Схватка

ПОЛЕССКАЯ БЫЛЬ

ПРОЛОГ

Блокнот был на исходе. Оставалось несколько чистых страниц, и Андрей старательно записал экономным, мелким почерком.

…Ходатайство о моей демобилизации пошло как по рельсам. Подполковник поддержал. А куда ему было деваться? Во-первых, я не кадровый офицер, так — ускоренные курсы. Во-вторых, сам он со дня на день соберет вещички — как только придет вызов из министерства. И потом, сам же толкнул меня на мирную стезю, еще под Кенигсбергом. Так прямо и сказал: «Быть тебе, дружище Кукушкин, журналистом. Я буду работать, а ты обо мне писать. Ну, не обо мне, о моем заводе. Договорились?» Завод его, электротехнический — в Подмосковье, там он когда-то прошел все ступеньки — от токаря и комсорга цеха до секретаря парткома, теперь надеется получить в министерстве свой завод в полное, так сказать, владение. И получит, мудрый мужик наш замполит полка, крестный отец моих разведчиков. Боюсь только, со мной он ошибся.

Журналист…

Как-то прошлой зимой у Виткунена приполз в траншею корреспондент — за материалом. Ну известно, работник дивизионки — та же пехота, бывает, карандаш забудет взять, но автомат всегда при себе. Не помог ему на этот раз автомат: пока ждал нас из поиска, немцы ударили из дальнобойных… В общем, хороший он был парень, этот корреспондент, и в память о нем написал я заметку. Поиск наш отразил, и о нем — тоже. Вышла моя заметка под кричащим названием — «Во вражьем логове». Батя, подполковник Сердечкин, конечно, прочел. Вот тогда-то, в одночасье, и напророчил.

Так что скоро-скоро — прощай, оружие, здравствуй, ученье, а там, глядишь, стану этим самым, журналистом. Даже не верится, ей-богу. Была бы мать жива, вот бы порадовалась. В окопах часто вспоминал детство, маму — как в садик за ручку водила.

А сейчас война кончилась. Уже полгода в небе тихо, а я все не могу привыкнуть к тишине, по ночам, бывает, вскакиваю, чертовщина всякая мерещится, будто вспыхнула немецкая передовая сотнями ракет, мы как на ладони, и бьют нас прямой наводкой. А это, оказывается, дневальный глушит в рельсу.

Зарядка. Завтрак, строевая через пень-колоду с перекурами, немного тактики. Полк, говорят, будет расформировываться, отсюда и прохладца. Иногда по тревоге уходим в леса выкуривать остатки недобитых банд. С весны у нас эта карусель.

Воскресное утро. Только сейчас в почти пустой казарме с особой остротой ощущаю, как мало нас осталось во взводе. Пожилые, «старики», ушли по домам еще летом, сразу после победы. Пополнения нет и, видно, уже не будет: так, несколько новичков с Рязанщины. С подъема увел их старшина расчищать сугробы у штаба полка. Дремлет за окнами заснеженный городок близ старой польской границы, в раскрытые форточки влетает терпкий морозец, перемешанный с запахом конского навоза, — это поспешают на рынок крестьяне из окрестных сел, скрипят розвальни, слышится конское ржание, переливчатый бабий смех, мужской тягучий говор…

И тишина, только шарканье тряпки — это ефрейтор Бабенко моет полы. Бабенко — смуглый коротышка, похожий на ежа. Вот он поднимает налитое кровью лицо со вздернутым носом — чубчик торчком… Полы в казарме коварные — гладкие, как оселок, цемент под мокрой тряпицей обманчиво блестит, а чуть просохнет — снова в серых разводах.

Дневальный Мурзаев, худенький юркий татарин, зорко следящий за Бабенко, кричит, словно золотой петух с колокольни:

— Парадка нет! Бабенко, куда спешка? Давай вода ведро меняй!

А Бабенко торопится, поглядывая в распахнутую дверь ленинской комнаты. Там у стола, накрытого красным сукном в пятнах ружейного масла, посиживает, ожидаючи, с трофейной гитарой Колька-одессит. Колька, как и большинство оставшихся солдат, — местный, полешанин из села Коровичи, но перед самой войной беспокойная, бродяжья натура закинула его в город Одессу, где среди портовых грузчиков он приобрел своеобразный лоск, соответственно пополнив небогатый свой лексикон. Здесь, в городке, они с Бабенко укрепляли фронтовую дружбу совместными походами куда-то на околицу, где у них, по словам Кольки, была веселая хата.

А что плохого? Ребята молоды, война позади…

На другом конце стола, подстелив газетку, пишут письма семьям братья Лахно, почти одногодки — один черный, другой льняной. Оба поженились еще в тридцать седьмом, но — так получилось: сначала Хасан, потом финская, потом Великая Отечественная — с тех пор не были дома. И пишут они письма своим женам, уже с трудом представляя, как они выглядят, и странным кажется, что дом-то в двухстах километрах, а все вроде бы за горами, за лесами. Писать осталось недолго. Скоро братьев отпустят домой.

Солдат Политкин, тощий, с круглой, как мяч, головой на сутулых плечах и затаенной усмешечкой в углах губ, шутник, ни разу не рассмеявшийся вслух, лежит на койке — у него ангина — и читает райгазету.

— Вот, — роняет он, — хорошая статья «Готовь сани летом». А телегу, стал быть, зимой… Отсталая газетка. Столько техники за войну понаделали, прицепляй плуги к танку — и паши. Вернусь домой, пойду на курсы трактористов. Или поступлю на врача. Врачам на войне все же полегче, чем пехоте.

— Болтай язык, — отзывается Мурзаев, — какая война?

— Без войны долго не живут, история показывает… — Политкин прижимает к горлу повязку и поворачивается всем туловищем: — А вот тебе не положено, дневальный, язык на посту распускать. Еще слово скажешь, лейтенанту доложу, худо службу несешь.

Мурзаев, скользнув пугливым взглядом в мою сторону, замолкает с обидой. Но тут ему влетает от появившегося в дверях помкомвзвода Юры Королева.

— Застегни ворот! Солдат называется…

Мурзаев торопливо застегивает воротник, а Политкин лениво роняет:

— Зачем кричишь, сержант? Лейтенант в казарме, где вежливость?

— Вин сам скоро будет лейтенантом, — отзывается красный от натуги Бабенко, выжимая тряпку, — молодая смена…

Юра появился у нас недавно, интеллигентный парень, с десятилеткой, мечтал стать летчиком, но не прошел по комиссии, попал в стрелковую часть. Он не по годам серьезен, к тому же ему еще служить и служить, вот и назначил его своим помощником — пусть привыкает…

Пусть, мне-то недолго осталось. Война кончилась.

Скоро мы все расстанемся, возьмем друг у дружки адреса, переписываться станем, потом когда-нибудь свидимся. Блажен, кто верует. Интересно все же, какими станем через десять лет? Заглянуть бы в то далекое время… хоть одним глазком. Когда-то хотелось заглянуть в конец войны, теперь — вон куда…

Звонок телефона эхом отдается в стенах казармы. Трубку берет дневальный Мурзаев.

— Есть, ясно! Зачем — не понимал? Все понимал! Ясно! Спасиба.

Трубка щелкнула.

— Товарищ лейтенант, к замполиту.

Я вскочил, затягивая ремень. Вызов в воскресенье? Да еще с утра.

— Больше он ничего не сказал?

— Нет, но голос добрая.

— А «спасибо» за что?

— С выходной днем поздравлял.

— Ну все, — сказал Политкин, — чует мое сердце, свистит наш вороной, товарищ лейтенант. Демобилизация!..

* * *

Когда подполковник Иван Петрович Сердечкин волновался — суровый по природе своей, был он вместе с тем чуток и весьма деликатен, — глаза у него становились светлые, а зрачки превращались в точки, и казалось, что он старается что-то разглядеть за твоей спиной.

— М-да, дела…

Андрей, которому передалось скрытое беспокойство замполита, уже догадывался, что ничего хорошего этот вызов ему не сулит, внутренне весь подобрался, погасив полыхавшую в нем в это солнечное утро беспричинную радость.

— Ты завтракал? — спросил Сердечкин и, встав из-за стола, потер переносицу, что окончательно убедило Андрея: новость не из приятных. — Давай тогда ко мне, я ведь тоже натощак, Аня пельмени стряпает. Посидим, потолкуем…

Они спустились вниз и узкой, прокопанной в сугробах стежкой протопали во флигелек, где Иван Петрович жил со своей женой медичкой Анной Павловной — Аннушкой. Хрупкая, светловолосая, с миловидным, по-детски просветленным личиком, она тотчас захлопотала у стола, расставляя тарелки.

Андрей молча оглядывал жилье-времянку, в котором, кроме стола, стульев и топчана, не было никакой мебели, если не считать полок с книгами во всю стену. От тарелок с бульоном поднимался ароматный пельменный парок. Сердечкин уже отвинчивал стеклянную пробку у трофейного графинчика, а гость, глядя на пестрящие корешками книжные полки, вдруг вспомнил забавный случай. Однажды на переходе в Восточной Пруссии какой-то армейский генерал, разозленный медленным движением колонны, решил перетряхнуть полковой обоз. Первой ему попалась повозка Сердечкина с пестро обклеенными чемоданами. От удара они пораскрывались, книги посыпались в грязь. Генерал, насупясь, спросил:

— Откуда, зачем?

Подоспевшему Сердечкину пришлось объяснять. Немного книг еще из дому, остальные — техническая литература — разыскал в подвалах сожженных домов, поскольку надеялся выжить, а после войны на заводе они пригодятся. Генерал махнул рукой и помчался на своем «виллисе» дальше.

— Ну вот, — сказал Сердечкин. Он так и не открыл бутылку, отодвинул в сторону. — Сначала дело. Придется нам с тобой малость отложить наши мирные мечты…

Андрей не удивился. Сердечкин посмотрел на него и расстелил на столе карту-десятиверстку.

Аня было запричитала над остывающими тарелками, но Сердечкин сказал твердо, что никак не вязалось с виноватой нежностью в серых его глазах:

— Пять минут. Горячее все равно есть вредно. Чьи слова?

Анечка тряхнула короткой своей стрижкой и, сняв передник, ушла на кухню.

Подполковник объяснял. Андрей слушал.

Дело было проще простого. На носу выборы, а в Полесье пошаливают банды. На некоторое время полк посылает в отдаленные поселки небольшие группы солдат. Чтобы люди там могли спокойно проголосовать за своих избранников. Ну, разумеется, поведение солдат должно быть достойным. Короче говоря, дружба и взаимопонимание.

— Это надо понять всем, а твоим отчаюгам особенно, — подчеркнул замполит. — Никаких выпивок, гулянок — ни-ни…

— Ясно.

— Возьмешь с собой человек восемь, новичков оставь… Вот сюда. — Подполковник ткнул пальцем в самую гущу зеленого пятна с мыском степи и линией железной дороги. — Ракитяны… Поселочек полусельского типа. Стеклозавод, домишки с приусадебными участками, вокруг хутора. Одним словом, мещанский городишко, начинающий жить по-новому.

Андрей кивнул.

— Ладно, не вешай нос, — сказал Сердечкин. — Мы еще свое возьмем…

«Мы… Это уже из солидарности. Тебя завтра отзовут, ты и укатишь».

Но в душе Андрей не мог обижаться на Сердечкина, с которым протопал полвойны, порой даже забывал о разнице в звании — простой, душевный мужик. Один только раз видел его в ярости: когда Аня, тащившая раненого, подорвалась на мине. В то утро он повел в атаку застрявший под холмами батальон — прямо на кинжальный огонь. И остался цел, даже не царапнуло, видно, ненависть сильнее пули.

Под Ковелем после двух неудачных попыток взять «языка» подполковник — надо же! — лично взялся сопровождать группу по нейтралке. Тут их и накрыли, Сердечкина контузило. И, если бы не Андрей, чудом отыскавший Ивана Петровича в затопленной воронке, конец бы замполиту.

— Так давай за все хорошее. — Иван Петрович поднял рюмку. — Аннушка, что ты как султанская жена — на своей половине…

— А ты и есть султан. — Она подошла и сзади чмокнула его в седую голову…

Глаза у Сердечкина стали влажными, голос дрогнул:

— Садись, Анюша…

Казалось, он стеснялся собственного счастья, был неловок, растерян. Спросил, видно, первое, что пришло на ум:

— Да, Полесье… Знаешь, что это такое?

Андрей знал, за полгода пришлось полазить по лесам, и невозможно было не поддаться их колдовской красоте.

Девственные березовые рощи с их робким лепетом на солнечном ветру, осиновые буреломы, пахучие мшаники и густой настой воздуха, который пьянит летом и обжигает в мороз. А еще там кое-где средь лозовых кустарников, в кленовой гуще торчат обгорелые трубы. Только трубы да заросшие травой пепелища — следы войны.

— Между прочим, — сказал вроде бы без всякой связи Сердечкин, — когда мне жалуются на этих недобитков бандеровцев — мол, им легко прятаться, днем он с плугом, а ночью с обрезом, поди раскуси, — думаю, дело не в этом, не только в этом… Свои же их и боятся. Страх покоится на вековой инерции. Дремучая безграмотность, темнота. — Он покачал головой, вздохнул. — Ты ешь, ешь… Удивительно многострадальный край. Ты загляни в историю — все войны проходили по этой земле. И турки, и поляки, и немцы, и все разделы царские полосовали душу здешнего поселенца, и эта кровавая эпопея с бандитами… Страх, страх. Он вколачивался в душу как гвоздь. Кто свой, кто чужой, иным было не понять. И немудрено! Откуда это идет? От желаний одних властвовать над другими? Это язва человечества, и мы ее уничтожим, на то мы и родились! Думаешь, политграмоту тебе читаю? Нет. Это надо понять, понять и почувствовать… И вот люди впервые в жизни получили родину. Вместо панских нагаек и страха, вместо клочков болотистой земли и куриных хат — огромная Родина аж до Охотского моря…

Он любил иногда поговорить, заводился, ревниво следя за реакцией собеседника, в этом не было и тени наставничества, он говорил, что чувствовал. С Андреем он вообще бывал особенно откровенен. Уважал его за храбрость, ценил умение слушать. Одним словом, питал слабость. Кукушкин это чувствовал, хотя и не мог объяснить, как не мог определить точно и своего отношения к Сердечкину. Просто нравился человек — и все тут.

— Вот почему, — продолжал замполит, уже остывая, — с этим новым пополнением нашей советской семьи надо быть особенно бережным. Ты — представитель армии и государства.

— Тоже понял.

— Ну ладно, давай теперь и чайком побалуемся, а? И отдыхать. С рассветом двинешься… Между прочим, — он ткнул пальцем в десятиверстку, — любопытная штука — за последние месяцы в Ракитянах не было ни одного ЧП, белое пятно. Своего рода загадка… Но позавчера был выстрел. Вот здесь, за хутором. И стреляли-то, заметь, не в исполкомовца или активиста. В рядового мужика, стеклодува на заводе.

— Постараюсь разузнать.

— Только осторожней. Может, ему вообще почудилось. Не стоит раздувать дело. Твоя задача — помочь местным властям, чтобы выборы прошли спокойно, празднично, весело! Как это бывает у нас.

* * *

Старуха Фурманиха, худая, нос крючком, в плисовой кофте с широкими рукавами, была похожа на хлопотливую ворону, вьющую гнездо для своего выводка. Она помогала солдатам сколачивать нары, набивать сеном матрацы. Приезжим отвела под жилье кухню с плитой, сама убралась в комнату, откуда с утра до ночи несся стрекот швейной машинки — супруг Фурманихи, старый Владек, портняжил.

За три дня к Фурманихе привыкли, перестали замечать, но она мельтешила перед глазами, то и дело давая о себе знать, как будто всю жизнь только и мечтала заполучить солдат на постой. То подкинет из сарая сухих березовых чурбачков, то подольет в котелки какого-то пахучего варева из фасоли и сушеных трав…

— Вы ешьте, ешьте, золотые мои, это полезно для молодых организмов. Травку сама собирала.

И стала загонять в горницу Владека, который по привычке сел обедать за кухонный стол. На солдат, вступившихся за старика, замахала руками:

— Что вы, родненькие, красавцы мои золотые. У вас свои дела, военные, может, тайны какие, а он тут развесит уши. Владек! Кому говорю, бери свою миску, бери хлеб, мужик ты или нет, горе мое.

— Мам, не блажи.

— Кому я сказала? Стене или своему законному мужу?

Грузный плешивый Владек, забившись в угол, не знал, кого ему слушать — то ли жену, то ли бравых ребят, с которыми ему, должно быть, интересно было посидеть, побалакать.

— Э, вот сумасшедшая нация, — вскинулся Владек на жену, защищая свое мужское достоинство, — у голове от тебя звенит.

— Э-э, — передразнила старуха, — вы посмотрите на этого гордого хохла, что с него станется, если я на пару дней в село отлучусь, он же с голоду помрет, Кто его кормит, кто его поит?

— Мам, а ремесло мое?

— Твое! Ремесла на карасин не хватает…

Она силком затолкнула Владека в комнату.

В общем-то, с женой Владеку повезло. В молодости Фурманиха, видно, была хороша собой, правда, от тех незабвенных лет остались лишь живые карие глаза на сморщенном личике да огненная деловитость, с какой она все время сигала из дому на базар и обратно, таская бесконечные узелки — их приносили ей из деревень в обмен на какие-то травы, которыми она снабжала поселян. Кажется, старуха тайком врачевала, а заодно приторговывала кое-чем. Оттого и была несказанно рада новым постояльцам — к солдатам милиция не сунется. Те сразу раскусили старухину корысть и только посмеивались над ее комплиментами в свой адрес: послушать ее, так все поголовно были красавцами, умницами. И самое малое, на что они могли рассчитывать на гражданке, должность начальника милиции или председателя райсовета — предел человеческой мечты в понятии Фурманихи.

— А что, он тоже красавец, Мурзаев? — исподволь заводил Политкин, простодушно округляя глаза на Фурманиху, которая в этот момент отбирала у невзрачного на вид Мурзаева сковородку, потому что не могла допустить, чтобы кто-то в ее присутствии занимался бабьим делом.

Фурманиха, на миг оставив сковородку, выразительно свела костлявые ладони:

— Что за вопрос!

— А я?

— Ты? Ты больше чем красавец! Я не знаю, сколько девчат рехнутся из-за тебя, дай бог им радости…

— А Колька? — трясся Политкин, кивая на «одессита», склонившегося над гитарой в своей неизменной шоферской кожанке и с трубкой в зубах.

— Софочка, София Павловна, мечта мальчишечья, где вы теперь?! — шепелявил Николай.

— Артист! — восклицала старуха, и голос ее поднимался до немыслимых высот.

— А лейтенант?

Старуха в избытке чувств закатила глаза, по-птичьи уронив голову: не хватило слов…

— На что ты все-таки живешь, мать? — спросил однажды Николай, попыхивая своей трубкой.

— Один бог знает, — вздохнула она с ласковой улыбкой. — Так… кручусь. Принесут на продажу десяточек яиц по рублю, им же некогда по базарам бегать, весна на носу, я и продам. Вы думаете, что можно заработать? Десять рублей за десяток, а то и того не дают.

— А прибыль откуда?

— Я знаю?

— Интересная арифметика, — сказал Николай. И старуха кивала, заранее соглашаясь. — По рублю берешь штуку, за десятку продаешь десяток, а себе чего? Как в том анекдоте — один навар.

Тут уж все не выдержали, покатились со смеху.

— Смейтесь, смейтесь. А я для добрых людей стараюсь…

Андрей вспомнил разговор с Сердечкиным и, воспользовавшись непринужденностью обстановки, спросил:

— А что у вас говорят об этом выстреле в стеклодува?

Старуха чуть вздрогнула, легкая тень скользнула по сморщенному ее лицу.

Может быть, само слово «выстрел» прозвучало неожиданно.

— Э, то ему померещилось, — отмахнулась она и, отвернувшись к плите, стала усердно перемешивать с луком шкворчавшее сало. В этой торопливой реплике чувствовался словно бы испуг или желание успокоить себя, отогнать страх. — У мужика это самое, — она, не оборачиваясь, повертела пальцем у виска, — он же с Карпат сюда удрав…

— А там что случилось, на прежнем-то месте жительства?..

— Шоб я так жила, если меня это интересует, мало мне своих хлопот… Да разве я что знаю, ничего не знаю! — неожиданно запричитала она. — Вы з им поговорите, он же сусед наш, Ляшко, рядом дверь… Ой, консерва пригорела, господи боже мой. И сколько тут мяса? Вы же такие здоровые все, прямо загляденье, вот я вам сюды яичков набью…

И уж тут трудно было с ней справиться: шмыгнула в комнату, и через минуту кухню наполнил аромат яичницы — сковорода стала прямо неузнаваемой от пузырящейся желто-белой шипящей смеси.

— Тот самый навар? — спросил Николай, когда ребята, окружив сковородку, дружно заработали ложками.

Старуха, опершись о косяк, со сложенными под грудью руками умильно глядела на них.

— Ну, — кивнула она, — навар как навар. Не нравится? Золотые мои деточки…

* * *

Дома-бараки, каждый на две квартиры, с террасой, еще довольно крепкие, рубленые, под черепицей, тянулись порядком до заводских ворот. Огороды выходили к полю с тонущим вдали в зимних сумерках хутором, за ним чернела стена леса.

Сутулая фигура Политкина маячила у крытой брезентом взводной полуторки. Вот он прошелся вдоль сараев, остановился на миг, завидев Андрея, и снова затопал, подбивая сапог о сапог, — морозец заворачивал крутой.

Позади послышался скрип шагов, и перед лейтенантом возникла живая гора в тулупе, перепоясанном ремнями. Застыла, издав короткий смешок, и чуть заметно, в приветствии, тронула рукой мохнатую кубанку.

Лихие казачьи усы, старшинские погоны на могучих плечах…

— Ты, значит, и есть командир? — гулко, как из бочки, спросил старшина и как будто усмехнулся. — Будем знакомы, здешний участковый. — Он снял варежку и с размаху ударил Андрея по руке каменной своей ладонью. — Все ждал, когда зайдете, да вот, как это говорится, если гора не идет к Магомету…

— Наоборот…

— Ну нехай наоборот, мы люди темные, — проговорил он слегка изменившимся голосом. — Ты все ж таки лейтенант, а тут всего лишь лычка крестом, — коротко засмеялся, вскинув голову… — Так что все, так сказать, закономерно.

Чуть заметная напряженность ощущалась в его неуклюжей фигуре, отрывистом голосе, в этой манере норовисто задирать голову. Наверное, впрямь следовало зайти и представиться. Тем более что Сердечкин говорил о контактах и, кажется, называл фамилию. Как же его?..

— Довбня, если не ошибаюсь? — вспомнил наконец.

Старшина даже руки раскинул, явно польщенный, впрочем, тут же, не без иронии, укоротил свой порыв.

— Гляди, мы, оказывается, известные… А я за тобой, или, верней, за вами, товарищ лейтенант.

— Все равно…

— Ладно, все же я по годам тебя старше. В партизанах не то что в армии, чины-то шли помедленней. Так вот, надо бы нам пройтись в хутор, поглядеть по хатам.

Он приглашающе тронул Андрея за плечо, и они направились вниз по тропе к полю…

— Я к вам вообще-то собирался, — сказал Андрей примирительно. — А зачем, собственно, в хутор?

— Не дает мне покоя этот выстрел, а тут заявился ты, вместо и пройдемся, обычная ночная проверка. Посмотрим, как живут-поживают…

— А… удобно?

— Хе, участковому положено. А не просто удобно. Да, не нравится мне этот выстрел, совсем не нравится. Гостей сейчас в хатах полным-полно, каждый день новые, ловкому человеку затеряться легче, чем на сапог плюнуть.

Те, кого Довбня называл гостями, были пришлые, приезжие люди из центральных областей, кинувшиеся сюда, в плодородное Полесье, от разрухи и голода послевоенного неурожайного лета. Еще на станции в полковом городке видел он мчавшиеся товарняки, облепленные людьми с котомками и мешками. Засуха вконец подломила кое-где оставшихся вовсе без крова крестьян, и они ехали сюда, в незнакомые места, надеясь купить картошки, зерна, а то и поработать в приймах, только бы спастись, пережить тяжелую годину.

Хаты, что победней, были переполнены. Спертым духом прелого сукна, портянок, человечьей беды ударяло в лицо, едва Довбня распахивал сенцы. Люди спали на лавках, на полу, и не сразу можно было отыскать самих хозяев.

Старшина проверял документы, покачивал головой, иные были вовсе без «бумаги», но сам вид их — изможденный, замученный — да торопливый брянский говорок в ответ на вопросы милиции начисто исключали всякие подозрения.

— Рази нам тут праздник! — вдруг вздымалась из темного угла встрепанная спросонок бабья голова. — Я вот с дитем. Нам бы мучицы малость, мы и уедем. Смилуйся ради господа…

— Да кто ж тебя гонит, спи…

— Вот и доку́мент…

— Не надо документа. Отдыхай, мать. А то вон дите спугаешь. — И доставал из бездонного кармана запыленный осколок сахара, совал бабе для малыша.

— Дай тебе бог, начальник…

Довбня отворачивался, махал рукой. Как бы невзначай заводил разговор о крестьянских делах, мужики оживлялись.

— Нам бы до весны обернуться, весной-то и солнце кормит. А там, гляди, и отсеемся. Семена-то нашему «Рассвету» дали, бережем, а уж сами ладно-ть, председатель отпустил, нешто мы задержимся тута, резону нет, семьи нас ждут. А пока, стал быть, вот, гостюем.

— Не забижают хозяева?

— Что вы, бог с вами. Делятся.

— Ну-ну…

Оставляя хату, Довбня, как правило, зажигал в сенцах спичку и, если обнаруживал в углу покрытую мешком кадушку с жидкой пахучей закваской, звал хозяина с лампой.

— Совесть есть, Прокопий? Хоть бы постояльцев постыдился, такой год, а ты самогонку завел…

И Прокопий, или Сафон, или Грицко начинал клясться всеми святыми, что поставлено для блинов. Какой самогон! Но Довбню не так-то просто было обмануть, он брал тесто на язык, каким-то ему одному известным образом определял его истинное назначение и уж тут, не мешкая, просил соли. По тому, как торопливо подавал хозяин соль, радуясь, что легко отделался, ясно было, что Довбня прав.

Довбня для порядка бросал горсть в опару — самогона с такой приправой не получится.

И снова они выходили в завьюженную ночь, осиянную каленной морозцем луной.

Внезапно Довбня остановился. Невдалеке за плетнем яростно залаяла собака, и — сквозь дунувшую в лицо поземку — мгновенный промельк в глазах.

— Заметил? Свет-то в окне погас… Или почудилось?

— Вроде бы.

Довбня торопливо зашагал к плетню. Андрей едва поспевал за ним. Взойдя на крыльцо, старшина задергал чугунную подвеску, в хате послышался плач. Он забухал в дверь железным своим кулаком, плач усилился, казалось, верещали уже хором. Напрасно старшина кричал в глухую, обитую мешковиной дверь:

— Открывай, Настя! Оглохла ты, что ли!

Только детский рев в ответ. Даже неловко стало — врываются на ночь глядя в чужой дом…

— В чем дело? — спросил Андрей.

— Щиплет их — не иначе.

— Не понял.

— Дитей щиплет, шоб орали: боимся, мол, потому не открываем.

Довбня соскочил с крыльца, отступив в тень, вытянутой рукой затарабанил в окно. Андрей невольно прижался к стенке, словно и впрямь ждал выстрела: под луной оба были как на ладошке.

Наконец в сенях завозились, звякнула щеколда.

— Это вы, начальник? Заходь, ради бога! — донесся звонкий, молодой голос, и в приоткрытой двери мелькнуло яркое платье. С койки за ширмой еще доносилось неохотное ребячье хныканье. Слева на печке виднелась белоснежная, чуть примятая постель под клетчатым пледом. С подоконника зеленовато поблескивала початая бутыль, на табуретке у стола лежала стопка глаженого белья.

Потом он увидел и саму хозяйку — легко скользнувшую из-за ширмы молодуху, неестественно возбужденную, в праздничных монистах на высокой груди. От нее так и веяло жаром, запахом вина и дешевых духов.

— А я думаю, хто стукал, аж злякалась. А то ж вы…

Неуловимый жест, будто взмах крыла, и табуретка очутилась на середке комнаты, белье исчезло. А сама хозяйка уже протягивала Довбне руку лодочкой, вся трепеща при этом, веселая, с откровенным бабьим вызовом и чуть затаенным смятением в темных, с искрой, глазах.

— Здравствуй, здравствуй, Настя…

— То ж я и кажу — здоровеньки булы, гостюшки, шо ж так, без предупреждения…

— И так видно — ждала.

— Ой, вы скажете! Свято ж завтра. Его и ждала.

— Не раздеваясь, на печи?

— Да я тильки свет погасила. — И тотчас тронула Андрея за руку — словно обожгла. — Ой, який гарный вофицер, може, присядете, чайку сготовлю.

— Да… нет, как старшина…

— Даже белье не успела прибрать, — оборвал Довбня, метнув в Андрея косой взгляд. — Мужское?

— Да то ж Степино. Мати палец поризала, то я ж парубка выручила. Ну шо ж вы, лейтенант… А то приходьте завтра на блины.

— Степаново, значит, — повысил голос Довбня. — Может, Иваново или еще чье-нибудь?

— А вы сами спытайте, — как бы не обращая внимания на старшину, хлопотала вокруг Андрея хозяйка. Может быть, впрямь решила попотчевать — бросила на стол плетенку с пирожками. Довбня вдруг ругнулся, шумно выдохнув сквозь сжатые зубы:

— Ну-ну…

— Брезгуете?

— Это оставь другим гостям. Нам не надо, сыты! — Решительно заглянул в соседнюю комнату. Отдернул занавеску в закутке, где кутались в одеяло двое глазастых ребятишек. И все это не глядя на теребившую монисто хозяйку, для которой в эту минуту, казалось, не было ничего важнее «гарного» лейтенанта: откуда он, надолго ли в эти края, женат ли…

— Невест-то у нас лопатой греби… Я? Что вы, я уже старая. Двадцать пять да двое дитэй, — говорила, будто сыпала звонким горошком, с пугливым смешком в стрелявших по сторонам глазах, теперь в них все явственней проблескивал спокойный холодок.

Старшина снова процедил:

— Ну-ну! — И, не оборачиваясь, жестко кинул Андрею: — Айда, лейтенант! Кончай веселье…

Собака все еще захлебывалась в будке у сарая, рвала цепь, Довбня посветил фонариком на снегу, но все подворье вокруг темневшего сарая было укрыто нетронутой белизной. С затаенной хмурью, в которой почудилось что-то похожее на упрек, сказал:

— Или кого ждала, или уже проводила, в любом случае — пустой номер, спугнули.

— Кого? — спросил Андрей, ступая вслед за Довбней под аккомпанемент собачьего лая, слышимого, должно быть, по всей округе.

— Не гадалка — не знаю!

— Веселая… Может, кто из своих?.. — Он пытался смягчить рассерженного старшину, понять причину его недовольства.

— Может. Все может быть. Двое детей, от кого — неизвестно. Война наколесила. Веселая, дальше некуда.

— А кто такой Степан?

— А, Степан, — отмахнулся старшина, — сын предпоссовета Митрича!

— Митричу-то еще по приезде надо было представиться. Как?

Довбня не ответил, видимо желая подчеркнуть неуместность вопроса. Внутри у Андрея стало закипать, но он все еще старался сохранить мир с этой пятипудовой занозой в тулупе, им ведь работать бок о бок.

Какое-то время он глядел на крайний дом под цинковой крышей у самого оврага и, повернув, зашагал в обратный путь, вверх по тропе.

— Дом-то чей?

— Митрича!

Неожиданно Довбня остановился, и Андрей едва не наткнулся на него.

— Вы вот что, лейтенант, — голос старшины прозвучал сухо, — нет опыта в наших делах, так вели бы себя поскромней.

— В чем дело? Я с вами в рейд не напрашивался.

— Сами все понимаете, — отмахнулся тот рукавичкой, даже не оглянувшись.

— Может, спокойно поговорим?

— А я и не думал волноваться. Мы, знаете, тоже кое-чего повидали.

— Да в чем дело, черт побери?!

Ну и апломб! Похоже, назревала размолвка, из тех, когда спор на повышенных тонах только заводит в тупик. Этого нельзя было допустить. Вины за собой Андрей не чувствовал, лишь смутно догадывался, что дело касается Насти.

— Во-первых, — отрубил старшина, — это вам не фрицев из траншеи таскать. Тут нужна тонкая работа.

— Так…

— Я бы ее, гулену, сгоряча расколол, она уже путалась, если бы не вы со своими нежностями. Растаяли, потекли!

— Все?

Неужто он свалял дурака, дав Насте опомниться, прийти в себя? Андрей невесело рассмеялся, Довбня тоже хмыкнул неопределенно, пуская дым в небо. И хотя примирение, казалось бы, состоялось, в душе остался осадок. Но идти рядом и молчать было и вовсе глупо.

— А что же мы к Митричу не зашли?

— Неудобно беспокоить. А вы можете вернуться, если есть желание.

В словах его почудилась недомолвка.

«Нет, пожалуй, ничего из нашего сотрудничества не выйдет. А жаль», — подумал Андрей, а вслух сказал:

— Завтра выходной, зайду.

Распрощались довольно сухо у самых бараков, на языке еще вертелось терпкое слово, но Довбня молча двумя пальцами козырнул, точно смахнул с носа снежинку, и Андрей ответил тем же. И то ли краска прихлынула к щекам, то ли вдруг пахнуло откуда-то слабым оттепельным ветерком — да нет, вроде бы не время, — почудился запах весны.

По дорожке с автоматом на груди, прохаживался коротышка Бабенко.

— Будто бы потеплело, — сказал лейтенант.

Тут бывает такое, — сказал Бабенко с каким-то непривычным, мечтательным оттенком в голосе. — По детству знаю. Только обманчиво это, утром еще круче завернет. И, закуривая, добавил: — Я ведь недалеко отсюда жил, за Сарнами, в пяти километрах от Кольки. Бараничи…

Андрей улыбнулся:

— У него Коровичи, у тебя Бараничи…

— Да уж такая местность. Кроме баранов да коров наши предки ничего не видели, зато сейчас поумнели, полсвета прошли. И теперь что-то не тянет в село.

— А куда же?

— В Киев могу махнуть. Зараз на стройке руки нужны, семь классов есть, остальное доберу.

— Вполне.

— А Кольку тянет. Надо же. Одессу свою забув, село снится. Может, из-за памяти, там же Фросина с дитем могила.

Фросю расстреляли немцы за то, что не сняла со стены Колькин фронтовой портрет. Спросили: коммунист? Фрося, бывшая портовая табельщица, так и не выбравшаяся из отпуска домой, в Одессу, измученная дорогой, с ребенком на руках, крикнула: «Да!» И немец дал очередь. А Колька-то был беспартийный.

— Пригляжу, говорит, работенку загодя. Да и маты б ему повидать. Может, отпустите, товарищ лейтенант? Вин сам просыть стесняется.

«Вот такие они у меня все друзья-приятели, бывшие разведчики. В другой раз Бабенко с Политкиным того же молчуна Кольку до бешенства, до слез вышутят, а тут, гляди, ходатай, горой встал».

— Вы теперь сами хозяин, вроде коменданта. Собственным правом, а?

— Запрещены отпуска.

— Много кой-чего запрещено человеку, як говорив один мой знакомый язвенник, покупая пол-литру, А жить надо, — шутливо заметил Бабенко.

— Подумаю.

