).

319

Там же.

320

Елена, монахиня. Настоятель Оптиной пустыни архимандрит Моисей… С. 72. К сожалению, проверить эту информацию не удалось, но, думается, ей всё-таки можно доверять: склонявшийся с детства «к подвигу пустынножительства» Тимофей Путилов, прожив несколько лет в Саровской обители (в которой много лет спустя был игуменом его родной брат – в монашестве Исаия), не мог не встречаться с прп. Серафимом, уже в то время имевшим славу прозорливца и чудотворца (тем более что в начале XIX в. старец был широко известен и почитаем среди православных богомольцев России).

321

Герасим, еп. Ревельский. Краткий очерк жизни настоятеля Введенской Оптиной пустыни отца архимандрита – схимника Моисея, и надгробное слово, произнесенное пред погребением его. СПб., 1865. С. 5.

322

Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века… С. 204.

323

Герасим, еп. Ревельский. Краткий очерк жизни настоятеля… С. 6.

324

При этом, по данным еп. Герасима (Доброседова) – биографа архим. Моисея, последний в конце своего пребывания в Рославльских лесах терпел притеснения со стороны земского начальства. С чем были связаны эти притеснения, не вполне ясно (см.: Там же. С. 7).

325

Козельская Оптина пустынь… // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1893. Сентябрь. С. 182.

326

Высокопреосвященный Филарет, в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий и его время / Сост. архим. Сергий (Василевский). Казань, 1888. Т. 1. С. 312–313; см. также: Историческое описание скита во имя св. Иоанна Предтечи Господня, находящегося при Козельской Введенской Оптиной пустыни / Сост. и[еромонах] Л[еонид]. СПб., 1862. С. 7.

327

Историческое описание скита… С. 7.

328

Карягин А., прот. Оптина пустынь и ее значение… С. 45–46.

329

Высокопреосвященный Филарет… С. 312–313.

330

Историческое описание скита… С. 15.

331

Карягин А., прот. Оптина пустынь и ее значение… С. 47.

332

Высокопреосвященный Филарет… С. 314–315.

333

Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века… С. 208.

334

Высокопреосвященный Филарет… С. 314–315. Эти данные немного расходятся с приведенными в «Кратком очерке жизни» архим. Моисея. Там говорится, что он был пострижен в мантию 30 июня 1822 г. (см. сноску 31), а рукоположен во иеродиакона 24 декабря (см.: Герасим, еп. Ревельский. Краткий очерк жизни настоятеля… С. 7).

335

Высокопреосвященный Филарет… С. 315.

336

Козельская Оптина пустынь… // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1893. Октябрь. С. 361.

337

Историческое описание скита… С. 85.

338

Примечательно, что в честь основателя скита еп. Филарета насельники скита ежегодно «творили службу» 1 декабря (Там же. С. 87).

339

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 116.

340

Герасим, еп. Ревельский. Краткий очерк жизни настоятеля… С. 7.

341

Елена, монахиня. Настоятель Оптиной пустыни архимандрит Моисей… С. 75.

342

Богданов Д. П. Оптина пустынь и паломничество в нее русских писателей // Исторический вестник. Т. CXII. 1910. № 10. С. 331.

343

Цит. по: Зырянов П. Н. Русские монастыри и монашество в XIX и начале XX века. М., 1999. С. 136.

344

Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века… С. 216.

345

См.: Котельников В. Православные подвижники и русская литература… С. 83.

346

Там же. С. 85.

347

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 16.

348

Там же. С. 17, 18.

349

Карягин А., прот. Оптина пустынь и ее значение… С. 35.

350

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 220.

351

См.: Поселянин Е. Русские подвижники 19-го века… С. 216. Впрочем, относительно долга есть и другое сообщение – иером. Леонид (Кавелин) указывал, что к 1860 г. долг был «выплачен с помощью усердных благотворителей и обитель возведена в возможно цветущее состояние» (И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 120).

352

Богданов Д. П. Оптина пустынь и паломничество в нее русских писателей… С. 339.

353

Розанов В. В. Оптина пустынь // Его же. Около церковных стен… С. 291.

354

См.: Карягин А., прот. Оптина пустынь и ее значение… С. 69, 87.

355

См.: РГИА. Ф. 695. Оп. 1. Д. 216. Л. 11.

356

Там же. Л. 1, 2–2 об. и др.

357

Там же. Л. 8, 9.

358

Фирсов А. Н. Козельская Оптина пустынь // Исторический вестник. Т. LXXV. 1899. № 3. С. 919.

359

М[уравьев] А. Н. Св. Горы и Оптина пустынь. СПб., 1852. С. 108.

360

Корсунский И. Филарет (Дроздов)… С. 78–79.

361

Высокопреосвященный Филарет… Т. III. С. 465, 473, 475.

362

Кстати, далеко не все насельники пустыни поддерживали начинания отцов Моисея и Леонида. В конце 1820-х гг., например, еп. Гавриил (Городков) получил жалобу нескольких оптинских насельников, которых не устраивали нововведения старцев. Жалобой недовольные ничего не достигли, но само ее появление – показательно (см.: Козельская Оптина пустынь… // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1893. Ноябрь. С. 407). Среди тех, кто оказывал содействие становлению старчества в Оптиной, исследователи называют и митр. Филарета (Дроздова), своими письмами поддерживавшего скитожителей (Там же. С. 413). Известно, что между двумя Филаретами – Московским и Киевским – были приязненные отношения, они переписывались, причем Филарет (Амфитеатров) являлся искренним почитателем богословских талантов Московского святителя, неоднократно перечитывал его Катихизис. «Пред Богом скажу, – писал митр. Филарет (Амфитеатров) своему тезке 12 ноября 1826 г., – ничего не нашел в нем такого, чтобы надобно было переменить. Заключение мое такое, что он введён в Церковь путем правым во всех отношениях» (РГИА. Ф. 832. Оп. 1. Д. 15. Л. 51).

363

Высокопреосвященный Филарет… Т. I. С. 136.

364

Козельская Оптина пустынь… С. 400.

365

См. подр.: Шовкун Н. Скит Оптиной пустыни и его значение в истории русского монашества. Курсовое сочинение, представленное в ЛДА. Л., 1956. (Машинопись). С. 57–58 и др.

366

Высокопреосвященный Филарет… С. 316. Тогда же митрополит сказал насельникам, что посещает их скит в последний раз (Там же. С. 319). Причиной этого заявления вполне мог быть факт принятия им схимы – Филарет, вероятно, полагал необходимым, посетив своих единомышленников уже в качестве схимника, впредь прекратить любые путешествия. В последующие годы, вплоть до своей кончины, он практически не выезжал за пределы вверенной его управлению епархии, с 1842 г., по Высочайшему повелению (и по личной просьбе), он был навсегда уволен от присутствия в Св. Синоде, т. е. от поездок в столицу (см.: Там же. Т. III. С. 478.).

367

Котельников В. Православные подвижники и русская литература… С. 85.

368

И[еромонах] Л[еонид]. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни… С. 233. См. также: Котельников В. Православные подвижники и русская литература… С. 85–86. Ныне библиотека Оптиной пустыни хранится в Российской государственной библиотеке в Москве.

369

Архим. Моисей умер в 10 часов утра 16 июня 1862 г. и был погребен в Казанском храме Оптиной пустыни. Рядом с ним похоронен его брат игум. Антоний. Говоря «Слово пред погребением» отца Моисея, ректор Калужской духовной семинарии архим. Герасим (Доброседов) сравнил его с великими старцами – Леонидом и Макарием: «Он был редким светильником для нашего времени вместе с дивными сподвижниками своими – Леонидом и Макарием, также как и он горевшими и светившими для всех нас, не только при жизни, но даже и из самого могильного мрака блистающими, как молния из черной тучи» (Герасим, еп. Ревельский. Краткий очерк жизни настоятеля… С. 15–16).

370

Розанов В. В. Оптина пустынь… С. 301.

371

Об особом почитании, оказываемом гражданами к памяти покойного тамошнего епископа Митрофана // РГИА. Ф. 797. Оп. 3. Д. 10253. Л. 1 об.

372

Я. Э. Зеленина первая ввела в исторический оборот цитированное выше письмо.