— Он не подведет, Колька…

Луна скатывалась к зубчато-черной полосе леса. Расстилавшийся в низинке поселок с вытянутым к хуторку хвостом дворов казался издали большой нахохлившейся птицей, таившей под крыльями людское тепло. Темно поблескивали окна. За ними — чужая, незнакомая жизнь. Сколько таких городков возникало на долгом военном пути и оставалось позади! А сейчас мир. У поселка зеленое имя — Ракитяны. Когда здесь поселились люди, когда построили завод? Может, десять, может, сто лет назад, и все эти сто лет они живут в этих домишках, бараках, довольствуясь малыми прибытками да тем, что дают огороды. Из сараюшек изредка доносится поросячье сопенье, коровий приглушенный вздох…

И снова он поглядел вдаль, где смутно виднелся хуторок, и чем-то он тревожил и манил — отдаленностью своей, что ли, этим таинственным выстрелом, никому не принесшим вреда. Завтра же надо сходить к председателю поссовета, представиться. Вот и повод…

Андрею отвели боковушку во втором бараке, занимаемую прежде заводской столяркой. Здесь было все необходимое: стол, стулья, умывальник и две койки, вторая — для помкомвзвода Юры. Комната была светлая, пропитанная запахом стружек…

Прежде чем зайти, Андрей постоял на веранде, заново переживая вылазку на хутор, оставившую в душе тревогу.

* * *

Он представлялся Андрею — со слов Сердечкина — этаким богатырем с бородой. Немецкий староста — партизанский ставленник, ходивший всю войну на острие ножа. А перед ним сидел неприметный с виду мужичишка, уже в годах, залысый, старенькая фуфайка внакидку — он, видимо, собрался по хозяйству, приход лейтенанта отвлек его. На белой скатерти лежали заветренные, пересеченные морщинами крестьянские руки, знавшие и плуг, и топор, и косу.

Он говорил, Андрей слушал… О том, что в районе собираются создавать колхоз, вернее, восстанавливать. Единственный кооператив, успевший образоваться еще тогда, в тридцать девятом, под его руководством; о клубе, бывшем трактире, который надстроили, оборудовали, в нем будет избирательный участок. Стеклозавод тоже пустили, заводские помогали ему, Митричу, налаживать культурную и хозяйственную жизнь, так что скоро все войдет в колею…

Говорил он почему-то с усталой отрешенностью, как о чем-то прошедшем: приятно вспоминать накануне выборов, но это уже далеко и ему неподвластно. Небритое лицо было замкнутым, лишь изредка в резковатом прищуре проступал характер, но тут же возвращалось прежнее выражение усталости, таившей в себе не то сожаление, не то обиду. Андрей по-своему истолковал настроение Митрича, сказал:

— Вы человек заслуженный, да и не старый. Наверное, не обойдется без вас поселковый Совет и сейчас.

Корявая ладонь хозяина чуть шевельнулась.

— Помоложе найдутся.

Лейтенант не стал спорить. По комнате то и дело шныряла высокая моложавая женщина с иконным лицом. Поджав тонкие губы, она несколько раз сухо напоминала что-то о стойле, где корова вывернула цепку вместе с пробоем и надо было скорей «улаштувать».

— Тебе говорю или стенке? Чи то женская работа?

— Погоди, жена, видишь, с человеком беседоваю…

Она застыла у печки, спиною к ним, в темной шали, обвивавшей точеные плечи, заколола ножичком щепу, и Андрею показалось, что она чутко прислушивается к каждому его слову…

— Та може и годи? Корова-то…

— Я сказал! — Лицо Митрича ожесточилось и так же мгновенно обмякло. Он виновато обронил ей вслед: — Может, шо подала бы, Мариночка…

— А ничего готового нема. Вчера ж самодеятельность усе подчистила…

— Спасибо! Что вы, я завтракал, — замахал Андрей руками. Митрич объяснил ему, что Степан, сын его, заведующий клубом, завел привычку потчевать своих музыкантов после репетиции.

Жена снова появилась, став у Митрича за спиной:

— Чи долго я просить буду? А? — Она смотрела ему в затылок, но, казалось, реплика ее относилась к Андрею: пора, мол, собираться. Странной показалась лейтенанту такая холодность. Все это время его не покидало ощущение непонятной настороженности в жене председателя. Вдруг она вся словно просветлела, и Андрей только сейчас почувствовал, как она все еще хороша бабьей своей осенью.

Он проследил за ее взглядом и заметил высокого парня в дверях горницы. Чем-то он похож на нее? Тонкостью черт, синими с поволокой глазами. Где он видел этого парня? На нем была схваченная в талии вышитая рубаха, баранья, набекрень, шапка, странно не вязавшаяся с интеллигентным миндального цвета лицом. Сын?

Он торопливо надел снятый с гвоздя полушубок. Мать, изловчась, успела помочь ему, застегнула пуговицу и на миг прильнула к его плечу, смахнула невидимую соринку. Он увернулся и, задержавшись на Андрее взглядом, нахлобучил шапку.

Даже не поздоровался! И хозяин дома отнесся к этому спокойно, словно так и должно быть. Нет, что-то в этом доме неладно. Лишь когда Андрей поднялся, Митрич сказал потупясь:

— Не осуждай, лейтенант… В другой раз посидим, дай бог. — И с усмешкой добавил: — Он-то даст. Он всем дает, и правому и виноватому…

— Мам, я пошел…

— Да чи долго ж мне ждать? — глухо, с затаенной слезой, вырвалось у хозяйки.

Но тут дверь распахнулась, и на пороге встала медвежья фигура в дубленом полушубке со старшинскими погонами. Довбня! И с ним незнакомая девчушка в белой заячьей дошке, в красной вязаной шапочке. Смешливые карие глаза, нос в конопушках.

— Вот, — прогудел Довбня, — соловейку на дороге поймал, к вам летела.

Степан посторонился и фатовато, с поклоном снял шапку:

— Ты за мной? Ключи от клуба я вчера унес случайно. — Степан, потупясь, мял шапку.

— Не, я до твоего ойтца, нам же денег на костюмы до сих пор не выделювал сельсовет. А нам выступать на заводе, на митинге.

— А ты надолго?

— То от его зависит. Ты иди. Мы поговорим сами.

— Как знаешь…

— Собрался — иди, — хмуро заметил Митрич, — раз дело есть.

— Обойдемся без советов, — буркнул Степан, не глядя. — На работе командуйте, там у вас и совет и власть!

Хозяйка, заметавшись, ухватила сына за рукав — видно, хотела удержать, другой рукой полуобняла девчонку, но Степан грубо вывернулся, так что мать едва не упала, и толкнул дверь.

Девчонка, раскрасневшаяся на ветру, точно и не заметила заминки, сняла шапочку, рассыпав по плечам каштановые волосы. Хозяйка торопливо принялась снимать с нее дошку. Довбня между тем похлопывал красными с мороза лапищами:

— Ну, Митрич, принимай гостя незваного.

Гранитно-розовое лицо его сдержанно сияло.

— А, и лейтенант здесь?! — словно бы сейчас лишь приметил. — Или опоздал к обедне? — Довбня деланно засмеялся. — Хотя тут и не начиналось, на столе пусто. А я к вам заходил, товарищ лейтенант, рад, что встретил. Как говорится, на ловца и зверь…

«Ого! — подумал Андрей. — Обращение строго по форме».

Митрич снова сел, хозяйка завозилась у печи. Андрей спросил дотошного Довбню, зачем понадобился, не случилось ли чего чрезвычайно важного. И при этом назвал его «товарищ старшина».

— Да так, ничего особенного, — старшина потрогал усы, зыркнув исподлобья, — пойдемте прогуляемся. Если, конечно, будет ваша воля.

— Воля будет.

— А может, все ж таки обождете, — неожиданно вмешалась хозяйка, — зовсем забыла про вареники, подогрею! А кой-чого к ним… Мало ли… Ветрюга на дворе! Вот и Стефка с нами посидит, все ж таки не чужая нам.

Стефа нахохлилась, покраснела, отчего на переносице у нее густо взошли конопушки. Митрич молчал, не удивившись воспламенившемуся гостеприимству жены.

— Нет уж, извиняйте, — сказал старшина, — не то время, служба… Вот с командиром походим, подышим воздухом.

Хозяйка развела руками да так и не опускала их, пока они шли к дверям. У порога Митрич тронул Андрея за рукав, обронил тихо:

— Еще увидимся, лейтенант.

А Стефка, застенчиво улыбнувшись, кивнула Андрею, как бы присоединяясь к словам Митрича.

Они вышли на мороз. Утром хаты под соломенными крышами уже не казались такими таинственными, как вечером, хуторок пламенел под лучами солнца.

Старшина вынул свой знаменитый кисет. «И что он, собственно, бегает за мной? — подумал Андрей. — Заходил — не застал. Может быть, его приход связан с постоем у Фурманихи: еще потребует вежливенько сойти с квартиры, где ребята так славно устроились, выделит в клубе какую-нибудь холодягу, топи ее. Черт его знает, какие тут у них порядки».

— Какой-то он чудной, председатель ваш.

— А что? — Старшина бросил на Андрея быстрый взгляд.

— Грустный старик, точно больной. И жена…

Старшина ответил не сразу, молча свернул по тропе к оврагу, к наезженной к лесу дороге. Лейтенант все еще не понимал, куда он его ведет.

— Какой он старик? С такой бабой и слон состарится, а он, как известно, двести лет живет. Слыхали?

Андрей кивнул неопределенно.

— Это ж не баба — черт. Сколько я ее знаю, еще с тридцатого, писарскую дочку. За самим войтом замужем была. Они ведь, начальство, за свой круг не ступали. А войта олень пришиб на охоте. Вот и взял ее Митрич, простой объездчик, с парубков сох по ней. С дитем взял.

— Так Степан не родной ему? То-то вид у него не деревенский.

— Деревенский не деревенский… — проворчал старшина. — Думаете, раз деревня, так лапоть. Культура, она в душе человека, а не в должности.

— Вообще, да…

— Вот так… А ее, видно, до сих пор червяк точит. Вроде бы в дар себя принесла, принцесса. — Довбня сплюнул. — Баба — темная душа.

Говорил он нехотя, как бы по долгу службы вводил в курс, в голосе его все еще похрипывало, и Андрей поспешил сменить тему, безотчетно переведя разговор на Степана — чем-то он приковал его внимание. Знакомое лицо… Почему-то вспомнился вчерашний вечер, стопка белья, взятая в постирушку у Степы.

— Дружит с Настей?

Довбня нахмурился:

— Может быть… По холостяцкому делу захаживал. Со Стефкой-то непросто, там жениться надо. — И неожиданно улыбнулся: — Стефка кружок в клубе ведет. Хорошо спивает, прямо соловей.

— А в войну что он делал, Степан?

Старшина, прищурясь, скосил глаза:

— Где-то у тетки, что ли, в дальнем селе от мобилизации ховался. Потом Митричу помогал как связник. Он, Степа-то, мальчик занозистый, да характеру нет. Мамкин сын. Когда-то, при панстве, вьюношей наших, хохлов, возглавлял, когда по дедовой писарской протекции во Львове учился, в университете. Молодежным кружком командовал, были такие у нас кружки в пределах, так сказать, конституции. Книжки они там читали, одним словом, культуру свою отстаивали. Батьки гнулись в три погибели, а он, вишь, в паны выбивался… Ну, в тридцать девятом первый курс кончил, а тут комсомол открылся, он и там, видно, хотел покомандовать, а его и не приняли вовсе, ха-ха… В комсомол-то ему бы Митрича фамилию взять. Не захотел — гонору полны штаны, весь в мамашу.

Довбня нет-нет да и взглядывал на Андрея — видно, дорожил произведенным впечатлением: мол, все он тут знает и всех видит насквозь.

— Вот они втроем и печалятся.

— То есть как?

— А так: батька из-за этой карги, карга из-за неудачного браку, а сын… Летом во Львов ездил на заочный поступать. А пока ошивается завклубом. Видно, бог роги не дал, языкатый он, всякую трепню заводит про самостийность, дурило. Ну они-то к выстрелу отношения не имеют! — Глаза Довбни пытливо сузились, Андрей усмехнулся, понял, что тут-то и есть самое главное: кажется, Довбня видел в нем соперника по розыску, дорожил престижем местной милиции. — Вы же по этому поводу заглянули к Митричу? Можно ж было бы и на работу в будний день…

— Я познакомиться зашел.

Андрею стало смешно. Довбня все поглядывал на него, потом и сам невольно подхихикнул да тут же, насупясь, тряхнул головой, поправил кубанку с красным перекрестьем на верху.

— Значит, познакомиться?

— Конечно…

— Вот здесь, — услышал Андрей за спиной его басовитый голос.

— Что?

— Вот здесь он и стрелял, верней, отсюда. Гильзочку я тут нашел. — Он протянул ладонь, на которой блестела гильза от немецкого шмайсера.

Они стояли на склоне оврага, закрывавшего дом Митрича. От небольшой копны наносило запахом сена. Вокруг, насколько хватал глаз, до самого леса бело холмились поля. Ветер, хмельной, жесткий, забивал дыхание. Низкое небо неслось к востоку, из дальнего леска выезжали на дорогу сани с дровами, слышались понукание, мужской говор.

— А что тут делал затемно этот стеклодув?

— А дрова-то и вез.

Андрею стало ясно, что если и стреляли, то без ошибки — принять возчика за кого-нибудь из районного актива было немыслимо. Он сказал об этом старшине, тот мешкотно, торопясь, вытащил тетрадку откуда-то из-за пазухи, едва не порвал. И сделал пометку, лизнув карандаш.

— Зачем это?

— Так, интересно ваше мнение. А может, он и вовсе не стрелял? А? Просто тому почудилось? Как пуганой вороне.

— Нагар на гильзе свежий, — сказал Андрей, возвращая находку.

— Ах ты господи, — почти естественно изумился старшина и опять записал.

Он был себе на уме, Довбня, просто старался прощупать, что за птица перед ним, играл в простачка. Андрей невольно улыбнулся, но и это не скрылось от дошлого старшины…

— Я вас прошу это дело оставить нам, — сказал Довбня, отводя взгляд, но довольно твердо. — Только лишнего шуму наделаем. А вы бы по своей должности с людьми познакомились, походили по квартирам, человек образованный, рассказали бы гражданам про внешнюю, внутреннюю обстановочку и так далее.

— Попробую.

— Вот и прекрасно!

— Ладно, — сказал Андрей, и в эту минуту вдруг захотелось назло Довбне самому распутать клубок. Довбня, поймав его руку, резко пожал, прощаясь.

— Вот это дело, за это мы вам спасибочко скажем.

* * *

Он вовсе не собирался агитировать граждан поселка Ракитяны. Сама жизнь агитировала за себя: пустили завод, есть заработок, открылся магазин. Торговля по карточкам, но все же… При немцах вообще жизнь точно замерла на распутье… На заводе свой актив, свои агитаторы. У него же была своя, строгая задача: нести караульную службу, следить за порядком — леса-то рядом, вот и все. И еще самому проголосовать вместе с солдатами на этих, как сказал Сердечкин, первых, мирных, веселых выборах.

Вот выстрел, если он только был, это уже ЧП, и Андрей не мог обойти его стороной, как бы там ни страдало честолюбие Довбни.

В одном старшина прав — это Андрей понимал — надо быть поближе к людям. Поэтому он решил сходить на завод, познакомиться с товарищами, ведь не чужой же он им, хотя и гость.

Но еще прежде, чем он собрался, солдаты нежданно-негаданно были втянуты в предвыборную кампанию.

Утром к ним в кухню влетела эта певичка с конопушками Стефка и щебечущим своим говорком, казалось ничуть не смущаясь, спросила у отдыхавшей на нарах смены:

— Хлопаки, кто з вас спева? — При этом она чуточку сморщила носик — воздух был не первой свежести, особенно если учесть шесть пар свисавших с печи солдатских портянок.

— Я сейчас проветрю, — сказал Андрей, — может, вы пока выйдете?

— Ничего, — сказала она, отмахнувшись, — если я словлю в этом омуте хоть одну певчую рыбку, все окупится.

Она повернулась к нарам, солнце упало на ее личико, из-под ресниц по-женски серьезно блеснули карие глаза: вот тебе и девчонка…

— Так поможете, товарищи, самодеятельности? То будет бардзо добже. И польза людям.

Только теперь стало ясно, что она смущена и оттого говорит чересчур бойко, чуть приглатывая слова. Андрей зря старался. Невозможно было поймать ее взгляд, она словно и не замечала его присутствия. Ребята, слегка обалдев от певучего говора этой, словно занесенной к ним ветром, снегурочки, умоляюще пялили на Андрея глаза.

— Да мы все спиваем, — наконец заметил Бабенко.

— То може так быть? — обрадовалась Стефка, по-прежнему не глядя на Андрея. И он с какой-то смутой в душе отметил, что это вполне естественно: «Тебе уже двадцать три, старик, съела война твои годочки».

— Может, — зажегся Бабенко, — мы в строю поем, тот же хор.

— Не то, не то.

— У Кольки гитара.

— И еще тенор, — уточнил Колька, потерев небритую, уже засеребрившуюся у висков щетину, — знаю двадцать песен. — Очевидно, он имел в виду свой одесский репертуар.

— Кончай травить! — бросил Андрей.

— Правда, — сказал Колька, — «Жди меня» под гитару подойдет?

Он выволок гитару и бойко тренькнул.

— Еще як! — всплеснула руками Стефка.

Николай вдруг зачастил фальцетом, рванув струны:

Купил тебе я боты,

Пальто из коверкоты

И туфли на резиновом ходе,

Раз-две!

А ты мне изменила…

— Не-не, — засмеялась Стефа, — то не подходит.

— Могу прочесть стихи, — заметил неулыбчивый Юра. Он любое дело воспринимал серьезно, даже с известным преувеличением. — Если товарищ лейтенант отпустит.

— Подумаю…

— Спасибо, — сказала смеющаяся Стефка, на этот раз Андрею. — Завтра малый концерт на заводе, после митинга. Потом поедем на хутор.

Она попрощалась общим кивком и вышла первой, а за ней тронулись Николай и Юра — провожать. Николай даже попытался галантно взять ее под руку, но без особого успеха — все это Андрей видел сквозь подмерзшее окно.

Оставалась половина свободного воскресенья. Отдых не так уж часто выдавался в его армейской жизни. На фронте разведчика кормят ноги. И само собой — голова. Самая беспокойная профессия. Спокойствие ему нужно, когда он идет на риск. Не будешь спокойным — тебя успокоят. Навсегда.

А сейчас его ребята в клубе, напротив, репетируют.

Прекрасное занятие. И вокруг солнечный, тихий мир, и нет за нейтралкой врага… А он почему-то не находил себе места. Глянуть бы хоть глазком, как там с ними управляется в клубе эта егоза в красной шапочке и белой дошке. Впрочем, дошку она, конечно, сняла. Интересно, как одета…

Нет, ничего, кроме любопытства, она не вызывала, была для Андрея одной из тех девчонок — полек, чешек, немок, — которые проплывали мимо пестрой вереницей, особенно когда войска с ходу брали города и поселки, — незнакомое девчоночье племя…

Порой хотелось остановиться, заговорить, понять, как и чем они жили и похожи ли на его школьных подружек. Все тут было иначе, и они, должно быть, иные. Какие? И что на их языке означает дружба? Помнится, учились до войны в смешанных классах и за партами сидели с девчонками, и все у них было поровну, все общее — и работа в пришкольном саду, и подготовка к экзаменам, и затрепанная книжка о Павке Корчагине, которой все зачитывались, а потом спорили до хрипоты, прав ли Павка, отбросивший всякие романы ради строительства новой жизни. И все в конце концов сходились на одном — прав…

А уж на фронте было не до любви. И слава богу. Наверное, влюбись он в радистку Альку, сердитую, как черт, хрупкую, интеллигентную девочку, не взорвать бы моста на Одере. Нет, любовь — это жалость, а жалость бы их погубила. Вот он ее и гонял перед заданием, не давая спуску, по буграм и ельникам, по холодной весенней воде с полной выкладкой плюс рация.

— Железная девка! — хвалил он ее.

После тренировок Алька валилась на нары, расстегнув ворот гимнастерки, и глаза на синеватом от ветра лице ее блестели, как проталины под луной на вымерзшей нейтралке.

Все-таки не выдержал однажды, прикоснулся к плечу и спросил со смешком: «Ну, как нагрузочка, старуха?» Она вспыхнула: «Нормально, старик. Я ведь «железная», не так ли?» — «А ведь командиру не положено тыкать, сержант». — «А хамить женщинам положено?» Так и не понял, чего в нем больше было в эту минуту — злости или восхищения. На обратном пути из вражеского тыла ее ранило в ногу, и ему пришлось почти всю дорогу тащить ее. Под конец Алька уперлась: оставь меня! Силы уходили, и он даже улыбнуться не мог, только и сказал: «Ну вот мы и дома, старуха. Подлечишься — вернешься». «Хорошо, — тихо ответила она, не размыкая век, — только не к вам, поищу дом покультурней». На щеке у нее заблестела слеза. Он проводил девчонку с щемящим сердцем — навсегда.

«Ничего, — подумалось ему совсем некстати, — завтра митинг на заводе, погляжу, что за самодеятельность». И на душе полегчало. С чего бы это?

* * *

В первый стекольный цех он попал точно мальчишка в ожившую сказку, стоял разинув рот, смотрел на радужные пузыри стекла над длинными дудками, пока не почувствовал на себе любопытные взгляды со всех сторон, не ощутил, до чего глупо выглядит.

И сам рассмеялся, и все вокруг.

— Откуда, лейтенант, за какой нуждой? — суховато спросил пожилой аскетического вида мужчина в выцветшей гимнастерке со следами погон.

Мужчина этот оказался старшим мастером по фамилии Копыто. Бывший партизан, предзавкома Денис Денисович Копыто, как представился он чуть погодя, когда Андрей объяснил цель визита.

— Хотелось бы поговорить со стеклодувом Ляшко. Если можно.

— Можно, почему нельзя, — сказал Копыто и вынул из кармашка брюк огромные, луковицей, часы. — Через пять минут у нас митинг по займу. С артистами на закуску… Поприсутствуете? А Ляшко вон… — Мастер кивнул в дальний угол, где маячила коренастая фигура в рубахе, казавшейся розовой в отсветах печного пламени…

Но взгляд его, скользнувший в сторону Ляшко, будто споткнулся на пути, даже сердце бухнуло: Стефка!

Главная «артистка» склонилась у стола ОТК, с интересом разглядывая ажурные изделия, а рядом с ней этот самый красавец с эмалевыми глазами — Степан, в новеньком сером костюмчике в клетку. Вырядился, как на праздник. Да ведь у них и впрямь праздник — выступление перед рабочими. В руках у Степана красовалась какая-то громоздкая штука с подвесками — люстра, что ли? — он крутил ее, как-то чересчур внимательно рассматривая, довешивал висюльки.

Андрей внутренне весь подобрался, прислушиваясь как бы со стороны к каждому своему слову.

— Подожду, если не мешаю.

— Что вы, — улыбнулся Копыто, — почетный гость. Не было б вас — не было и нас. Ни выборов, ни завода.

— Ни этих царских люстр, — неожиданно заметил Степан, не оборачиваясь. И чуть заметно хмыкнул, бросив на Стефку многозначительный взгляд. Приподнял за крюк собранную люстру, засверкавшую стеклянными свечами.

— Яка пенкна![1] — всплеснула руками Стефка. — Як старинная…

— А некоторым не нравится, — произнес Степан громко, ни к кому не обращаясь. — Тут у нас лектор был в клубе. Он наши абажуры назвал гнилой мещанской пищей. — Усмехнулся и снова приподнял сооружение из стекла.

Андрея будто за язык дернули:

— Они действительно не того, без вкуса.

— А мы иначе пока не можем, як то кажут… не доросли, — вспыхнула Стефка, хмуро глянув на Андрея, и отвела глаза.

— Еще научитесь, — улыбнулся он, переборов смущение.

— А то можно вместо этого мещанства повесить коптилки, — колко заметил Степан, — можно ваши фронтовые, из патронов, то будет вкус.

— Да что это вы, братцы… Будто ссоритесь! Молодежь… — Копыто укоризненно растопырил руки, словно бы прося прощения за бестактность Степана. Немая эта сцена, рассерженный Стефкин вид почему-то развеселили Андрея. Узкое лицо Степана побагровело — чудной, какая его муха кусает?.. И вдруг Андрей вспомнил, нет, он не мог ошибиться, память его никогда не подводила: его тогда еще поразила необычная форма лица. Было это летом сорок четвертого где-то здесь, за окраиной Сарн, в лесу, куда он пробрался с группой разведчиков…

Тогда лицо это было искажено от страха, глаза будто выцвели, и он даже не вырывался из рук Лахно-старшего, а только почему-то заикался и все лепетал, что он не партизан — он просто охотник, вышел за дичью, вот и пистолет трофейный, есть, мол, нечего, — пока его не прижали. Тут же и «раскололся», признав в них русских, советских, и, весь дрожа, словно от радости, сообщил, что партизанская база недалеко, у Ракитян, он покажет, проведет, юлил, как собачонка, то и дело переспрашивая: «Так вы в самом деле свои?! Вот счастье, вот счастье…» У них было другое задание — отпустили «охотника».

И сейчас у Андрея мелькнула озорная мысль — напомнить об этом Степану. Но что-то удержало его. А вдруг все-таки ошибся? Он лишь, сощурясь, смотрел на парня, в заблестевшие его глаза.

Распахнулась дверь, в цех ввалилась толпа молодежи — среди них Андрей увидел Юру и Николая, и сразу стало празднично от смеха, говора, сверкания монист, белых мужских рубах с яркой вышивкой.

— Давайте, давайте, артисты! — громко приветствовал Копыто, — вон туда, в красный уголок, готовьтесь пока, веди их, Стефа, зараз и мы соберемся…

— Так беру люстру? — спросил Степан.

— Бери, бери, потом оформим как подшефным… — Степан стал укладывать звенящее стекло в картонную коробку. — Может, и вы скажете пару слов, лейтенант, на тему патриотизма, как говорится.

Андрей пожал плечами, поймав на себе все тот же пытливый взгляд Степана, казалось, тот все еще не мог успокоиться, чутко следя за каждым его движением.

— Так вот и давайте, на тему патриотизма, — сказал Копыто, — из фронтового опыта.

— А як то понимать — патриотизм? — как бы между прочим спросил Степан, не спеша перевязывая коробку. И в голосе его проскользнула усмешка. — Слово это при всех властях звучало. А что оно такое, а? Вот вы, когда шли в бой, про что думали? — Он покосился в сторону Андрея. — Про землю, что ли? Так вранье же это. — Стеклодувы, что были поближе, заинтересованно оглянулись. Степан поднял полыхающее лицо, встретив любопытные взгляды земляков. И тут же кинул им: — Я знаю, неудобно с гостем спорить. А все же что оно такое, если понимать попросту… что за категория чувств? Кругом вот лозунги, громкие слова, а что в человеке на самом деле делается, когда он, скажем, в атаку рванется, о чем он думает? О чем, если его через минуту немец кокнет или он его? Разве есть тут время философствовать?

Андрей слушал его, стараясь понять, что за всем этим кроется: уж слишком все демонстративно, чтобы поверить в искренность, скорее, подвох, игра на публику. На Стефку?

— Оттого и шел, — неожиданно оборвала его Стефка, — бо солдат, мужчина. Долг выполняв…

Торопливо отряхнула пыль с ладоней, пошла к дверям красного уголка, бросив на ходу председателю завкома:

— Дядько Денис, время.

В тишине было слышно, как забренчал абажур в поднятой на плечо коробке.

— А выпустят меня с этим грузом? — спросил Степан.

— Выпустят, выпустят, — с облегчением произнес Копыто, — директор разрешил, у вахтера указание.

Предзавкома представил Андрея мастеру Ляшко. Тот, словно бы не торопился в шумевший многоголосьем красный уголок, вытирал ветошкой руки. Притухшее в жерле пламя бликами играло на его квадратном лице с нависшим лбом. На вид ему было лет за тридцать, в резких складках у рта пристыла горечь.

— Шо говорить, не больше вашего знаю. Стрелил вроде бы с опушки. Я потом туды кинулся, да там не пройти, сугробы…

«Неробкого десятка мужик», — подумал Андрей.

— А что касаемо моей личной жизни, переезда, расскажу. Зайду вечерком, як домовимся! Зараз невдобно от людей откалываться.

— Ладно, договорились…

Когда они протиснулись в красный уголок, Копыто, видимо, заканчивал речь, рубил ладонью воздух:

— Проголосуем на выборах все, как один, покажем нашу рабоче-крестьянскую солидарность! И не запугают нас враги ни внешние, ни внутренние, потому як мы сами Советская власть и построим хорошую жизнь. Этот новый займ — удар по разрухе, оставленной фашистами.

— Нас не враги, перебои с хлебом пугают, ты скажи, завком, когда это кончится? — спокойно спросила стоявшая впереди темноглазая женщина в черном платке. — Седня опять не привезли, кажуть — вечером, а у людей же диты!

Поднялся негодующий гомон, голоса сплелись.

— Сейчас же позвоню в поссовет, узнаю, — поднял руку Копыто. — Это временные трудности, товарищи. А вот от тебя, Горпина, не ожидал таких шпилек. — Он выразительно сверкнул глазами. — Активистка!..

— Люди тоже не ожидали, что завком о них забудет.

— Верно, Гапа…

— Давай сама себя критикуй.

— Так что, Денис, — продолжала Горпина, — все правильно. Ты, наверное, спишь по ночам, а должон бы ворочаться.

— Все наладится, даю вам слово, товарищи!

— Слово… слово… — уже менее воинственно донеслось со стороны. — А то на займы берут, а чего мы от этого займа видим?

— Займ добровольный, — неожиданно для себя произнес Андрей. Упала тишина. Он мгновенно взмок под сотнями взглядов, чувствуя, что говорит что-то не то, вернее, даже не знает, что скажет в следующее мгновение, и, лишь хватаясь за всплывший в мыслях спасительный образ Сердечкина, упрямо повторил: — Займ добровольный. Вас не заставляют отдавать заработок.

— Я же дал слово райкому от имени цеха… Поручился! — звеняще вскрикнул Копыто. — А вы, лейтенант, не вмешивайтесь.

— Вот видите, — дрогнув невольно, подхватил Андрей, — человек за вас поручился, на сознательность рассчитывал…

Он остро почувствовал внезапно появившуюся невесть откуда опасность. Точь-в-точь как тогда, на одерской переправе, когда его, раненного, волокли по воде, привязав к понтону.

— Это яка ж сознательность, — неторопливо, с обидой произнес чей-то сиплый голос. — Нам лектор говорыв: бытие сознательность определяет…

— Общественное бытие, если точней.

— Общественное, лейтенант, и есть, всем обществом без хлеба…

Беспомощность сменилась злостью — то ли на Копыто, вставшего за его спиной, то ли на этих незнакомых сгрудившихся в комнате людей, ставших вдруг на одно лицо.

— Улыбаешься, лейтенант, — сказал тот же голос, — а нам не до смеха. На картошке сидим.

— Может, еще с маслом?

— С подсолнечным.

— А вот наш шофер Николай, — процедил Андрей, упершись взглядом в одну точку, — вон он, в углу, чубастенький, он бы рад был сейчас одной картошке вообще без ничего, только бы жить с дитем, а у него всю семью немцы расстреляли. Одна мать и спаслась. А вы, видно, горя не нюхали, раз так ополчились… А как нам приходилось в тылу врага? Смерть на каждом шагу, это как? — Он уже все более возбуждался — прорвало. — Вон вам цех пустили. Новый строят. Кто помог? Дядя? Или государство?..

Все притихли. Кто-то сказал:

— То ж война.

— А сейчас война с последствиями войны, — придя в себя, вставил Копыто и слегка оттер Андрея плечом, видно все еще недовольный чужим вмешательством. — Миллионы убитых, полстраны разрушено к едреной матери, кормильцы еще не демобилизованы, восстанавливать все с нуля… А вы мне про сознательность…

Андрей, расталкивая людей, пошел к дверям, увидел перед собой виновато моргающие глаза Ляшко.

— Не обижайся, лейтенант. Ну, нагорело у людей. Помогать друг дружке надо.

— А он и помог, — заметил кто-то со стороны, — хоть он по-человечески объяснил. Все бы так объясняли, чи мы не люди, не поймем… Не сердись, лейтенант.

— Да я не сержусь, с чего вы взяли? И какой из меня оратор!..

— Давай закурим, наш табачок, горлодер. В ноги шибает…

— Товарищи, значит, решено! — закричал Копыто. — А сейчас послушаем нашу самодеятельность. Стихи и песни! С участием товарищей солдат. Давай, Стефка!

Что-то Андрею расхотелось слушать стихи и песни, он кивнул Ляшко — «до встречи» и, миновав обдавшие жаром печи, вышел во двор.

* * *

Так уж получилось: проверив наряд, Андрей не сразу пошел к себе, а заглянул по пути к Ляшко. Тот как раз надевал тулуп, увидев лейтенанта, облегченно развел руками:

— Ну и добре, не люблю по гостям ходить, да еще на ночь глядя. Садись, может, чарку с морозу?

Чисто выбеленная, почти пустая комната с аккуратно покрытым гуцульской накидкой топчаном, скобленый дощатый стол, табуретки.

От картофельной самогонки в граненых стаканах пахло сивухой, зато капуста была хороша, да и хлеб — привезли все-таки — свежий, с хрусткой корочкой. Ляшко выпил не морщась, будто не ощущая вкуса, вид у него был по-прежнему рассеянный. И речь его звучала отчужденно, словно говорил не о себе, а так, что-то давнее вспоминал вслух. Лишь глубокие складки у рта выдавали старую боль…

Это случилось не более полугода назад: банды ОУН, уходя за кордон, собирали «добровольные» пожертвования, выходили из леса по вечерам, вламывались в хаты, брали что могли, опустошая у строптивых хозяев сундуки с нехитрым скарбом. У Ляшко только и было, что брошка с камушком, хорошая вещь, купленная по случаю. Хлопнул на нее все, что было, не пожалел для невесты, работавшей так же, как и он, по керамике в родном городишке, в мастерской. Может, и отдал бы, да ведь стыд — у будущей жены отнимать подарок.

— Значит, жалеешь на дело народное, тварь!

Трое их было. Двое в избе, третий — с автоматом — снаружи. Его Ляшко не разглядел — окна заморожены, вроде бы помоложе, худощавый. А этих двоих запомнил. На всю жизнь.

Кинулись они к Ляшко. И что на него нашло в ту минуту, потерял себя, вырвал брошь из чужих рук и швырнул в морду старшому. А дальше все как в дурном сне. Неживая, какая-то сладкая улыбка на розовых, колко обросших губах бандюги, поднятый приклад… Ляшко упал, не ойкнув, потом пришел в себя от резкой, огненной боли под ложечкой. Били его сапогами, насмерть. Случай помог — мимо проезжал милицейский наряд, спугнул нелюдей. Но оставаться в родных местах было нельзя… Вот он и перекочевал. Тут уже и обжился. С невестой переписывается, правда, редко. Обещает приехать к весне.

— Да только мужик я уже неважный. Печень отбита. Вот Фурманиха травами отпаивает… А как вспомню этих, бывает, такое найдет…

У Ляшко задергалась щека, он прижал ее ладонью, что-то хотел добавить и лишь перевел дыхание, утерев горстью проступивший пот…

В дверь постучали, — видимо, для приличия, — и Андрей увидел тут же вошедшего Копыто, за ним бочком протиснулся долговязый Степан с какой-то смятенной улыбочкой на лице.

— Вот, — сказал Копыто, искоса неодобрительно окинув стол с бутылью. — Шли мимо… Нет-нет, нема часу рассиживаться. Вот, просит человек для клуба большую такую вазу, как она — керамика, что ли? Заплатят тебе за особый заказ, завод-то таких вещей не делает, но ты как мастер по этому делу…

— Для цветов вазу, — сиповато заметил Степан и прокашлялся. Глаза его, устремленные на Ляшко, возбужденно поблескивали.