373

Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского по материалам РГИА // Макариевские чтения. Можайск, 1998. Вып. 6. С. 242.

374

См.: Там же. С. 244.

375

Об особом почитании… Л. 21–22 об.

376

Там же. Л. 14.

377

Там же. Л. 16.

378

Там же. Л. 33–36.

379

Там же. Л. 44–45.

380

Там же. Л. 54–55.

381

Там же. Л. 62–67 об.

382

См.: Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского… С. 253–256.

383

[Краткое описание жизни и деяний первопрестольного Воронежского преосвященного Митрофана] // РГИА. Ф. 834. Оп. 2. Д. 1244. Л. 6.

384

Там же. Л. 6 об.

385

См.: Там же. Л. 6 об. – 15. Отметим, что данное дело (тетрадь) состоит из 45 листов, среди которых только первые 15 заполнены. Следовательно, тетрадь отправили в Св. Синод «по требованию», использовав то, что на тот момент только и имели в епархии. В данном случае обратим внимание на то, что в дальнейшем, при подготовке канонизации, «в Синод было представлено описание 99 случаев исцелений и чудес св. Митрофана у его гроба, от его мантии и изображений – до торжественного прославления св. мощей регулярные донесения о последующих чудесах также оседали в архиве Синода» (Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского… С. 214–242).

386

Весной 1832 г. еп. Антоний отправил в Св. Синод новую «Краткую записку об исцелениях, приписываемых заступлению Святителя Митрофана и ознаменованных во многих случаях явлении его и другими чудными событиями». Записка содержала описание 37 случаев исцелений (см.: Об особом почитании… Л. 92–95 об.).

387

См.: Там же. Л. 88–91 об.; см. также: Копия со всеподданнейшего доклада Синода об открытии мощей Святителя Митрофана // РГИА. Ф. 797. Оп. 87. Д. 111. Л. 6–9 об.

388

Соснин Д. П. О нетлении святых мощей в Церкви Христианской. СПб., 1832. С. 67.

389

См.: С.-Петербургские ведомости. 1832. 18 августа. № 194. Чт. С. 807; см. также: Московские ведомости. 1832. 27 августа. № 69. Суббота. С. 3066.

390

См.: С.-Петербургские ведомости. 1832. 18 августа. № 194. Чт. С. 808; см. также: Московские ведомости. 1832. 27 августа. № 69. Суббота. С. 3066. Доклад подписали все члены Св. Синода за исключением протопресвитера П. В. Криницкого (1751–1835), отсутствовавшего в столице, но ранее давшего «согласное с общим заключением мнение» (Об особом почитании… Л. 100).

391

Копия со всеподданнейшего доклада… Л. 5.

392

См.: С.-Петербургские ведомости. 1832. 27 августа. № 202. Суббота. С. 839; см. также: Московские ведомости. 1832. 7 сентября. № 72. Середа. С. 3179.

393

Московские ведомости. 1832. 24 сентября. № 77. Суббота. С. 3383.

394

Там же. С. 3384, 3386.

395

Об особом почитании… Л. 116.

396

Там же. Л. 135 об. – 144 об.

397

Там же. Л. 170–171.

398

Московские ведомости. 1832. 15 октября. № 83. Суббота. С. 3630.

399

Московские ведомости. 1832. 21 сентября. № 76. Середа. С. 3372 (вклейка); см. также: С.-Петербургские ведомости. 1832. 25 сентября. № 227. Воскресенье. С. 939.

400

Московские ведомости. 1832. 5 октября № 80. Середа. С. 3511.

401

См. информацию в разделе «О Российских книгах»: Московские ведомости. 1832. 24 декабря. № 103. Суббота. С. 4684–4685. Авторами значились неназванные «С. Т. С-ник» и «А. С. Ф…м». Как курьёз можно рассматривать то, что два года спустя, в 1834 г., Духовно-учебный комитет Св. Синода запретил печатание этой книги (см.: Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского… С. 251. Автор ссылается на архивные документы: РГИА. Ф. 804. Оп. 13. Д. 529). Запрещение было вызвано вовсе не «крамольными» пассажами, содержавшимися в тексте, а тем, что в то время шла активная работа по подготовке окончательного варианта текста «Жития» свт. Митрофана. То, что считалось вполне приемлемым при характеристике отношений царя и архиерея до канонизации последнего, после торжества прославления святителя – при составлении канонического его «Жития» – стало восприниматься иначе и потребовало корректировки.

402

Так, активно популяризировалась выпущенная в Университетской типографии Москвы книга «Начертание жития епископа Воронежского Митрофана», автором которой значился «А. Д.» (см., напр.: Московские ведомости. 1832. 2 июля. № 53. Суббота. С. 2363; Там же. 1832. 6 августа. № 63. Суббота. С. 2837; Там же. 1832. 13 августа. № 65. Суббота. С. 2919; Там же. 1832. 24 августа. № 68. Середа. С. 3047; Там же. 1832. 31 августа. № 70. Середа. С. 3130; Там же. 1832. 14 сентября. № 74. Середа. С. 3275; Там же. 1832. 28 сентября. № 78. Середа. С. 3456; Там же. 1832. 8 октября. № 81. Суббота. С. 3563; Там же. 1832. 12 октября. № 82. Середа. С. 3612; Там же. 1832. 15 октября. № 83. Суббота. С. 3649; Там же. 1832. 31 декабря. № 105. Суббота. С. 4808 [Доп. лист]). Отметим, что в информационном сообщении от 28 сентября 1832 г. сообщалось о том, что «Начертание» вышло уже вторым изданием, указывалось также, что его автор – священник, хотя, как и раньше, давались только его инициалы – «А. Д.». Второе издание уже включало несколько статей, касающихся жизни святителя и истории открытия его мощей, а также доклад Св. Синода от 25 июня 1832 г., в котором упоминались и чудеса, происходившие от угодника. Цена книги возросла: если ранее она стоила 1 рубль 50 копеек (2 рубля с пересылкой), то теперь, «в цветной обёртке» – уже 2 рубля (а с пересылкой – 2 рубля 50 копеек). Упоминалась и книга протоиерея Иоанна Григоровича «Житие Св. Митрофана, первого Епископа Воронежского», изданная в Санкт-Петербурге (см.: Там же. 1832. 31 августа. № 70. Середа. С. 3124). Её цена изначально составляла 2 рубля 50 копеек.

403

Московские ведомости. 1832. 31 августа. № 70. Середа. С. 3124. Информация об изображении св. Митрофана (с указанием цены – 3 рубля, и 4 рубля – с пересылкой) публиковалась и в других номерах «Московских ведомостей» (см., напр.: Там же. 1832. 3 сентября. № 71. Суббота. С. 3150, 3159).

404

Сказание о обретении и открытии честных мощей, иже во святых отца нашего Митрофана, первого Епископа Воронежского и о благодатных при том знамениях и чудесных исцелениях. Извлечено из актов и донесений имеющихся в Святейшем Синоде. СПб., 1832. С. 3–5.

405

В Духовном Регламенте содержалось положение, гласившее: «О мощах святых, где какия явятся быть сумнительныя, розыскивать: много бо и о сем наплутано» (см.: Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. (ПСЗ-I). СПб., 1830. Т. VI: 1720–1722. С. 320).

406

См. подр.: Сказание о обретении и открытии честных мощей… С. 10–16, 18–42, 57–61, 64–68.

407

Там же. С. 42–57.

408

Там же. С. 43.

409

См.: Сечина И. Святитель Митрофан Воронежский: жизнь с царём // Православный церковный календарь. URL: https://azbyka.ru/days/p-svjatitel-mitrofan-voronezhskij-zhizn-s-carem (дата обращения: 26.05.2021).

410

Приветствие и. о. ректора Воронежской православной духовной семинарии иеромонаха Иннокентия (Никифорова) участникам Межрегиональной научно-практической конференции «175-летие прославления святителя Митрофана, выдающегося церковного и государственного деятеля» // 175 лет прославления святителя Митрофана, первого епископа Воронежского. URL: http://www.vob.ru/mitropolit/service/2007/september/19/rektor.htm (дата обращения: 26.05.2021).

411

Сказание о обретении и открытии честных мощей… С. 62.

412

Там же. С. 63–64.

413

Об особом почитании… Л. 183, 184, 186, 187 (см. также: Л. 199–199 об.).

414

См.: Там же. Л. 192, 193, 194, 195, 208.

415

См.: Голубинский Е. История канонизации святых в Русской Церкви. М., 1903. С. 491.

416

См. подр.: Зеленина Я. Э. Митрофан [Почитание] // Православная Энциклопедия. М., 2017. Т. XLV. С. 445.

417

Там же. С. 447–448.

418

Савостьянов Н. М. Жизнь преосвященного Антония, архиепископа Воронежского и Задонского. СПб., 1852. С. 95–99.

419

Там же. С. 99–101.

420

Там же. С. 101–103.

421

См.: Житие иже во Святых отца нашего Митрофана, в схимонасех Макария, первого епископа Воронежского и новоявленного чудотворца, и Сказание об обретении и открытии честных его мощей, и о благодатных при том знамениях и чудесных исцелениях. Извлечено из актов и донесений, имеющихся в Святейшем Синоде. М., 1838.

422

Зеленина Я. Э. Некоторые подробности канонизации св. Митрофана Воронежского… С. 251.

423

История СССР. М., 1949. Т. II: Россия в XIX веке. С. 154–155.

424

При этом необходимо признать, что выдающийся отечественный ученый Н. М. Никольский в «Истории Русской Церкви» поместил несколько глав, посвященных старообрядчеству и сектантству, хотя и связал проблему, в духе своего времени, с экономическими сюжетами – торговым и промышленным капиталом. Кратко характеризуя политику Николая I, ученый заявлял, что правительство плохо разбиралось в раскольничьих направлениях и толках, но ставило вполне определенную и четкую задачу: разрушить основу раскола посредством экспроприации его имуществ и разгрома его организаций (Никольский Н. М. История Русской Церкви. М., 1985. С. 324). Если последнее заявление находит подтверждение в источниках и литературе, то первое не может приниматься всерьез. Уничтожение иргизских монастырей старообрядцев-поповцев носило политический характер и в последнюю очередь рассматривалось властями с материальной точки зрения.

425

См.: История СССР. М., 1949. Т. II: Россия в XIX веке. С. 154.

426

См.: Фирсов С. Л. «Охранительная идеология» и Православная Церковь в России 1825–1861 гг… С. 142–172; Его же. «Православный абсолютизм». Светская власть и Православная Церковь в эпоху императора Николая I… С. 36–43.

427

Цит. по: Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия… С. 267.

428

Уортман Р. С. Сценарии власти… С. 394.

429

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия… С. 268.

430

О «народности» см. подр.: Муретов Дм. О понятии народности // Русская мысль. Ежемесячное литературно-политическое издание. М.; Пг., 1916. Кн. V. С. 117, 120 и др.

431

Министерство внутренних дел. Исторический очерк. СПб., 1901. С. 93.

432

См.: [Шлеев С., свящ.] Единоверие в своем внутреннем развитии (в разъяснении его малораспространенности среди старообрядцев) // Путь на Голгофу. М., б./г. Т. 2: Духовное наследие священномученика Симона, епископа Охтенского. С. 221–222, 225–226, 227–228, 229.

433

См.: Справочный энциклопедический словарь / Под ред. А. Старчевского. СПб., 1855. Т. 9. Ч. II: Р и С.

434

Никольский Н. М. История Русской Церкви… С. 326.

435

Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству Св. Синода. СПб., 1860. Кн. II (1801–1858). С. 192.

436

Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви… С. 166–167.

437

См.: Там же. С. 168.

438

Форму отречения православного священника, присоединявшегося в старообрядцам-поповцам, см. подр.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки поповщины. (Часть I) // Его же. Полн. собр. соч. СПб.; М., 1898. Т. 13. С. 244 (ссылка 1).

439

Собрание постановлений по части раскола… Кн. II (1801–1858). С. 201.

440

Цит. по: Выскочков Л. Николай I… С. 186.

441

Собрание постановлений по части раскола… Кн. II (1801–1858). С. 228.

442

Там же. С. 233, 235.

443

Там же. С. 298. Указ от 12 апреля 1836 г.

444

Там же. С. 305, 310–311.

445

«Достоверно известно, что к концу XVIII и в начале XIX столетия значительная часть русских капиталов оказалась у старообрядцев, принадлежавших к городским сословиям» (Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви… С. 175).

446

Из рассказов и записок В. А. Сапелкина // Русский вестник. Журнал литературный и политический. СПб., 1864. Т. 54. Ноябрь. С. 202.

447

См.: Беликов В. Деятельность Московского митрополита Филарета по отношению к расколу. Казань, 1896. С. 11, 12.

448

Там же. С. 14–15.

449

Там же. С. 411.

450

Там же. С. 422.

451

Там же. С. 560.

452

В. Н[азаревский]. Государственное учение Филарета, митрополита Московского… С. 54.

453

См. подр.: Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу в царствование императора Николая I. Казань, 1914. С. 10–11.

454

Там же. С. 19.

455

В 1838 г. секретно-совещательные комитеты были открыты в Петрозаводске, Перми, Тамбове, Твери и Саратове, в 1842 г. – в Вятке, в 1844 г. – в Иркутске, в 1845 г. – в Екатеринбурге, в 1846 г. – в Харькове, Костроме и Витебске, в 1847 г. – в Тобольске, Уфе, Могилеве и Риге, в 1849 г. – в Нижнем Новгороде, Симбирске и Архангельске, в 1851 г. – в Самаре и Ярославле, в 1852 г. – в Курске, и в 1856 г. – в Вологде (Там же. С. 20–21).

456

Собрание постановлений по части раскола. СПб., 1875. С. 465.

457

Там же. С. 475–476.

458

Там же. С. 474–475.

459

Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу… С. 170–172, 178.

460

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… Т. VIII. Ч. 2. С. 147.

461

Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу… С. 183.

462

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах // Его же. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002. С. 889–890.

463

Там же. С. 890.

464

Там же. С. 893–894.

465

Цит. по: Примечания // Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 991. Подобные замечания показательны и потому, что в 1850-х гг. большинство современников, интересовавшихся проблемами раскола, считали официальные статистические данные о числе сторонников древлего благочестия заниженными, полагая, что в России не менее 1/5 всего русского населения – староверы. Так, специально занимавшийся «счислением раскольников» П. И. Мельников, подчеркивая, что в ведомости, составлявшиеся на основании данных губернаторов, включались лишь потомки плативших двойной оклад староверов («и то не все»), заявлял о более 6.340.000 «незаписных раскольниках взрослых» (данные на 1859 г., против официального числа в 875.382 человека) (см.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Счисление раскольников // Его же. Полн. собр. соч. СПб., М., 1898. Т. 14. С. 367–368, 391–392). Даже министр внутренних дел признавал, что в действительности старообрядцев было гораздо больше, чем в статистических отчетах, – до 10 млн (см.: Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… С. 147). Однако данные цифры, как показали исследования 1910-х гг., никак не отвечали реальности. Как писал М. Н. Васильевский, «мнение о многомиллионном старообрядчестве должно быть окончательно оставлено, как вне всякого сомнения ошибочное». После издания манифеста 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» условия существования старообрядцев в России совершенно изменились. Ни сами старообрядцы, ни полиция и духовенство Православной Церкви не имели никаких корыстных целей скрывать действительное число сторонников древлего благочестия. Сравнивая сведения статистических экспедиций 1850-х гг. и данные на 1 января 1912 г., М. Н. Васильевский показал, что в середине XIX в. общее число старообрядцев не превышало 1,5 млн человек (см.: Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу… С. 253–254).

466

Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки поповщины. (Часть I)… С. 233. Примечательно, что эту идею «самосвятства» реализовали вскоре после революции 1917 г. на Украине.

467

Там же. С. 287–288.

468

Его же. Очерки поповщины. (Часть II) // Его же. Полн. собр. соч. СПб.; М., 1898. Т. 14. С. 28.

469

Там же. С. 44. Ссылка 1.

470

Там же. С. 85.

471

Там же. С. 141. Ссылка 1.

472

См.: Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу… С. 71.

473

Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки поповщины. (Часть II)… С. 162.

474

Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви… С. 230.

475

Цит. по: Беликов В. Деятельность Московского митрополита Филарета по отношению к расколу… С. 563.