Ляшко промолчал. Степан, словно бы осмелев, попросил:

— Уж не откажите…

— Да я что… Только рано для цветов еще, куда спешить.

— А мы загодя, а то посадим домашние, к выборам. Девчата ждут. Уж мы вас отблагодарим.

— Ладно, попробую, без благодарностей. Для общего дела так сготовлю. Может, все ж таки присядете?

Степан не прочь был принять приглашение, даже снял шапку, но Копыто растопырил ладони:

— Завтра рабочий день. И вам не советую… Пока.

Он вышел, и Степан, поколебавшись, пошел следом, неожиданно подмигнув на прощание. Какое-то время сидели молча.

— Строгий мужик, — сказал Андрей. Ляшко все еще был полон прошлым и не сразу отозвался.

— А, да-да… — вздохнул он. — Война его ковала, партизанил, откуда ж мягкости быть? А так-то он ничего, завком наш.

— Значит, запомнили их? — напомнил Андрей, возвращаясь к прерванному разговору. Вдруг мелькнула смутная догадка. — Больше их не встречали?

— Думаете, этот… что стрелял в меня? Так ведь далеко он был. Не розглядив я…

— Значит, все же видели человека? — Вот это новость. Довбне об этом не было известно: видимо, промолчал Ляшко, обжегся раз, теперь бережется…

Ляшко пытливо взглянул на Андрея, сказал тихо:

— Будто мелькнул на опушке кто-то в белой папахе, рослый, крупный. А может, помстилось. Что болтать попусту. — И добавил печально: — Или вы думаете, за мной они гоняются? Те давно ушли, да и нужен я им, как псу карман…

Продолжать разговор вроде бы ни к чему. Андрей поднялся.

— Спасибо за угощение.

— Не стоит. Рад, посидели трошки, а то один тут, как волк.

Хотел что-то добавить и только махнул рукой.

* * *

Юра принес котелок пшенной каши, горячей, рассыпчатой, только масла в ней не хватало, но так как масло Андрей пробовал у Ляшко, то можно было считать, что все в порядке: какая разница в конце концов — вместе с кашей или порознь. Склонясь над алюминиевой мисочкой, Юра слушал рассуждения Андрея без улыбки: по молодости лет, а также благодаря развитому чувству субординации — с юмором у него было туговато.

— Плохо со снабжением, — заметил Юра, — ворчат ребята.

— Еще что?

— Колька все в отпуск просится, как будто не понимает ситуации… А что сказал Ляшко?

Андрей коротко рассказал своему серьезному Юре о беседе с переселенцем, тот так и впился в Андрея глазами-черешнями:

— Ясно, месть!

— Ага, — усмехнулся лейтенант, вспомнив собственные домыслы, и скосил глаза на Юрину тумбочку, где лежала стопка затрепанных книг с таинственными названиями: «Пещера Лейхтвейса», «Ночной призрак» — он раскопал их в полку, на штабном чердаке. И одна из них стояла сейчас перед его миской: даже высокая дисциплинированность не могла вышибить из него детскую привычку читать за едой.

— А что?

— Нет, ничего, — сказал Андрей. — Тайное общество бандюг специально поселилось в здешнем лесу, чтобы расквитаться с непослушным.

Юра недоверчиво покачал головой.

— Шутите?

— Наконец-то дошло.

— А если кто-то побоялся быть узнанным?

Это уже на что-то похоже. Об этом и Андрей думал. И шутить ему на этот раз не хотелось. Хотя чего же опасаться, если хоронишься в лесу. А что, если…

— Ложись спать, — сказал Андрей. — Приятно почитать перед сном жуткий роман.

— «Из пушки на Луну»!

— А-а, меняются интересы?

— Нет, Жюль Верн — постоянный.

— Только сначала надо проверить посты. А то Мурзаев вчера стоя задремал.

— Непохоже на него.

Помкомвзвода опустил глаза. Это уже было непохоже на Юру: прикрывать нарушения. Кажется, разведчики начали обращать его в свою веру.

— В чем дело? Без ложной солидарности.

В Юре была хорошая закваска. От командира таиться не стоит. Тем более что лейтенант считался справедливым командиром, людей придирками не допекал.

— За Кольку он дежурил. А… а тот ходил на хутор к какой-то Насте.

— Ясно.

— Но у него это серьезно, — поспешно добавил Юра.

— Само собой.

— Она ничего. Воспитывает детей.

«Интересно, когда только успели сблизиться? Ай да Настя!..»

— Николаю заступать в одиннадцать? Пусть перед сменой зайдет.

— Есть.

Юра тщательно отмыл миску под рукомойником. Потом он оделся и вышел, прихватив автомат. Андрей посидел немного, вышел на веранду покурить и тотчас увидел знакомую белую дошку. Стефа расхаживала взад-вперед у дома, она тоже заметила Андрея и заспешила прочь, даже не взглянув в его сторону.

— Добрый вечер, Стефа, — сказал Андрей вдогонку с порядочным опозданием.

Она нехотя повернулась на каблучке, изобразив удивление.

— Еще не спите? Добжи вечор.

О чем говорить дальше, он не знал, а тут еще сердце — с чего бы это? — гулко застучало. И он забормотал что-то бессвязное, пытаясь уловить в сумерках ее взгляд под надвинутой шапочкой:

— Рад вас видеть живой, здоровой… то есть… а вы далеко?

— А вы думали — я уж не жива?

— Да нет… Просто давно не видел… С обеда…

— Кеды[2] сбежали з цеху?

— Что вы, Стефа, я не хотел вас обидеть. — Теперь они шли рядом и почему-то свернули за барак — на улицу, мороза он не чувствовал, щеки горели.

— Езус Мария, чего мне обижаться? — Она смешно отмахнулась снизу вверх, точно сметая с ресниц снежинку, а он, торопясь замять неловкость, брякнул невпопад:

— Стефа, вы куда шли?

— Я так, гуляла… К вам!

Задержав дыхание, он сказал как можно равнодушнее:

— Ну вот я…

Наверное, с нервами все-таки было не совсем в порядке. Ее легкое движение он воспринял как желание повернуть назад и ухватился за пушистый рукав.

Она взглянула исподлобья.

— Цо то з вами?

— Да так… хотел взять вас под руку… долг вежливости. Это принято, — пробормотал он. — А вообще, мне показалось, что вы уходите.

Она фыркнула в поднятый воротник, и он отпустил рукав, не зная, куда девать глаза, хорошо, хоть темнота выручала.

— Я вам нужен?.. По делу?

— Ну!.. Як вы решили насчет ребят? У нас скоро поездки на село.

Что ж, у нее был достаточно серьезный повод, чтобы торчать на холоде. Похоже на правду, во всяком случае, он снова повеселел и даже похлопал ее по плечу, ведь она и впрямь девчонка по сравнению с ним. Какого же черта он теряется, как мальчишка?

Она посмотрела на свое плечо, точно там остались следы его снисходительного похлопывания. И кажется, усмехнулась.

Лучше бы отвесила оплеуху. Должно быть, раскусила его беспомощную игру, и ей стало смешно. Еще бы — этакий дядя заигрывает с ребенком. Ужасно.

Надо было немедленно выбросить из головы глупости а настроиться на трезвый лад. Он хотел сказать: «Забирайте солдат, пускай поют и декламируют. Мне пора, совсем неподходящее место для пустой болтовни». А вслух спросил:

— Значит, вам понравились наши ребята? А кто из них больше — Коля или Юра?

Она неожиданно обернулась, лицом к лицу, шутливо толкнула его обеими руками в варежках, от которых повеяло теплым запахом шерсти.

— Оба, — сказала она, мотнув головой, — оба…

«Господи, — подумал он, — пошляков никто не сеет, они сами рождаются. Что я вообразил, о чем подумал, увидев ее?..»

— Чудачка, — сказал он глухо. И почему-то представил себя школьником, босоногим сорванцом, точно в эту минуту прощался с детством.

— А ты? — И от души рассмеялась.

Он не знал, что и подумать. Стефка, прислонясь к штакетнику, постукивала каблучком, глядя в студеное, усыпанное звездами небо.

— Что ты там увидела интересного?

— Ниц[3]… горят божьи лампады.

— Звезды, по-твоему, — лампады?

— Ну… — Сейчас она снова была озорной девчонкой.

«Ничего себе руководитель агитбригады. Да она ведь католичка, должно быть, в двадцатом колене, не меньше, и одно другому не мешает. Окончив репетиции, она перед сном молится на свою матку боску».

— Ты верующая?

— А ты нет?

Спятить от нее можно было, но, в конце концов, это веселее, чем просто молчать, тем более что говорить в общем-то не о чем. Скорей бы уйти, забыть о ней.

— Учиться тебе надо, — сказал он.

— То добже бы… Тилько до Львова далэко. А вот мы собираемся в Ченстохов, к ойтцу. Там есть музшкола.

— Скоро? — спросил он, затаив дыхание.

— Та юж карта была оформлена. Ждали брата з плену, а он зразу туда поехав, там и помер, з лагера у его болезнь легких… А теперь со следующей партией. Може, в феврале.

— Плохо…

— Не тшеба[4] ехать? — быстро переспросила она.

Может быть, ей не хотелось бросать родные места. Он поймал себя на том, что мысль эта, будто некая надежда, слегка даже растрогала его, хотя представить себе Ракитяны родными никак не мог.

— Плохо, что брат… — сказал он. — А знать надо не только нотную грамоту. Смешно, молодая девчонка… и вдруг верующая. Так и останешься невеждой, с божьими знаниями в двадцатом веке?

— Цо то е — невежда?

— Темнота. Учиться надо, — повторил он.

— А, — привычно отмахнулась ладошкой, — учителя тоже люди, никто ниц не веда. Кто вшистко создав, откуда все? От обезьяны? — И снова рассмеялась здоровым, снисходительным смехом. — Тэн[5] лектор сам обезьяна.

Возможно, так оно и было. Мало ли какие бывают лекторы.

— Подрастете, сами поймете, что к чему.

— Вы зе мной, — тоже вдруг перешла на «вы», — як з дитем говорите.

— А вы взрослая?

— Ну.

— Тогда прошу прощения.

Она слегка подалась к нему.

— Пожалуйста.

Он почувствовал, как снова возникает это странное зыбкое состояние игривой взвинченности, когда внутри будто искрит, трудно дышать и вместо толковых фраз вылетают невнятные реплики. Глаза ее были совсем близко, темные омуты — в каждом по звезде.

— Ну, так вы согласны, — она слегка отпрянула, прижавшись к забору, — отпустить солдат?

— Что?.. А, ну да…

— Да чи нет?

— Да. Берите их обоих, если пойдут.

— То добже. И Степан сказав — будет здорово.

— А, Степан?.. Кто он вам — жених?

Она пожала плечами, и снова этот смешной жест — легкая отмашка.

— Не вем. Может, и так.

«Ну, хватит, — сказал он себе с каким-то колким, внезапно подступившим предчувствием беды, — ты уже залез в дебри, пора выбираться на свет божий».

— Но ведь вы же собираетесь уезжать?

— Не знаю.

— Ну-ну…

И вдруг спросила, словно бы неожиданно для самой себя:

— А где ваша мама жие?

— Нет у меня мамы. Умерла перед самой войной. Отец погиб на фронте в сорок первом.

Она прикоснулась варежкой к его щеке, и он стоял не дыша.

— Зовсем нос бялый, ходить до дому.

— А вы?

— И я… Приходьте до нас.

— Когда? Домой?

— Кеды захотите.

— Спасибо.

Она крутнулась на каблучке и, помахав на прощание, исчезла во мгле. Точно ее и не было.

* * *

Ах, Стефка, Стефка, откуда ты свалилась на Андрееву голову? К беде ли, к радости?

Легкая, какая-то вся прозрачная в белой своей заячьей дошке и красной шапочке, она казалась совсем ребенком, веселым, неунывающим, впитавшим в себя все радости жизни, какие только возможны были в скудном полесском житье-бытье.

Диковинная зимняя бабочка, невесть откуда залетевшая в этот заброшенный лесной поселок.

Стефка пела в самодеятельных концертах и учила других, помогала на почте сортировать письма, а в трудные дни заменяла старика почтальона и носилась с почтой по всей округе. Люди привечали ее, как родную, и, уж если забежит с письмом, не отпустят без угощения. И еще дарили ей книги, кто что мог, — Стефка собирала будущую клубную библиотеку. Это уж Митрич постарался — экономный, пасмурный Митрич, выкроивший для нее единицу библиотекаря, поскольку руководителям самодеятельности пока не платили.

Обо всем этом он рассказал Андрею за чашкой чая у себя в поссовете, куда лейтенант заглянул с просьбой помочь с картофелем для солдатского приварка.

Митрич, желтый, нахохлившийся, словно подточенный каким-то тайным недугом, на время оживился, говоря о Стефке, потом незаметно перешел на дела.

— Бедновато еще живем, если б не война, давно бы на ноги встали. Еще в тридцать девятом задумали кинотеатр построить, ясли, новую школу, улицы вымостить, чтоб было все как у людей… Помню, уже и смету утвердили. Такая веселая жизнь намечалась… А люди-то у нас почти все с голосами, игруны, можно бы и свой театр самодеятельный, а что ты думал?

И снова переметнулся на Стефку, но уже без улыбки, супя брови, неожиданно поделился:

— Мой-то барин присох к девке. Не знаю, шо получится у их или нет… Молода, шестнадцать годков…

«Барин — это Степан», — понял Андрей. И заскребло на душе, защемило.

Теперь, встречая ее, он был небрежно-шутлив, принимал покровительственный вид, а сам терялся, обмирал, как бы растворяясь в ее улыбке, в исходившем от нее чистом сиянии. Иногда глаза ее темнели, она, точно очнувшись на миг, озиралась вдруг с легким печальным удивлением. И сердце его сжималось от острой жалости, то ли к ней, то ли к самому себе. Что у них со Степаном? Как далеко зашло?

«Что за чушь, — не раз твердил он себе, — ты-то здесь при чем? Жениться, что ли, собрался? Выкинь из головы!»

Скажи она ему: «Уйди с глаз, исчезни», — исчез бы, сгинул, унося с собой свет ее карих лучистых глаз. Но она говорила с укором:

— Анджей, знова у тебя пуговица на нитке, дай-ка я пришью.

— Прямо на улице?

— Для че́го? Зайду и пришью. Як то… по-друг…

— По-дружески?

— Ну.

…Ох, уж эта дружба, от которой можно было свихнуться запросто!

А то вдруг забегала с утра, стукнув пару раз, распахивала дверь. И сдвигала крышку с котелка, гревшегося на плите, там была обычная еда — лапша с картошкой, первое и второе вместе.

— Чи то для лю́дей… — сокрушенно качала головой. — Ты мне зовсем не нравишься, лень вам ладне обяд готовить? Вон який худущий став…

И вытаскивала из кармана сверток:

— Пирога кусок тебе стащила. Бардзо[6] добжий, з капустами…

— С капустой.

— Ну нех бенде[7] так. Все едно вкусно. Кушай.

Он ел, не ощущая вкуса. Никакие ощущения в него уже не входили, он был полон Стефкой, ее смехом, ее переменчивым лицом с детской улыбкой и серьезными глазами рано повзрослевшего ребенка.

Пани Барбара, костлявая, в ватнике и старой шали, завязанной наперехват у пояса, поставила на лавку ведро и выжидающе уселась в уголке на топчане.

— Корову доила? — спросила Стефка.

— Не козла ж. — Она выпростала из шали худой подбородок, и, пока они со Стефкой возились у вешалки, снимая пальто, из темного угла отчужденно мерцали ее глаза, в которых мешались любопытство и неприязнь. Андрей ощущал этот взгляд все время, пока Стефка в молчании накрывала на стол, то и дело роняя ложки и отрывисто переспрашивая: «Где варенье? А заварка?» Мать машинально отвечала ей. Выпуклый, в ободке губной помады, рот, застывший в неловкой усмешке, придавал ее худощавому лицу обидчивое выражение: нельзя было понять, то ли она добра, то ли сердита.

Его приход (еще с утра, шутя, сказал, что зайдет) не был для матери неожиданностью и желанным, кажется, тоже не был. Андрей слегка робел, наотрез отказываясь от варенья и предложенных ржаных пампушек. А Стефка, вся тоже будто на шарнирах, настойчиво требовала:

— Ты ешь, ешь, потэм будешь отказуваться. Ой ты барин какой…

— Да не барин, уже ел, дома…

— Не бойся, не обеднеем, правда, мам? Який робкий, а еще офицер!

И эти неожиданно покровительственные нотки обычно терявшейся при нем Стефки вовсе сбивали с толку. Он ловил себя на том, что старается понравиться матери, на душе становилось тускло.

— Давайте, давайте, — отозвалась наконец пани Барбара. — Раз юж пшишли, чего там… Мяса нема, извините, а млеко да харбата, чай по-вашему, есть. Проше пана…

— Да не нужно мне мяса! Что я, есть, что ли, пришел?

— А зачем вы пришли? — вдруг спросила мать и словно бы хихикнула в ладонь, впрочем никак не помягчев лицом, а лишь смутившись от собственной резкости.

— Познакомиться.

— И много вы раз знакомились? — спросила она, уже откровенно посмеиваясь. — Жолнежи[8] любят знакомиться, як то у вас поется: одна в Омске, друга в Томске…

— Мам! — оборвала Стефка.

— То юж пошутковать не можно, — смешалась мать. Первой отпила из своей чашки и вдруг словно вся сникла. — Да, кеды то все было, а сейчас ниц нема, еден хлеб…

— Да молоко, — добавила Стефка. — У дру́гих и крыши не зосталось, война. Скоро будет лучше.

— Э, колейки[9] все едно будут.

— Глупости, — сказал Андрей.

— Як у вас, так и у нас.

— Что вы знаете о нас? — спросил он как можно мягче. — Всего двадцать лет перерыв между войнами. Как мы подымались — из полной разрухи, из темноты!

— Вы то зовсем малый были, как же вы поднимали? — засмеялась она, словно поддразнивая его.

— Зато мне война досталась. Ваша… вашей богатой Европе достатки не помогли, без нас сожрал бы фашист всех, вместе с культурой и красивой жизнью.

Неприятно было оправдываться, что-то доказывать да еще лезть в бутылку. Пани Барбара кивала, и непонятно было, согласна она с ним или просто выполняет долг вежливости, щадя загрустившую Стефку.

— Охо-хо…

В сенях послышались шаги, глухое хлопанье — видно, гости обивали с валенок снег. Потом в дверях появилась долговязая фигура Степана, следом, замешкавшись, со стесненным видом переступил порог Ляшко. У Степана забегали глаза, губы сломались в надменной улыбке — наверное, не ожидал встретить Андрея.

— А мы вот шли с мастером, видим, свет горит. И отважились… Примете гостей незваных?

— Я-то сбоку припека, — сказал Ляшко, все еще не отпуская скобу, — он меня затащил. Сделали вам, Стефа, вазу. Ну, он все грозився пол-литру выставить. Знайшов пьющего…

— А я и принес…

— На чужую закуску?

Все засмеялись, только Стефка по-прежнему казалась хмурой. Пани Барбару будто подменили. Видно, обрадовавшись перемене тягостной беседы, засуетилась, выбежала в сени и вскоре вернулась с кочаном моченой капусты. На белой скатерке появилась тарелка с холодным картофелем…

— Пше прошам, не ждали. Какая тут закуска…

— Сало есть. — Степан кинул на стол завернутый в бумагу тяжелый брусок.

— А ты что, с гостями брезгуешь? — окликнул Степка ушедшую в спаленку Стефку.

— Не пью я, — донеслось оттуда, — вы уж сами. Мне надо ноты переписать.

— Ну, переписывай, потом споешь, послушаем…

Острое, обжатое морозцем лицо Степана слегка подергивалось, смешок звучал неестественно. Он повернулся боком, под правым глазом его высветился радужный синяк.

— Где это вас угораздило? — спросил Андрей, стараясь сгладить Стефкин отказ и как-то настроить разговор.

— Э, — отмахнулся Степан, — сколько просил своего Митрича: дай лишнюю лампочку… Вот и грохнулся со своей кинобудки, темно, а ступеньки щербатые…

— Что ж тебя папаша-то на лимит посадил… — усмехнулся Ляшко.

По лицу Степана пробежала тень.

— Для папаши, брат, все равны, когда речь идет о поселке. Он такой, папаша…

Степан произнес это с веселой небрежностью, процеженной сквозь мелкие, плотные, как молочный початок, зубы, молча отмерил стаканом синеватую жидкость…

— Хватит!

— Это я тебе от души, лейтенант, первый раз с тобой в застолье. Ну и дай бог не последний… А что молодая не идет? Стеф! — Он отвалился к стене, правое веко его, над синяком, чуть заметно дернулось.

— Сказала — нема часу!

— Ну смотри, — хохотнул Степан, — нам больше достанется…

— Ой, и слава богу…

— Вот как… Ну, пани Барбара, поехали, — переключился Степан на мать, присевшую с края стола. — Что это вы на самом углу, замуж семь лет не выйдете.

— Ох, ты скажешь, хоть бы до свого старего добраться…

— Доберетесь. Эшелон обещают к первому…

— То юж сколько обещают. — Она отставила стаканчик…

— Что ж вы, пани? Гости в дом, хозяева — в закут? Все какие-то встрепанные, как те куры под дождем. Или беседе вашей помешали?

— Цо там за беседа? Так… за добре життя, — отмахнулась она все с той же колючей усмешкой.

— Ну, значит, за добре життя, — повторил Степан, — вот колхозы придут, полный рай настанет. Как это у вас, лейтенант, мое, твое — все ничье… Эх-ма… — Он глотком осушил стакан, на вдохе кинул в рот листок капусты, смачно хрустнул. — Без хозяина, известное дело, земля сирота.

Фыркнул с оглядкой на Ляшко, тот промолчал, уставясь в тарелку.

— Чепуху мелешь.

— Ну да?

— Вот именно, — сказал Андрей и сам не понял, отчего вдруг подобрался, одержимый одним желанием — одернуть этого задиру Степана, явно болтавшего с чужого голоса, защитить то, в чем сам он, горожанин, плохо разбирался, но что было его миром, неразрывно связанным со всем, чем жил и дышал. Вспомнилось, как отец во время коллективизации пропадал в командировках и, вернувшись, не сняв пропыленной, белой от пота гимнастерки, засыпал не раздеваясь. Как в голодный год сельские его друзья в лаптях приезжали к нему за помощью и советом, гостюя у них дома по неделям, пока не добивались своего — запчастей, семян. Как сам Андрей потом, уже в сороковом, вместе с однокашниками работал в том подшефном колхозе — жаркая страда, щедрые обеды на полевом стане, по вечерам танцы под гармошку. Нет, от плохой жизни люди не стали бы веселиться!

Все это он выпалил притихшему Степану — с болезненным нетерпением, пытаясь уловить в нем какой-то перелом, сочувствие.

— Ты уж мне поверь, перед войной люди стали жить хорошо. Получше, чем у вас тут, веселей, где и клубу-то без году неделя… И вообще, не одним салом жив человек, хоть и сала было побольше вашего. А главное — другая жизнь, когда люди работают на себя и не виснет над ними пан. — Он подумал, что в эту минуту, наверное, похож на замполита. — Понимаешь ты это? При такой жизни люди — друзья, нечего ни ловчить, ни прятать… И страха нет за будущее… А здесь до сих пор… стукни ночью — не пустят. Друг другу не верят, всего боятся.

Он все больше горячился под снисходительно-насмешливым, как ему чудилось, взглядом Степана.

— А что, верно, — сказал Ляшко, поднимаясь и доставая с подоконника шапку. — Не суди, чего не знаешь, Степа… Ну, мне пора, дела.

— Теоретически верно, — обронил Степан, не оглянувшись на Ляшко.

Андрей все смотрел на растрепанную по его лбу солому волос, сквозь которую проблескивали затаенные омутки глаз, куда Степан словно бы затягивал его, с тонкой, каверзной улыбочкой.

— А практически — победа над Гитлером, — огрызнулся Андрей. — Такая победа из-под палки не дается. Тут логика жизни.

Он встал из-за стола, стараясь поскорей оборвать ненужный этот спор. Хотел уйти вслед за стеклодувом. Но тут распахнулась дверь и на пороге, согнувшись под притолокой, появился смущенный Политкин, в руке у него трепетала бумажка. Он козырнул, поморгав на свет, и протянул ее Андрею. Тетрадный листок в косую линейку. Разгладив его на столе, пробежал до низу, пытаясь уловить смысл коряво написанных большими размашистыми буквами строк.

— Листовка, — подсказал Политкин.

«…братья селяне, знайте: выборы — то кинец вольному життю, долой Совиты с их москалями, шо силы нам на шию. Кто пиде голосувать, тому позор и кара!»

Он машинально сунул листок в карман, стараясь сосредоточиться, понять, что же с этой бумажкой делать. Поднялся. Степан тоже потянулся к тулупу, сказал:

— Спасибо этому дому, в другой раз посидим подольше… — И как бы мимоходом спросил: — Что там, приказ какой или отзывают?

— Я выйду, — выглянула из комнаты Стефа, кивнув Андрею, — тераз выйду…

— Куды? Поздно юж, — сказала мать.

Он вышел во двор вслед за Политкиным и некоторое время ждал, не появится ли Стефа. Сквозь открытую форточку донеслась перебранка, потом резанул пронзительный голос пани Барбары: «Варьят! Холера!» Звонкий шлепок… и плачущая девчоночья скороговорка.

Он поежился и шагнул с крыльца.

— Дочка с мамкой воюет, — сказал Политкин и философски добавил: — За мир борются… Да, берегет ее от вас, лейтенант.

— Где вы взяли листовку?

— У нас на дверях. Да еще одна на заборе, мы ее на курево порезали, бумаги ж нет… Да главное ж не количество, одинаковы они.

— Люди на месте?

— Николай с Бабенкой на хуторе, в гостях у Насти… До одиннадцати ж можно.

— К сроку не вернутся, пусть помкомвзвода пошлет за ними.

— Ясно.

— Ладно, ходи пока, гляди в оба…

Политкин зашагал вдоль бараков.

Андрей все еще не решил, что предпринять: то ли идти с бумагой к Довбне, то ли к Митричу. Он был взвинчен спором, обидой за Стефу, а тут еще эта дурацкая листовка. Точно этой вонючей бумажкой заткнули рот.

И совсем забыл о Степане, только сейчас заметил его, привалившегося к стояку веранды. Он отчалил, покачиваясь, сказал, хмельно растягивая слова:

— Что расстроен?.. С-сорвалась гуляночка.

«С чего это его развезло? Раньше где-то набрался или притворяется? Зачем?»

— Наверстаем.

— А-а… Я не про Стефу, я за бумажку эту выборную…

— В сочувствии не нуждаюсь.

— Ну почему же, человек человеку друг, сам сказал.

— Не всякий.

— С поправочками, значит. То-то и оно, а я было поверил.

— Ступай домой, спать.

— А что, разве введен комендантский час, как у немцев? — И вдруг угрожающе сунул руку в карман.

— Тебе сказано!

Степан все еще покачивался, с хмельной, откровенной усмешкой глядя в глаза.

— Ты, — сказал он тихо, подавшись вперед, и рука его чуть дернулась в кармане, — ты меня отсюда не гони, я сюда раньше тропку протопал.

«Вот оно что… А ведь ударит, — полоснуло по сердцу. — Приказать: руку вон из кармана — не упредишь. А первому нельзя». Взгляды их скрестились.

— В чем дело, лейтенант? — зазвучал совсем близко голос Политкина.

— Да вот, поговорили. Проводи гражданина…

Степан вдруг рассмеялся:

— Не стоит, сам дойду. А ты что, боишься проводить? Уходим вместе, сегодня ничья.

— Я с тобой игры не затевал.

Андрей не спеша тронулся, Степан не отставал.

— Пойдем рядком, поговорим ладком. Одному скука… — У развилки посторонился, пропуская вперед. — Начальству дорогу. Или боишься?

Андрей машинально ступил на тропу и подумал: «Может, и впрямь, заглянуть к Митричу, показать листовку?»

Он услышал за собой частое дыхание Степана и весь напрягся, ощущая спиной острый холодок. Не нравилось ему все это, поймался на самолюбии, а ничего поделать с собой не мог. Не поворачивать же назад, и этот глупый спор на кухне дал возможность красавчику взять верх. Не зря он привязался, сейчас опять начнет запускать коготки.

— Эх-ма, в башке кутерьма, — певуче, с подковыркой вдруг произнес Степан. — И у каждого она своя. Сколько голов — столько умов… и столько же правд. Двух подков одинаковых не бывает, а вы хотите живых на один манер выковать. Споткнетесь…

— Кто это «вы»?

— Ну, ты. Одни разговоры: друзья, братья…

И снова забухало сердце, точно дали подножку и ты забарахтался, на мгновение прижатый к земле, пытаясь вывернуться, хотя ты сильней, за тобой правда.

— Ни черта ты не понял, Степа.

— Понял, понял.

— Сомневаюсь.

— Ха-ха.

— Слабо смеешься. Невесело.

— Да? — И запнулся, не найдя что ответить.

Вот когда Андрей почувствовал твердь, опору, сделав, по сути, пустячное усилие, и не без тайного злорадства услышал, как Степан запыхтел за его спиной. Чувствовал, что тот злится, и мысленно посмеивался, стараясь не ввязываться, лишь ловить его на слове.

— А ты объясни.

— Тому гаду, кто наклеил это дерьмо, я бы объяснил.

— А может, я и есть тот гад! Каждый вправе мыслить так, как хочет. Разумеется, при демократическом укладе… Или тебе это не понятно? К диктатуре приучен?

— Писал бы — не признался.

— Я, конечно, говорю отвлеченно.

— О демократии?

— О своем авторстве.

— Что ж ты при немцах молчал, борец? — спросил Андрей почти весело, не выдавая вновь вспыхнувшей неприязни к этому краснобаю. Нет, тогда, под Сарнами, был не Степа.

— А может, не молчал?

— Вряд ли. Иначе бы сейчас не трепался. Это была не просто война, как я понимаю. А смертельная схватка — между людьми и зверьми, когда у тебя только два выхода: остаться человеком или принять уготованное тебе скотское существование, смириться.

— Ну, народ не обманешь, он знает, чего хочет.

— Вот именно, — поддразнил Андрей.

— Народ, народ, масса. Громкие слова! Задолбил как дятел… По-твоему, жизнь, что школьная задачка — дважды два четыре… — Степан, срываясь на язвительный тон, загорячился, дернув Андрея за рукав, заставил его повернуться. — А масса-то из кого состоит? А? Из кого? Из маленьких людей. А они такие же, как тыщу лет назад: своя рубашка… Думаешь, привесь ему красный бант, он изменится… Не-ет!

— А надо бы…

— Философия! А жизнь, она в другую сторону повернет.

— В одну она сторону поворачивает, в одну! — в свою очередь, не выдержав, распалился Андрей. — Если ей не мешать!

— То-то и оно…

— Не мешать, если она строится на равенстве и доверии. Коллективно! А чего ты, собственно, хочешь? — Он злился на себя, что позволил втянуть себя в эту дурацкую прогулку и теперь вынужден читать политграмоту этой зануде Степану. — И ты в меня стреляй — не убедишь в обратном. А частник — волк. Одиночка. В какую бы культуру ни вырядился. Он не верит другому, потому что у самого веры нет, нет идеала. Только бы под себя грести!

Он вырвал рукав из цепких пальцев Степана и зашагал вперед.

— Зависть взаимная, а не доверие, — буркнул Степан, — чтоб не дай бог кто не выдвинулся…

Степан замешкался, видимо, угодил с тропы в сугроб и стал обивать валенки.

— Ущемили тебя, что ли?.. В институт-то свой небось оформился?

— Неважно… Умному человеку у вас делать нечего.

Андрей вдруг подумал о своих солдатах-новичках, полешанах, что уходили в бои с ходу в горячие дни под Оршей и Каунасом, так что многих он не успел узнать даже по имени. Сколько из них не вернулось, выручая товарищей. А этот жив… За что они гибли, во что верили, разве он поймет, разобиженный умник? Андрей обернулся, перехватив угрюмо-блесткий взгляд из-под надвинутой шапки. Дать бы ему промеж глаз…

— Умный-то ты для кого, для себя? — спросил он Степана.

— Хотя бы! Отбор — закон природы… Или вы и на природу замахнулись? — насмешливо забубнил Степан, не отставая ни на шаг. — Просили тебя сюда, а? Законы свои устанавливать. Всеобщее братство. Хо-хо… Дай им волю, мужичкам, все полезут вверх, перегрызутся. Все впереди — и первых нет. Демос! Не-ет, это стадо еще попасти надо, законник, ангел ты непорочный…

— Вот как? Значит, ты за демократию без демоса? Оригинально. — Степка словно споткнулся. Андрей досказал, уже не скрывая издевки: — Выходит, опять-таки диктатура получается? Только твоя, по божьим законам отбора.

Он остановился. Степан тяжело дышал, переминаясь с ноги на ногу.

— Такому умнику дай власть, и он уже наполеончик. Логика?

— Речку, — выхрипнул Степан, — вспять не повернешь. А поверни, она все одно свое русло найдет. И не тебе его менять, не тебе!

— По крайней мере — откровенно… А насчет «звали — не звали» заткнулся бы. У ребят моих об этом спроси. Почти все местные. У себя дома. Да и я из Киева.

— Киев, — точно выплюнул Степан, — между прочим, когда-то шляхетским был.

Андрей едва не уселся на снег, закашлялся от смеха — до того нелепо, должно быть, выглядели они сейчас среди поля, точно на сцене с искусственно повисшей луной: заносчиво нахохлившийся Степан, недоучка, которого он принял всерьез, и сам он, невольно загородивший тропу, не в силах справиться с душившим его беспричинным смехом. Так и трясло всего.

— Ой, не могу. Извини, пожалуйста. Черт-те что… шляхта. Ты-то при чем? Мы же с тобой оба хохлы, дурачина. В мирное время, верно, против пилсудчиков бунтовал, теперь за шляхту прячешься?

Степан будто невзначай обошел его и двинулся по тропинке. Остановился.

— Все верно, — сказал он, слегка качнувшись, с каким-то театральным жестом. — Все правильно. Равенство… Все бьются за свои привилегии. С той разницей, что тебя государство за ручку ведет, а другой собственным рылом дорогу долбит. Адью…

Нет, не стоило следовать за ним, к Митричу. Листовку отдать Довбне — и пусть разбирается. В сумеречном свете луны, удлинявшей тени хуторских хат, застывшая на миг фигура Степана показалась неестественно огромной.

— Ты что ж, передумал в гости к нам?.. А то бы поворожили за чашкой чая с моим старичком насчет счастливого будущего, я послушал бы — интересно…

— Ступай уж с богом. Трепло.

— Отпускаешь?

— Ступай, ступай!

— …А Стефку не трогай, — звеняще донесся голос Степана. — Мы с ней помолвлены. Понял? Иначе пеняй на себя, дважды повторять не буду…

Ого, это уже серьезно.

Сутулая фигура в кожухе с неуклюже растопыренными руками стала подниматься к хуторку. Андрей смотрел вслед со смешанным чувством жалости и неприязни.

Возвращаясь задами к баракам, он еще издали разглядел у сарая знакомый силуэт в белой шубке. Стефка совсем по-девчоночьи заскользила навстречу по наледи, рассмеялась, уткнув подбородок в прихваченный рукой высокий пушистый ворот.

— Все в пожонтку, все хорошо, да? — Она слегка притронулась к Андрею, словно желая убедиться, что он жив-здоров. — А то вин такий дурень, як выпье…

— Тебе видней…

Стефка отдернула руку, ускорив шаг.

— А как у вас с матерью? Обошлось? Да постой же!