476

См. напр.: Тинина З. П. Самодержавие и Русская Православная Церковь в первой четверти XIX века. Волгоград, 1999; Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение»…; Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I…

477

См., напр.: Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ…

478

См., напр.: Васильевский М. Н. Государственная система к старообрядческому расколу…; Шавельский Г., прот. Последнее воссоединение с Православной Церковью униатов в Белорусской епархии (1833–1839 гг.)…

479

См., напр.: Высокопреосвященный Филарет, в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий и его время / Сост. архим. Сергий (Василевский)… Т. I–III; Толстой Д. А. Иосиф, митрополит Литовский и воссоединение униатов с Православной Церковью в 1839 г… Особенно много работ посвящено жизни и служению митрополита Московского Филарета (Дроздова). См. также: Сумароков Е. Лекции по истории Русской Церкви… Т. II. С. 301–325, 346–368.

480

См., напр., в книге И. К. Смолича, посвященной истории Русской Церкви Синодального периода: Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… С. 216–225, 346, 426–430; Ч. 2. С. 146, 194, 228, 334.

481

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I…

482

Не является таковой и монография Ю. Е. Кондакова «Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века» (СПб., 2003). Монография посвящена государственно-церковным отношениям первой половины XIX века, т. е. анализу общих проблем, связанных с взаимодействием Церкви и царства – как в эпоху Александра I, так и его преемника.

483

См.: Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… Кн. I–II.

484

См., напр., информацию об обер-священнике И. С. Державине: Там же. С. 58–59.

485

См.: в Приложениях следующие материалы: 1. Пребывание членов Святейшего Правительствующего Синода на различных архиерейских кафедрах – от хиротонии до назначения в Св. Синод и в течение пребывания в его составе в разные годы (до 1855 г. включительно); 2. Члены Святейшего Правительствующего Синода (Сводная таблица); 3. Святейший Правительствующий Синод 1826–1855 гг. (Эпоха императора Николая Павловича).

486

См.: Месяцослов с росписью чиновных особ, или общий штат Российской империи, на лето от Рождества Христова 1826. СПб., б./г.; и далее то же издание на последующие годы – до 1842 г. включительно; Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве [на 1843–1855]. СПб., б./г.; Извлечения из отчета по ведомству духовных дел православного исповедания [за 1836–1855 гг.] (СПб., 1837–1856); Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… Кн. I; История русской православной иерархии. Комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 г. М., 2006; Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи 992–1892… Т. 1–3; Православная Энциклопедия. М., 2000–2015. Т. I–XL.

487

См. подр.: Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 64–65.

488

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… Ч. II. С. 160.

489

Примечательно, что в данных, собранных свящ. М. Я. Морошкиным, отмечается факт удаления в 1837 г. архиеп. Григория из состава Св. Синода. Это случилось по проискам обер-прокурора Н. А. Протасова, недовольного тем, что архиерей по большинству вопросов солидаризировался с митр. Филаретом (Дроздовым), действуя с ним в одном направлении. Поводом к удалению послужила якобы «глазная болезнь» владыки. «Таким образом, – пишет свящ. М. Я. Морошкин, – Григорий 13 лет был удален от присутствия в синоде» (Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 71). Данный факт, со ссылкой на названного автора, приводит в своей работе И. К. Смолич (Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… С. 161). Однако, согласно официальным данным «Месяцословов» и «Адрес-календарей», архиеп. Григорий, не вызываясь к присутствию в Санкт-Петербург, продолжал назначаться в Св. Синод и после 1837 г.

490

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 202.

491

См. подр.: Копейкин К., прот., Федорук В. Н. Павский Г. П. // Три века Санкт-Петербурга. Энциклопедия в трех томах. СПб., 2006. Т. II. Книга пятая: П – Р. С. 44–46; Копейкин К., прот. Протоиерей Герасим Павский (1787–1863): жизнь и труды // Христианское чтение. 2005. № 24. С. 67–93.

492

Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века… С. 342.

493

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 230.

494

О реорганизации синодального церковного управления при Николае I см. подр.: Федорук В. Н. Православная Церковь и государство в России во второй четверти XIX века: Дис. … канд. филос. наук. СПб., 2012. С. 36–119. (Машинопись).

495

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 203.

496

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I … С. 17–18.

497

Хроника моей жизни. Автобиографические записки высокопреосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Сергиев Посад, 1907. Т. 7: (1883–1885). С. 132.

498

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… Ч. 1. С. 135.

499

Достаточно назвать доклад Св. Синода 1829 г. о способах обеспечения духовных причтов; упомянуть об увеличении земельных монастырских участков по указу 1835 г.; сказать об увеличении числа духовных учебных заведений (в 1842 г. была воссоздана Казанская духовная академия; преобразован в семинарию духовный коллегиум в Харькове и учреждено шесть новых семинарий). Кроме того, появились (впервые в русской истории) училища для девиц духовного звания. Реформы коснулись и семинарского образования, улучшилось преподавание в низших духовных училищах (см. подр.: Сумароков Е. Лекции по истории Русской Церкви… С. 286–298 и др.).

500

Смолич И. К. История Русской Церкви. 1700–1917… Ч. 2. С. 302.

501

Напомним, что к 1855 г. Православную Российскую Церковь составляли епархии трех классов и Грузинский Экзархат. В состав епархий 1-го класса входили четыре: Киевская, Новгородская, Санкт-Петербургская и Московская. В состав 2-го класса входили 19 епархий: Казанская, Астраханская, Тобольская, Ярославская, Псковская, Рязанская, Тверская, Херсонская, Литовская, Варшавская, Могилевская, Черниговская, Минская, Подольская, Кишиневская, Олонецкая, Донская, Иркутская, Рижская. В состав 3-го класса входили 27 епархий: Екатеринославская, Калужская, Смоленская, Нижегородская, Курская, Владимирская, Полоцкая, Вологодская, Тульская, Вятская, Воронежская, Костромская, Архангельская, Тамбовская, Орловская, Полтавская, Волынская, Пермская, Томская, Пензенская, Саратовская, Харьковская, Оренбургская, Симбирская, Кавказская, Камчатская, Самарская. В Грузинский Экзархат входили епархии Карталинская, Имеретинская, Мингрельская, Гурийская, Абхазская. В царствование Николая I было образовано шесть новых архиепископий и восемь епископий, а также семь новых викариатств (Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 399).

502

Приложения составлены на основании следующих материалов: Месяцослов с росписью чиновных особ, или общий штат Российской империи, на лето от Рождества Христова 1826. СПб., б/г; и далее то же издание на последующие годы, до 1842 г. включительно; Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве [на 1843–1855]. СПб., б./г.; Извлечения из отчета по ведомству духовных дел православного исповедания [за 1836–1855 гг.] (СПб., 1837–1856). Использовались также: История русской православной иерархии. Комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 г. М., 2006; Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи 992–1892… Т. 1–3, Православная Энциклопедия. Т. I–XL.

503

В «Месяцослове» на 1826 г. отсутствует информация о прот. Иоанне Державине, скончавшемся 8 марта 1826 г.

504

Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. (ПСЗ – I). СПб., 1830. Т. VI: 1720–1722. С. 314, 315.

505

Там же. С. 316, 317–318.

506

Там же. С. 676.

507

Там же. С. 721–722.

508

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви… Т. 2. С. 370.

509

О деятельности обер-прокуроров Св. Синода во второй половине XVIII в. см.: Иванов И. И., диакон. Взаимоотношения Церкви и государства во второй половине XVIII века (деятельность обер-прокуроров Святейшего Синода в 1763–1796 гг.): Сб. документов. М., 2010.

510

См., напр.: Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция…

511

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995. С. 19.

512

О смерти первоприсутствующего и сенатора князя Петра Мещерского // РГИА. Ф. 1347. Оп. 96. Д. 689. Л. 8 об. – 10.

513

Там же. Л. 10–11 об.

514

Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I… С. 44, 45.

515

Автобиография Юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1884. Т. 82. № 7. С. 217.

516

См.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 379–380, 381.

517

Там же. С. 390.

518

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 93 об. – 94.

519

Там же. Л. 94.

520

Там же. Л. 96.

521

Там же. Л. 96 об. – 97.

522

См.: Там же. Л. 101.