— Ой, не говори, — обронила она, даже не повернувшись к нему. — Як то по-русски… вдрезг… вдрызг…

— До свадьбы заживет.

— До чего? А, да…

Он почти силком удержал ее за локоть.

— Куда ты торопишься?.. Боишься, мать отшлепает?

— Что такое — отшлепает?

— Вот что… — Он легонько хлопнул ее, перехватив ее сердито блеснувший из ворота взгляд. — Да что с тобой?

— Ниц.

— Стефа!

— Сказала — ниц.

И привычным жестом, точно превозмогая себя, небрежно отмахнулась. И этот жест, и ее внезапное отчуждение вызвали в нем смутное чувство вины. Что-то не так сделал, не то сказал, черт их поймет, этих барышень. Нужно было сейчас же оправдаться, смягчить ее. Да как? Сам всякий раз терялся в непривычно закружившем чувстве, делавшем его беспомощным и грубым одновременно.

— Да, — сказала она, не спеша огибая сарай, — солдат и есть солдат.

— А на войне, — сказал он, — другому не учат.

— Оно-таки видно.

— Стеф! Ну хватит!.. — И резко повернул ее к себе. — Давай мир. Друг ты мне или нет? — Она не ответила, вся уйдя в себя, точно улитка. Молчала, кутаясь в воротник. — Стеф… Печально терять друзей. — У самого даже защемило сердце.

— Як же ты отважився на добже слово?

— Ну прости, — сказал он уже спокойно, — если в чем виноват, прости. А если я не пришелся твоей маме — так и скажи. Больше не стану вас тревожить.

Напряженность, с какой она обычно вслушивалась в его речь, стараясь уловить смысл, потому что понимала не всякое слово, прошла. Стефка покачала головой:

— Чужой, зовсем чужой, не розумем друг дружку. А мама? Что мама?.. Только и мысле, як бы скорейше уехать.

Он заставил себя смолчать, пусть будет, как будет, нельзя давать сердцу волю. Видно, не судьба им быть вместе. Придумал черт знает что — и за себя и за нее.

— Отец-то как там оказался, в Ченстохове?

— Там его роди́на. Як услали на завод в Германию, оттуда и до дому.

— Что ж он за вами не приехал?

— Они пшедь тем плохо жили с мамой… А тераз, може, у его там есть кто… А она того не розуме, чи не хоче понимать… як слепа стала, и́де до конца.

— Пусть бы о тебе подумала.

На мгновение ощутил в сумерках ее печальный взгляд.

— Мне все едно.

— Неправда. Ты же другое говорила.

— Ну… то есть женская логика.

— Стеф?..

— Кто меня тут держит?

— А жених твой.

— Хм… женится и тоже поеде.

— У него же тут семья.

— Любовь сильнее.

— Дурачишься?

— Я пошла.

— Стеф…

— Довидзення! Проверяй свои посты, а мы будем спокойно спать, ладно, товажищ во́йна?

Поколебавшись, холодно, вскользь чмокнула его в щеку и припустила к бараку, а он еще долго смотрел ей вслед со стесненной душой. Вот с веранды донесся ее топоток, отворилась дверь, пропустив сполох света. И снова тишина. Лишь в соседней стайке шумно вздохнула корова и захрустела жвачкой.

— Стой, кто идет?

— Мурзаев?

— Я, товарищ старший лейтенант. — Часовой вышел из-за темневшей у сарая взводной полуторки.

— Ребята вернулись? — Андрей посмотрел на часы, светящиеся стрелки показывали одиннадцать.

— Все дома.

— Как дела?

— Тихо. Толька холодна. Чичас меня сменит, греться будем… Товарищ лейтенант!

— Да?

— Дома письмо получил. Все же три года не был… Все же охота повидать. Долго тут будем сторожить?..

«Вот и этот. Всем хочется домой».

— Недолго, Мурзаев. — Андрей невольно улыбнулся и умолк, снова вслушиваясь в тишину, будто ждал чего-то, не мог понять, что с ним творится. Беспричинная радость вдруг наперекор всему заполонила его, и он ощутил в себе растущую волну нежности. — После выборов отпущу в первую очередь. Тебе ведь служить еще.

«А что, если увезти ее? Когда отпустят… Куда глаза глядят. Руки-ноги есть, устроимся».

— Большой спасибо! Служу Советскому Союзу.

— Ладно, ты тут будь повнимательней.

— Есть, внимательней.

* * *

— Что думаете делать? — спросил Юра, выслушав лейтенанта.

В призрачном свете луны, сквозившем в мерзлое окно, лицо его, поднятое над подушкой, казалось хмуро-настороженным.

Пошарив возле койки, Андрей осторожно поставил на табурет котелок с недоеденной перловкой. От холодной, чуть сдобренной подсолнечным маслом каши во рту оставалась горечь…

— Отдам листовку Довбне, это его компетенция.

— А с этим? Ведь то, что он вам говорил… За такие разговорчики, знаете…

Ах, вот он о чем.

— А еще завклубом! Контра. Такие-то листовки и пишут.

— Те, кто пишут, помалкивают, а он — просто болтун, путаник. И притом провинциальный какой-то. Искатель истины…

Скрипнул топчан, Юра, кажется, даже привстал, озадаченный.

— Что ж вы, так и оставите?

— Нет, пойду доносить. В письменной форме. Мол, такой-сякой в таком-то часу сказал то-то. Болтун, спьяну да сглупу…

Он просто умилял Андрея, помощничек, своей бескомпромиссностью. Видал он таких ребят, правильных школяров. Да и сам когда-то, на одном из бурных групповых собраний, где, бывало, рубили с плеча, разбирая персональные дела, метнул однажды камешек в общую кучу… Потом, когда схлынули страсти, слегка даже затошнило от собственной прыти.

Отец, с которым поделился своей докукой, помнится, сказал невесело: «Жизнь, брат, не торная дорожка, и мы не паровозы на рельсах, как твоим дружкам представляется. Вот побьет их на ухабах, тогда поумнеют. А ты иди всегда прямо, да не забывай главного дорожного знака: осторожно — человек! Он, человек, все вынесет, только бы душа осталась в целости. Даст трещину — не склеишь».

Слушая отца, Андрей невольно подумал о матери, так и не пережившей мужниной неверности; тот вернулся в семью, когда ее уже не было. Вот и стали жить двое мужиков под одной крышей. Странно, взрослел Андрей, а так и не смог ожесточиться, словно догадываясь, что тайные глубины чувств — область темная, не поддающаяся логике: ведь переживал отец ужасно… Но все чаще задумывался, что же истинно — сердце или рассудок, отчего они так противоречивы и что человеку нужно, чтобы не было в его жизни этой сумятицы, а все было едино, светло и ясно.

Осторожно — человек!

Война, при всей ее жестокости, удивительно прояснила мир. В разведке, в бою этот знак снимался. Здесь свои — там враг, и этим все сказано: не ты его, так он тебя. Но с людьми, с товарищами… Хотя, говоря честно, он не мог себе представить Степана своим товарищем, с которым сидишь за одной партой, идешь в одном строю. И все-таки, все-таки… В нынешней сложной обстановке легко одним словом решить судьбу человека. Все равно что с перепугу нажать на гашетку, не разобравшись, кто впереди. Нажмешь — не вернешь.

— Спишь, сержант?

— Да.

Похоже, это была первая его размолвка с Юрочкой. И спорить с ним было бесполезно. Придет время, жизнь научит.

— Появится Довбня, я с ним посоветуюсь… если можно.

Ну что ж, по крайней мере честно, и не стоит обижаться, сержант действует по своему разумению… А вдруг — прав? Ясно прозвучал в ушах Степкин «сочувственный», с подковыркой вопрос: «Что, расстроен, лейтенант… бумажкой выборной?» Откуда ему знать, что «выборная»? Мысль завертелась на одном месте, точно заевшая пластинка. Он лихорадочно вспоминал подробности, стараясь зацепиться за самую важную, сообразить: «Там, в комнате, мог он заглянуть в бумагу, пока я разбирал каракули? Когда он спросил? До или после — на улице, после разговора с Политкиным? Кажется, после. Но откуда этот притворный тон? Нервы сдали? Однако, разыгралась к ночи фантазия. Председательский питомец — автор листовок? Чушь собачья!..»

— Товарищ лейтенант!

— Спи. Поступишь, как велит совесть.

— А может, вы из-за нее?

— Не понял…

— Ну… как бы это сказать… Ложная деликатность по отношению к сопернику. Все же знают, они жених и невеста. Я-то вас понимаю.

Копнул все же, копнул он его, Юрочка, расставил точки.

— Что ты городишь?

— Я же вижу. Стоит ей появиться, вы прямо в лице меняетесь.

— Учту. Спокойной ночи.

— Мне еще пост сменить. Лишний раз проинструктирую. Насчет бдительности.

— Вот и славно.

— А вообще-то, надо бы вам подумать, прежде чем делать шаг.

— Какой еще шаг? Ты трезвый?

— В том-то и дело. Жениться бы на своей. — Наверное, он почувствовал перебор, понял свою бестактность, торопливо добавил: — Все-таки разное воспитание. Как еще обернется жизнь? Демобилизация, учеба, нужен друг. А она барышня, что там ни говори… из мещан.

— Все?

— Часы оставьте на табуретке.

— Они всегда на табуретке.

Но уснуть он еще долго не мог, и последняя мысль, расплывшаяся в сонном тумане, была на диво трезвой: скоро выборы — и прощай Ракитяны. И Стефка со своим женихом. Домой пора, домой. Жаль, дома нет…

* * *

В крохотной прихожей участкового Довбни, где сидела старенькая, в плисовом платьице, машинистка, Андрей проторчал не меньше получаса, прислушиваясь к бурлящему за дверьми голосу Довбни, нет-нет и вздымавшемуся до высоких нот.

— Кому это он проповедь читает?

Старушка — как оказалось, бывшая учительница на пенсии, по доброй воле помогавшая Довбне, — обронила, хихикнув:

— Попу.

И тут же объяснила: поп из Львова, по какому делу, ей неизвестно.

Виновато развела сухонькими ручками в кружевах, глаза на сморщенном личике вспыхнули, как два желтых солнышка. И, словно осмелев, затараторила со смешной решимостью:

— А вы входите к нему! Входите, и все. Без стука. Он, может, вам даже обрадуется. Ужасно не любит попов. — И, качнувшись в беззвучном смехе, добавила: — Я имею подозревать, что они на него действуют, как алая тряпица на быка… Он ведь из-за них… ну, как бы это сказать, слетел с доброго места в Ровно, хотя какие сейчас добрые места? Вельме ответственно, ибо неспокойно по области. А все ж таки обидно. Он ведь такой умница, я-то знаю… Я, проше папа, полукровка — полуполька, полурусская, преподавала язык русский и литературу… Гоголь, Пушкин, Лермонтов, золотой век поэзии, какие вирши!.. Так он лучший мой был ученик, такий старательный. Жаль, всего четыре класса кончил. Сам-то он был круглый сирота, на казенном коште. Я говорю: оставайся, надо тебе дальше учиться, я за тебя похлопочу. Нет, я, муве, сам себе счастье завоюю, на их панские подачки учиться не стану. Пошел на завод в Ровно да с большевиками съякшался, с подпольщиками, потом всю войну в партизанах… Гордый…

Наконец Андрей вклинился в старушечью скороговорку, спросил:

— Из-за чего, собственно, «слетел», при чем тут попы?

— Из-за того… — доверительно прошептала она. — Я, правда, не знаю точно. Но прижал он их в Ровно, униатов этих, в открытую назвал папскими шпионами. Ну, все же это не партизанские времена, надо быть… как это… политес! Да-да, не хватило политесу, дипломатичности…

За дверями вдруг затихло, как перед грозой, и старушка кивнула Андрею встревоженно:

— Езус Мария, идите же!

Андрей вошел и увидел Довбню, с полыхающим лицом опускавшегося в свое шаткое креслице, а затем уж попа, в сторонке, на лавке. С детства один вид священнослужителя, торопливо шагавшего по Подолу, в длинной черной сутане, с развевающейся гривой, внушал смутный страх. Здесь же на лавке сидел прилично одетый гражданин с пробелью манишки в распахе куньего ворота пальто, меховая шапочка — пирожком — прикрывала подбритые виски. Не знай он, что это поп, подумал бы — какой-нибудь ревизор из области. Да и возраст не вязался с привычным понятием — поп. Он был довольно молод, крепок на вид, с приплюснутым, как у боксера, носом.

— Короче, — сказал Довбня, прижмуря левый глаз, — я вам, пан священник, в этом деле не союзник.

Он поднялся, горой нависая над столом, поп тоже встал — ловкий, поджарый, похожий на спортсмена.

— Благодарю за беседу, — сдержанно обронил он и чуть заметно поднял щепоть в привычном благословении. — Оставайтесь с миром, товарищ.

— Да, мира и спокойствия — этого нам не хватает. Прощайте.

Андрей присел на лавку, согретую попом, и некоторое время смотрел на понуро молчавшего Довбню. Сейчас, после разговора с учительницей, он смотрел на него иными глазами: с любопытством и невольным уважением. Не так уж прост, как показался вначале.

Стол дрогнул от короткого удара кулаком.

— Гад, — тихо, с раздувшимися ноздрями, произнес Довбня. — На́сквозь я их вижу. — Он растопырил пальцы. — Гадючье семя. Один такой меня и выдал полицаям во время облавы. Я сдуру приюта попросил, вот так же и благословил на дорогу, а за углом меня взяли. Совестливый народ, холера им в бок, униаты бисовы. Все они из петлюровских осиных гнезд, и митрополит Стецько, и другие, бывшее офицерье… И кто их всех, самостийников, только не прикармливал — и паны, и пилсудчики, и австрияки, и фашисты, только бы закатоличить народ, дать дорогу иноземцу, свое вернуть… вот и вся политика!

Довбня нервно зашагал из угла в угол с набрякшим ненавистью лицом, половицы ухали под его тяжелым шагом.

— И завсегда рука об руку с бандюгами этими, не разлей вода… Донцовы, Мельники, Бандеры с гестаповской выучкой, на немецких харчах за самостийность дрались.

— А этот зачем приезжал? — вставил Андрей, чтобы как-то успокоить Довбню…

— А за тем же! Церкву, мол, надо открыть, народ письма пишет. Ишь как они за народ запеклювались. Заботы спать не дают. Вот! — Он рывком открыл ящик стола, расшнуровав папку, вытащил пожелтевший газетный листок. — Шептицкий, патриарх ихний. Послушай, божий инструктаж, в сорок первом писано. «…Обратить внимание на людей, которые охотно служили большевикам… духовный пастырь должен занять коллективное хозяйство… иметь наготове знамя немецкой армии с вышитой свастикой на белом фоне…» Обратили внимание, как же! По их доносам гестаповцы лучшую львовскую профессуру, мировые имена, у цитадели постреляли. А мужиков, кто их освободительные акции не поддерживал, бандиты на кол сажали, в одном селе двенадцать человек, на виду у жен и детей. Это они за народ болели? А пока людей стреляли, Шептицкий уже свиданку американскому агенту назначал, унюхал, чем Сталинград пахнет. А бандеровцы стали выкрадать из гестапо списки агентов — для ФБР. Только бы удержаться да посадить на шею нам новых хозяев. Тоже ради народа?

Довбня остановился у окна, оперся о косяк, прерывисто дыша.

— Тоже мне народные защитники! — жестко подвел итог. — Есть борьба за свои панские привилегии, за доступ к державному корыту! — Он вытер огромным платком взмокшее лицо. — Они ведь, как бежали отсюдова, в Европе не задержались, там их уже знали, «перемещенцами» сиганули аж в Канаду, под крыло ФБР, и там стали бесчинствовать против добрых людей, земляков своих, да грызться меж собой, обливать друг друга грязью, перед разведкой выслуживаться… Знаешь, как их канадские хохлы назвали? Одним словом, как припечатали: гитлерчуки! Вот вся их суть…

Довбня протаял пальцем лед на оконце, вгляделся пристально.

— А куда он поперся, святоша, неужто к Митричу — агитировать? — Довбня вдруг насупился, поперечная складка прорезала переносицу. — Чудно! А чего тогда ко мне приходил, раз я этих вопросов не решаю? За поддержкой? Надо же, себя заявил, открыл, как цыган карты: мол, все честно, в рукаве не спрятано. — И добавил с недобрым прищуром: — А для чего это, если ты по мирному делу прибыл?

— Отвести подозрения, — вставил Андрей и только сейчас поймал себя на мысли, что сам заражается подозрительностью в соседстве с Довбней.

— А что, я об этом думал. — Старшина, явно довольный, откинулся в своем креслице. — Появился чужой человек — кто, зачем? А так все ясно. Нейтрализовал милицию. И задержать его не имею права. И хорошо, пусть спокойно бродит, а мы с него глаз не спустим… От этих святош так и жди подвоха.

Он потянулся к висевшему на стене телефону, крутанул ручку:

— Барышня, квартиру Митрича.

— Альо… Я слухаю! — разнесся по комнате усиленный мембраной, слегка встревоженный женский голос.

— Ты, Марина? Митрич уже… Ну да, ясно. А поп к вам не заходил?

Казалось, в трубке возникла мгновенная помеха, все тот же голос, словно бы охрипнув, зачастил:

— Та нет… а як же! Приходыв, ага ж. Там по яким-то своим делам… насчет верующих, та и пишов… Куды, не знаю… Може, по деревням.

— Ладно. — Довбня повесил трубку и вдруг застукал пальцами по столу. — Так-так, а ведь он еще не успел до них дойти по времени. — Он глянул на часы. — Может, до меня побывал, чего ж опять в ту сторону? — Он снова было потянулся к телефону, да раздумал, как бы про себя повторил: — Так-так… Между прочим, с Митричем буза получается. Тут его выдвинули кандидатом, а он поехал в райцентр, самоотвод давать. Мол, стар уже, здоровье плохое, пускай молодых шлют. — Взгляд его стал колючим. — В чем тут загвоздка, а?

Андрей вдруг вспомнил… Молча вынул и положил перед Довбней листовку.

Тот удивленно пробежал ее, выдохнул одними ноздрями, сказал:

— Да, дела… Какие случайные стечения обстоятельств! Вот тебе и тихий район.

«А в самом деле, что-то слишком много, казалось бы, не связанных, один с другим случаев — выстрел, поп, отказ Митрича, листовка… Да что это я?»

— Ну, так, — сказал Довбня, — я этим займуся. А ты вот что… Слышал, вечером твои ребята с клубными в село поедут. Так проинструктируй, чтобы все честь честью, настропали — никаких выпивок. А то, чуть какое ЧП, эти людоеды сразу за рубежом гвалт подымают. Граница-то близко, и связи у них не все порваны. Каждую оплошку в пропаганду суют.

Стропалить ребят не пришлось. Они сидели, его разведчики, такими паиньками, внимательно слушали Юру, проводившего политбеседу. Видно, предстоящий выезд с концертом, общение с людьми подтянули всех, вечер, обещавший новые знакомства, манил смутной надеждой, в кои-то веки появилась возможность развлечься. Даже Мурзаев, Политкин и «старик» Лахно, не собиравшиеся в дорогу, были в приподнятом настроении, видимо, сказывалась атмосфера праздника. Обычно невозмутимый, Николай, в свежем подворотничке, рассеянно грыз ногти, чего прежде за ним не замечалось.

— Как видите, товарищи, — сказал Юра и, заканчивая политинформацию, украдкой взглянул на вошедшего лейтенанта, чуть порозовел. Хотел было скомандовать «Смирно», но Андрей жестом остановил его, и сержант напористо добавил: — Факты либерализма по отношению к военным преступникам, всякая казуистика, с которой сталкивается наша принципиальная позиция, свидетельствуют о том, что союзники ведут себя не очень-то объективно…

— Ворон ворону глаз не выклюет, — вставил Политкин.

— …и что наш союз, — продолжал Юра, — как мне лично кажется, во многом обязан общественному, прогрессивному мнению, которое было на стороне нашего государства, чьей политикой всегда был мир. Мы вынесли всю немыслимую тяжесть войны и сейчас стремимся к тому, чтобы гарантировать людям спокойствие. …Нам с вами это особенно понятно. Бандитизм, как информировал меня товарищ Довбня, еще дает себя знать, и чья рука его направляет, нам известно. Отсюда вывод: главная наша заповедь — бдительность!

— Вот что, друзья…

Все взгляды обратились в сторону лейтенанта, и в глазах Николая он прочел явное беспокойство.

— Ваш концерт не отменяется. Дело доброе, именно сейчас, после вражьей листовки, надо показать себя людям, завязать дружбу, все это хорошо. Но нельзя забывать об обстановке.

Николай кивал, глядя на Андрея широко раскрытыми глазами.

— Выступите — и айда домой. Никаких обмывок и гостей.

— Коля, — пискнул Бабенко и застенчиво потер торчащий надо лбом ежик, отведя глаза, — играй марш «Прощай, Настя».

— Закрой фонтан! Пока не поздно…

— Прямо как олень на гону, — сказал Лахно, — хоть в лес пускай.

— Я попрошу, — огрызнулся Николай, и Лахно затих.

Бабенко схватился за голову, вытаращив глаза:

— Мати ридная! На своих став кидаться, жених…

Николай, побледнев, поднял сжатый кулак. Бабенко, пригнувшись со страху, затараторил, гримасничая:

— Ты шо, сказывся?! Товарищ лейтенант, будьте свидетелем, самооборону не применяю, щас стану жертвой. А за что?.. Вы верно сказали насчет обстановки. Еще нарвешься на соперника, что, судя по ейному поведению, не исключается.

Николай вскочил, но Политкин и Лахно вовремя его удержали, прижав локти к спине. При этом Политкин забормотал увещевающе, мотая круглой головой на короткой шее:

— Коля, будь же мужчиной, Коля, юмор украшает, гляди веселей, как сказывал в запасном старшина, выдавая мне сороковой номер ботинок вместо сорок пятого…

Андрей не узнавал всегда спокойного, ровного Николая, лучшего разведчика из оставшихся в живых. На лбу у него вспухла ижица, он рванулся и обмяк, задев печально тренькнувшую гитару. На него жалко было смотреть.

— Кореша… липовые.

— Нужно бы выставить на ночь дополнительный пост к дороге, — сказал лейтенант Юрию, гася размолвку. — Мы обязаны быть начеку.

— Какие-нибудь новости? — спросил помкомвзвода.

— Пока ничего особенного, так, кое-какие сомнения.

Что он мог им сказать? Ничего конкретного, сам не знал, откуда шла тревога, бередя душу.

— В общем, насчет караула решай, как удобней. Но чтобы в десять все были дома, отбой на час раньше.

— Това… рищ лейтенант!

Андрей обернулся, уже держась за дверную ручку.

— Разрешите выйти с вами на пару слов.

Николай стоял по стойке «смирно», внешне мешковатый, с ленцой, сейчас он был как струна. Но тут дверь отворилась, впорхнула черно-красная с мороза Фурманиха.

— А вот, детки, что я вам принесла! Мясо парное. Вот… на обед… Не-не, не вздумайте отказываться, по случаю брала задешево, могу я своих мальчиков угостить. Я ж вашу кашу ем? Ем!

Она споро вытащила из кошеля узелок и, положив на стол, вздрогнула: брякнувшись о пол, покатилась золотая монета и легла на решку, высветив николаевский профиль. Старуха быстро нагнулась, и золотой исчез, точно его курица склюнула.

— Хорошо живешь, мать… — сказал Политкин.

— Да что вы, что вы, — закудахтала Фурманиха, замахав своими крыльями, — вы скажете. Вот уж наговорите… То ж не мое, у кого из людей залежалось, ну попросят знайти им покупщика, обменять на деньги, жить же надо! Вот и кручусь, верчусь!..

Может быть, Андрей просто не обратил бы внимания на этот золотой, не всполошись старуха так сильно, она все отмахивалась от Политкина, пугливо зыркая по сторонам.

— Ну а кто их покупает и зачем? — спросил Андрей.

— Господи, кто ехать в Польшу собрався! Переселенцы. Мало ли кто… То ж золото — везде деньги…

— И много их у вас? Золотых?

— Да шо ты, голубчик, больше нет, хоть обыщи! — Она отпрыгнула к дверям своей комнаты, выставив растопыренные пальцы. — Ну, пойду, а то мой Владек уже сидить как сыч голодный. Вы варите мясо, варите…

Вот еще новость — старуха торгует золотом. Может быть, и впрямь ничего особенного. Одним тут жить надо, другим — там, за рубежом. Похоже на правду. Хотя можно было съездить в Ровно и сдать в скупку: те же деньги, и никакого риска. Кто-то боится рисковать? После этой проклятой листовки он, кажется, стал слишком подозрителен. Каждая мелочь приобретала особый смысл. Что-то много их стало, «мелочей», и ни одну не объяснишь толком, какие-то обрывки нитей, которые он тщетно пытался связать воедино.

Андрей постучал и вошел к хозяевам. Старуха нарезала хлеб. Супруг понуро ждал, очищая лук. Край стола был накрыт газетой. У швейной машинки была свалена гора лоскутов.

— Вот что, мать, — сказал Андрей, — я не следователь и не желаю тебе попасть к ним в руки…

— Боже упаси, ласковый мой…

— Но вы подумайте. И если решитесь сказать правду, только правду, особенно кто продает — мне это важно, — вечерком зайдите, поговорим. Сохраню все в тайне. Обещаю. Думаю, вам это выгодней…

— Да шо ты, миленький…

— Я не шучу.

Уходя, заметил удивленный взгляд Владека, уставленный на жену.

— Мам, опять дуришь?

— Посоветуйтесь с мужем, — сказал Андрей, — и приходите. А то к вам придут.

Она кивнула, смигивая слезу.

…На полдороге к клубу его догнал Николай.

— Товарищ лейтенант, обещали…

— Что?

— Поговорить.

Андрей остановился, всматриваясь в чуть побледневшее, досиня выбритое красивое лицо Николая с темными подглазьями. Что-то переменилось в нем — беспокойный взгляд, чуть кривящиеся, размякшие губы в морозных трещинках.

— У тебя это что, серьезно?

Он кивнул.

— И далеко зашло?

— Дальше некуда, — он попытался улыбнуться, — и матери написал.

— Быстро.

— Куда уж. С первого взгляда, как пулей навылет.

Да… Может, так оно и бывает, если по-настоящему. Ах, всяко бывает. Тысячи людей, тысячи характеров, обстоятельств — черт ногу сломит, никаких мерок! Что ему сказать: отговорить, предупредить, научить? Что он сам-то, Андрей, понимал в этих сложностях… Кучу книг прочел. Но книга тут не помощник. Живой человек — сто раз нос расквасит и на сто первый туда же полезет…

— Ладно, можешь зайти, ненадолго только. И одного не пущу.

— Тогда уж лучше в субботу, и подольше.

— А что в субботу?

— Да так, сабантуйчик.

— Не понимаю.

— Именины у ней. День рождения.

— Ну… до субботы помереть можно.

— Ну я уж на всякий случай.

— На всякий случай возьмешь с собой кого-нибудь. Хоть Лахно.

— Бабенко лучше, дружки ж.

— Ладно…

— А сегодня я на минутку, только дрова наколю — и домой, а? Лейтенант?

— Полчаса — не больше. Проверю.

Все-таки приятно делать доброе дело, знать, что от тебя зависит чья-то радость. Знать бы заранее, чем эти радости обернутся…

Сам не понял, чего вдруг потянуло в клуб. Увидеть Стефу? Наверное, в эту минуту он был похож на Кольку. Ослеп, потерял соображение. Нет, пожалуй, он держал себя в руках, и сердце пока что ему подчинялось. И все-таки хотелось увидеть Стефу. Что сулит эта встреча после вчерашнего прощания, оставившего в душе терпкое ощущение разрыва? А было ли что? Может быть, он все выдумал? Чего искал? Откровенности, хоть какой, только бы поскорей, вовремя пресечь подступавшее лихо — так бросаются с бережка в холодную воду…

«Спрошу ее напрямик… Нет, ни о чем я ее не спрошу. Вечером она укатит на хутора. Ах, как я тороплюсь, точно нет у меня в запасе целой жизни… Спокойней, лейтенант, спокойней. Будь мудр. Дорога сама выведет…»

Ни Стефы, ни Степана в клубе не оказалось. И он невольно вздохнул с облегчением. Зато здесь возилась целая бригада девчат — клеили обои, расставляли цветы на подоконнике. Среди женщин маячила понурая фигура предзавкома.

— Что ж он, Степа, спит до десяти? — услышал Андрей его голос, обращенный к смуглой женщине в платке. Она обернулась, держа на отлете кисть с трафареткой, и он увидел миловидное, полное достоинства лицо, каштановый зачес с белой прядкой под сбившимся платком — Горпина. Та самая, что срезалась с предзавкомом на митинге.

— Вин мени не подчиняется. Клуб же поселковый.

— Ты у нас культорг, Гапа, должна контролировать, контакт держать. Хорошо, у меня вторые ключи были. — Тут он заметил Андрея и помахал рукой. — Вот, знакомься, лучшая наша работница-рисовальщица. Это у них в роду по традиции, я и сюда ее взял, пускай приберет по вкусу, отгул взяли девчата. А она — за главную.

— Ой, вы скажете.

Гапа улыбнулась, отчего смуглое лицо ее стало печальным.

— Да и торопимся зря. До выборов еще столько.

— А при чем тут выборы? Что у нас красота — для кампании? Клуб всегда должен быть праздничным. Верно я говорю, лейтенант?

Он подошел к Андрею и, поглядывая издали на женщин, сказал негромко:

— Эта Гапа — талант великий. Погоди, выйдем на союзную арену, ее росписи по стеклу нарасхват пойдут. — И покачал головой: — Красивая когда-то была, сватался к ней.

Андрей удивленно покосился на этого, казалось, наглухо замкнутого человека, не ожидал подобного откровения. Солнце, что ли, ярко плывшее в окна, праздничная эта уборка размягчили его…

— Да-да, а замуж вышла за дружка моего. Любовь, брат, такая штука — себя не обманешь. А вот дружка немцы расстреляли… Я как-то возьми и спроси ее — нелегкая дернула, мы ж, мужики, глупые бываем, словно телки… Гапа, говорю, улеглась боль? Жаль, что мы не сошлись. А она мне: «А я не жалею». Вот оно, бабье счастье, хоть короткое, да свое.

Андрей смотрел, как она ловко управлялась с вьюнковой порослью цветков, затейливо развешивая их вдоль стены. Косынка сползла на плечи, обнажив собранные в кружало темные косы.

— Сколько ей, интересно?

— Сорока нету. Вообще, героическая женщина, — сказал Копыто, — и дружок мой тоже был… — Заскорузлое лицо его смягчилось. — Петро… Начальником разведки был у нас в отряде. Вот его однажды обложили тут стервецы эти, оуновцы, вкупе с немцами, когда он на свиданку к ней залетел. Надо было связь наладить — от Митрича давно ни слуху, ни помощи… Кто ж знал, что тут полное село карателей. А они-то, оказывается, знали, какую птицу накрывают. Они много знали… Только вот наше местоположение неизвестно им было. Тактика была — рейдовали отсюда до Станислава. И покоя им не давали…

— Почему героическая?..

— Взяли его. А ей сказали: говори, откуда пришел, где база — живым останется. Не сказала… Перед окном повесили и неделю снимать не давали…

На что уж Андрей видывал виды, но тут даже представить невмоготу было, мурашками взялась кожа.

— Кто-то выдал его?

— В том-то и дело. Кроме Митрича, здесь никто не знал о его приходе. Не мог знать — так вернее…

— У Митрича семья, сын, — невольно вырвалось у Андрея.

— Степка-то накануне и повез продукты в лагерь, не стал Митрич ждать, пока село освободится. Как уж он прошел через все заставы… Рисковый парень. — Копыто затоптал окурок в снег, крякнул сердито. — А предатель был, определенно. Иначе бы нас не раскокали. Едва половина ушла под Ровно. Рейд был в секрете, а вот…

— Не нашли?

— Кого? А, нет, не нашли… Не до поисков было тогда…

Андрей оглянулся на шаги и увидел Довбню.

— Вот, шел мимо, заглянул, весело тут у вас, с улицы слыхать.

Копыто как-то весь подобрался, сухо сказал:

— Вот бы вы, товарищ старшина, и поддержали тонус как член поссовета. Сколько просим машину. Нет, вы свои дела на особь ставите, а общественные — третьим планом. Тут ваша сила кончается… А особмильцы потребуются — так сразу к нам.

Довбня, казалось, слегка даже растерялся, задвигал бровями:

— Сколько потребуется — будете выделять. А машину самим надо выбивать. Ездить и тормошить, а не бумаги слать. Дали ж вам одну, второй месяц ремонтируете.

— А это уж наше дело, такая у нас база слабая. Да вам-то это до лампочки. И что подстанция еле дышит — тоже. У вас-то свет есть, у особо важных… — И нервно рассмеялся.

— Да возьмите для поездки мою полуторку, — предложил Андрей предзавкому, стараясь погасить перепалку, и тут же подумал: «А как же Николай?» — Правда! И шофер мой все равно с бригадой поедет. — О Насте он умолчал, пусть берет машину, оттуда на хутор заглянет — по пути же.

— Ну, спасибо, — мгновенно остыл Копыто. — Сейчас и зайду к вашим, передам команду… А то ведь на санях проваландаются. Ну, пока…

И, не глядя на Довбню, отошел к девчатам, что-то объясняя им напоследок.

— Что это он распетушился? — спросил Андрей старшину.

Довбня сдержанно выдохнул:

— Старое. Еще в отряде цапались. Я его на бюро песочил… Называется командир хозвзвода! Хозвзвод, брат, вторая разведка. Там «языка» берут, тут продукты — жизнь на волоске. А он только распоряжался. Петра на вылазку, а сам у костра онучи разворачивал. Да знай жаловался — то ему мяса не везут, то муки. Как будто он торгом заведует и войны нет… А ну его, тоже деятель…

Вернулся Копыто, и все втроем пошли к выходу.

В дверях они едва не столкнулись с запыхавшейся молодицей. После быстрой ходьбы она тяжело дышала, раскрасневшаяся, яркоглазая. Андрей не сразу узнал ее — в фуфаечке, в старых сапогах, — разбитную, нарядную Настю. Лицом она была серьезна и слегка даже смущена.

— Что ж вы, начальник, с отгула всех на клуб, а я случайно узнала, не звистылы меня. Я ж тоже спиваю у хоре.

— У тебя ж дети.

— Суседка приглядит.

То, что Настя работает на заводе, было для Андрея новостью, думал, так — деревенская бабенка.

— Ну, я пиду пидмогну. — Она вконец смутилась и прошмыгнула в дверь.

— Вот так Настя! — сказал Копыто. — То ее на общественное дело калачами не заманишь, а тут — на тебе. Все бросила, прибежала.

Кажется, Андрей догадывался о причине такой перемены, тянуло ее поближе к Николаю. Вот уже и сказывается «положительное влияние», вспомнил он слова Довбни.

Они расстались на углу.

— Так я забегу насчет машины, — сказал Копыто.

Андрей не терял надежды увидеть Стефу. Нарочно явился проводить своих хлопцев, чтобы заодно пожелать ей удачи в концерте. Но так уж получилось, что пришел он в клуб, когда спевка кончилась, пошла суета, а когда подъехал Николай на полуторке и второпях стали грузить реквизит, момент был упущен. Девчата с помощью торчавшего в кузове Юры, вереща, переваливались через борт, под брезент. Стефка запрыгнула последней. Лишь когда машина, газанув, рванулась по большаку, Андрей помахал вслед, и оттуда из-под брезента будто мелькнула прощальным голубком чья-то рука. Или ему показалось…

* * *

Минуло три дня без особых происшествий, если не считать таинственно исчезнувшего попа и одной коротенькой самовольной отлучки Николая все по тому же адресу. Правда, случилось это засветло, и что тут поделаешь — уж очень чистосердечно он каялся, косо поглядывая при этом на Юрия. В тот вечер, после концерта, когда Николай отправился к Насте поколоть дрова, Юра решил не оставлять солдата одного и увязался за ним — помогать. Андрей представил себе Юрия, не отходившего ни на шаг от рассерженного любовника, и еле сдерживал смех, слушая обстоятельный Юрин рассказ о том, как они помогали женщине, как все было прекрасно — она напоила их молоком, но Николай почему-то всю обратную дорогу молчал как сыч.

— А у меня получается, — похвастался Юра, — в жизни не колол дрова, а сумел…

— Он тебя, случайно, не стукнул?

— Не-а, за что?

Андрею не хотелось объяснять, что к чему, это к Юре еще придет, не запоздает.

Что же касается попа, то Андрей выслушал Довбню по возможности серьезно, хотя и был удивлен его возбужденным видом. Ну, пропал и пропал. Повертелся по деревням — и был таков.

— Не было его в деревнях, мои люди засекли бы. У меня информация на высоте.

— Ну, не было и не было, значит, сразу уехал.

Довбня с сожалением взглянул на лейтенанта.

Андрей старался понять причину его беспокойства, но расспрашивать не стал.

Честно говоря, не до того было. Он был полон Стефкой, все эти дни же переставал думать о ней. Прямо наваждение какое-то. В тот вечер он втайне надеялся, что она заглянет к нему, расскажет о поездке — все-таки повод. Сидел допоздна, не раздеваясь, с замиранием сердца прислушивался к каждому стуку, хотя понимал уже, что она не придет. Старался представить ее лицо в конопушках, этот милый смешной жест — лихую отмашку, ясные, с пугливым любопытством глаза, и подплывало тягучее ощущение тоски, которой он сопротивлялся изо всех сил.

А Стефка и в последующие дни, как нарочно, не показывалась и заходить перестала. «Ну и черт с тобой, — в сердцах ругался он, — так проживем, без ваших карих глаз. Жили почти четверть века, не померли». Брал у Юры Жюля Верна и раскрывал наугад в ожидании обеда. Строчки мельтешили перед глазами, теряли смысл. Юра приносил котелок, и Андрей принимался есть, не чувствуя вкуса, и потом не помнил, ел ли вообще, так что наблюдательный помкомвзвода однажды сказал:

— Наконец-то и вы привыкли к постылой каше, второй котелок умяли. А почему-то не поправляетесь…

— Наверно, масла мало.

— Масла уже неделю вовсе нет, надо послать Лахно, пусть выбивает. У него там кладовщик знакомый.

— Что ж у нас, лимита нет?

— А мы сразу съели его. Колька в свое дежурство стал бухать как попало. Совсем одурел, рассеянный…

Карусель, подумал Андрей, любовь нас косит подряд.

— Ты-то еще не влюбился?

— Я никогда не влюблюсь, — ответил Юра. — Вообще, я их боюсь, девчонок, сам не знаю почему. Помню, на выпускном познакомился с одной из соседней школы. Всю ночь проговорили, очень интересная, умная такая оказалась. А больше не пришла.

— О чем же вы говорили?

Чистое, девичье лицо помкомвзвода вспыхнуло смуглым румянцем.

— Да так… Меня в последнее время стратосфера интересовала. Наверное, по наследству, отец же летчик был, а мне, сами знаете, не повезло. Ну мы и беседовали о гипотезах Циолковского, о будущем космоса…

— Так-так… Не увлек ее космос.

Андрей увидел ее утром возле одиноко торчавшего на отшибе кирпичного зданьица с почтовым ящиком на облупленной стене. И зачем его занесло сюда? Должно быть, все-таки надеялся встретить… Стефка сошла с крыльца, сосредоточенно считая ступеньки, и уже внизу, оглянувшись, спросила как ни в чем не бывало:

— Пойдешь зо мной?

— Конечно!

— До хутора через ляс.

— Хоть за три ляса… — Надо было отшутиться, унять волнение.

Она протянула ему почтовую сумку:

— Возьми, кава́леж.

И пока они шли, вначале по дороге, а затем лесной тропой — она пропустила его вперед, сказав: «Не надо меня оглядувать», — Стефка рассказывала о старике почтальоне, «який он сме́шный», у него пять внуков, и когда деда одолевает подагра, ходить он не может, зато бодро ползает по хате на четвереньках, оседланный детворой. А фуражка — назад кокардой.

— Очень смешно, — сказал Андрей.

Она промолчала, Андрей на мгновение обернулся, и ему показалось, что в глазах у нее блеснули слезы.

Он остановился, спросил строго:

— Что с тобой?

— Ниц-ниц! — Стефка отмахнулась, хлопнув его по руке. У него сжалось сердце.

— Нет, ты все-таки совсем ребенок. Вот такой маленький.

— Вот такой, вот такой? — передразнила она, раздвинув два пальца. — Три дня тебя не было, не зашов. Так можно?

В карих глазах ее таился укор.

«Судьба, — подумал он, — вот так люди находят друг дружку. Или не находят совсем».

— А ты?

— Я женщина!

— Ах, да.

— Опять смешки?

— Нет, Стефа…

Пошел снег. Андрей поднял голову к серому небу, ощутив на губах тающий холодок.

— Анджей, больше так не делай!

Он кивнул. Все еще не верилось — за что ему такое счастье?

— Постараюсь.

— Ага, старайся. Мне с тобой спокойно. Як с ойтцом.

— Стеф, мы обо всем поговорим, а сейчас поторопись, мне нельзя надолго отлучаться.

— Да-да, — нахмурилась она, — то будет хороший разговор?

— Очень хороший… — Он все еще не решался открыться. Что значит — спокойно, как с отцом? Может быть, ей просто нужен друг и он окажется смешон со своим признанием?

— Ты постой тут, — сказала она, опустив глаза, — люди нас увидят вместе, такого наговорят.

— Боишься?

Она молча посмотрела на него, потом, уже отойдя несколько шагов, спросила:

— Бендешь чекать? И скучать?

— Я все время скучаю.

— Ну, то добже, я быстро.

Он бродил меж огромных сосен с пригнутыми от снега ветвями и ждал, что вот-вот она покажется из гущины леса и он скажет ей… Отважится и скажет… В эти долгие, словно сотканные из медленно падающего снега и оглушительной тишины минуты, казалось, стучало одно большое сердце — его и ее, порознь их не существовало. Огромное, под самое небо, чувство, от которого можно было задохнуться. И об этом он скажет ей…

Стефка возникла внезапно, будто выпала вместе со снегом, плавно опустившись у разлапой ели.

— Я лесная королевна, — засмеялась она, — здравствуй!

Он сел в сугроб и ждал, когда она подплывет, легкая, как снегурочка, в красной шапочке с помпоном.

— Хочешь, я для тебе заспеваю? По-русску, сами в клубе переводили.

Она ловко вспрыгнула на черневший из-под снега пенек и, приподняв за кончики полы шубки, смешно, точно кукла, покачивая головой, запела о том, как мальчишка и девчонка искали по свету счастье. Никогда его не видывали, не знали, какое оно, пока не встретили старичка волшебника с грустными глазами. «Тру-ля-ля», — сказал старик, выслушав влюбленных, и показал пальцем на небо: «Вон ваше счастье. Поймаете — придет к вам радость, да и я перестану печалиться».

…А по синему небу,

Как по волнам кораблик,

Плыл, догоняя солнце,

Одинокий журавлик…

Андрей взял ее за руку и поцеловал в ладонь.

— Цо то е? — спросила она.

— Любовь, наверное. Подданного — к королеве.

Он сказал это, посмеиваясь, как бы продолжая игру, и с трудом перевел дыхание.

— Наверное… А точно?

— Стеф, прости меня, я просто голову потерял.

— А юж было — терял?

— Давно прошло.

— Значит, было?

— Стеф, — рассмеялся он счастливо, — сейчас я напророчу своей королеве: когда она выйдет замуж, то станет ужасно ревнивой женой.

— За кого — замуж?

— Тебе видней.

— Я-то знаю, — сказала она задумчиво, — за кого хотела бы.

— Но ведь ты уезжаешь?

— Не вем.

Она все еще смотрела на него долгим, невыносимо пристальным взглядом, внезапно тряхнула головой и затопала по тропке.

— Пошли, Анджей.

— Стеф, — позвал он, не понимая, что с ней творится. Шутливый тон уже не давался ему. — Я же должен идти впереди.

Она лишь отмахнулась на ходу.

— Стеф, ты останешься со мной? Правда?

Она кивнула, не оборачиваясь. Догнав ее, Андрей прикоснулся губами к холодной щеке и, не отпуская, сказал:

— Все будет хорошо, Стеф?

— Ага, — ответила она и отвернулась.

— Стеф, — голос у него дрогнул, — опять у тебя глаза мокрые.

— Пойдем, Анджей, — произнесла она устало. — Еще ниц не известно. Сегодня день сченстливый, будем радоваться. Добже?

И снова жизнь потекла — день за днем — однообразно. Смена караула, политбеседа, матчасть. Автомат ребята могли собрать, наверное, даже во сне. Но порядок есть порядок. После обеда все садились за чистку и изучение все того же оружия. Для Стефки он урывал время по утрам, вечерами она была занята в клубе, а стоило задержаться — мать стояла у дома, ждала.

В этот день им так и не пришлось повидаться. Утром, во время завтрака, в дверь просунулся стоявший на посту Николай и тихо сказал:

— Полундра, начальство… Андрей заспешил навстречу.

Возле залепленного снегом, урчавшего «виллиса» подпрыгивала, разминаясь, крупная дивчина в шинели, с санитарной сумкой через плечо. Подполковник Сердечкин, заглядывая в кузов, кому-то говорил:

— Шофер вас провезет по гарнизонам, на обратном пути — за мной. А Любовь Дмитриевна останется, здесь проверит. — И махнул шоферу: — Езжай!

Взяв под козырек, Андрей стал было докладывать, но подполковник, не дослушав, сказал:

— Вот член санкомиссии. Из окружного госпиталя, медсестра. Поглядит, как вы тут бытуете. А я пока схожу к участковому, потом поговорим.

— Люба…

— Андрей.

Он провел ее в помещение, где на нарах уже чинно сидели солдаты, с любопытством взирая на гостью. Политкин, пытаясь завязать разговор, кинул было реплику: «И зачем таких красивых присылают?» — но Люба, будто и не расслышав, скомандовала:

— А ну-ка марш с нар!

Торопливо заглянула под настил, сделав большие глаза, откинула одеяла на сенниках, охнула.

— Вы что же, в сапогах спите? Это простыни? Стыдно, сержант, позор, — накинулась она на Юру. — В бане когда были? Белье в стирку сдаете или ждете смену из полка? Дезинфекция как?

Юра виновато смотрел на нее снизу вверх, едва успевая отвечать. Ответы были неутешительны. Баня в поселке заработала день назад, до этого мылись с горем пополам над хозяйским тазом. А те, кто сменялся с поста, получив два часа отдыха, порой укладывались прямо в одежде.

— Ужас, ужас… — приговаривала Любовь Дмитриевна, рыская по углам, пробуя пальцем то стену, то клеенку. — Вы хоть себя-то уважайте! А еще молодые люди. Обо всем доложу в штабе! И с подполковника вашего спросят где надо. Снимут с вас стружечку, победители! Охламоны, вот вы кто… Как же вы в окопах жили?

Она была так рассержена, что ребята даже не обиделись. Виноваты они, что в полку порой забывают о дальних гарнизонах, снабжают с перебоями? Хотя и то верно: в окопах умудрялись баниться, а тут — мирное время, поселок все же…

— Ну-ка встать всем, рубахи поднимите…

— На форму двадцать, что ли? — спросил коротышка Бабенко.

Люба взглянула на него, как жирафа на жучка.

— А что — есть? Водятся?

— Пока не замечали, — ответил Политкин, — но теоретически не исключается.

— Заметите, если так будет продолжаться, теоретики… Сержант, — обратилась она к Юре, из деликатности щадя Андрея, — запиши себе как приказ: в баню еженедельно, со стиркой. Сами стирайте, солдаты же, не мальчики. И простыни — сегодня же! Вон плита, в сенях корыто, дрова есть. Все ясно? Вам тоже, лейтенант?

Она слегка отдышалась, присев за стол: видно, и впрямь была взволнована непорядками. Политкин вежливо нацедил ей черного чаю из постоянно свистевшего на плите чайника, положил хлеб и пару кусков сахара.

— Согрейтесь с дороги, сил прибавится.

— Это верно, — подтвердил Мурзаев, видя, что Люба хмурится, — чай не пьешь, откуда силы возьмешь…

Уж очень всем хотелось попотчевать ее скудным своим припасом. Но Люба только головой покачала. Потом, нахмурясь, взяла с тумбочки книжку, длинные брови ее удивленно вскинулись, лицо на мгновение просветлело.

— Батюшки… «Из пушки на Луну»!

— Интересная книга, — сказал Бабенко. — Читали?

— В детстве, — улыбнулась она, машинально отхлебнув чай. — Чья?

— Помкомвзвода.

— Читать любишь? — спросила она Юрку, внимательно вглядевшись в него. — Давно служишь? Образование?

— Год… Десять…

— А планы какие?

— Не знаю… — замялся сержант.

— Что значит — не знаю? — спросила она под хихиканье солдат. — Демобилизуешься, что делать будешь? Думать надо.

— Он летчиком мечтал, — сказал Николай, подправляя недавно отпущенные усики.

— А теперь журналистом, — усмехнулся Политкин, — будет летать мысленно.

Люба смешно, по-птичьи склонила голову — к одному плечу, к другому.

— Писать — талант нужен. Есть он или нет, еще неизвестно. А дело надо в руках иметь. С делом и писать легче, если уж потянет, не так?..

— Должно быть…

— Вот ты слушай, что я тебе скажу, — вдруг загораясь, заговорила Люба, даже про чай забыла. — Я тоже медичка по случайности. Жить надо было, пошла в госпиталь. А учусь на заочном, на электротехническом. Давай поступай. Время сэкономишь, пока служба идет. Я поговорю, учебники пришлю, сдашь! Ей-богу, ты же умный, по глазам вижу…

— Юр, — сказал Политкин, — я б на твоем месте землю грыз, ежели б меня так попросили.

— Ну-ка, язык прикуси, — нахмурилась Люба.

— Это я его подбадриваю. Обратите внимание, сам-то он как на вас смотрит.

Юрка стоял красный, как пион, и не знал, куда девать руки, вот уж не думал, что станет предметом внимания, да еще такой представительной девушки.

Люба насупилась и вдруг расхохоталась:

— Так согласен, Юра?!

— Да, если все это не пустая болтовня.

— Вот, клянусь, честное пионерское, — салютовала Люба. — Я беру над тобой шефство, а ты мне порядок наведешь, я еще к вам как-нибудь наведаюсь. Есть контакт?

— Есть.

— Так-то, летчик-писатель.

Казалось, она сама смущена своей бойкостью, уткнулась в кружку и долго не отрывалась от нее, потягивая мелкими глоточками остывший чай.

— О сансостоянии подполковнику все-таки сообщу, пусть он вас взгреет. А сейчас надо в поссовет, насчет банного дня для вас… Проводишь, сержант?

Юрка завороженно кивнул.

— Так скоро? — сказал Политкин.

А Николай добавил:

— Посидели бы, потравили, как там Львов оживает…

— Давно ожил. Как-нибудь в другой раз. Ну, сержант, пошли. — Она потрепала Юру по плечу и вышла первой, обронив на ходу: — До свидания, лейтенант.

— Так решается судьба мужчины, — сказал Политкин.

Бабенко уточнил:

— Она его из рук не выпустит, поверьте, есть опыт.

— Подбери сопли, — буркнул Николай, — она ж по-товарищески.

— Ты гляди, шо з им делается, с Колей, как его жизнь обмяла! — хлопнул в ладоши Бабенко. — Король разведки — защитник слабого пола.

— Одно другому не мешает, цуцик.

— Само собой. Тебя она по-товарищески взгрела, а его по-товарищески устраивает в институт. Есть разница?

— У меня всего-то пять классов и коридор.

— Во-он оно что? — удивился Политкин. — А она, бедняга, думала, ты академик.

* * *

Андрей угощал подполковника традиционной закуской: капустой и салом, которое прислала Николаю мать в посылке вместе с флягой первача, хранившегося до праздника выборов.

— Ну, а как твои сердечные дела? — прищурился подполковник и тотчас опустил глаза. Андрей даже растерялся, глупо уставясь на его обветренное, кирпичного цвета лицо. — Ну-ну, не скрывай, в поселке, брат, все на ладони, поговорил с девкой, уже приметили…

— Информация этого всезнайки Довбни? — В эту минуту он был искренне возмущен. — Сплетня!

— Да и по тебе видно, — подначил Сердечкин, налегая на капусту, — и с лица слинял, взгляд неспокойный… А вообще, я видел ее, приходила к участковому насчет каких-то документов.

Даже сердце сжалось: документы! Должно быть, это связано с ее отъездом. Вот тебе и чепуха… Защемило и прошло потихоньку, осталась тягостная пустота.

— Разные люди, — пробормотал он. — Да и возраст… Уезжают они в Польшу.

— А ты встань поперек дороги! За любовь воевать надо.

— Хватит, навоевался.

Не хотелось ворошить душу, и Сердечкин, кажется, понял.

— А возраст тут ни при чем, что мы, старики? — Видно, был задет за живое, подумав о своей Анечке. — В жизни не угадаешь. Чтобы сошлись две половинки — один случай на миллион… Вот мне повезло, за что — не знаю. — И поспешно добавил: — Так что смотри, а вдруг и есть тот самый случай…

— Как там ваша жена поживает?

— Да ничего, легкие беспокоят. Это после Мазурских болот. Вот если отзовут наконец, отправлю на курорт. А пока устроюсь, здесь оставлю, дружок у меня, бывший партизанский командир, под Ровно колхоз подымает, поживет у него на парном молоке…

Он говорил так, словно отзыв — дело решенное, хотя в голосе его не было уверенности. Может быть, боялся сглазить судьбу. Наверное, он и на фронте ни на минуту не забывал о своем подмосковном заводе. Недаром с каждой почтой ему приходил оттуда ворох писем.

— Ну, ладно, — сказал, отодвигая тарелку, — Люба, наверное, уже ждет. С Довбней договорились — он тебе добровольцами поможет на время выборов. На всякий случай с утра прочешите лес. Да загляните к людям, не помешает лишний раз побеседовать, объясните важность этого дела. Хотя, думаю, народ и так понимает. В иных местах потрудней — бандюг боятся. Терроризируют деревню.

Некоторое время подполковник молчал, сминая в руках шапку. На лбу собрались морщины.

— Да, — сказал он, точно размышляя вслух, — само это изуверское слово «национализм» не могу принять, с души воротит. Может быть, если глядеть в истоки, родилось это как форма протеста против рабства, бесправия. Самовыражение! — Он поднял глаза, знакомо потерев переносицу, как всегда, когда стеснялся прописей, которые постигал сам, собственным сердцем. — А потом это выродилось в борьбу честолюбий, извращено войной, а самое ужасное — многие просто стали жертвой обмана. Запуганы! Методы вожаков национализма их же выдают с головой — шантаж, убийства!

Он поднялся, не спеша надевая шинель.

— Постарайся, чтобы все было на уровне. Самодеятельности, слышал, помогаешь, это хорошо. Выборы должны пройти нормально, свою же власть выбирают… Ну, бывай, желаю успеха!

* * *

Ничто не предвещало беды в этот солнечный, нежданно теплый день.

С утра мимо окон потянулась бесконечная вереница машин и орудий: воинская часть возвращалась из-за границы на расформировку. Об этом стало известно от Политкина, бегавшего разжиться сигаретами за километр, к лесу, где стала на ремонт автоколонна. Потом какой-то заезжий шофер передал Юрке учебники от Любы, и помкомвзвода зарылся в них до обеда. В полдень за ним зашла месткомовка тетка Гапа, и он вместе с ней и заводскими агитаторами отправился на хутор по хатам… Потом явился Николай, чисто выбритый, в отглаженных галифе и почищенной кожанке, и попросился на именины к Насте…

— Так мы с Бабенко, товарищ лейтенант, как обещали…

Уже в сумерках, когда Андрей, проверив пост, прилег на койку не раздеваясь, кто-то робко заскребся в дверь, затукал щеколдой.

Это была Фурманиха. Всего лишь… Ему стоило труда унять волнение. И он с грустью понял, что тягостный покой, казалось установившийся в душе, и то, что он будто бы смирился с неизбежным отъездом Стефы, — самообман… Прикрутил фитиль и привычно сел у стены, чтобы не маячить в окне. Старухе предложил табуретку.

Она пристроилась за столом и с ходу горячо, заученно-умоляющей скороговоркой стала объяснять ему, что дело с этим проклятым золотым не стоит гроша ломаного, а если раздуть такой пустяк, то ей не поздоровится, потому что «закон — как жернов, замелет, только сыпни зерно», а она — бог свидетель — больше пальцем к такой коммерции «не дотрогнется». И если у лейтенанта доброе сердце, то он простит ее и не станет «кидать спички в керосин», а лучше она отдаст ему тот проклятый золотой, может, когда пригодится зуб вставить. И она даже рассмеялась блаженно, представив, как оно будет красиво — молодому человеку с золотым зубом. Бывало, при панах парни на здоровый зуб коронку ставили, для шарму.

И эта ее взвинченность, перепады от отчаяния к веселью лишь настораживали Андрея. С кем-то она связана. С кем?

— Вы что, с ним виделись? Он вам пригрозил?

— Кто? Бог с вами, ангел мой небесный! — И она вдруг прижала ладонь к глазам, коротко всхлипнув.

«Ну и артистка!»

— Спокойно, пани, — сказал он участливо, — вы мне верите?

— Как Езусу Христу! — выкрикнула старуха. — Даже больше. Вы самый порядочный человек на свете, ослепни мои глаза. И самый красивый…

— Ну при чем тут…

— При том! При том, что у вас глаза хорошие, а я повидала на своем веку дай бог, чтобы ошибиться в таких глазах!

— Тогда скажите честно, откуда у вас золото?

— Это золото, это золото?! — воскликнула старуха, завертев головой и кидая отчаянные взгляды во все стороны, точно призывая в свидетели стены хибары. — Это золото? Шоб моим врагам столько золота на всю жизнь! Это крохи от довоенной жизни. Мы с Владеком экономим на всем, вы же видите, что мы едим. Овсянка и хлеб. А может, и к лучшему, потому что у него печень… Только бы скопить, потому что корова — это все. Это молоко и простокваша, сыр и яйки…

— Какие еще яйки?

— Продашь сметану — купишь яйки.

— Но у Владека же печень.

— Ну?

— Что — ну?

Андрея уже пробивала испарина. Наверное, она решила брать его измором. Он ударил кулаком по столу.

— Вот что, или вы скажете, или…

— Нет! — Она простерла к нему костлявую руку. — То есть да, скажу. Что такое этот золотой, это тьфу, а человека заляпают, не отмоешься… Все ж мы грешные. А я, может, человеку жизнью обязана, спас меня, а теперь по мелочи я марать его буду.

— Кто он? Ну?

Лицо ее стало как маска, под прикрытыми ресницами голубела налитая слезой полоска белков.

— Ну поймите меня правильно, пани Фурман. — Он заговорил как можно мягче, стараясь перебороть себя. Наверное, в эту минуту он был похож на гончую собаку, равнодушно отвернувшуюся от мелькнувшей в кустах дичи. — Мы здесь призваны следить за порядком, а это — нарушение. Пусть оно пустяковое. Тем более должны бы сказать, если верите мне.

Она молчала, покачивая головой, страдальчески прикусив губу.

— Ну расскажите хоть об этой истории с вашим спасением, — слукавил он, надеясь хоть стороной что-нибудь узнать. В конце концов, если для нее важно успокоить совесть, для него — ухватиться за призрачную, возможно никуда не ведущую ниточку. — А я даю вам слово. Все останется между нами, хотя тут-то, надеюсь, тайны нет: ну, спасли вам жизнь — и слава богу.

Она чуть заметно кивнула.

— Хорошо. Честное слово?

— Комсомольское!

— Нет, слово офицера.

— Почему? Разве…

— Ну, все же офицерская честь, может, важнее, или кто вас там знает…

— Ладно. Слово офицера.

Некоторое время она молчала, собираясь с духом. Сморщенное лицо ее отражало внутреннюю борьбу, костлявые пальцы нервно двигались на худых, обтянутых цыганской юбкой коленях. Она открыла глаза и пристально посмотрела на него.

— То было в начале войны… Я сказала Владеку: собирай манатки, поедем куда ни то помирать. А он: зачем же ехать, помрем на месте. Да и не тронут тебя, ты ж хрещеная. А я, надо вам сказать, хрестилась ради него, от людской хулы его поберегла, а мне бог простит. Он все одно нашего племени, всепрощающий… Очень я любила Владека. Ну и говорю: береженого и бог бережет, пойдем на восток. А он говорит: там уже немцы, шо мы будем их догонять?

Андрей терял терпение, но старался не выдать себя ни единым жестом, знал — в таких случаях лучше не перебивать.

— А я ему говорю: а вдруг проскочим? Нет же целого фронта, пойдем и пойдем, а там видно будет. Собирайся. А то я сама пойду. А ты без меня пропадешь. Он же даром что большой, а душой ребенок. Мамкой меня зовет.

Андрею вдруг показалось, что за окном скрипнуло — будто кто скользнул мимо. Он тихонько встал и, распахнув дверь, с минуту вглядывался в темень. Вдали у машины маячил часовой.

— Я вас слушаю, слушаю…

Она рассказывала все тем же монотонно-урчащим, точно вода в трубе, голосом. Он живо представил себе холодную осень, оголенный лес, шуршащую листву и в чащобе — землянку, кротовую нору, из которой по ночам тайком шел дымок — топилась железная печка.

— Мне лес як дом родной, я сирота, у Владекова отца, лесника, прислугой была, у будущего свекра, значит, земля ему пухом… Ну вот, запаслись мы с Владеком травами, грибами, кой-чего перепало от немецкого обоза, партизаны его на опушке порушили. То зайцы в силки попадались, а все одно заболела я к осени, лихоманка затрясла. Я говорю ему: ступай домой, я тут останусь, зачем двоим пропадать.

Первый раз в жизни он меня ударил. Отшлепал по щекам. Ты, говорит, за кем жила, за подлецом жила?

Зимой нам и вовсе погано стало, варили крушину, заячью траву с мукой подмешивали, а потом просто так. Я на диво очуняла, а Владек слег и уже не подымався. Он же здоровый, что ему трава? Вот тогда и заглянул к нам тот человек, в кожухе, при автомате.

— Партизан?

— …Заглянул, — повторила старуха, укоризненно прикрыв глаза, и на миг стала похожа на спящую курицу. Андрею даже показалось, что ей плохо стало, но веки снова поднялись, сморщенное лицо будто постарело. — Постоял, посмотрел… видно, знал этот схрон. Так чудно посмотрел, с усмешкой, а губы сжаты, у меня сердце упало… А он говорит: «Это, пани, партизанская явка, для особых заданий, и никто об ей не должен прознать… Наткнутся немцы на вас, а вы меня видели. Сама понимаешь, война, суровые ее законы…» И рука вроде бы автомат колыхнула, сжалась… Бухнулась я ему в ноги: родненький, дай спокойно умереть. Молю его, а Владек мой в горячке бредит… Я ведь его маленьким знала, петушками дарувала…

— Владека?

Она будто споткнулась на слове — проговорилась, глаза у нее стали круглыми, но Андрей сделал вид, что не заметил, лишь спросил, что такое петушки…

— То леденцы, конфеты, я сама варила… Ага! Ну и уговорила, понимаете, уговорила парня! Улыбнулся, будто оттаял. А может, говорит, и к лучшему, что вы здесь. Сказал, как вслух подумал. И еще оставил нам консервов, хватило их, пяти банок сала, до самой весны… Сказал, когда уходил: «Ладно, я вас сейчас выручу, мало ли что, гора с горой не сходится… Но, гляди, убивать будут — обо мне ни слова. Кому скажешь — узнаю. Не я, так другие. Ну, словом, поняла…» Так никому и не сказала.

— И мужу?

— И ему… — Она снисходительно покивала. — С этим не шуткуют. Только как-то вернулись мы с грибного места, а в углу дерн снят и пустая яма. Владек заполошился: в чем дело? Защепку в руках вертит… Ну, такую, вроде от сундука, видно, оторвалась. А я его успокоила: может, говорю, тайник чей-то, и хорошо, что нас не было. А сама думаю — надо тикать с этого места. Пока лето, найдем себе другое… Так и ушли.

— Ну что ж, видно, благородный малый, этот человек, — сказал Андрей. — Кто же он?

— Шо? А… Да-да… Нет! Вы же дали слово!

— Чего ж вы сейчас-то боитесь? — Старуха молчала, опустив голову. — А если это худой человек, если не свой? Враг? И он среди нас, чем это может кончиться для многих? Что он замыслил с продажей золота, неизвестно. Подумайте об этом.

Она затрясла головой, не сводя с Андрея расширенных глаз, и снова заплакала, уткнув лицо в ладони.

И сколько он ее ни уговаривал, как ни доказывал, молчала. Он понял, что сейчас ничего не добьется. Впервые в жизни он встретил человека, которым владел беспросветный страх. Здесь таилась иная, не знакомая ему жизнь, иные законы, отношения.

— Вы сказали ему, что я знаю о золоте?

— Да…

— И что придете ко мне?

— Нет, нет… — И, словно вспомнив о чем-то, вздрогнула, заторопилась: — Я побегу, надо мне, а то опоздаю…

— Подумайте о моих словах. Завтра загляну к вам. И ничего не бойтесь. Здесь сейчас наша, советская власть, мы вас в обиду не дадим…

Оставшись один, он постоял, размышляя обо всем услышанном. Затем вышел на крыльцо. Фурманихи уже не было видно. Лишь удаляющийся скрип шагов обозначил кого-то в ночи… Потом все стихло. Вдруг почудилось, будто справа, у сараев, мелькнула тень, донесся шорох и словно бы легкий вздох. Видно, в стайке завозилась корова.

— Кто на посту?

— Лахно, — раздалось с другой стороны, от машины.

— Как дела?

— Все тихо. Полчаса осталось. Морозина прямо сибирская, жмет.

Андрей невольно улыбнулся, все еще ощущая смутную тревогу.

— Откуда знаешь, что полчаса?

— Дак хожу вдоль бараков — один конец пять минут. Двадцать концов сделал.

— Подойди-ка.

— Есть…

Грузная фигура Лахно выросла у крыльца.

— Старуха домой прошла, Фурманиха?

— Не видел…

— А к хутору по тропке никто не спускался? — Ему пришла мысль, что неплохо бы проследить за хозяйкой. Куда это она торопилась? В том, что человек, о котором шла речь, живет где-то здесь, — сомнений не было.

— Оттуда будто кто проскочил, на завод, видать. С полчаса назад.

— Женщина?

— Вроде мужик…

И снова из тьмы донесся не то стон, не то вздох.

— Давай-ка пройдись вдоль сараев, только быстро. А я с этого краю…

Он заспешил вдоль порядка и замер, услышав резкий возглас Лахно.

— Лейтенант!

Еще не разобрав, в чем дело, но уже предчувствуя беду, кинулся на зов.

…Старуха лежала на снегу скорчившись, точно прилегла на миг прикорнуть, лишь черневшая на снегу рука ее была неестественно откинута.

Он осторожно поднял ее, не чувствуя тяжести, она была легонькой, как обмолоченный снопик. И почему-то представил лицо Владека, который через минуту увидит свою бездыханную «мамку».

— Поднять всех по тревоге! Проверить ближайшие дома, сам давай по тропе, в лощину. Увидишь — засеки. Далеко не ушел, не может быть!

* * *

Проверка ничего не дала. В бараках уже все спали, и было непохоже, чтобы кто-то выходил. Обшарили каждый закуток, Лахно вернулся ни с чем. Рыскать по хутору было бесполезно. Андрей уже жалел, что не ко времени отпустил Николая с Бабенко «на именины», и приказал помкомвзвода — если через час, к двенадцати, не вернутся — послать за ними… С тяжелым чувством постучался в последнюю дверь, уж очень не хотелось вваливаться к Стефе. Но ее дома не оказалось. Заспанная пани Барбара долго не могла понять, зачем он явился, и, замысловато ругаясь, все повторяла: «Нема Стефи, нема! В клубе кино крутит!»

Его точно толкнуло изнутри: крутит вместе со своим… С этой минуты мысль о Степане неотвязно засела в нем, мешая сосредоточиться. Вместе с помкомвзвода бросились к клубу, где вот уже третий день при полном зале шла картина «Зигмунд Колосовский». Стефу застали в кинобудке, одну, застывшую у жужжавшего аппарата.

— Стеф, — сказал Андрей, разом растеряв слова, и зачем-то оглянулся на Юру, — мы были у вас… Здравствуй…

— Цо… з мамой? — Она прижала ладони к щекам.

— Нет, с мамой все в порядке… А почему ты одна? Где Степан?

— Сконт[10] мне знать, — дернула она плечом. — Дома пытайте…

— Стеф, я по службе, мне надо знать, где он.

Она беспокойно вгляделась, сказала негромко:

— У его отгул, Анджей…

Ему показалось, что он ослышался, так неожиданно, с какой-то нежной укоризной прозвучало это тихое «Анджей».

— Спасибо, Стефа…

И все смотрел в ее светящиеся в полутьме глаза. В зале послышался топот, свист. Стефа, очнувшись, завозилась с аппаратом, и он снова застрекотал, выпустив пучок света.

— До свидания, Стефа.

Она молча кивнула, все еще не отпуская его своими лучистыми глазами. Андрей неловко попятился к дверям.

— Извини за беспокойство…

И она снова кивнула.

Уже на улице, придя в себя, он подумал, что теперь ничего не остается, как разбудить Довбню. Дело касалось его непосредственно.

Час ушел на осмотр места происшествия. Довбня, изредка задавая вопросы, посвечивал фонариком, что-то записывал в блокнот, потом один вошел в комнату хозяев, куда Владек, не проронив ни слова, отнес безжизненное тело жены. Пробыл там недолго, появившись в дверях, со вздохом кивнул Андрею, и они пошли в отделение.

В кабинете, включив свет, Довбня зашторил окна, тяжело опустился в кресло, предварительно отставив его подальше, в угол.

— Кто ж он, этот «партизан», внешние приметы хоть обозначила?

— Не хотел форсировать. Бесполезно было. Да и кто знал — не навсегда прощались.

— А вышло — навсегда. — Старшина взглянул исподлобья на Андрея. — Ну да что от тебя требовать, не специалист… И про золото вовремя не сказал — это главное упущение, а нам теперь искать преступника.

Его назидательность разозлила Андрея. Какого черта! Вместо того чтобы идти по горячему следу, мораль читает.

— Он явно шел к ней за деньгами, недаром старуха торопилась: денег-то при ней оказалось немало.

— То-то и оно.

— Домой не пошел, не дурак, место встречи было назначено у сарая. Явился, увидел свет в моем окне и силуэт старухи, тут ошибиться трудно. И все понял… Только забыл оставить письменное объяснение для милиции, — добавил Андрей с невольной усмешкой.

— Деньги-то целы!..

— Ну, еще бы! Он должен был взять их. А то вдруг не догадаются о мотивах… — иронически заметил Андрей.

— Ты-то догадался… Да и он уже понял, что наследил. Это не исключено.

— В таком случае он должен бежать. Кто завтра исчезнет из поселка или хутора… Логика?

Андрей почувствовал на себе снисходительный взгляд Довбни, казалось, вся эта азбука старшине давно известна, но он слушает, давая гостю выговориться, в надежде выловить из его бормотания что-то важное для себя.