523

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде Ф. Ф. Измайлова (1829–1840) // Странник. Духовный журнал. 1882. Сентябрь. С. 76.

524

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове. 1836–1855 гг. // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. 1883. Т. IV (102). С. 124–125.

525

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 153.

526

Мария Федоровна Кокошкина была единственной дочерью Ф. Ф. Кокошкина и В. И., урождённой Соллогуб, скончавшейся вскоре после родов, в 1807 г. (см.: Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания. Л., 1988. С. 349). После того как брак М. Ф. Кокошкиной с генералом П. А. Клейнмихелем не состоялся, через два года она вышла замуж за Н. П. Козлова.

527

Дело о дозволении на вступление в брак фрейлине Кокошкиной // РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 568. Л. 1–2.

528

См.: Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Николая I. Пг., 1915. Т. I: 1825 (декабря 12) – 1835 гг. С. 338–346.

529

Там же. С. 348.

530

Там же. С. 350–354.

531

Там же. С. 469–470.

532

Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века… С. 276.

533

Формулярные и послужные списки Нечаева Степана Дмитриевича [1827–1829 гг.] // РГИА. Ф. 1005. Оп. 1. Д. 6. Л. 9 об. – 10.

534

См.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917… С. 587–588. Сведения о жизни и деятельности С. Д. Нечаева содержатся в очерке: Грачёва И. Декабрист во главе Синода // Нева. 2005. № 10. С. 237–241.

535

Черновики записок о производстве в чины и перемещениях по службе Нечаева С. Д., писанные самим Нечаевым С. Д. // РГИА. Ф. 1005. Оп. 1. Д. 51. Л. 9.

536

См.: Серков А. И. Русское масонство. 1731–2000. Энциклопедический словарь. М., 2001. С. 587, 1026–1027, 1032, 1033.

537

Там же. С. 674, 1017, 1104.

538

См.: Там же. С. 1032, 1033.

539

Там же. С. 669.

540

Александр Павлович Протасов. (Из записей и воспоминаний протоиерея Г. П. Смирнова-Платонова) // Русский архив. 1897. № 9. С. 109.

541

См. напр.: [Лучинский Г.]. Начало Ф[ранк]-масонства в России // Энциклопедический словарь. СПб., 1902. Т. XXXVIª [72]. С. 513.

542

Серков А. И. История русского масонства. СПб., 2000. С. 234–235.

543

Там же. С. 275, 277–278, 279–280.

544

Там же. С. 299.

545

Там же. С. 204.

546

Мухина С. Л. Современник декабристов С. Д. Нечаев // Вопросы истории. 1983. № 10. С. 185.

547

Ее же. Безвестные декабристы (П. Д. Черевин, С. Д. Нечаев) // Исторические записки. М., 1975. Т. 96: К 150-летию восстания декабристов. С. 243–244.

548

Нечаев С. Застольная песнь греков // Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика / Сост. Вл. Орлов. М.; Л., 1951. С. 269.

549

Гессен Ю. И. Глебовское подворье // Москва еврейская. Сборник статей и материалов. URL: https://history.wikireading.ru/98107 (дата обращения: 27.05.2021).

550

Мухина С. Л. Современник декабристов… С. 183–184.

551

См. подр.: Шкерин В. А. Декабрист С. Д. Нечаев о моральном облике уральского православного духовенства // Пятые Татищевские чтения. Духовность и нравственность на Урале в прошлом и настоящем: тезисы докладов и сообщений, Екатеринбург, 22–23 апреля 2004 г. Екатеринбург, 2004. С. 202–206.

552

Черновики записок о производстве в чины… Л. 9–об.

553

Формулярные и послужные списки Нечаева Степана Дмитриевича… Л. 9.

554

Черновики записок о производстве в чины… Л. 6 об. – 7.

555

Так считали и современники. См., напр.: Толстой М. В. Мои воспоминания // Русский архив. 1881. Кн. вторая. С. 98.

556

Черновики записок о производстве в чины… Л. 6, 8, 29 об. – 30.

557

Чистович И. А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине текущего столетия. Комиссия духовных училищ. СПб., 1894. С. 312.

558

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 129, 129 об.

559

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 125.

560

Черновики записок о производстве в чины… Л. 6.

561

Наставление за подписанием Екатерины II Григорью Потемкину о занятиях его делами в Синоде. 4 сентября 1763 г. Инструкция нашему камер-юнкеру Григорью Потемкину // Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1871. Т. 7: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. С. 317.

562

Черновики записок о производстве в чины… Л. 6 об.

563

Там же. Л. 7–7 об.

564

Там же. Л. 7 об., 9 об.

565

Там же. Л. 29 об. – 30.

566

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде… С. 77.

567

О сенаторе, действительном тайном советнике Степане Дмитриевиче Нечаеве [1848–1857 годы] // РГИА. Ф. 1582. Оп. 34. Д. 2898. Л. 6 об. – 7.

568

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде… С. 77.

569

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 125–126.

570

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 155.

571

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 202. Вынося своеобразный приговор деятельности Нечаева, прот. Г. Флоровский отмечал: «В явочном порядке обер-прокурор сосредотачивает в своих руках все синодальные дела и сношения, не останавливается решать иные дела самовластно, не спрашивая Синод, или даже переменяя синодские решения, и закрывая путь отступления» (Там же).

572

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 127.

573

Пушкин А. С. [№ 556. С. Д. Нечаеву] // Его же. Полн. собр. соч. М., 1938. Т. VI: Письма. 1815–1837. С. 339. Письмо от 12 февраля 1834 г. Сохранилось и опубликовано и ещё одно послание поэта к Нечаеву, написанное в 1830-е гг. В нём содержится просьба вернуть некое письмо. По какому поводу Пушкин обращался к Нечаеву, неизвестно (см.: Его же. [№ 789. С. Д. Нечаеву] // Там же. С. 451).

574

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 155.

575

Из воспоминаний секретаря Св. Синода… С. 77.

576

Там же. С. 78–79.

577

Там же. С. 76.

578

Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 413.

579

Там же. Ссылка 1.

580

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде… С. 80.

581

Переписка Филарета, митрополита Московского, с С. Д. Нечаевым. СПб., 1895. С. 111. Письмо от 11 апреля 1833 г.

582

Муравьёв А. Н. Мои воспоминания. М., 1913. С. 32–33.

583

Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 147.

584

Муравьёв А. Н. Мои воспоминания… С. 44.

585

Цит. по: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 417.

586

Муравьёв А. Н. Мои воспоминания… С. 44–46.

587

Лесков Н. С. Синодальные персоны. Период борьбы за преобладание (1820–1840 гг.) // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. 1882. Кн. XI. С. 387.

588

Там же. С. 389.

589

Там же. С. 391, 394, 395.

590

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде… С. 80–81.

591

Показательно, что, узнав о кончине супруги обер-прокурора С. С. Нечаевой, митр. Филарет (Дроздов) сразу же отправил ему сочувственное письмо, в котором говорилось: «Соскорбя скорби Вашей, скорблю и о том, что не разделяю оной с Вами ни лично, ни посредством письма. Печальное известие встретилось со мною в Клину. В Москве не знал, куда Вам писать, а надеялся встретить Вас. ‹…› Одно и теперь остаётся, что и прежде: просить Бога, чтобы утешил Вас и подкрепил» (Переписка Филарета, митрополита Московского… С. 245–246. Письмо от 18 июня 1836 г.). Сохранившаяся опубликованная переписка святителя с С. Д. Нечаевым охватывает период с 1828 по 1836 гг., но время от времени они переписывались и позднее – в 1840-е и, изредка, в 1850-е гг.

592

Муравьёв А. Н. Мои воспоминания… С. 48.