— А бывает и против всякой логики. Возьмет и останется. Если даже она сболтнула о нем — свидетелей нет. Ты один, докажи…

— Особенно если у него здесь прочное положение.

— Имеешь кого-то в виду?

— Нет!

— Не Степана ли? Значит, еще и соперник. Это бы ему на руку.

— Не болтайте чепухи! Я о нем и не думал…

Довбня вздрогнул, привычно наливаясь.

— Это не чепуха. Между прочим, о чем там у вас со Степой разговорчик закрутился, в тот вечер, после листовки?

— Сержантская информация?

— С твоего разрешения. Советовался.

— Вот Степу и расспроси.

— Само собой… Н-да, благородный ты человек, что и говорить. С таким благородством когда-нибудь вляпаешься, мамы родной не дозовешься.

— Я и сейчас не дозовусь.

Довбня, покачав головой, хмыкнул и отвел глаза.

— Не нравится мне наша беседа, кончим.

— Что ж именно не нравится? — Довбня деланно рассмеялся. — Говорим начистоту.

— Не говорим — воду мутим. Вообще не люблю, когда в душу лезут. Каждый вправе судить о времени, в котором живет. — Он поймал себя на мысли, что почти дословно повторяет Степановы слова, и от этого дотошный Довбня, с его доброжелательством, стал и вовсе противен. И он добавил со злым упрямством: — А что касается Степана… Зачем ему советские деньги, если он собрался на ней жениться, а стало быть, уезжать.

— Не слышал об этом. Документов не подавал. Взяла справки Стефа на себя, на мать, на брата. Ну, о чем задумался?..

Неведомо откуда пришло беспокойство, вспомнилась та, давняя встреча в лесу, возле Сарн. Сам не зная зачем, стал рассказывать о ней старшине.

— Что-то путаешь, — нахмурился Довбня. — Мы тогда к Сарнам и носа не совали. Там карательная база…

— А почему, собственно, на брата документы, — перебил Андрей, — он же умер.

— Но жил же, работал учителем. Может, старухе для пенсии.

С минуту Довбня смотрел, сощурясь, будто вглядывался в дальнюю даль. Вдруг сказал, переменившись в лице:

— Неужели все-таки он?

Андрей понял, кого имеет в виду старшина, а не верилось.

— По-твоему, вражина всегда скрытный? Маска?

— Да не играет он!

— Вот то-то, не играет, а с толку сбивает… А ведь больше некому. Я тут всех знаю.

— Факты?

— Ей-богу, некому, — не отвечая на вопрос, повторил старшина, — всех перебрал. Листовочки не откуда-нибудь, здесь писались. Уверен.

Довбня был взбудоражен, лицо его горело. Неожиданно, словно их могли услышать, прошептал, припав к столу:

— И тогда, когда базу выдали… Никто, кроме него, не знал места, никто… Не Митрич же, черт побери! Скорей себя заподозрю!

Он убрал со стола кулаки — будто обжегся, строго глянул на Андрея.

— Доказательств нету, а мы их поищем… Поищем! Зараз искать полегче, архивчики есть. Покопаться в них — где-то ниточка торчит.

Казалось, он забыл об Андрее, раздумывал вслух, все больше утверждаясь в собственной правоте и страшась поверить в нее.

— Факты, факты… Соображения! Раньше я их и в голову не брал, а теперь сами лезут.

Он нерешительно потянулся к телефону и попросил квартиру предпоссовета. Чувствовалось, что делает это против собственной воли, стараясь выполнить формальность. Поднимать суматоху вокруг Митрича было не в его интересах, излишняя ретивость могла ему принести одни неприятности. И снова, как в прошлый раз, мембрана зазвучала голосом жены, на сей раз вполне спокойным, может быть, потому, что и сам Довбня был наигранно весел, начав с «доброго вечера», спрашивал о том о сем, как поживает Митрич, чем там кончилось в районе с самоотводом.

— Ты уж извиняй, Марина, мотался эти дни по селам, не мог позвонить, а душа не на месте… Видно, разбудил вас?

— Та не. Он со свиньей возится, чегой-то прихворнула, одно наказание.

— Вот тебе на, а Степан не мог, сыночек-то? Бережешь его.

— Нема его, на именинах у Насти.

— А, ну да… И давно ушел?

— Та вже давно.

— Ну ладно, привет передавай, завтра сам загляну.

Он помолчал, сказал, не поднимая глаз:

— С пьяным балакать бесполезно. Да и спугнуть можно. А мы уж завтра, с утра потихонечку. Настю я сам расспрошу.

— О чем? — усмехнулся Андрей. — Отлучались ли гости, кто, когда, на сколько?..

— И это важно.

— В поселке еще тыща домов.

— Ты уж меня не учи. Сам ученый. А тебя прошу утром быть.

…Утром они встретились снова, но совсем при других, неожиданных обстоятельствах.

Андрей проснулся, как от толчка. Ощущение постоянной опасности стало привычным. Опершись на локоть, привстал, вглядываясь в округлые с перепугу глаза Бабенко.

— Беда, лейтенант…

— В чем дело?

— Погорели с этой свиньей.

— С какой свиньей?!

— С той, что вчера рубали.

Еще не понимая толком, в чем дело, он смутно припомнил вчерашний поздний ужин в кругу солдат — полную сковородку поджарки, которую принял как дар именинницы Колиным друзьям; хмельные рыдания осиротевшего Владека и утешительные, со злым туманцем реплики Николая о бандеровском охвостье — крепких, сохранивших при немцах хозяйство мужичках, которых давно надо бы раскулачить: «Мы их еще потрогаем. Реквизнем…»

…А Бабенко уже объяснял. Из его путаной речи постепенно вырисовывалась картина, вызвавшая нервную дрожь.

На рассвете стеклодув Ляшко с трудом разбудил ребят, сообщив, что возле машины вертится какая-то женщина в кожушке. Вышел до ветру — в сумерках не разглядел, шастнул из двери в дверь предупредить. Николай сразу понял, что к чему — хозяйка свиньи! Выскочил, захватив куртку, завел мотор — хорошо еще, была вода в ведре — и наутек, да при повороте зацепил ящиком за штакетник, ящик треснул, свиная голова и голяшки — на снег. Женщина — в крик… и побежала в милицию.

— Подобрал?

— Шо?

— Голову с ногами!..

— Да, — буркнул Бабенко.

На ходу застегивая шинель, Андрей обронил уже одетому помкомвзвода:

— Возьми кого-нибудь с собой. Или сам. Лучше один. Ступай по дороге. Если он приткнулся где-нибудь поблизости, пусть немедленно гонит на базу в полк, станет на прикол и без вызова — никуда ни шагу. Да… Дребедень эту свинячью пусть сбросит по дороге, в лесу…

Все это он сообразил мгновенно, не задумываясь. Мельком заметил не то нерешительность, не то укор в глазах сержанта Юры, но рассуждать было недосуг. Потом… Все боялся, что чего-то не учтет, упустит. Так, в каком-то жарком оцепенении, с грозным ощущением надвинувшейся беды, необратимости случившегося, выскочил во двор, на схваченный морозцем, едко захрустевший под сапогами ледок.

— Товарищ лейтенант, — толкнулся в уши запыхавшийся голос Бабенко. Он оглянулся — курносое лицо ефрейтора таило испуг. — Насчет версии…

— Какой еще версии?

— Николай велел передать: что за машина была — не знаем, наша еще с вечера ушла за продуктами на базу.

— С вечера? С пьяным шофером?

— А больше не придумаешь… Мы ж до кулачки шли за розживой, а попали, видать, не туда. Парубки нас эти спанталычили.

— Какие еще парубки?!

«А, черт! Кто будет разбираться в тонкостях. Грабеж… Гарнизон, прибывший сюда с благородной миссией, увяз, как в трясине. Все, конец».

Страх, не испытываемый никогда прежде, схватил за душу, и он понял, что с этой минуты вынужден будет петлять и оправдываться. В чем? Да не может быть, чтобы они, его ребята, натворили такое. Вдруг пришло на ум: «Спанталычили… парубки». А может, и впрямь провокация, с умыслом? Поди теперь докажи. А надо! Только сейчас Андрей со всей остротой осознал свою вину и ответственность. Не чувствуя под собой ног, зашагал вдоль бараков — вначале быстро, потом медленней — к темневшей невдалеке группе солдат, среди которых маячили фигуры Довбни и женщины в белом кожушке. Он сразу узнал ее — Гапа, Горпина!

На дворе совсем рассвело. Пушил снежок, над домами прозрачно курились трубы, но людей пока не было видно, и он снова побежал. Не хватало еще свидетелей… Хотя через час-другой о происшествии станет известно всем.

— Здравия желаю, — потупясь, ответил на приветствие Довбня.

И в том, как он скользнул по нему взглядом, в непривычном холодке, затаившемся в этом вежливо оброненном приветствии, чувствовалось явное отчуждение. С упавшим сердцем ощутил Андрей как бы пролегшую между ними черту закона.

— Вам-то, лейтенант, неизвестно, случаем, чья все же была машина? — спросил Довбня, вглядываясь в заметаемые порошей следы протекторов. Должно быть, ему неловко было вот так, официально, по долгу службы, задавать вопросы человеку, которого он не хотел, не мог подозревать в случившемся. Казалось, самим вопросом он подсказывает ответ.

Андрей, немного успокоившись, довольно бодро заявил:

— Не знаю, их тут много ездит. Сами видели — перемещаются части.

— Бывает, иной заночует, — вставил Бабенко.

— У кого ночевал этот? — повернулся к Андрею Довбня.

Кажется, старшина был не так уж добр, как показалось Андрею. Теперь в нем говорил лишь инстинкт самосохранения.

— Кто-нибудь ночевал у нас? — спросил он Бабенко.

— Шо вы, товарищ лейтенант, — тотчас нашелся ефрейтор, шмыгнув носом, — вы ж сами запретили, воинский гарнизон. Разве можно нарушать порядок? Видать, в машине и дрыхнул.

Довбня даже рот раскрыл.

— Ко мне заходили якие-то, один в куфайке с погонами, — вдруг вставил Ляшко, все это время сочувственно поглядывавший в сторону Андрея. — Брал воду для авто.

— Как выглядел?

— Темно было. Солдат и солдат. Я говорю: бери там на припечке ведро. Он узяв, потом скольки-то времени погодя поставил. А потом я по нужде вышел, ну, и… Гапу углядел.

Андрей испытывал смешанное чувство стыда и благодарности.

— Углядел, значит, — сказал Довбня. — А она тушку углядела.

— Какая там тушка — одни ножки…

— Вот именно. За ночь он ее, видно, прикончил.

— Возможно, они прикончили ее еще вечером в другом месте, — заметил Андрей. — А может, не ее скотина.

— Моя! — тихо молвила Горпина, опустив голову.

Мучительно сломанная бровь, прикушенная губа. Андрей отвернулся.

— Ладно, Горпина, — оборвал ее Довбня, — твои несчастья известные. — И, весь подобравшись, процедил: — Но закон есть закон, товарищ лейтенант, отыщем вора.

Будто отхлестал по щекам.

— А вы сделайте слепки со следов, — вдруг вклинился Бабенко, наивно выпучив глаза, — и сразу определите, что не наша машина.

— Заткнулся бы, — сказал Довбня, глядя под ноги, где уже не было никаких следов.

Андрей перевел дыхание. «Судьба, — мелькнула счастливая мысль. — Стефкин бог помогает мне, что ли».

— Ну что ж, — сказал Довбня, — дальше, при дороге, воинские части, машин полно. Пройдемте, лейтенант, прогуляемся, поглядим…

Вот когда он понял, что влип… Сонный с похмелья Николай, наверное, где-нибудь неподалеку, у дороги, затесался среди чужих машин и дремлет себе как ни в чем не бывало. Когда еще Юра его найдет, да пока раздобудут бензин — его оставалось совсем мало, только сейчас об этом вспомнил…

…Шли молча, метель затихла, выглянуло солнышко. Андрей до рези в глазах всматривался в уходящую вдаль шеренгу машин при дороге, боясь наткнуться на свою, ее можно было узнать сразу по обшарпанному кузову. Полуторки эти, прошедшие войну, доживали последние дни.

Довбня, очевидно не знавший в лицо Николая, начал с крайней новенькой трехтонки, показав копавшемуся в моторе водителю документ. Андрей усердно помогал ему приподнимать брезент, изредка высказывая предположения насчет того, как лучше уличить преступников — по пятнам крови.

— Мясо они могли выкинуть, а пятна смыть времени не хватило. Наверняка…

Довбня помалкивал, и, чем сдержанней он был, тем разговорчивей, ревностней становился Андрей, стараясь сбить с толку милиционера. То останавливал первых встречных солдат и начинал расспрашивать о прибывших ночью машинах, то советовал идти вглубь от дороги, где на просеках тоже виднелись машины, — только бы не вперед, — смотреть основательно, не упустить бы ни одной. Его прямо несло словами. И так продолжалось до тех пор, пока не укололся о прищуренный взгляд Довбни, поняв, что непривычная говорливость лишь выдает его с головой. И тотчас замолк, успокаивая себя тем, что Довбня попросту не уловит такой психологической тонкости.

— Вряд ли что отыщем, не дурак он — дожидаться нас, — произнес Андрей, наконец, с нарочитой небрежностью, все больше волнуясь: они продвигались вдоль колонны, и вероятность обнаружения машины росла. Но Довбня решил оставить в покое новые машины, да и первую, может быть, проверял лишь для того, чтобы испытать лейтенанта, его-то «старуху» он знал.

Эта его хитрость, в которой Андрей уже не сомневался, подсекла его и вместе с тем странно обозлила. Он замкнулся, насторожась, чувствуя, как натягивается между ними струна недоверия, враждебности, и от этого еще сильней ненавидел коварного старшину.

— Я вам непременно нужен? У меня дела…

— Да нет, ступайте по своим делам.

Но Андрей, точно завороженный, продолжал идти рядом, лишь поймал скользнувшую по красному лицу Довбни усмешку. Но ему уже было наплевать: судьба-индейка вывезет. Закурил, не глядя, протянул пачку сигарет милиционеру — почувствовал, что тот не собирается брать, и небрежно сунул обратно в карман.

— Побрезговали…

— Да… нет, просто, знаете, привык во всем обходиться своим. По мере, так сказать, возможности. — И уточнил со смешком: — Берегу достоинство…

«Бог ты мой, какая щепетильность».

— В таких мелочах?

— Это как сказать…

Андрей был задет за живое. В спокойном, чуть смущенном облике Довбни не ощущалось подвоха. Старшина вдруг заговорил, словно бы оправдываясь:

— Это, знаете, самое ценное — быть верным себе. Жизнь — штука сложная, и всякого в ней еще хватает… И колдобин и ухабов, а ты знай иди, не срывайся, не теряй курса. — Что-то удивительно знакомое прозвучало в его словах, в самом тоне — раздумчивом и вместе с тем жестком. Ну да, отец говорил то же самое. Очевидно, и Довбня подытоживал что-то свое, пережитое, не совсем связно, окольно… Замолк, не спеша чиркнув кресалом, закурил. — Обстоятельства, конечно, много значат. Как же! Я Маркса читал, про человека и про обстоятельства. А все же в трудные минуты, в испытаниях, нужно оставаться самим собой… Когда-то довелось мне хлебнуть месяц в лагере, до побега к партизанам, там всякое было, и предатели были. Но таких — единицы, а в массе-то люди все же люди, гордые существа…

— Эк вы куда от папирос шагнули, — заметил Андрей, ни на минуту не забывая, что жизнь его сейчас — в руках этого с виду простоватого, но довольно заковыристого мужичка.

— А это в большом и малом. С малого все и начинается, с потери, с уступки себе… Мир один, все в нем сплетено, замешано крутенько. — Он снова засмеялся, как бы застеснявшись своих обобщений. — Так сказать, диалектика…

Андрей не ответил, подавленный невесть откуда подступившим ощущением собственной униженности, родившей брезгливость к самому себе. Спасая честь мундира, он стал изворачиваться, хитрить, лгать. И вот уже гаденький инстинкт — уберечься!.. А разве не так? Вдруг вспомнилось подобное же происшествие в полку: тогда командир рейдировавшей по Полесью роты попал под трибунал — не спасли фронтовые заслуги.

Что же говорить о нем, рядовом взводном, воевавшем без году неделя. Ну, не совсем так — полтора года на передовой с перерывом в медсанбате, где отлеживался после контузии. По сравнению с тем комроты он просто щенок…

Они дошли уже до середины колонны, когда Довбня вдруг завозился у одной из старых машин, и Андрей облегченно вздохнул, получив передышку. Чужая машина. С красными пятнами на днище кузова.

Подбежал незнакомый старшина, и после короткого объяснения выяснилось, что пятна — следы от пролитой краски, в этом легко убедиться. Довбня, колупнув ногтем пятно, согласился, но расходившийся старшина, шустрый старичок в шикарной офицерской, из голубого меха, шапке, неожиданно полез на рожон и заорал на Довбню: какое тот имеет право проверять военные машины?!

— Взять его! — заорал он двум точно из-под земли выросшим автоматчикам. — В штаб его, пусть там разберутся!

Андрею ничего не оставалось, как вступиться за милиционера, хотя это вовсе не входило в его планы, напротив, увеличивало опасность.

— Оставь его, старшина, — сказал он как можно миролюбивей. — Человек при исполнении долга.

— А вы кто такой? — запетушился старшина, правда уже сбавляя напор.

Андрей протянул ему удостоверение, представился. Вежливость, видимо, тронула старшину, он дал знак автоматчикам, те отпустили Довбню.

— Сами дойдем до штаба, возьмем допуск, не волнуйся, отец, — сказал Андрей, угощая всех троих сигаретами.

— Ну что ж, если так, — буркнул старшина, — под вашу ответственность.

Трое удалились. Довбня, пытливо посмотрев на лейтенанта, вздохнул:

— Видно, бесполезное дело.

— Смотрите, а то я могу взять допуск.

— Не надо.

Андрей понял, что милиционер просто сжалился над ним, и едва не сказал спасибо.

— Но уж извиняйте, вынужден буду доложить вашему начальству. Долг службы.

— Ясно…

Довбня все еще переминался с ноги на ногу, буравя спутника взглядом, — будто чего-то ждал. И Андрей, как бы подчиняясь чужому вызову, неожиданно для себя вдруг выпалил:

— Доложите… доложите, что взяли — мы… Могу даже подписать протокол, как там это делается у вас. Или поверить на слово?

Довбня пристально, тяжело посмотрел на него — в глубине его стальных глаз словно бы мелькнула тень усмешки — и присел на пенек, усиленно дымя самокруткой. Потом сказал отрывисто:

— Ты не говорил, я не слышал.

— Не надо меня жалеть, старшина. Будем себе верны…

Тот не сразу ответил, все еще глядя исподлобья со своего пенька.

— Ты что, дурак, что ли?.. — Голос его осип. — Протоколы… Нет доказательств, ясно?

Теперь он смотрел на своего спутника зло, почти с испугом.

— Я не дурак, — ответил Андрей, — но и ты не поп-исповедник. Сначала мораль преподнес, а теперь доволен, грехи отпускаешь?

Старшина молчал, губы его слегка подрагивали. Андрей не дал ему вымолвить слова:

— Пойдем, он тут где-то. Доказательства? У нас бензина мало, где-то он тут… Солдаты — мои. Я отвечаю, это уже не твоя забота…

Довбня с кряхтеньем поднялся с пенька, отряхнул полушубок:

— При чем тут ты, дурья башка? — Довбня сплюнул. — Скажи спасибо — выборы на носу. А мы дадим врагу пищу, жирную жратву, надо же понимать момент…

— «Обстоятельства», что ли?

Довбня сердито насупился, на скулах налились желваки. А перед Андреем вдруг встало милое, исполненное беспомощной укоризны, потерянное лицо Горпины, партизанской связной, пожертвовавшей своим счастьем, чтобы спасти людей. Ох, не о свинье она жалела, нет. Обмануть ее сейчас, нет, не просто обмануть, напрочь откреститься от своих действий после того, как она узнала правду, — значило предать самое дорогое.

Все это он спокойно выложил поникшему Довбне.

И почувствовал, как гора свалилась с плеч, и знал уже, что не отступит, иного пути нет. И только сердце отстукивало тяжело и гулко.

— Ну-ну, — сказал Довбня.

— У меня дома нет бумаги. Пойдем, напишу рапорт и отправлю в полк. Твое дело сторона. Сами разберутся…

Под вечер вернулся Юра, веселый, возбужденный, промерзший до синевы, стал докладывать, едва переступив порог:

— Все сделано, товарищ лейтенант, вчистую…

— Как?

— Вчистую… Это Колька велел передать… — И, словно опомнившись, потупился, качнул головой осуждающе: — Нехорошо все это…

Андрея вдруг разобрало, прямо все закипело внутри.

— Ты хоть глаза-то подними, агнец божий, — оборвал он его. — Тебе что-то не нравится, чистюля, можешь отказаться, уйти из помощников, тем более что некому тебе скоро будет помогать…

— Вы… не то говорите, товарищ…

— Что сделано?

Юра заморгал длинными своими ресницами и стал похож на обиженную девчонку.

— Ну, я прошел всю колонну — нет. Тогда я понял, что он, наверное, подался в полк, иначе говоря, решил ехать, пока хватит горючего, следовательно, где-то застрял по дороге. Я все рассчитал, не ошибся. И — на станцию, дороги-то идут параллельно. Вскочил в товарняк и смотрю в оба… — Незаметно для себя Юра увлекся рассказом, глаза его разгорелись, воображению его, должно быть, рисовалось опасное приключение, героем которого он невольно стал…

— Дальше!

— Ну, смотрю и вижу — на опушке он! Я сразу узнал по отбитому ящику, спрыгнул на ходу. Как в столб не угодил, вот столечко осталось, а то бы все!.. — Он счастливо перевел дыхание и сразу сник, видимо, понял — хвастаться-то нечем… — В общем, снова сел на товарняк. В полку взял у дневального бензин, заправились. Остатки туши закопали…

«Все правильно. Подробности ни к чему. И солдаты не должны отвечать за своего растяпу командира»…

— А почему…

— Что?..

— Вы сказали: скоро некому будет помогать.

— Потому!.. Собери сейчас же всех сюда.

— А Мурзаева?

— А что Мурзаев?

— На часах.

— Ничего. Не украдут нас светлым вечером. Сами воры.

Они сидели перед ним с понурым видом. Лахно, двигая бровями, время от времени вздыхал, хотя к происшествию никакого отношения не имел, да и все остальные — тоже. Кроме Бабенко, преданно глядевшего в рот командиру. Андрей подумал об отосланном рапорте, о том, что скоро им расставаться, что, может быть, он никогда больше не увидит их.

Бесславный исход… Но тут уж ничего не поделаешь, все правильно…

Он постарался объяснить им смысл происшедшего, сказал о Горпине, и, кажется, все поняли, лишь в похожих на пуговки глазах Бабенко возникло легкое волнение — не уловил он, что ли, куда клонит командир…

— Значить, самим голову в петлю?

— Позор, всем нам позор, — сказал Мурзаев и зло покосился на Бабенко…

— А ты что, ангел? Мясо жрал?.. Хотя ты ж не ешь свинины…

— Прекратите болтовню!

Бабенко затих, а Мурзаев огрызнулся:

— Смотри какой храбрый. Храбрый не тот, кто ошибается, а кто ошибку умеет признать.

— Что сейчас-то… — буркнул Политкин, — признавай не признавай… А что сварили, то и съедим.

— Кто вас подбил на это? — наконец спросил Андрей.

Курносое лицо Бабенко, еще хранившее детскую свежесть, с чуть заметными морщинами у рта, изобразило мучительные усилия. Трусит? Не хочет выдавать Кольку? В эту минуту Андрею захотелось, чтобы и впрямь было именно так. Пусть лучше ЧП, нелепый случай, нежели чья-то продуманная операция. Тогда худо. Значит, враг рядом, коварный, жестокий. И независимо от того, чем кончится дело, беды не миновать.

— Ты пойми, — сказал он как можно спокойней, не спуская глаз с ефрейтора, — пойми, мне нужна правда. Все равно это повиснет на нас. Я не собираюсь выгораживаться.

— Жаль, — только и сказал Бабенко. — Брали мы с Колькой.

— Я не о том спрашиваю.

— Я и думаю — откуда пошло? Мы ж не в себе были от этой бурды — подмешали нам какой-то гадости. Кто-то из этих парубков, шо со Степаном. Что б нам было с той опары? Взбаламутили нас!..

— Кто?

— Кто его знает, до беса их было.

— Степан?

— Да… нет вроде. — Ефрейтор беспомощно пожал плечами.

«Все, — подумал Андрей, — концов нет, парубков этих искать бесполезно, да никто и не признается, а если бы и признался: ну, сболтнул спьяну, пошутил. А клюнули-то свои — от этого не уйдешь».

— Как это было?

— Да очень просто — кто-то вякнул: крайняя, мол, хата, кулачка, самогонщица, овчарка немецкая. У вас давно таких турнули, а эта живет припеваючи, все у ней в долгу. Настя с двумя детьми весной отрабатывает, муки на пирог заняла — под проценты, а стол пустой — одна капуста, для победителей. Распатронить ее чуток… Ну, Колька и завелся, в голове ж дурман, отрава…

«Сам виноват, — с болью подумал Андрей, — нельзя их было отпускать, болван. Чистейшая провокация, да под каким соусом! А поди докажи».

— …Он у окна стоял, а я до хлеву. Она рипнулась, он ей пригрозил, а у меня делов минута. Кинжалом…

— Ну, ясное дело. Вот так, один с автоматом, другой — в хлеву. Обдуманный грабеж, со всеми вытекающими последствиями…

Он поймал участливый взгляд Бабенко. Должно быть, только сейчас понял ефрейтор, что все это значило. Передалась ему Андреева мука.

— О чем вы тогда-то думали, обормоты?!

— О продуктах для Насти, о чем еще… Пойло за нас думало.

— Бабенко!

Ефрейтор поднялся — руки по швам.

Андрей машинально достал пухлый бумажник — деньги тратить было некуда. Сейчас он думал лишь об одной пострадавшей — Горпине. Выложил на стол, не считая.

— Пойдешь на рынок, в соседние села, хоть из-под земли достань свинью, такую же, будет больше — не беда. И в хлев, на прежнее место. И сразу — к Николаю, в полк, машину выскоблить дочиста…

— Ясно, товарищ лейтенант. Комар носа не подточит. Все сделаю как надо, — обрадовался ефрейтор.

Он всегда понимал лейтенанта с полуслова, этот шустрый пацан, рано ставший солдатом. Вспомнилось, как однажды в немецком окопе он, Андрей, прыгнул на часового, успевшего выставить автомат, прыгнул не колеблясь, потому что сбоку был Бабенко. И не ошибся. Но сейчас…

— Это дело десятое… А вот вы там с Николаем сидите и носа не высовывайте. В отпуску вы, ясно? Отпустил вас на побывку к родным, на неделю… В Коровичи ваши знаменитые. Все.

Что-то дрогнуло в округлом лице Бабенко.

— Вы что ж, на себя хотите взять?

— Это несправедливо, — вмешался Юра.

— О справедливости надо было раньше думать! Приказ ясен? И нечего обсуждать!

Андрей сам не знал, на что надеялся, отсылая Бабенко, наивная душа. Как будто, начнись следствие, эта уловка могла спасти их с Николаем. Но сейчас об этом и думать не хотелось, только бы поменьше жертв, лишних жертв… И еще он вспомнил о Колиной матери, не раз писавшей ему письма-жалобы на ледащего сыночка.

— Сержант, — сказал он Юрию. — Железная дисциплина. Бодрствующим читать устав, с утра строевая… — Это было смешно — с тремя бойцами заниматься строевой, но пусть почувствуют. — Строго по расписанию, как в казарме. Политчас, матчасть, строевая, чтоб поменьше охоты было до чужого добра. Все ясно? Идите…

Все вышли, а Бабенко не трогался, стоял, опустив голову.

— В чем дело, — спросил Андрей, — приказ не ясен?

— Товарищ лейтенант, мне-то ладно, а он же один у матери… Может, не поднимать бы шухеру…

— Научитесь говорить по-русски…

— Виноват, товарищ лейтенант.

— Виноват не виноват, ни черта вы не поняли из того, что я вам сказал. Нагадили, взвод превратили в какую-то шпану. Оскорбили, обворовали человека заслуженного. Да еще мудрите, как бы выкрутиться…

— Тогда зачем же мне ехать? Все равно ж…

— Вот именно «все равно ж». Сидите там, пока не дам знать, хоть до второго пришествия. Может, как-то обойдется для вас, не знаю. А переигрывать поздно. Рапорт ушел. И ты уходи с глаз, смотреть тошно.

Бабенко поморгал растерянно, повернулся и вышел. Только дверь чуть слышно причмокнула, так осторожно он закрыл ее, будто оставлял в доме больного.

Андрей и впрямь прихворнул. Ломило виски, лихорадило. Он лег и укрылся шинелью, стараясь ни о чем не думать.

Не лежалось, не спалось.

На часах было девять, когда он встал и, кое-как напялив шинель, пошел к солдатам.

* * *

Возвращаясь домой, он думал об отправленном рапорте, теперь, как тонко заметил Довбня, оставалось положиться на волю божью. Томящая пустота сменялась промельком надежды всякий раз, когда он вспоминал о подполковнике Сердечкине. Но стоило представить, как тот разворачивает официальное письмо, сдвигает брови, свет в душе гаснул, угрожающе смыкались потемки, и Андрей отчетливо понимал, что надеяться не на что.

«Закрутится машина, не остановишь».

Была бы мать жива — написал. Хотя… может, оно и к лучшему — меньше горя. А уж очень хотелось сесть и написать. Кому-нибудь. Отвести душу.

«…Не повезло, ах, черт, как же не повезло. Не бегать уж теперь по институтским лестницам, как мечталось, — сдавать экзамены. Сдал — самый главный. Скоро и зачет получать. По всем правилам. Будь оно трижды проклято… И этот поселок, притаившийся в снегах, и бандюги… Неймется им всем… Тайные сговоры, акты, пакты, стрельба, казни, обман…»

Вдруг он ощутил себя маленькой букашкой, затерянной в этом жестоком огромном мире. Может быть, в голове еще бродила вишневка на спирту от щедрот старшины, старавшегося его как-то рассеять. Рассеял… Все здесь стало чуждо ему, сам себе чужой…

Скорее почувствовал, чем увидел, шелохнувшуюся тень за углом, привычно отпрянул к забору, рука за пазухой сжала рукоять пистолета. И в туже минуту подступила к горлу тупая злость.

— Ты, лейтенант?..

— Как видишь. Чего надо?

Что-то очень уж робко звучал голос Степы, замаячившего сбоку в темноте. В эту минуту хотелось, чтобы он кинулся, выстрелил или черт знает что бы сделал, — зачем-то же поджидал.

«Уж я бы ему влепил — и сразу бы все стало на место».

— Видеть не вижу, а слышу хорошо… Можно зайти к тебе, увидишь.

— Мне не обязательно.

— Мне тоже… А зря серчаешь. Что это мы на расстоянии беседуем?

— Подойди, разрешаю.

Степан хохотнул несмелым смешком, в котором прозвучало что-то похожее на горечь. Андрей все еще держал руку за обшлагом, посматривая в тот угол, откуда вышел Степан.

— Ты не из пугливых.

— Уже слышал однажды. В чем дело, опять беседы на тему мое — твое и что такое демократия?

Степан не ответил, не спеша, точно на прогулке, поплелся рядом.

— Слыхал, неприятности у тебя…

— Ты… от Стефы? — спросил наобум, не желая откровенничать со Степаном.

— Неважно… Был да ушел. У нас теперь так, не клеится… Моя, конечно, вина… Капризы всякие не терплю. — И засмеялся колюче.

Однако, самомнение! Его вина… Лишь на мгновение отпустило внутри, а потом снова навалилось. Ни к чему все теперь… От Степана как бы исходил невидимый ток: стоило им встретиться, как оба начинали искрить. На этот раз искра погасла, едва вспыхнув.

— Я к тебе насчет… происшествия, — сказал Степан. — Виноват я. Так что не терзайся и сообщи куда следует…

От неожиданности Андрей даже остановился.

— Я, — продолжал Степан покаянно, — взбулгачил парней, ну, а они с хмелю-то не туда попали. Наши сельские, видно, струсили, а твои поперлись. Так что все равно — я…

— Кончай истерику, — сказал Андрей и почувствовал облегчение.

Все-таки прав он был в споре со своим помощником, было бы просто подлостью оговорить Степана перед Довбней. Сама мысль использовать малейшую возможность, отвести от себя удар таким образом была ему противна. Бог с ним, соперником. Наверное, не сладко ему потерять Стефку. Андрей уже чувствовал, что это так и что Степан храбрится, и ему даже стало жаль его.

— Паршиво получилось, — сказал он. — Но уж в этом-то виноват я.

О гордыня… Кого ему было больше жаль в эту минуту — себя или Степана?

— Теперь уж все равно. Мне отвечать. Так что скоро — прощай, Ракитяны, а вы уж тут помиритесь, она славная девчонка, нельзя ее обижать.

Даже тошно стало от собственного великодушия.

— Ты что… — сказал Степан дрогнувшим голосом и тотчас заговорил торопливо, взахлеб: — Вали на меня, все вали. Может, все-таки учтут, я не откажусь. Мало ли что бывает по пьянке, почему ты, ты-то при чем?.. А Стефа… что ж, лишь бы ей было хорошо, я тебя уважаю. Тебе плохо, и ей плохо будет. А у нас-то все равно разбито корыто, я ей все отпущу. — И снова засмеялся, как бы пряча неловкость. — У нас обычай такой — отпускать, если вдруг передумала и с другим по-серьезному сошлась, не держать зла.

— Да она перед тобой чиста!

— Вообще — да, да! Но такое уж правило, отвергнутый отпускать должен.

И было по-прежнему муторно от этих взаимных, наперебой, уступок. Неприятны были сумбурность Степкиных откровений и его, Андрея, самоотверженная попытка отступиться от того, на что он, собственно, уже не имел права. Скорей бы кончился этот никчемный разговор, остаться одному, никого не видеть, ничего не знать.

— …Так я пойду, — словно издалека донесся робкий голос Степана, — мне еще клуб закрывать.

— Да.

Андрей шевельнул рукой ему вслед, как будто Степан мог разглядеть этот прощальный жест, и ощутил в ладони теплую рукоять пистолета.

* * *

Хоронили Фурманиху под вечер. Общительность старухи, ее широкие связи при жизни были известны, и все же нельзя было не подивиться многолюдью на похоронах. Андрей стоял у окна, глядя на траурный кортеж. За гробом, тонувшим в розвальнях, топало сотни две хуторских баб, в большинстве молодые, каждая из них, очевидно, чем-то была обязана Фурманихе, хранила добрую память о расторопной и в меру, по-божески хитрой посреднице — жизнь есть жизнь, — которая вдобавок ко всему выручала молодух в деликатных делах доморощенным акушерством.

Теперь они все шли, понурясь, хлюпая носами в шерстяные платки, а позади вышагивали их мужья, окутанные облачками табачного дыма пополам с самогонным парком.

Фурманиха лежала в бумажных цветах, маленькая, строгая, точно уснувшая птичка, и над ней, сгорбись, с растерзанным хмельным лицом, недвижно склонился Владек — простоволосый, с красной от холода лысиной. Кто-то из шагавших вслед за санями заводских дружков-стариков пытался напялить на него шапку, он всякий раз деревянным движением поднимал руку и сбрасывал шапку на снег.

Грянул жиденький, но дружный оркестр, и Андрей, невольно вздрогнув, увидел знакомую баранью папаху Степана над медным раструбом.

— Откуда оркестр? — спросил он Юру, стоявшего за его спиной у окна.

— Клубный. Степка бесплатно выделил.