593

Отставка с поста обер-прокурора положила конец «петербургскому периоду» жизни С. Д. Нечаева. Через полгода, 22 декабря 1836 г., Нечаев был уволен и от звания члена Комиссии духовных училищ. Он продолжил службу в Москве, спустя два десятилетия, 26 августа 1856 г., получил чин действительного тайного советника, а 30 ноября 1857 г. был уволен от службы по болезни (см. подр.: О сенаторе, действительном тайном советнике Степане Дмитриевиче Нечаеве… Л. 9–14). Нечаев был одним из главных инициаторов создания на Куликовом поле, частью которого, как помещик, владел, памятника в честь победы 1380 г. (идею памятника выдвинул его отец). Эскиз памятника утвердили в 1836 г., а открытие состоялось в 1850 г. Незадолго до смерти он занимался сбором средств на постройку каменного храма «над прахом воинов, убиенных на Куликовом поле». Храм-памятник в честь св. Сергия Радонежского был возведён по проекту архитектора А. В. Щусева в 1913–1918 гг. (см.: Мухина С. Л. Безвестные декабристы…С. 249). Скончался С. Д. Нечаев 5 сентября 1860 г. в имении Сторожевая слобода Данковского уезда Рязанской губернии.

594

Ещё раньше, 21 июня 1836 г., граф Н. А. Протасов был назначен членом Комиссии духовных училищ (см.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917… С. 545).

595

Кондаков Ю. Е. Государство и Православная Церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века… С. 319.

596

Цит. по.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 316.

597

П[ётр] Б[артенев]. Из записной книжки «Издателя Русского архива» // Русский архив. 1908. Ч. 1. № 2. С. 249.

598

Цит. по: Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 128–129.

599

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 156.

600

Там же. С. 160.

601

Там же. С. 161.

602

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 156.

603

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 208.

604

П[ётр] Б[артенев]. Из записной книжки «Издателя Русского архива»… С. 250.

605

Там же.

606

Из записок преосвященного Платона, архиепископа Костромского // Душеполезное чтение. 1882. Февраль. С. 183.

607

Традиционно в исторической литературе фамилия «Протасов» пишется через «о», однако сам граф всегда и везде подписывался «Пратасовым» (см.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 417. Сноска 3).

608

См.: О службе члена Государственного Совета, генерал-адъютанта графа Пратасова [1852–1855 гг.] // РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 434. Л. 10. Старший брат Н. А. Протасова умер в возрасте восьми лет.

609

Об А. Д. Бороздине см.: РГИА. Ф. 1349 (Формулярные списки чинов гражданского ведомства). Оп. 6 (Личные и групповые формулярные списки). Д. 35 (Личные формулярные списки: Бородаевский И. П. – Боярский М. М.: 1824 г. – май 1888 г.). Л. 35–42 (Андрей Дмитриевич Бороздин).

610

Шевырёв С. П. Материалы для биографии гр[афа] Протасова: биографические сведения о Н. А. Протасове рукой неустановленного лица и копия С. П. Шевырёва с письма вел[икой] кн[ягини] Ольги Николаевны (королевы Виртембергской) к вдове Н. А. Протасова – М. А. Протасовой от 24 янв[аря] / 5 фев[раля] 1855 г., Штутгарт // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 850. Д. 79. Л. 2 об. – 3. (Так в тексте. Правильно – Н. Д. Протасовой.)

611

Там же. Л. 3.

612

См., напр.: П[ётр] Б[артенев]. Из записной книжки «Издателя Русского архива»… С. 249. С.-Петербургский Иезуитский пансион считался привилегированным учебным заведением (туда принимались дети аристократов 7–12 лет); преподавание осуществлялось на французском и латинском языках.

613

Материалы для истории Православной Церкви в царствование императора Николая I… С. 155–156.

614

Шевырёв С. П. Материалы для биографии гр[афа] Протасова… Л. 3–3 об.

615

См. подр.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917… С. 545–546.

616

Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе… Т. 1. С. 266. Запись от 20 мая 1835 г.

617

Отрывки из «Воспоминаний о моей жизни Н. Г. Устрялова // Новое время. 1872. 5 (17) февраля. № 35. Суббота. С. 2.

618

Ломачевский А. Записки жандарма. Воспоминания с 1837-го по 1843-й год // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. 1872. Т. II (34). С. 248–249. Автор ошибается, указывая, что поездка Протасова в Западный край состоялась в 1828 г. – тогда он находился на турецком театре военных действий. Товарищем министра народного просвещения он стал накануне Пасхи 1835 г. Таким образом, поездка состоялась после встречи с Н. Г. Устряловым, научные изыскания которого были востребованы графом именно накануне её.

619

«Начертание»… впервые было опубликовано в С.-Петербурге в 1839 г., а «Руководство…» – в 1840 г. Учебники были настолько востребованы дореформенной школой императорской России, что к 1857 г. «Начертание…» выдержало 10 переизданий, а «Руководство…» к 1859 г. – 11.

620

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 364.

621

Шкерин В. А. От тайного общества до Святейшего Синода. Декабрист С. Д. Нечаев. Екатеринбург, 2005. С. 377–378.

622

Там же. С. 378.

623

Там же. В целом, следует сказать, что монография В. А. Шкерина не вполне вычитана и содержит ряд достаточно показательных погрешностей. Так, иногда автор называет Святейший Синод «Священным» (с. 378), известного специалиста по истории раскола старообрядчества профессора МДА Н. И. Субботина (1827–1905) он называет «митрополитом Николаем Ивановичем Субботиным» (с. 14), «митрополитом Б. С. Субботиным» (с. 133, 166), просто «Б. С. Субботиным» (с. 153) и, наконец, правильно Н. И. Субботиным (с. 377 и 418). Помещая в монографии портреты православных иерархов епископов Игнатия (Брянчанинова) и Иннокентия (Борисова), автор делает под ними подписи (см.: с. 289 и 291), не соответствующие изображениям: «Архимандрит Игнатий (Брянчанинов)» и «Архимандрит Иннокентий (Борисов)». Очевидно, автор не слишком хорошо представляет себе церковные реалии либо считает возможным не обращать внимания на разного рода «технические мелочи».

624

См.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 420.

625

Там же. С. 423.

626

Там же. С. 427–428.

627

См. подр.: ПСЗ-II. СПб., 1840. Т. XIV: 1839. С. 178–179 (Высочайше утверждённое учреждение Канцелярии обер-прокурора Св. Синода); С. 179–183 (Высочайше утверждённое положение о духовно-учебном управлении при Св. Синоде); С. 183–186 (Высочайше утверждённое положение о Хозяйственном управлении при Св. Синоде).

628

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 203–204.

629

Из воспоминаний секретаря при Св. Синоде… С. 81.

630

Барсов Т. В., проф. Святейший Синод в его прошлом… С. 368–369.

631

Неслучайно ещё на заре XX в. крупный знаток истории обер-прокуратуры Св. Синода профессор Ф. В. Благовидов подчёркивал, что Протасов следовал политике своего предшественника, успев в скором времени довести до конца начатую Нечаевым организацию при Св. Синоде новых учреждений, заведовавших различными отраслями церковного управления под непосредственным наблюдением и руководством обер-прокурора (см.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 419).

632

Цит. по: Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 127.

633

Материалы по истории Православной Церкви… С. 157.

634

Там же. С. 158.

635

Лесков Н. С. Синодальные персоны. Период борьбы за преобладание (1820–1840 гг.)… С. 399.

636

О митрополите Антонии (Рафальском; 1789–1848) см., напр.: Громачевский А. Преосвященный Антоний, митрополит Новгородский и С.-Петербургский. СПб., 1880; о митрополите Никаноре (Клементьевском; 1787–1856) см., напр.: А. К. Очерк жизни высокопреосвященного Никанора, митрополита Новгородского, С.-Петербургского, Эстляндского. СПб., 1856.

637

Там же. С. 401.

638

Шевырёв С. П. Материалы для биографии гр[афа] Протасова… Л. 3 об.

639

Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету / Сообщ. А. Н. Львов // Христианское чтение, издаваемое при С.-Петербургской духовной академии. 1898. Вып. седьмой (июль). С. 92.

640

Письмо Московского митрополита Филарета к обер-прокурору Святейшего Синода, графу Н. А. Протасову. (Август 1851 г.) // Русский архив. 1876. Кн. III. С. 176.

641

Цит. по.: Гурьев Н., свящ. Обер-прокурорская власть в царствование императора Николая I… Л. 172.

642

[Филарет, митр.] Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. М., 1886. Т. IV. С. 260. Письмо от 18 августа 1857 г.

643

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 204.

644

Книга бытия моего. Дневники и автобиографические записки епископа Порфирия Успенского. СПб., 1896. Т. III. С. 452–453. Запись от 26 декабря 1848 г.

645

Там же. С. 452; 121. Запись от 31 декабря 1846 г.

646

Примеры самоуправства некоторых архиереев эпохи Николая I см. подр.: Смирнова С. Гр[аф] Протасов и высшее духовенство при императоре Николае I // Новое время. 1902. 19 июля (1 августа). № 9472. Пт. С. 2–3.

647

Материалы по истории Православной Церкви… С. 161.

648

Так, говоря о столкновении Н. А. Протасова и митрополита Филарета (Дроздова) и указывая, что граф «хотел быть первым в Синоде, полным хозяином его», а Московский святитель – «крупный церковный богослов», ревниво охранявший права Церкви и духовенства – противостоял ему, нововременский публицист С. Смирнова замечала: митрополит Филарет «мешал графу сокрушить и обезличить монахов, сломать то, что он считал их самовластьем» (см.: Смирнова С. Гр[аф] Протасов и высшее духовенство… // Новое время. 1902. 5 (18) июля. № 9458. Пт. С. 2). Судя по тексту, под «сокрушением монахов» понималось стремление Протасова добиться не просто «сокрушения монахов», а «сокрушения» архиереев. При этом в другом месте своей работы Смирнова отметила, что на борьбу с митрополитом Филаретом обер-прокурор «потратил больше сил, чем на борьбу с злоупотреблениями в тех епархиях, которые начинали зарастать бурьяном», что «не будь Филарета, он может быть сделал бы больше для духовенства». (То же // Там же. 1902. 19 июля (1 августа). № 9472. Пт. С. 3). Противопоставление иерархии духовенству в данном случае столь очевидно, что не требует дополнительных комментариев.

649

Как писал разделявший и отстаивавший данный тезис протоиерей Георгий Флоровский, «он предпочитал бы воспитывать “духовное юношество” в более практическом и светском направлении» (Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 208–209).

650

Смирнова С. Гр[аф] Протасов и высшее духовенство… С. 2.

651

Из автобиографии игумена Парфения // Душеполезное чтение. 1898. Июнь. С. 199.

652

То же // Там же. 1900. Декабрь. С. 569–570, 571. Относительно недавно автобиография игумена Парфения (Агеева) была опубликована издательством «Индрик» (см.: Парфений (Агеев), игумен. Автобиография. М., 2009).

653

См.: Ломачевский А. Записки жандарма… С. 249.

654

О деле воссоединения униатов и роли в нем вл. Иосифа (Семашко) см. подр.: Романчук А., прот. Высокопреосвященный Иосиф (Семашко)…

Сам митрополит Иосиф, вспоминая о Н. А. Протасове, отмечал его благородный характер и живой, деятельный ум (хотя и «не столь обширный», как у Д. Н. Блудова, который до того занимался греко-униатским вопросом в качестве министра внутренних дел). Протасов, вспоминал владыка, «принялся с полным рвением за униатское дело и заботился о нём всю жизнь свою – его не нужно было подгонять». Отношение митрополита Иосифа (Семашко) к обер-прокурору оставалось всегда хорошим, хотя первоначально владыке «была неприятна в Протасове какая-то хитроватость, но это вскоре кончилось. Кого-то он назвал хитрым, “для нас, кажется, не должно быть хитрых людей”, – заметил я, – и с того времени был он со мною прямым, откровенным» (Записки Иосифа, митрополита Литовского, изданные Императорской Академией наук по завещанию автора. СПб., 1883. Т. I. С. 108).

655

См. подр.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917… С. 545–546; О службе члена Государственного Совета, генерал-адъютанта графа Пратасова… Л. 10–26.

656

О службе члена Государственного Совета, генерал-адъютанта графа Пратасова… Л. 2, 5, 8.

657

См. подр.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917… С. 262–264.

658

Ростиславов Д. И. Петербургская духовная академия при графе Протасове… С. 155. И это при том, что именно при Н. А. Протасове «беднейшая обездоленная часть духовенства вздохнула свободнее», зная, «что у неё есть защитник в Синоде» (Смирнова С. Гр[аф] Протасов и высшее духовенство… // Новое время. 1902. 19 июля (1 августа). № 9472. Пт. С. 3).

659

Чистович И. А. Пятидесятилетие (1839–1889) воссоединения с православной церковью западно-русских униатов… С. 355. «Вообще, среди приближённых графа было очень мало лиц с русскими фамилиями ‹…›. Главным воротилой в Синоде был Сербинович» (Смирнова С. Гр[аф] Протасов и высшее духовенство… // Новое время. 1902. 5 (18) июля. № 9458. Пт. С. 2).

660

Муравьёв А. Н. Мои воспоминания… С. 72.

661

Из записок преосвященного Платона, архиепископа Костромского… 1882. Январь. С. 75.

662

Книга бытия моего… СПб., 1901. Т. VII. С. 12. Перевод: «Так проходит мирская слава! Так из среды живых исторгаются могущественные. Есть Бог, Который зовёт к Своему страшному суду людей, похищающих права Святой Церкви».

663

Там же. СПб., 1899. Т. V. С 202. Запись от 23 апреля 1854 г. (и «толкование» к ней).

664

Записки Иосифа, митрополита Литовского… СПб., 1883. Т. II. С. 547, 548.

665

Цит. по: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 442. Тайный советник А. И. Карасевский (1796–1856) «исправлял дела» обер-прокурора Св. Синода с 22 января 1855 г. по 20 сентября 1856 г. Именно в его краткое правление, по случаю коронации Александра II, имевшей место 26 августа 1856 г., было принято важнейшее синодальное решение о переводе Священного Писания на русский язык. По словам современника, «не сделанный» на коронации полноправным обер-прокурором Св. Синода, А. И. Карасевский «слёг от огорчения в постель, а скоро отправился и в могилу» (см.: Чистович И. А. Пятидесятилетие (1839–1889) воссоединения с православной церковью западно-русских униатов… С. 350, 357–358).

666

Сербинович К. С. Заметка о смерти и погребении Николая Александровича Протасова. Приложение: «Слово, сказанное при погребении Протасова» [1855 г.] // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 690. Д. 15. Л. 1 об. – 4 об., 9.

667

Материалы по истории Православной Церкви… С. 162.

668

Сербинович К. С. Заметка о смерти и погребении Николая Александровича Протасова… Л. 6–6 об.

669

Лесков Н. С. Синодальные персоны. Период борьбы за преобладание (1820–1840 гг.)… С. 407–408.

670

Шереметев С. Д. Петербургское общество 60-х годов. (1863–1868) // Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 44–45.

671

Однако у нас есть возможность сказать несколько слов о частной (а именно церковной) жизни другого обер-прокурора Св. Синода – князя П. С. Голицына. После отставки с поста обер-прокурора, в течение последующих 23 лет, он служил в Правительствующем Сенате, в последние годы жизни – в качестве первоприсутствующего в различных департаментах. В декабре 1843 г. получил чин действительного тайного советника. «Проникнутый наследственным религиозным направлением и одушевлённый истинно-христианскою добродетелью, – писал в первую годовщину со дня его кончины знавший его современник, – он никогда не забывал неимущих братий своих по Христу: многие бедные из дальних концов России, обращаясь к нему письменно, были всегда удовлетворяемы им, ибо он почитал непременною своею обязанностью помогать ближним. Во всю жизнь свою он строго соблюдал правила истинного христианина; а в последние годы его нередко можно было видеть пламенно молящимся в храме Божием и не помышляющего уже ни о чём земном; часто и дома, обременённый болезнями, он призывал пастыря для совершения служений Всевышнему, после которых он целые часы посвящал беседе с ним о приготовлении к вечности и о благах, уготованных любящим Господа. Как человек светский и сановник, он был любим и уважаем всеми, и сам любил всех». Автор особенно подчёркивал, что в течение последней своей болезни князь П. С. Мещерский в течение трёх месяцев каждую неделю приобщался Св. Таин, а за несколько недель до кончины соборовался в кругу родных и друзей и, будучи до последнего в памяти, благословлял окружавших его (Панов И. Воспоминание о князе Петре Сергеевиче Мещерском // Санкт-Петербургские ведомости. Газета политическая и литературная. 1857. 31 декабря. № 282. Вт. С. 4 (1492).