Весь день, прошедшие сутки, он ломал голову над историей с убийством. Хотя, по правде говоря, не до того ему было — старался отвлечься от тягостных мыслей. И все-таки дикий этот случай не шел из головы. Придумывал и отвергал десятки вариантов. «Убийца за гробом старухи!» — мелькнула вдруг досужая мысль. Он брезгливо отмахнулся от нее, припомнив вчерашнюю встречу. Степка — говорун, излишне эмоционален, вспыльчив. Но чтобы спокойно, профессионально удушить старуху, а потом скорбно дуть в трубу на ее похоронах!.. Фурманиха… Что-то мучило, не давало покоя в ее рассказе, чего он не мог уловить, упустил и теперь не мог вспомнить, что именно.

Перебирая в памяти все, случившееся за последние дни, он старался добраться до сути, заходил так и этак, словно пытался поднять непосильную тяжесть.

«Итак, «партизан» приходил к ней за деньгами. И убил. Не из-за денег. Было нечто более серьезное, нежели нужда в деньгах, — страх разоблачения. И это связано с землянкой, с той кладью… Сказала ли ему старуха о том, что я заинтересовался золотом или нет? Если да, то он уже шел с определенным намерением… Кажется, да… Да, я у нее спрашивал, и она отвела глаза. Значит, это он? Но кто же он? Степан единственный человек, которому не нужны были советские деньги, если он действительно собирался ехать».

Было такое ощущение, словно разгадка где-то рядом, ясная как день. Но мысль ускользала, и он тщетно старался сосредоточиться, уловить…

«Но какого черта я думаю обо всем этом… Теперь уж думай не думай».

А что, если старуха соврала? Недосказала? Может быть, все-таки не утаила от мужа? Но тогда Владек мог знать о нем, об этом «партизане». Муж и жена… Неужто не поделилась? Вполне… Значит, надо расспросить старика! А вдруг?..

* * *

Мурзаев дремал на нарах, сменившись с поста, Юрий склонился над учебником, присланным Любой.

Он поднял глаза, вымученно улыбнулся. Эта улыбка, точно лучик света, проникла в сумерки души, и Андрей подумал, что вот Юра живет уже будущим… И он бы тоже хотел вот так жить будущим и почитывать литературу. И снова с болью подумал, что для него все кончено. Еще день-два — приедет следователь.

— Где Владек?

— Неживой, — сказал Юра участливо, — после поминок завесили ему окно, сам уже не мог.

— Зачем?

— Не знаю. Довбня заходил — приказал…

«Вот оно что, значит, я был прав. Владек — единственная ниточка. Сумел ли милиционер чего-нибудь добиться от хмельного старика?»

Он не стал будить Владека.

Постоял. Закурил, протянул Юре пачку…

— Да, ты ведь не куришь…

Вернулся к себе, в охолодавшую комнату барака, бросил в печь пару поленьев и долго сидел, отрешенно глядя на потрескивающий огонь, борясь с дремотой, потом, растормошив уголья, закрыл заслонку, прилег не раздеваясь и сразу как бы провалился в душную яму.

…Он вошел почти неслышно, хотя Андрей хорошо помнил, что запер дверь. Лица его различить не мог, но чувствовал, что нет в незваном госте ни страха, ни волнения, даже привычно затаенной насмешки, присел рядом на стул, точно доктор у постели больного. «Наверное, несмотря на вину, он чувствует свой верх и полную безопасность», — подумал Андрей не без дрожи, но вместе с тем на диво спокойно нащупав под подушкой кинжал. Кинжал, трофейный, он давно подарил Сердечкину как самую дорогую память о разведке, но почему-то не удивился тому, что он под рукой, лишь позлорадствовал мысленно.

«Сейчас, гад, ты мне все расскажешь: и как старуху придушил, и как ребят спровоцировал. И не вздумай бежать — худо будет».

А гость все улыбался, слушая его, не страшась опасности — кинжала, зажатого в ладони Андрея под подушкой. «Но может быть, это не он, вовсе не он, не Степан. Отчего я вбил себе в голову?» — с какой-то мгновенной слабостью подумал Андрей, не в силах шевельнуть онемевшей рукой, вдруг поняв, что связан, скован, повержен.

«Господи боже мой, — сказал гость, не раскрывая рта, а словно обмениваясь мыслями с Андреем. — Миллионы людей погибли в войну… А тут развели антимонию со старухой перекупщицей. Миллионы погибли, давили друг друга, как блох, и никто не терзался. О чем думает человек, идущий в массе, повинуясь команде, общей цели? А? Или за него думает кто-то, освобождая от ответственности? Вот именно. Потому что в общей цели каждый видел и свою. И я ее вижу! Ты был прав, помнишь: каждый защищает свои привилегии!»

«Это не мои — твои слова!» — возразил Андрей.

«Какая разница? Это факт — цель одна».

«Нет такой человеческой цели, нет, — вдруг заорал Андрей, — чтобы убивать безнаказанно человека!»

«А, — засмеялся он, — за себя дрожишь? Зацепило? С дорожки накатанной сбило баловня, юного офицерика».

Что-то тяжелое, липкое повалилось на голову, Андрей рванулся из тисков и ударил клинком…

Очнулся он в липкой испарине, пахло чадом, видно, не догорели головешки. Распахнул дверь, выдвинул заслонку и, проветрив комнату, снова улегся. Подумал о Стефе. Увидел ее лицо в конопушках, лучистый взгляд, затаивший грусть, — она пугливо чмокнула его в щеку, прощаясь. И вдруг с какой-то ужасающей ясностью осознал, что все эти сумбурные, принесшие лихо дни ни на минуту не забывал о ней, только чувства жили как бы под спудом, прячась, как улитка в раковину, боясь света, боясь обжечься, а сейчас внезапно обнажились, и он понял, что не сможет без нее, не может даже представить себе, что она уйдет из его жизни навсегда…

* * *

Следователь явился не один, с ним приехал подполковник Сердечкин, и это больше всего взволновало Андрея. Мысленно он примирился со своей участью — будь что будет. И хорошо, если бы все это произошло после отъезда Сердечкина, только бы он недолго пробыл. Стыдно было смотреть в глаза замполиту, такое было ощущение, будто залез ему в карман и схвачен за руку. Он же верил своему подопечному!

Они сидели в маленькой комнатушке с двумя белоснежными койками рядом с кабинетом Довбни — своеобразной гостинице при милицейском пункте. Тут же, должно быть, держали взятых под стражу, потому что окна были забраны решеткой.

Тощего офицера — очевидно, это и был следователь — Андрей видел вместе с Довбней. По дороге сюда они свернули к баракам, видимо, следователь решил сперва учинить допрос солдатам, а его, командира, оставил напоследок… Андрей молча ждал их прихода, внутренне заклиная следователя поскорей вернуться, избавить его от этой муки — оставаться с глазу на глаз с Сердечкиным. Страха уже не было, только стыд. Он слушал и не слушал подполковника, вот уже минут пять сидевшего за столом с понурым видом. Серые, чуть раскосые глаза Ивана Петровича глядели исподлобья, с недоумением, словно он впервые видел Андрея и пытался получше рассмотреть.

— Ну, — сказал наконец Сердечкин и привычно потер переносицу, как бы пересиливая неловкость паузы, — Чего воды в рот набрал, дело худо.

— Да… Улик нет… — машинально повторил он слова Довбни.

— Но мне ты признался в рапорте. Или изволишь взять в сообщники? Совесть испытываешь, по-дружески?

Это ему и в голову не приходило. Просто замполиту он не мог лгать.

— Не в уликах суть, — сказал Сердечкин. — Худо потому, что независимо от исхода дела вы — мародеры и ничуть не отличаетесь от этих бандюг, фашистских прихвостней недобитых. Ничего не скажешь — прославились. Это хоть ясно тебе, доходит?

— Не совсем.

— Ты мне ваньку не валяй! — вдруг заорал Сердечкин. — Ты что думаешь, я тебе выручалочка?!

Лицо подполковника стало бурачным.

— Вот уж чего не имел в виду, не волнуйтесь, — сказал Андрей.

— Ты погляди, как он разговаривает! Ты с кем говоришь? Встать! Мальчишка!

Андрей неспешно поднялся. И снова сел. Теперь ему было уже все безразлично, и стыд прошел. Слишком уж он кипел, подполковник, слишком громко пенял, упрекая в мальчишестве. Да и мародерство — нелепый случай. Честь полка, вот что его задело. Раздуют теперь кадило как пить дать. Сердечкин заходил по комнате, шумно отдуваясь.

— А вот когда на мое место, — сказал Андрей, — придет взрослый человек, не мальчишка, то и вы, в свою очередь, постарайтесь, чтобы гарнизонами у вас руководили зрело, а то люди живут впроголодь из-за чьей-то, мягко выражаясь, нерасторопности. Или, по-вашему, солдат все стерпит…

А ведь терпели, и сам терпел. Никогда не жаловались! Но подумал он об этом только сейчас и сказал, лишь бы что-то сказать. Поздно оправдываться. И незачем…

— А ты хоть раз докладную писал? Ты-то сам заботился?

— Ну, ладно, хватит… Судите, и дело с концом.

— Что-о?!

Было грустно смотреть на взволнованного не на шутку подполковника, который, кажется, и впрямь дорожил их дружбой, был обязан лейтенанту жизнью, но именно последнее заставило Андрея быть предельно честным перед собой.

— В общем, сам себе яму вырыл или не сам?

Андрей уже не слушал, опять думал о Стефе, а к горлу все подступал комок.

— Послушай, — сказал Сердечкин, — возьми себя в руки, давай обсудим спокойно. Что у вас с этим Степаном? Может, Довбня прав, был у него повод?.. Все подстроено, чтоб тебя устранить, очень просто.

— Не думаю… Не хочу прятаться за чужую спину.

— Чушь! А если он не такой чистенький, как ты думаешь, тогда эта акция не просто месть влюбленного, а стремление дискредитировать нас, отвлечь внимание…

Было что-то унизительное в этих поисках объективности ради собственного спасения. Ради победы. Да и кого побеждать — ревнивца, может быть, способного сгоряча на драку.

— Нет.

Подполковник даже посерел в лице.

— Ну, ты… ты просто интеллигентная сопля, ясно тебе?

Он треснул по столу кулаком. Андрей впервые видел Сердечкина таким.

— Ах, ах… Институтка ты, а не офицер! Какие тонкости с этим падлом. Как бы не ранить, у них-то рука не дрогнет, если понадобится, можешь быть уверен!

— Какой я интеллигент, вы знаете…

— Тем более нечего нянчиться.

— Что значит — нянчиться? И от чего, собственно, отвлечь?

— От убийства!

Андрей внимательно посмотрел на подполковника.

— Какие у вас основания, чтобы так о нем говорить?..

— Нет пока оснований, нет… — Сердечкин устало откинулся на спинку стула. — Нюх у меня… и кое-какие имеются предположения. Темный тип.

Уж не Довбня ли с ним поделился? Ай да Довбня!

— Тут какая-то ошибка. Путаница. Сам голову ломаю.

— А то, что свинью взяли не у самогонщицы, а как раз у честной женщины — тоже ошибка?

— Сдуру напутали…

Скрипнула дверь, не оборачиваясь, краем глаза увидел тощего офицера в капитанских погонах.

Следователь замешкался у порога, деликатно выжидая. Подполковник тотчас поднялся, сказал:

— Не буду вам мешать, — и выразительно глянул на Андрея. Но тот сделал вид, что не донял, и отвел глаза. Решение было принято, он словно прыгнул в пустоту, и в этой глухой, саднящей пустоте снова всплыло лицо Стефы. Но о ней он старался не думать.

Следователь, длинношеий, с вислым, чуть приплюснутым носом, был похож на пеликана из учебника зоологии, особенно когда поворачивал в профиль маленькую голову с огненно-рыжим гребешком.

Андрей смотрел на его снующий при каждом слове кадык и, стараясь укрепить себя, мысленно с издевкой размышлял об этом законнике, задающем стандартные вопросы: «Год рождения? Звание? Награды?» Наверное, свежей выпечки, институтчик. Молод. Погончики новенькие. И не то чтобы равнодушен, скорее, спокоен. Как машина, выполняющая программу в заданном ритме. Говорил он, казалось, одними губами, лицо было неподвижно.

— Значит, вы признаетесь в содеянном…

— Да.

— Но где же улики?

И, увидев, как заплясала по бумаге ручка с золотым пером, Андрей внутренне съежился, затвердел.

— Может, сами найдете…

— Вы что же, хотите сохранить честь и вместе с тем выйти чистеньким из воды?

— А каким из нее выходят?

У следователя почему-то побелел один только нос, точно его окунули в муку.

— Не ловите на слове, — тихо сказал он, — как бы вам самому не пойматься. На ба-альшой крючок… — Он помолчал, работая кадыком. — Расскажите по порядку.

Что-то у Андрея вообще отпала охота с ним разговаривать.

— Вы понимаете, что несете в полной мере моральную и юридическую ответственность как командир?

Он-то понимал. Его взвод… Это больше чем семья. Дружба их была скреплена каждодневным риском. Наверное, следователь что-то прочел на его лице, смягчился.

— Как это произошло? По порядку. — Перо в его руке слегка трепетало над листком бумаги, будто лисий нос у сусличьей норы. Если у него и были соображения, связанные с участием подполковника в судьбе Андрея, то сейчас, видимо, вылетели из головы. Может быть, это было первое его дело… — Где сейчас исполнители?

«Исполнители»… Это, стало быть, Колька с Бабенко. Значит, не выдали их ребята. А что толку…

— В отпуске. Тут недалеко, местные.

— Отпуска запрещены. Зачем вы усугубили дело еще и должностным нарушением?.. Вы что, наивны или меня считаете простаком?

И он снова вгляделся в Андрея непроницаемо-темными своими глазами, кажется, что-то понял, кивнул головой.

— Когда вернутся?

— Через неделю.

— Не буду поднимать этого. Даю три дня. Верните, мне надо их допросить. Между прочим, машину вашу я осматривал. Чистенькая. Даже ящик на старых гвоздях…

Как ни тошно было Андрею, а подумал с невольным удивлением: «Ювелирная работа…»

— Вы поняли? При всей симпатии к вам…

— В комплиментах не нуждаюсь.

— Допрос отложим до их возвращения, — сказал капитан. — А пока подпишитесь.

Андрей взял согретую чужой рукой самописку и, не глядя, поставил росчерк, поймав при этом сочувственно-удовлетворенный взгляд следователя. Вошел Сердечкин, кашлянул, оглядывая обоих.

— Ну, как вы тут, молодцы-налетчики, закончили? — Шутливый тон явно не давался ему. — Довбня чай обещал. Почаюем, капитан, что ли? — Наверное, это относилось и к Андрею. Но тот понимал двусмысленность своего положения. Он был далек сейчас от всего, чем жил еще недавно.

— Разрешите идти?

Подполковник кинул взгляд на капитана, тот сказал:

— Видите ли… На время следствия должен просить вашей санкции на домашний арест.

Он мог бы, наверное, и не просить санкции. Сердечкин как-то сразу свял, избегая смотреть на лейтенанта. Понимал, что домашний арест для командира в нынешних условиях вещь нелепая, а вслух произнес:

— Сержант пока справится? До особого распоряжения…

— Вполне. Я ведь тоже спать не собираюсь.

— Выполните указание следователя. — И отвернулся к окну. Капитан усиленно возился с пухлым портфелем, стараясь защелкнуть замок. Андрей козырнул и, попятившись, толкнул плечом дверь.

* * *

В этот вечер, оставшись один в полутемной, нетопленой комнате, Андрей думал о Стефке. Все остальное вдруг ушло, отодвинулось, отгороженное невидимой стеной, куда заглядывать уже не следовало, все казалось пустым, зряшным, все, кроме нее. Вдруг вспомнился ее смешной вызывающий жест ладошкой, скрывающий смущение. Он точно прощался с ней перед дальней дорогой в никуда. В дверь тихонько постучали, он не ответил. Никого не хотелось видеть, ни с кем говорить. А Стефки он не ждал…

И, увидев ее посреди комнаты, не поверил. Смутно различал ее лицо, подсвеченное маячившей за окном луной. И словно бы вместе с морозным ветерком пахнуло от нее участливой грустью. Но ведь Стефка еще не знала ничегошеньки. Он поднялся и шагнул к ней, неожиданной, почти призрачной, будто сотканной из лунного света и запаха талого снега, к которому примешивался аромат зимней хвои. На миг ощутил сквозь шубку ее тепло. Она легонько отстранилась, и он почувствовал неладное…

Видно, все-таки что-то прослышала или догадывается.

— Стефа…

— Тру-ля-ля… Юж семнасте рокув — Стефа.

Она немного покружила по комнате, чуть посмеиваясь, роняя какие-то незначащие слова: о близкой весне, что луна над лесом — как живая… От трепетной веселости, какого-то бесшабашного ее озорства веяло смутным ощущением беды, или она жила в нем самом, обостряя чутье?

Тут только он заметил у ног ее, на полу, стопку книг…

— Вот, набрала, тилько все старые, едне сказки…

И он понял, почему от нее пахнет лесом — ходила по хуторам.

— Стеф!

— Да…

— Ты пришла?

— Ну.

Она потянулась к нему и, замерев, потерлась щекой о плечо — даже дыхание перехватило. И он вдруг понял, что сейчас произойдет невероятное, чего он не мог допустить, не имел права…

— Сядь, — сказал он, мягко высвобождаясь, — ты по делу или так?

— Или так…

— Что-нибудь случилось?

— Мама з Ровно пшиехала. Оформила документы. Через десенть дней поедем.

— Ты же не давала согласия!

«Господи, к чему это теперь!»

— Не вем. Цо мне делать, не вем.

Он смотрел с койки, из темного своего угла, как она снова закружила по комнате, дурашливо вертелась на каблучках. Что он мог ей посоветовать сейчас?

А она все расхаживала, изредка поглядывая в окно, словно что-то могла там разглядеть. Потом вдруг присела рядом на топчан. Сказать? Что? Вправе ли он вмешиваться в ее жизнь, если у самого все рушилось?

— Мне не хочется… Я тут родилась, привыкла.

«Не то, не то. А что же, собственно…»

— Анджей… — Она умолкла, точно собираясь с духом. — Ты… — И, неловко рассмеявшись, будто всхлипнув, добавила: — Може, ты еден чловек, которому я верю. Посоветуй… Матка боска!

Самое ужасное было бы сейчас объясниться, вызвать жалость. Он не знал, насколько серьезно ее чувство и, вообще, чего оно стоит в ее годы. Наверное, она бы его не бросила, в чем-то они были похожи, такие разные во всем — он со своим коротким житейским опытом и она — веселая, забавно религиозная, с открытой душой, делавшей ее сестричкой для всех. Он обнял Стефку, ощутил на щеке горячее дыхание, прядь, упавшую ему на глаза, всю ее, теплую, дрожащую, зашедшуюся в жалобном шепоте:

— Анджей, плохо мне, Анджей.

— Что с тобой?..

— Ниц. Мовчи. Вот я пшишла, сама пшишла.

— Стеф, родная моя.

Послышались чьи-то осторожные шаги в прихожей — Юра.

— Товарищ лейтенант, вы спите?

— Нет!

— Хорошо. Потом зайду…

Хлопнула дверь. У него было такое чувство, будто он совершает преступление.

— Стеф, — сказал он, — умру я без тебя.

…Лунный серп под обрезом окна казался повисшей во тьме раскаленной секирой. Он не спускал с него глаз, а Стефа, прижавшись к нему, все спрашивала, отчего они у Андрея стали синими. Днем серые, а сейчас синие. «И чего в них така тенскнота?» Как будто ничего не произошло. Главное, что ее занимало: почему он невесел?

Потом она осторожно повела губами по его щеке:

— Колючий…

И смешно схватилась за голову:

— Ой, вшистки шпильки потеряла.

— Стеф, — сказал он, — прости меня. Я… не должен был этого делать.

— Не поняла…

— Я, наверное, подлец… У нас ведь нехорошее стряслось.

С шорохом посыпались ее шпильки. Даже в темноте он различил ее отчаянный, ждущий взгляд. Вдруг вскочила и, накинув кофту, бросилась к вешалке. И стала отыскивать пальто.

— Постой, я объясню… Я виноват…

— Не, не виноват, я сама… Ой, зовсим забыла, корова не кормлена…

— О чем ты, я же тебе говорю, у нас беда… Во взводе! Из-за этой кражи. И мне не выпутаться.

Но она, казалось, ничего не слышала и только повторяла:

— Нет, нет, нет… — И все никак не могла попасть в рукава.

— Ты что, не понимаешь, черт подери! Я же тебе русским языком…

— Чего ты лаешься, Анджей, — чуть слышно сказала она, — як ты можешь?

— Прости.

— Як ты мог…

Тишина, точно гром, придавила обоих.

— Да-да, я понимаю… Взводе… Неприятности… То очень важно, — зачастила она, уже держа на весу связку книг, и ни с того ни с сего снова засмеялась и что-то опять заговорила, о каких-то пустяках, об этих сказках, собранных сегодня, пять тоненьких и одна толстая на английском языке… «Пиквик… клуб». Правда, не сказка, зато бардзо смешна.

И, спохватившись, толкнула ногой дверь…

Была — и нет… Как будто и не было вовсе. Все произошло как в дурном сне. Он застонал, как от боли, сжав челюсти. В жизни не плакал. Чего только не пришлось повидать на войне, в спаленных деревнях, скольких похоронил друзей, еще не успевших остыть, минуту назад делившихся махоркой, не подозревая, что это и есть последняя затяжка…

Теперь он жалел, что остался в живых. Никогда не думал, что можно об этом жалеть. Будто оборвалось внутри. Он оделся и выбежал наружу, в мозглую темень, словно все еще не веря, что она ушла. Может, стоит где-то рядом, ждет… И глупо, совсем по-детски ожидая милости у этой холодной ночи, позвал:

— Стеф!

Было тихо и звездно. Он знал, что не пойдет за ней, будет жить эти три оставленных ему дня какой-то незнакомой, неприкаянной жизнью, без ожиданий и надежд. И взгляд его, ослепший от этого звездного пустого неба, словно бы вернулся вовнутрь, в глухие потемки души… Еще кольнула мысль, что подполковник-то уехал не простившись. Вот оно как. А ведь это кое-что значит. Это очень многое значит. Ну что ж, все правильно. Даже весело стало от прихлынувшего отчаяния. Весело и пусто. Оставалось ждать развязки. Уж она-то не замедлит — это он тоже знал.

С этим и уснул, укутавшись шинелью, а когда очнулся, солнце уже серебрило косым лучом наледь на подоконнике. Часы показывали десять. И Юра не разбудил: пожалел, что ли…

Довбня сидел, подперев рукой тяжелый подбородок, шевеля мокрыми, оттаявшими бровями, и что-то писал. Волосы на лбу слиплись, и он то и дело поправлял их пальцем.

Под кожухом, висевшим на гвозде, — Андрей это только сейчас заметил — образовалась лужица на полу.

— Вот так, елки-веники, — сказал Довбня, избегая глядеть на него. — Такие пирожки. — Андрей промолчал, и Довбня, сложив листок вдвое, положил его в ящик. — Видел я этот партизанский схорон.

— Какой схорон? — спросил Андрей, хотя все уже понял, да как-то не верилось… Житье-бытье старухи в оккупации казалось далеким прошлым. Можно ли было отыскать землянку в лесу, зимой? — Когда же ты успел?

— А зранку. Разбудил Владека, растолковал ему. Он с горя вроде поглупел, но главное понял. Место приметное, возле озерка — расщепленный дуб в два обхвата. Отсюда десять километров на санях да два по снегу.

Невольное самодовольство и вместе с тем сочувствие отражалось на его грубоватом лице. Видно, ничего не дала находка, которая помогла бы отыскать хоть какой-то конец, тянувшийся к убийству, к истории с грабежом. Похоже, Довбня все еще пытался спасти лейтенанта.

— Да, — невесело усмехнулся Довбня. — Один знакомый охотник говорил: не взял зайца, да видел. Будь доволен, что зайцы не вывелись.

— Значит, безрезультатно.

Довбня вынул из ящика тонкого плетения цепочку, подержал за конец, опустил, и золотая вязь с шорохом упала обратно.

— Завалилась в самом уголочке. Землей присыпало.

— Обронил?

— Может, и обронил.

— А чья она, поди узнай.

— У моего подозреваемого часов карманных никогда не было. Но это в общем ничего не значит. Есть кое-какие мыслишки.

Андрей не стал уточнять, кого старшина имеет в виду, а тот явно недоговаривал.

— А пошукать бы не мешало. Тряхнуть бы избу.

— Обыск?..

— Хотя бы.

— А если ничего не даст?

— То-то и оно, — сказал Довбня.

«Неужто в Степана целится? А больше как будто не в кого. Но тогда откуда эта нерешительность? Хотя…»

Андрей понимал, дело сейчас не в должности председателя, тем более что Митрич собирался на отдых. Оба они — старик и Довбня — прошли школу подполья, партизанили, и рука у Довбни не поднимется без твердой уверенности.

— А все же?

Старшина словно бы колебался, стоит ли делиться секретами. Андрей-то сам подследственный, но, видимо, решив, что молчанием обидит лейтенанта, сказал:

— В наших архивах ничего нет. Но история разгрома отряда с этим тайником, возможно, связана. Дал я запрос повыше, пусть покопаются в трофейных архивах, их только-только в порядок приводят, а вдруг мелькнет зацепочка. Просил поосторожней, без шума, не обидеть бы зазря человека… Они там тоже Митрича знают. Но и правду тоже надо знать. Вот так… Ты завтракал?

— Нет.

— Пошли, домашним борщом угощу. Или брезгуешь? Так мы народ простой. Не заскучал по домашнему харчу?

Андрей пожал плечами.

— Когда последний раз мамка кормила?

— Не помню… и не до борщей мне.

— Пошли, — сказал старшина твердо, — пошли-пошли, лейтенант.

* * *

Об одном он жалел — худо получилось со Стефой. Тешил себя тем, что вечером зайдет к ней или подстережет на улице и все объяснит, да, наверное, она и сама уже обо всем прослышала, поняла. А если так — сама придет, наверняка явится, чиниться нечего, он ведь уже никто. Из тех, кого жалеют…

Ах, как сладко и больно жалеть себя. Уже стал было совсем по-книжному — как это бывает с героями на трудных поворотах — перебирать напоследок собственную, скупую на радости, биографию. Почему-то вспомнились, в который раз, раздоры в семье. Тускло, с обидными подробностями, отложившийся в детской, еще нетронутой памяти дождливый вечер. Отец, собиравший вещи для новой жизни и любви, мать, покорно возившаяся у плиты, с сухими, давно отплакавшими глазами, и сам он, Андрюшка, на лошадке-каталке… «Будешь его присылать ко мне. Сын есть сын, он за наши дела не отвечает…» Колы в дневнике, прогулы и вызовы в директорскую… И снова мамины глаза — в слезах. И побег из дому, и возвращение в пустые стены. В пахнущую тошнотворным ладаном квартиру. Это он доконал мать. Помог… Потом и отец вернулся, да было поздно. Рано или поздно — за все расплачиваешься. Наверное, так… Взвесить, осознать и осудить себя. И пожалеть, иначе кто ж тебя пожалеет.

А вот не дали.

В полдень заявилась Настя. И опять Андрей с трудом узнал ее: была она непохожа на ту разбитную бабенку, какой видел впервые с Довбней, и не та робкая, застенчивая, что приходила в клуб. Это была какая-то третья Настя, с посеревшим лицом, на котором пустовато синели глаза. С первых же слов их застлало туманом, и она, не здороваясь, сыпанула глуховатой скороговоркой, так что он не сразу разобрал, чего ей надо. А надобно ей было ни больше ни меньше, как его вмешательство в судьбу Коленьки.

— Ты вофицер — выкрутишься, начальство завсигда знайде дюрку у закони. А шо з Колей будэ, шо?!

Она упала головой на руки, вытянутые по столу, большие, крепкие, почти мужские руки, и закаталась из стороны в сторону.

— Спомогай, родненький, спомогай, христа ради. Вы же обое под смертью ходылы, обое ж вы… Спомогай!

Однако вспыхнула у них любовь! Пожаром. Напрасно он втолковывал Насте, что сам под арестом, уже сделал что мог. Она твердила свое, как помешанная: «Спомогай!»

— Встать! — крикнул он, чтобы хоть как-то привести ее в чувство. — Чего ревешь, как по покойнику?!

Она притихла, моргая мокрыми ресницами, и лицо у нее было как у богородицы на иконе. Хоть сам плачь.

— Кто у вас был тогда, кто? Кроме Степана?

На миг — то ли ему показалось — в лице ее мелькнул страх.

— Кто у вас был? Чужой кто-нибудь. Не из поселка… Я же знаю.

Она все качала головой, и глаза у нее стали, далекие, синяя му́ка и туман.

— Что ж ты Колю спасти хочешь чужими руками, — не выдержал он, — а свой палец приложить боишься! Хороша, нечего сказать. Ты же его и предала, ты!

Она отпрянула, замотав головой.

— Нет-нет!.. Я его не звала… Вин сам, ще при нимцях силком ходыв, гадюка плосконосая…

— Кто? Имя? Звать его как?!

— А я знаю?.. Прозвище було — Монах… Монах и Монах, спросишь, бувало, только усмишка на морде: нэ пытай, як зваты, дай покохаты. Гад!

Андрей уже почти не сомневался, мысленно впиваясь в еще недавно виденное лицо с перебитым, как у боксера, носом. Модное пальто, шапка пирожком — гость старшины, исчезнувший священник.

— Монах?! Откуда он взялся? Не с того же света, где-то здесь хоронится. У кого?

Она ответила уже совсем спокойно:

— Хиба ж я знаю. Мабудь, в лису. Воны таки, усю жизнь в лису, гитлерчуки…

— Не помнишь, он выходил из хаты, когда пили? Выходил или нет? И надолго ли?

— Може, и выходыв… Да, вроде выходыв, а потом прийшов, руки мыв у синях, я ще сказала: який чистюля, с витру да й руки мыты… А шо? Вин тут при че́му? Чи то вин их на Горпыну навив? Ох… Ох, гад, своими руками задушу! Ну, не приведи бог, побачу. Ну!..

— Вы у Довбни были?

Она сказала просто:

— Сам приходыв, а я как нежива була, ничого ему не сказала. Говорю, больная я, отстань. Без тебе тошно…

— Он сам приходил или со Степаном, Монах этот?

— Не… Вроде сам, вин раньше пришев, приставать стал, я его турнула… А тут ваши хлопци пидошлы. Потом пить стали… То ж точно вин про свинью и зачав, точно! Згадала зараз!..

— Вот пойдите к Довбне и все объясните. Это надо. Это очень надо, необходимо. И для Коли вашего. Понятно? Будем его вместе спасать…

Она закивала, затрясла подбородком, непослушными руками завязывая под горлом шаль…

И почти следом явилась сама пострадавшая — Горпина. Вернее, вначале вошел предзавкома, а уж потом позвал ее из сеней. Она вошла с виноватым видом, присела на краешек табуретки.

— Вот, — сказал Копыто, — все мы люди одного корня, одно дело делаем, мириться надо…

— Я ведь все понимаю, — вставила Горпина, подняв прекрасные свои карие очи. — Ну чего не бывает сглупу, с водки этой, мне потом Бабенко ваш объяснил. Не виноваты они, тут чужая рука, жаль, что так получилось… Теперь вам неприятности.

— Вернули ж тебе борова, да еще какого! И дело с концом, — сказал предзавкома.

— Да не надо мне! Что я, из-за мяса горевала?

И столько искренней душевности было в ее словах, что Андрею не захотелось ее разочаровывать: «Раньше надо было думать. Раньше…»

Он поймал на себе пытливый взгляд предзавкома и невольно вздохнул.

— Ну, ты шагай, Горпина. Дежурство у нас…

Она протянула Андрею ладонь дощечкой, он пожал ее и ощутил ответное пожатие. Проводил ее до двери.

— В чем дело? — спросил Копыто.

— Да так… Следователь был.

— Вон куда зашло. Тогда все ясно. Жаль. Надо же… Да-а, дело-то серьезное.

Он встал, как-то слишком уж быстро засобирался, обронив что-то насчет своего дежурства и повышения бдительности.

— Это же явная провокация, — сказал Андрей. — Какой-то бандит, по кличке Монах, действует…

Казалось, Копыто вздрогнул, теперь его лоб был похож на гармошку.

— Слыхал. Еще в войну. Один из ихних главарей, кажется, проводник, важная птица. А вам откуда известно?

— Да уж известно. — У Андрея пропала охота жаловаться.

— Если известно, сообщите в милицию… — Копыто скомкал шапку. — Да… жаль. Следователь, значит, был. — И еще добавил уже на ходу: — Взять бы его, бандюгу, было бы прямое доказательство в смысле провокации…

— Факт налицо. Свершившийся факт: грабеж.

— Как?

— Да это следовательская формулировка…

— Ну да, ну да…

Он подал Андрею вялую заскорузлую руку:

— Главное, будь с ним откровенней, со следователем, то есть — как на духу! А лишних людей не впутывай… Умей за себя ответ держать. А як же! Представитель власти. А власть на правде стоит. Понял?

— А як же, — усмехнувшись, повторил Андрей.

— Что? Ну да, ну, желаю вам… Если что, обращайся, чем можем… Вот такое дело.

«Дело, дело… «Деятель», — вспомнилась реплика Довбни о своем партизанском однокашнике тогда, в клубе.

— Чего лыбишься, лейтенант?

— Да просто так. Спасибо, что зашли.

— Свои люди. Ну, бывай…

Совсем уж неожиданно появилась неразлучная пара — Бабенко и Николай. Чуть похудевший, с обострившимся лицом, Николай докладывал о прибытии, не утратив обычной своей рисовки, но движения его были несколько скованны, улыбочка будто приклеенная. Бабенко же выглядел, как всегда, спокойно, шустроглазый, с воинственно торчащим ежиком.

— Кто вам разрешил? — нахмурился Андрей. Но в душе он был тронут таким проявлением солидарности, к тому же скрывать их и дальше, дружков закадычных, было бессмысленно.

— Совесть есть, — буркнул Бабенко.

А Николай сказал:

— Ша, лейтенант, все в порядке. Разрешите приступить к несению службы?

В уголках его красивого рта, под щеточкой усов, виновато скользнула усмешка: дескать, скоро наша общая служба кончится. Но вид у него при этом был весьма решительный. Что сделано, то сделано, назад не вернешь.

— Сесть можно?

— Можно, — ответил Андрей.

— Тогда перекурим со встречей. — Он вытащил свой кисет из трофейной замши и совсем по-ребячьи шмыгнул носом. — Надо было вовремя послухать вас, смотаться к родной маме. Щас бы пили первачок и закусывали домашним салом.

— Не трави душу, — сказал Бабенко.

— Я кодекс брал у дружка в штабе. Писарь там один, недоучившийся юрист. Кажись, тридцать пятая статья, и по нынешним строгим временам без оговорок.

— Разрешите мне идти? — подал голос Бабенко.

— Слабонервный, — хихикнул Николай, но смеха не получилось — так, что-то булькнуло в горле. — Вместе пойдем, дай посидеть в тепле, соскучился я за лейтенантом. А, черт… — Он перехватил окурок, обжегший палец. — А все ж таки несправедливо это, чтобы фронтовика на такой бузе сажали.

— Чего ты раскис? — взорвался Бабенко. — Чего ты воду пускаешь?

— Настю жаль, — тихо сказал Николай. — Вот вы верите: про нее разговор — такая сякая, вагон с телегой, а вот я не верю. Человек она! И будет человеком, могла бы быть. Со мной. Это я вам объяснить не могу… Этого никто не объяснит. А вот знаю, что со мной она такая, какой ни с кем не была, хотя и не признается ни в жизнь. Гордая, зараза, а вот я чувствую — и все! Вот чувствую! Это уж так бывает — свой человек, кому — чужая, мне — своя…

Глаза его беспомощно забегали.