672

Шевырёв С. П. Материалы для биографии гр[афа] Протасова… Л. 3 об.

673

См. подр.: Карпук Д. А. Архиепископ Нил (Исакович) (1799–1874). Геолог, минералог, палеонтолог и богослов. СПб., 2015.

674

Лесков Н. С. На краю света // Его же. Полн. собр. соч. СПб., 1902. Т. 7. С. 172.

675

Материалы по истории Православной Церкви… С. 157.

676

Отчёт обер-прокурора Синода за 1828 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 552.

677

Отчёт обер-прокурора Синода за 1829 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 553.

678

См.: Доклады обер-прокурора Синода императорам за 1822–1826 гг. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 376; То же за 1827 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 377; То же за 1828 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 378; То же за 1829 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 379; То же за 1830 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 380; То же за 1831 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 381, 382; То же за 1832 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 383, 384; То же за 1833 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 385, 386; То же за 1834 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 387, 388; То же за 1835 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 389, 390.

679

См.: Отчёты обер-прокурора Синода за 1836 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 97. Д. 554.

680

См.: Отчёты министерств за двадцатипятилетие царствования императора Николая I. Отчёт обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850 // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1896. Т. 98: Материалы и черты к биографии императора Николая I и к истории его царствования / Изданы под ред. Н. Ф. Дубровина. С. 457. К слову, данный отчёт хранится в РГИА, в материалах Собственной Его Императорского Величества Канцелярии (см.: РГИА. 1409. Оп. 4. Д. 14908).

681

См., напр.: Отчёты министерств за двадцатипятилетие царствования императора Николая I. Обзор минувшего двадцатипятилетия в отношении к устройству морских сил Российской империи // Материалы и черты к биографии императора Николая I и к истории его царствования… С. 448.

682

Отчёты министерств за двадцатипятилетие царствования императора Николая I. Отчёт обер-прокурора Святейшего Синода 1825–1850. С. 457.

683

Там же. С. 457–458.

684

Там же. С. 458–459.

685

Там же. С. 460.

686

Отчёт обер-прокурора Синода за 1828 г. Л. 1–1 об.

687

Там же. Л. 3 об.

688

Там же. Л. 5–5 об.

689

См. подр.: Там же. Л. 6–9.

690

Там же. Л. 13 об.

691

Там же. Л. 15.

692

Там же. Л. 16.

693

Там же. Л. 17.

694

Отчёт обер-прокурора Синода за 1829 г. Л. 1–2.

695

Там же. Л. 2–2 об.

696

Там же. Л. 2 об. – 3.

697

Там же. Л. 3 об.

698

Там же. Л. 4 об. – 5 об.

699

Там же. Л. 5 об. – 7 об. и др.

700

Там же. Л. 11 – 11 об.

701

Там же. Л. 11 об. – 12.

702

Там же. Л. 16. Во время штурма города Рахова, в 1829 г., при переправе через Дунай, благословив воинов, о. Иов в полном облачении переправился с ними. Затем принял участие во взятии неприятельской батареи, был тяжело ранен в голову. Николай I не только наградил священника орденом, но и пожаловал ему ежегодную пожизненную пенсию в 500 рублей, повелев Св. Синоду определить героя к Петергофской Дворцовой церкви. Вскоре о. Иов от полученных ран скончался (см.: Максимов В., Капков К. За службу и храбрость. Священники – кавалеры ордена Святого Георгия. Неизвестные страницы // ЛИТМИР. Электронная библиотека. URL: https://www.litmir.me/br/?b=654297&p=18 (дата обращения: 30.05.2021)). Священник Иов Каминский был вторым в истории русского военного духовенства клириком, удостоенным этой высокой награды.

703

Отчёт обер-прокурора Синода за 1829 г. Л. 16 об. – 17, 18 об. – 20.

704

Там же. Л. 25 об. – 28 об.

705

Извлечение из отчёта по ведомству духовных дел православного исповедания за 1854 год. СПб., 1855. С. 1.

706

Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1839 год. СПб., 1840. С. 1–2.

707

Там же. С. 124.

708

См.: Извлечение из отчёта… за 1851 год. СПб., 1852. С. 5; Извлечение из отчёта… за 1852 год. СПб., 1853. С. 5; Извлечение из отчёта… за 1853 год. СПб., 1854. С. 5. О ранее учреждённых епархиях и викариатствах речь шла выше, когда анализировался отчёт Н. А. Протасова, поданный Николаю I в 1850 г.

709

См.: Извлечение из отчёта… за 1837 год. СПб., 1838 С. 102; Извлечение из отчёта… за 1855 год. СПб., 1856. С. 96.

710

Извлечение из отчёта… за 1855 год. С. 7. В 1837 г. в Православной Российской Церкви числилось 44 духовные консистории, 291 духовное правление и 2.284 благочиний (Извлечение из отчёта… за 1837 год. С. 10).

711

Извлечение из отчёта… за 1855 год. С. 9.

712

Извлечение из отчёта… за 1837 год. С. 17.

713

Таблица составлена на основании следующих материалов: Извлечение из отчёта обер-прокурора Святейшего Синода за 1837–1853 гг. (СПб.: Синодальная типография, 1839–1854); Извлечение из отчёта по ведомству духовных дел православного исповедания за 1854–1855 гг. (СПб.: Синодальная типография, 1855–1856).

714

См.: Протасов Н. А., гр[аф], ген[ерал] от кавалерии, член Гос[ударственного] совета. Письма (3) Степану Петровичу Шевырёву. 1846–1851 гг. // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 850. Д. 461; Шевырёв С. П. Письмо Николаю Александровичу Протасову [1849 г.] // Там же. Д. 94.

715

См.: [Шевырев С. П.] История русской словесности, преимущественно древней. XXXIII публичные лекции Степана Шевырёва, ординарного профессора Московского университета. М., 1845–1860. Ч. 1–4. См. также современное переиздание: Шевырёв С. История русской словесности. М., 2017.

716

См. подр.: Здравомыслов К. Сербинович, Константин Степанович // Русский биографический словарь. Сабанеев – Смыслов. СПб., 1904. С. 347–349.

717

Чистович И. А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине текущего столетия… С. 355–356, 357.

718

«Искренно и душевно скорблю… о потере этого достойного и верного слуги, которого столь давно знал и уважал», – написал Николай I на всеподданнейшем докладе, поданном ему в день смерти Н. А. Протасова (см.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 442).

719

Сербинович К. С. Заметка о смерти и погребении Николая Александровича Протасова. Приложение: «Слово, сказанное при погребении Протасова». [1855 г.] // РНБ. Отдел рукописей и редких книг. Ф. 690. Д. 15. Л. 1 об. – 4 об.

720

Лесков Н. С. Синодальные персоны. Период борьбы за преобладание (1820–1840 гг.)… С. 401.

721

См. подр.: Благовидов Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия… С. 423–428.

722

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия… С. 203–204.

Content

Сергей Львович Фирсов
«Якорь спасения». Православная Церковь и Российское государство в эпоху императора Николая I. Очерки истории

Введение

Очерк первый. Император Николай Павлович как православный государь и верующий христианин Штрихи к социально-психологическому портрету

Очерк второй. «Православный абсолютизм» Светская власть и Православная Церковь в эпоху императора Николая I

Очерк третий. «Охранительная идеология» и Православная Церковь в России 1825–1861 гг.

Очерк четвёртый. Религиозная политика и народное благочестие в России (1825–1861 гг.)

Очерк пятый. Архимандрит Моисей (Путилов) и возрождение Оптиной пустыни

Очерк шестой. Святой империи К истории канонизации святителя Митрофана Воронежского в 1832 году

Очерк седьмой. Православное государство и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I

Очерк восьмой. Святейший Правительствующий Синод в эпоху императора Николая Павловича Историко-социологический очерк

Приложения

Очерк девятый. «Око Государево». Обер-прокуроры Святейшего Правительствующего Синода в эпоху императора Николая Павловича Штрихи к социально-психологическому и политическому портрету

Очерк десятый. Отчёты обер-прокуроров Святейшего Правительствующего Синода эпохи императора Николая Павловича как источник по истории Православной Российской Церкви

Приложение 1

Приложение 2

Список использованных источников и литературы

Примечания