— Ага, — сжалился Бабенко, — так оно и бывает: кому попом, кому попадьей, а кому и поповой дочкой.

Николай благодарно взглянул на него. Андрей сказал:

— Была она здесь, твоя Настя. — Николай словно врос в табуретку, не сводя с лейтенанта отчаянных глаз. — За тебя просила…

Щеки Николая смешно сморщились.

— Жаль, — повторил он, — до смерти…

— А мать не жаль?

Он поднялся, сунул кисет в карман, покачал головой:

— Мать — само собой…

…И только Стефки не было. Ни в первый день, ни во второй. Вначале он выходил к часовым, подолгу околачивался на холоде в надежде увидеть ее издалека. Раз или два мелькала ее шубка в просветах штакетника…

Он уже решился было зайти. Да узнал, что их видели со Степой возле клуба и дальше, на дорожке к станции, мирно беседующими… Об этом ему сообщил вездесущий Бабенко, ставший добровольным соглядатаем, — видно, почувствовал, что у лейтенанта на душе. Вначале робко, потом с видом заправского сыщика сообщал участливо весть за вестью — одна горше другой, — стараясь сгладить впечатление, но всякий раз верный правде.

— Вона будто строгая, на лицо грустная, а он уж идет рядом, прямо не дышит, осина долгоносая. Чуть за под ручку не берет. Мг… Ну, потом взял, она позволила, но вроде не по душе ей. Потом, правда, засмеялась чегой-то… Правду сказал Политкин, бабы, они все одинаковые, как кошки, ласку им дай!

— Значит, помирились.

— Видать, что так…

А на третий день в обед он пришел к Андрею понурый и, убито вздыхая, сказал:

— Кажись, вчера помолвка была, что ли. Или загул по известному делу…

У Андрея оборвалось внутри. Даже не стал спрашивать, откуда ефрейтору известно насчет помолвки. Тот сам поспешил уточнить:

— Чую, аккордеон наяривает, я сунулся, керосину вроде занять. Ну, они сидят за столиком: он, еще какие-то парубки, мать ее зубы скалит. Видно, рада до смерти…

Это было уж и вовсе непонятно. Значит, Степан все-таки едет? Тупо заныло в душе. Не мог объяснить происшедшего, понять, осмыслить. Еще жил в памяти, сжимая сердце, тот немыслимый, полный горького счастья вечер, руки ее, теплые, беспомощные. Что же это? Ведь не могла она предать! Ведь ясно уже, каково ему сейчас. Или это просто каприз, непостоянство… Трезвый расчет умненькой девочки, внявшей совету матери. Нет, уж лучше под пулю, чем жить с такой мыслью.

— Я его потом встренул, на посту стоял, — бубнил Бабенко. — Разговорились. Я спрашиваю: «Что ж ты, в Польшу поедешь или вы тута останетесь?..» Поеду, говорит, потом. По вызову. Сейчас, говорит, не могу, надо экзамены сдать за второй курс. Учится он, оказывается, заочник, в каком-то институте во Львове.

«Вот оно что…»

Слова Бабенко входили в сердце, точно горячие иглы, потом боль сошла, лишь поднывало слегка. И опять казалось, будто все это — и Стефка, и этот поселок, и его беда — сон. Вот проснется — и все кончится, растает…

Не растаяло.

В тот же вечер он встретил ее на улице, близ дома. Проход во двор был как раз посредине, и они неотвратимо сближались, сворачивать было некуда. Ноги отяжелели. Вот она… ближе, ближе. Вот поравнялась, и оба на миг будто замерли. Он сказал, неожиданно для себя рассмеявшись:

— Поздравляю.

У нее дрогнули ресницы. Кажется, она что-то спросила, не то ответила, шевельнув губами.

— Желаю тебе всего хорошего… Счастливого пути!

И пошел дальше, ожидая ее оклика и страшась его…

Не окликнула. А когда обернулся, ее уже не было. По замерзшей дорожке гуляла снежная поземка, заметая след.

* * *

Андрей обедать не стал, прилег и внезапно забылся в тяжелой дреме. Юрин тревожный голос поднял его с лежанки.

— Вот, читайте быстрей!..

В окна вползал закат. Юра жег спички, высвечивая обрывок бумаги, исписанный округлым детским почерком. Будто горячей волной обдало всего: от Стефки!

— Когда получили? Где она?

— Дом на замке! Возможно, эшелон еще на станции, торопитесь.

Одной рукой Андрей натягивал сапог, другой шарил ремень с кобурой.

— …Отдала Мурзаеву… на посту, недавно. Выскочила, будто по нужде, видно, следили за ней. После этого шум был в квартире.

— Какого черта сразу не разбудили?

— Мурзаев же не знал! Думал, так, записочка, прочесть постеснялся. А я вышел проверять…

— Взять запасные диски.

— Взяли… Лахно послал за Довбней.

С Лахно столкнулись в дверях, тот, запыхавшись, доложил, что старшина в Ровно со вчерашнего дня, должен вернуться.

— Давай за мной, бегом!

Андрей мчался, опередив солдат, по переулку, напрямик — по снежной целине, к платформе. В глазах все еще мельтешили строчки, беспомощно-призывные, прощальные, словно выстукиваемые его собственным колотящимся сердцем.

«Коханый мой… Больше не увидимся… И не думай про меня плохо. Одна я, никто не нужен… А Степан — враг, он утека за границу… Вечором я вшистко поняла. В Ровне долгая стоянка, передай Довбне…»

* * *

Эшелон тронулся, едва они выскочили на широкую поляну перед насыпью, словно только и ждал их появления, медленно, едва заметно поплыл перед глазами — в темных проемах теплушек пестро толпились отъезжающие, голубями вспархивали платочки, им отвечали с перрона. Многоголосый людской гомон, плач, смех, прощальные возгласы…

Андрей лихорадочно всматривался… и вдруг какое-то движение в дверях вагона, кто-то пронзительно вскрикнул, и вслед затем белый колобок спрыгнул на насыпь и помчался в его сторону. Стефка! Она неслась, точно по воздуху, сливаясь с белизной поля. Он рванулся с места, почему-то вдруг испугавшись за Стефу. Но в следующее мгновение испуг исчез, уже ничего не было — ни людей, ни товарняка, ни земли, ни неба, только этот белый комочек, летящий ему навстречу.

Из окна паровоза высунулась голова в фуражке. Выхватив пистолет, Андрей выпалил в воздух — раз… другой…

— Сто-ой! Стопори машину! Юра! Все к вагону, взять его, гада, живьем…

— Ложись! — отдался в ушах голос Бабенко. В дверях теплушки блеснул ствол нагана. Между смертельным его зрачком и Андреем была только белая шубка.

— Ложись! — Андрей прыгнул, чтобы свалить Стефку наземь, уберечь, услышал треск выстрела и почувствовал в объятиях теплое, вдруг обмякшее тело. Мгновенный проблеск боли в расширившихся зрачках…

И еще увидел, как, спрыгнув на насыпь на повороте, метнулась к лесу высокая фигура в черной дубленке. Солдаты кинулись вслед.

— Душа вон… Живьем! Сержант! — И не узнал своего голоса, растворившегося в хриплом облачке пара.

Он все еще оцепенело следил за скользящей в перелеске фигурой в дубленке, не выпуская из рук ставшую легкой как пушинка Стефку, страшась заглянуть ей в лицо. Словно окаменел среди набежавших людей.

Кто-то крикнул: «Где сани? Давай в медпункт! А, черт, да отпусти же ты!» Ее чуть не силком вырвали у него, и последнее, что он заметил, отдавая в чужие руки теплую, родную, точно прикипевшую к ладоням тяжесть, — улыбающиеся карие Стефкины глаза.

И, внезапно ослепнув, с клокочущей у горла ненавистью кинулся Андрей вправо, наперерез, стараясь отсечь беглеца от невидимой за лесом дороги. Впереди, в гущине опушки, треснули выстрелы. Лишь на миг обернулся на шурхающий за спиной топот — следом бежал Бабенко с автоматом наперевес. И снова он мчался, увязая в подмерзшем сыпучем насте, со сбившимся дыханием, ощущая какой-то странный посвист в ушах, словно искала в нем выход сдавленная злость, — так бывало в последнем броске, за накрытой огнем нейтралкой, когда уже ничего не оставалось, как рвануть напропалую.

В последний раз замаячило и как бы присело черное пятно дубленки в кустах ракитника, но Андрей не свернул вбок, не залег. Весь чужой, раскаленный, будто налитый свинцом, ударь пуля — отлетит, он жил одной жгучей мыслью — взять живьем… Дорога, главное — дорога, там машины, прыгнет, гад, в кузов попутки, соскочит, потом снова в чащобу — ищи-свищи.

Они выскочили к дороге почти одновременно — Николай с Юрой шли от леса, Андрей с Бабенко справа от поселка. Он смотрел на приближавшихся солдат с упавшим сердцем.

— Упустили!

— Не должно быть. Не могли, — сказал Николай, виновато сдвинув шапку на бровь, от взмокших его волос подымался пар. Вид у всех был растерянный.

— Почему не могли? Он же из лесу…

— Нет, лейтенант, — покачал головой Николай, — мы брали с запасом. И возле дороги, в кюветах, ни одного следа. Лахно на всякий случай там оставил.

— Что ж он, на крыльях улетел, мать вашу так?..

— Ну, что уж вы, товарищ лейтенант, — поморщился Юра, — никуда не уйдет теперь. Разобьемся, найдем, надо только сообразить.

— Когда соображать, тютя?

— А может, он… — начал Бабенко, но Андрей перебил его:

— Машина проходила? Хоть одна?

— Да нет…

— Да или нет?

— «Виллис» какой-то, только зад и увидели, — сказал Николай, — что ж он, дурак — сам в пасть кидаться? Да он и не мог успеть к машине.

— А может, все-таки, — досказал Бабенко, — он назад в поселок свернул? По санной тропе?

На опушке показалась медвежья фигура Лахно. Издалека еще развел руками: «Никого…»

Мысль, вначале показавшаяся нелепой, вошла в сознание внезапно, как гвоздь. Андрей уже почти не сомневался, озаренный острой догадкой: «Ну и хитер, хитер, сволочь…»

— На всякий случай мотай к Довбне, — приказал он подошедшему Лахно. — Если вернулся, пусть даст знать по дорожным пунктам.

— Ясно.

— Сержант и ты, Бабенко, — прочесать лес у поселка. Должен быть след. Николай, со мной… Сойдемся у оврага.

«Не может быть. А что, если… этот бандюга, — Андрей даже мысленно не мог уже произнести имя Степана, — и впрямь спетлял в лесу, а сам от дороги, кустарником, бросился к дому? Зачем?» Это было невероятно, дико, но в эту минуту он вдруг вспомнил о внезапно и без следа исчезнувшем Монахе — факт, которому не придал значения. Лишь потом, в разговоре с Настей, сообразил, что тот пришлый на хуторах обнаружен не был, значит, прятался неподалеку, и не без помощи Степана. Догадка, еще не находя прямого объяснения, все больше крепла, и он прибавил шагу.

Спустились к овражку: на небольшом пятачке меж дорогой и кустарником были следы, может быть, случайные, не Степана, потому что дальше все было истоптано, исполосовано санными колеями — сани, очевидно, заезжали в перелески за валежником и дровами.

Из леса к оврагу уже подходили сержант и Бабенко. Юра, помахав рукой, крикнул:

— Есть. Давай сюда!

Оба враз бросились по склону, скатившись в самый лог.

— Его! — сказал Бабенко, осторожно плутавший возле следов на пятачке. — Его эта подковка на левом сапоге.

На солнечном, к вечеру подмерзшем склоне чуть оттаявший снег хранил четкий отпечаток.

— Уверен?

— Сдохнуть мне. Стеклодува подковки. Он всем ставит.

— Вот именно. У кого их нет?

— На одном же сапоге! Степан как-то говорил Ляшко, что одна оторвалась, надо бы подбить, да, видно, не собрался.

— Пошли.

Впереди, на пригорке, в густеющей синеве, четко рисовался дом председателя. Закатно отсвечивала жестяная крыша. Что-то тут не так, трудно было поверить в причастность Митрича к случившемуся, но ворваться в дом к нему — значит поставить последнюю точку.

По истоптанному снегу они снова вышли к дороге, и Андрей, мысленно продолжив ее, представил, как она идет, огибая заросший кустарником овраг, прямо к околице, мимо дома председателя. Он еще колебался, но не сбавлял шага, хотя на разъезженной дороге уже никаких следов отыскать было невозможно. Шел, будто гончая, принюхиваясь к воздуху, к неслышному, тревожащему запаху хуторка, откуда началась его беда.

Над сугробами на крутояре снова открылась алая председательская крыша, над ней в ранних сизых сумерках мирно курился дымок, уплывая по ветру. На этот раз Николай, первым подымавшийся по тропке с фонариком в руках, застыл, легонько свистнув. Тонкий лучик высветил смазанный след на обочине.

— Полундра, — сказал Николай, — знакомая лапа.

— Он тут мог и раньше ходить.

— Мог, конечно. А почему одна с разворотом? Оглянулся, видно, на бегу и ступил в сторону.

— Может быть.

С пригорка вдруг скатился запыхавшийся Политкин, оставленный дома за повара.

— Еле нашел вас… Ляшко надоумил.

— Присоединяйся. Как там Стефа, не слышал?

— В больнице вроде. Не знаю.

Мороз брал круто, только сейчас Андрей почувствовал, как прихватило остывающие после ходьбы щеки.

В крайнем окошке хаты горел свет, косая сгорбленная тень недвижно ломалась у притолоки.

— Обходить тихо. Николай, останься снаружи, остальные со мной. — И расстегнул кобуру, нащупав липучую от мороза рукоять пистолета.

Рывком распахнув дверь, заметил, как вскинулась сидевшая в углу хозяйка. Что-то необычное было в ее позе, будто на плечи давила страшная тяжесть. Тонкие, красивые руки ее дрожали, сжимая моток ниток, лоскут вязанья лежал отдельно на табуретке.

— Ох, совсим залякали меня. Заходьте, заходьте, — словно заведенная, произнесла она, не пошевельнулась, лишь крепче сжала моток. На полу у порога таял ошметочек снега, и Андрею словно шепнули на ухо — здесь Степка, недалеко.

— Где сын? Говори! — резко бросил Бабенко. Быстро подошел к хозяйке, встряхнув за плечо. — Отвечай, а то на хрен все гнездо ваше спалим, вражина!

— А бо ж я…

— Говори, быстро!

Так он, бывало, брал нахрапом пленных немцев, пытавшихся что-то утаить на предварительном «солдатском допросе», не давая им опомниться, перед отправкой в штаб. И то, что женщина не кинулась на обидчика с ухватом, даже не вспылила, а лишь уронила, дрогнув, красивую свою, с ровным пробором голову, подтвердило догадку — тут звереныш.

При свете керосиновой лампы лицо хозяйки казалось блестящей маской, потом Андрей понял, что она беззвучно плачет. Он тронул ее за рукав, сказав тихо:

— Скажи, мать, все равно ведь отвечать ему придется. Лучше без лишней драки, без смертей, будь разумной…

— Не знаю, бог бачить, не знаю! Оставьте вы меня, оставьте! Вин бросил, и вы бросьте. Я ж казала: на що тебе Польша, тут твоя колыска, хата твоя.

Она вдруг всхлипнула, привалясь к Андрею, и он невольно погладил ее плечи, ощутив давно дремавшую в душе сыновью ласку.

Бабенко растерялся. Андрей, уже ничему не веря, жестко спросил:

— Давно ушел?!

— Не… на поезд же, может, час… Уместях со всеми.

Готовность, с какой она отозвалась, и легкая, едва уловимая заминка лишь подхлестнули его. Он прощал ей ложь. Все было ясно…

— Советую в последний раз: скажи правду. Обшарим все вокруг, на земле и под землей… Ему же хуже будет.

От него не укрылось, как она вздрогнула и залилась пуще прежнего, беззвучно, с пробившимся стоном.

— Где муж?

— В сельсовете ж.

— Бабенко, быстро за хозяином… — И не докончил фразы — за окнами глухо треснули выстрелы. И тут же сорвалась автоматная очередь.

Николай лежал, уткнувшись головой в угол хаты, сжимая автомат. Казалось, он споткнулся, нажав на гашетку, чуть поодаль темнела соломенная копна, открывавшая дыру погреба, — обычный схорон для картофеля, по-здешнему — бурт. С той стороны хаты с автоматами наготове уже стояли Юра и Бабенко.

— В чем дело, Николай? Коля!

Андрей затряс отяжелевшее тело Николая, запрокинув ему голову, и почувствовал, как взмокли ладони: из-под шапки липкой гущиной сплывала кровь.

— Николай, — тихо, на выдохе, повторил Юра. Подбежавший Бабенко поддержал дружка. Тот на миг словно бы очнулся, дернул рукой в сторону бурта.

— Там… они, — вырвалось у него с хрипящим клекотом. — …Нос… папахе…

— Не Степка?

— Не… ох, — произнес он совсем внятно, с коротким всхлипом, — не повезло…

Юрка вдруг, отчаянно взвизгнув, точно ему наступили на ногу, рванулся к бурту, замахнувшись…

Глухой взрыв брошенной гранаты смешался с треском автоматной очереди откуда-то из-под земли. Юра странно крутанулся и, упав, по-крабьи неуклюже и торопливо пополз назад, сел и рассмеялся странным, квохчущим смехом, зажав плечо.

— Что еще за цирк! — гаркнул Андрей. — А ну-ка, марш оттуда!

— Да… Я сейчас, минуту… — Юра передвигался на ягодицах, все еще бормоча и взбудораженно покашливая, точно стараясь пересилить икоту, и зачем-то шарил в сдвинутой на живот противогазной сумке. — Ранило меня, — сказал он удивленно.

Бабенко, все еще сидя на снегу, держал на коленях голову Николая.

— Все, лейтенант. Не дышит.

— А ну-ка, всем за угол, — приказал Андрей, — держать бурт под прицелом. — Он вырвал из неумелых Юриных рук пакет, с треском рванул обертку и заголил сержанту плечо. — Не хватало еще всех потерять сдуру! Кто тебя толкал к яме, щенок чертов!

— Жалко стало Николая… Прямо не знаю, как по сердцу ножом! Но я успел… успел бросить, — бормотал Юра, в котором жалость, очевидно, уже смыло новым жарким ощущением собственной раны, сделавшим его ужасно разговорчивым. — Тут все ясно как день, товарищ лейтенант… Они решили уходить. Все, как только вернулся Степка… А не успели. Думали — Николай тут один, иначе зачем этот глупый выстрел, они же теперь в капкане… А я их из автомата.

— Кончай болтать.

— Что?

— Что слышал. Тут больно?

— Нет, почти нет.

— А здесь?

— Ой…

— Пустяки, кажется, ключица… не кисни. Отправим тебя в тыл.

— Зачем?

— Сказано — не болтай! Посмотрят тебя, перевяжут как следует.

Кончив бинтовать, Андрей приказал появившемуся Лахно раздобыть сани и отвезти Николая — он так и назвал его по имени, — как живого, — в поселок и заодно захватить помкомвзвода в больницу.

— Мурзаева смени и шли сюда, останешься там за старшего в единственном числе. А Довбня пусть срочно явится.

— Старшина сказал — будет. А как же с председателем?

— Довбня сам сообразит. Твое дело сообщить.

Глядя в темную пасть бурта, Андрей все еще не мог взять в толк, зачем и куда ехал без документов этот оборотень Степка, зачем вернулся именно сюда, если только он в самом деле здесь, и почему в бурте задержались его дружки. Ах да. Он же ехал провожать. Видимо, до Ровно, а затем вернуться… И сколько их здесь? Неужто и этот, Монах? Наверняка.

За спиной послышались голоса, Юра наотрез отказывался ехать.

— В чем дело? — резко обернулся Андрей. Нелепый случай с Николаем камнем давил на сердце, помкомвзвода со своим мальчишеством, стоившим ему ранения, попросту взбесил его.

— Товарищ лейтенант, я вас прошу… Никуда не поеду! — вскрикнул Юра звенящим от обиды голосом. — Вы же сами сказали — пустяк… Нет же необходимости, свободно стреляю с правой, нас и так мало, товарищ лейтенант…

— Ладно, пусть тебя там посмотрят. Если не опасно — вернешься. Поторопись, Лахно, с санями.

— Спасибо! — сказал Юра.

— Всем в укрытие! — приказал Андрей, и почти одновременно просвистела очередь, осыпав штукатурку по углу хаты.

«Значит, не взяла их граната, а может, кто-то остался в живых. Странно».

— Не спускать глаз с бурта! Бабенко, диски есть? — Он боялся внезапной вылазки. Сколько их там, под землей, и почему все-таки не взяла граната?..

— Два в запасе… Хватит.

Все были взвинчены, Бабенко все повторял: «А может, еще выживет, а, лейтенант, может, просто шок?» Андрей закурил, машинально держа пачку, пока из нее выколупывали сигареты Бабенко и некурящий Политкин, первым обретший свое привычное полусонное состояние, выражавшееся в рассеянной улыбочке.

— Теперь он от нас не уйдет, Степочка, — сказал Бабенко. — Он мне ответит по всем счетам.

— Стрелял-то не он, — отозвался из темноты Политкин. — Слыхал, что Коля сказал? Нос…

— Темно, ошибиться мог… — Бабенко замер на слове. — А может, и нет. Товарищ лейтенант, может, это он, тот, тот самый плосконосый, шо на свинью нас подбив, на гулянке. Гад буду, он, больше некому. Я ведь потом вспомнил — с перебитым носом… Тут у них и гнездо, значит.

— Скоро узнаем.

— Надо же…

— Плоское лицо со шрамиком, нос вдавлен, как у боксера.

— Точно! А вы откуда…

«Так… — мысль заработала лихорадочно. Он все больше убеждался в собственной догадке. — Значит, у Степана — обычная явка, и пропавший Монах шел именно к нему. Зачем? Что ему нужно здесь, почему все-таки отпустили провожать Степана, а сами остались? Глупо. Никогда бы они не решились на эту детскую забаву с «провожанием», тут должен быть какой-то определенный план. И ведь нашли место, не дураки». Все еще не мог, не разрешал себе даже помыслить о том, что Митрич причастен к этой истории.

Невдалеке заскрипели полозья, послышался голос Лахно:

— Товарищ помкомвзвода, пожалуйста в транспорт.

— Давай, — сказал Андрей завозившемуся под окном на бревне помощнику. — Давай не задерживай.

— До свидания, — сказал Юра, — я скоро вернусь. Уверен…

Вскоре скрип саней затих во мгле.

И только сейчас спохватился: попросить бы Юру разузнать о Стефе. Мысль о ней заставила сжаться сердце. И тотчас, перебивая щемоту, подступила волна теплой радости, и он, уже доверяясь одному лишь светлому чутью, вдруг поверил, что со Стефкой обойдется и, может быть, жизнь еще улыбнется им…

…Было по-прежнему тихо, в свете луны поблескивали автоматы, мороз пробирал все крепче, казалось, звездное небо, точно огромный ледник, накрыло их здесь. Греться поочередно в хате было рискованно — от этих бандюг всего можно ждать…

Довбни все не было. Из бурта снова вылетела огненная пунктирная струя и ушла к оврагу.

Ей ответил дружный треск автоматов, пули уходили в дыру, как в воду, с глухим шлепаньем.

— Беречь патроны! Бабенко, давай к тому углу… И гляди в оба!..

— Что будем делать, товарищ лейтенант? — спросил Политкин. — Так они нас измором возьмут. И на что надеются?

Андрей уже знал, что делать. До приезда Довбни надо устранить неожиданность, могли в самом деле рвануть из ямы напропалую, иного выхода не было, а темнота им на руку, и патронов у них, видно, до черта.

— Быстро к сараю, — приказал он Политкину, — тащи сено, только осторожно. Сюда, ко мне…

Чуть погодя солдат подполз с огромной, перевязанной ремнем охапкой, попросил, запыхавшись, коробок со спичками:

— Дай-ка я, лейтенант… Не командирское дело. Ты у нас все же один.

— Мы все одни.

Он не мог рисковать людьми, а за себя почему-то был спокоен, весь затвердевший от ненависти, вошедшей в него с той минуты, когда он ощутил в руках хрупкое тело в меховой дошке. Остекленевший взгляд Николая нет-нет и всплывал перед глазами, звал отомстить. Нет, он не мог ошибиться, слишком много смертей видел на коротком своем веку. Хватит! И сейчас уже ни о чем не мог думать, кроме прятавшего бандитов черного, покрытого снопами зева на белом снегу, весь напрягся, точно взведенный до предела жесткой пружиной.

И когда он полз к яме с ворохом сена, чувствуя за собой нацеленные стволы автоматов, в душе было пусто и холодно. Снова полоснула огненная очередь, он пригнул голову, уткнулся в снег, улыбаясь мертвой, каменной усмешкой.

Все вобрала эта усмешка — постоянный, ставший привычным риск двухлетней окопной жизни, тяжкие эти послевоенные месяцы, скитания по лесам, ночевки в сугробах, тягучий голод в тиши промерзших рассветов. В эту минуту он уже не представлял себе врагов в отдельности — немцев, полицаев, бандеровцев, все они слились перед ним в одно лицо с кошачьим затаенным взглядом. Мир разваливался надвое, четко, напоминая об извечной непримиримости ко всяческому злу.

«Если враг не сдается…» — давние, слышанные с детства слова. Он никогда не задумывался над их смыслом, принимал не раздумывая. Даже немцы во время его разведпоисков, ставших будничным ремеслом, не вызывали в нем такой отчаянной ненависти. Зло как бы воплощалось в обличье Степана — переменчивом, неуловимо-насмешливом, затаившем неистребимую жестокость. Извечное лживое лицо войны, с ее кровью, насилием, онемевшими на пепелищах детьми, с той же изломанной страхом судьбой Фурманихи, с мертвыми звездами в Колькиных зрачках, — все было в этой кошачьей морде, стремящейся к власти над людьми. Мысли спутались…

— Хорошо сенцо, — озабоченно пробормотал Политкин, все-таки поползший следом. — Достать бы еще гранатной.

— Пока не надо, выкурим, как крыс. А теперь давай назад…

— Товарищ лейтенант…

— Кому говорят! Страхуйте из-за угла, вдруг выскочат.

— Есть.

Андрей двинулся дальше к бурту, обдирая ладони о мерзлый снег. Дважды залегал под свинцовым дождем, все так же жестко улыбаясь, и снова полз. Потом, вынув зубами спичку, чиркнул о коробок и швырнул схваченную пламенем вязанку в черный провал, тотчас бросил еще одну и еще…

Белый дым повалил из ямы, подымаясь столбом.

— Выходи, Степа! — рявкнул от угла Бабенко, наставив автомат. — Выходи, гад, пока живой!

Дымный столб стал прозрачен, истаивая постепенно, уродливая тень его с бессильно поднятыми рукавами высветилась в вышине. Гулко выстукивало сердце, Андрей стал отползать, схрон по-прежнему чернел округлой пастью.

И опять полоснуло огнем, он уткнулся в сугроб, машинально тронув ухо, и по тому, как оно зашлось холодком, понял: зацепило все-таки. Он приложил к мочке комок снега и в два прыжка очутился за хатой.

— Куда вас понесло, надо же… — пробормотал Политкин, протягивая завалявшийся в кармане пакетик. — Задело?

— Крови не было…

— Видно, обожгло. Обойдется.

— Черт-те шо, а не драка, — пробубнил Бабенко. — Зарылись в нору.

Андрей и сам не понимал, почему не сработало горящее сено.

А из схрона уже почти беспрестанно хлестали очереди автоматов, по звуку он определил — не меньше двух. Бандиты, видно, не думали сдаваться, непонятно на что надеясь.

Издали с бугра донесся голос вернувшегося помкомвзвода, Андрей различил три приближающиеся фигуры.

Митрича узнал по огромному капелюху. Старик шел горбясь, а следом, чуть выставив автомат, частил Мурзаев — вел председателя точно под конвоем. Все еще не решаясь заговорить с ним, не зная, как себя вести, Андрей сказал негромко:

— Заходите в дом… Мурзаев, марш к Бабенко, на тот угол.

За Митричем натужно, со скрипом затворилась дверь, Юра торопливо, с лихорадочным придыханием доложил:

— Николай погиб… Довбня…

Андрей невольно снял шапку, и Юра, запнувшись на слове, последовал его примеру.

— Что — Довбня? — наконец спросил Андрей.

— Будет вот-вот, вызвал из района наряд с инструментом… Ну а со мной все в порядке! Вот гранат прихватил.

Андрей не понял, с каким «инструментом». Минировать, что ли, собрались этот проклятый бурт? Но переспрашивать не стал, ждал, что Юра обмолвится хоть словом о Стефе, ведь был же он в больнице, мог сообразить. И Юра, видно почувствовав, чего ждет лейтенант, сказал путано:

— Не было… это… времени. Торопился… понимаете.

Андрей вздохнул с облегчением — втайне страшился услышать худую весть, лучше уж оставаться в неведении. И без того все внутри было натянуто как струна, вот-вот сорвется, а еще предстоял разговор с Митричем, и надо было собраться, взять себя в руки.

Когда он вошел в хату, хозяйка по-прежнему сидела как изваяние в углу, а супруг — за столом, положив перед собой огромные, раскрасневшиеся от мороза кулаки. Он так и не разделся, лишь капелюх лежал рядом, искрясь обтаявшим снегом. Глаза его застыло смотрели на лампу, в огнистой синеве их жила тоска.

Снаружи нет-нет и прорывалась пальба — дробно, с глухой обреченностью огрызалось подземелье, после чего всякий раз Бабенко орал «ультиматум» вперемежку с матерщиной.

— Известно вам, кто там, Иван Митрич? — спросил Андрей, через силу принудив себя к уважительному обращению.

— Кому же быть, кроме моего богоданного… — Разлепив жесткие губы, Митрич скосил налитые тоской глаза на поникшую супругу. — Его автомат, Марина? Тот самый, что был под матрацем, а?

В тягостной тишине голос Митрича звучал с простудным хрипом. Казалось, в эту минуту он не видел, не хотел видеть никого вокруг. Марина при каждом его слове лишь затравленно вбирала в плечи повязанную платком голову.

— Партизаны в свое время автоматы сдали. Все! Я трепотню его насчет любви к оружию не принял. Он же обещал снести к Довбне, при мне завертывал. Или у него в запасе был? — Митрич треснул по столу кулаком, пустой графин отозвался тоненьким звоном. — Чуяло сердце беду, ждало. Поверил ему, а чуяло… Эти отлучки по ночам, этот Монах з Львова, бывший дружок… Ты же, гадина, все покрывала! Доигрались…

Голос его пресекся.

«Вот так, — подумал Андрей с невольной жалостью к Митричу. — Жизнь сурова, и похоже, старик не ждал себе поблажки. Может быть, поэтому, разрываясь между чувством долга и желанием мира в семье, он так переменился за последнее время. Довбня прав — сник душой. Чего это ему стоило…»

— Рад был, что уматывает он отсюда, — прошептал Митрич с каким-то тихим отчаянием в дрогнувшее лицо жены. — Только бы с глаз долой… Вот. Все мои показания!

— Я не вправе вас допрашивать, — сказал Андрей и вдруг заметил мгновенно выступившие на лбу Митрича крупные капли пота. — А собственно, куда он уматывал, если не секрет?

— В Польшу же, со своей любовью. — Голос его был едва слышен. Видимо, он что-то понял, может быть, то, самое худшее, чего ждал и чему боялся поверить, а все же снял перед выборами свою кандидатуру.

— Без документов?

— Во Львове, говорил, оформит, заодно с институтскими бумагами…

Но Митрич уже и сам понимал — все это вранье. Пасынок, темный парень, бывший связной, почему-то попросту решил бежать и споткнулся на первом же шагу, что-то он натворил. Не зря ж решил отстреливаться до конца там, в схроне.

Андрей же не узнавал Митрича, казалось, за эти минуты он превратился в глубокого старика, серые лохмы свалявшихся на лбу волос открывали две темные глазные впадины. Они были обращены к жене, в них мешались страдание и ненависть.

— Скоро прибудет старшина, — сказал Андрей, — прошу вас никуда не отлучаться.

Излишне было напоминать. Старик поглядел на него, медленно повернулся к жене:

— Дожили… — Грудь его бурно поднялась, зябкими руками он потуже запахнул кожух. — Молчишь?!

Хозяйка вскинула голову, до крови закусив тонкую губу, глаза ее стали как две искры, и Андрей ощутил за этим внезапным, полным неистребимой бабьей тоски вызовом давно копившийся бунт, готовый прорваться, положить конец притворству, старой скрытой неприязни, нелюбви, вражде.

— Сына убивают, — процедила она, затрепетав. — Те его запутали, а эти убьют…

— Кто — те? — тихо, растерянно спросил Митрич, и челюсти его напряглись узлами. — Так он что… там не один?!

Он рывком поднялся, шагнул к жене, та даже не шелохнулась, вся как изваяние, с поднятым к потолку искаженным лицом.

— Говори! Стерва…

Губы ее дрогнули в усмешке.

— Говори!..

— Отста-ань, дурак…

Андрей успел схватить железное, рванувшееся тело Митрича, до ломоты в кистях сжимал его, пока не обмякло, забившись в судорогах, и отпустил, уронив на стул. Марина рухнула головой в ладони и зашлась навзрыд.

Некоторое время в горнице стояла тишина, нарушаемая будто сейчас лишь ожившим тиканьем часов, да слышались тихие подвывы хозяйки, перемежавшиеся жарким, надсадным шепотом.

— Так, — совсем спокойно сказал Митрич. — Вот оно что… Значит, они… Спанталычили бедняжку сынка. Ну, не-ет, честного человека не собьешь, видно, рыльце в пуху. — Он говорил как в бреду и все качал седой встрепанной головой. — Узнаем, все узнаем, не может быть!

Пора было уходить…

— Не пойму, почему их ни дым, ни гранаты не взяли? — сказал Андрей, уже подойдя к двери.

Старик не ответил, глядя на жену.

— Тебя спрашивает человек.

Но та лишь захлебнулась в прорвавшемся вновь рыдании. Митрич поднялся, видимо пересилив себя, подошел к ней, тронул за руку.

— Слухай меня, — проговорил он устало, — слухай, Марина. Не сложилось у нас с тобой, может, и моя вина: любил. Не мог отступиться. Да нелюбимому, видно, бог судья. Но сыну твоему перед людьми отвечать. Его ты любишь, его и спаси. Выйдет добровольно, может, живой останется. Ступай растолкуй ему, упроси… Вот и лейтенант тебе скажет.

Казалось, она не слышит его, безжизненно глядя в шевелящийся, заросший бородой рот.

— Ступай, — повторил он, — ступай, мать… Я тебя подожду здесь, мне выходить нельзя. Я арестованный.

Только сейчас до нее дошло. Поднялась медленно, на миг застыв перед ним, точно слепая, положила ему руки на плечи, он спокойно снял их и подтолкнул жену к выходу…

— Пальто надень.

Не оглянувшись, лишь поплотней стянув наброшенную шальку, сгорбленно ткнулась в дверь.

* * *

Бабенко, приподняв над сугробом голову, трижды громко повторил:

— Степан, слухай внимательно. К тебе спустится мать, понял? Спускается мать! Одна, мы останемся на местах, стрелять не будем. Пропусти мать!

В ответ ни звука. Выждав минуту, Андрей притронулся к зябко вздернутому плечу хозяйки, в темноте он не видел ее лица.

— Можно идти.

Темная ее фигура медленно двинулась к схрону, казалось, она плывет над заснеженной землей на горестных своих материнских крыльях, слепая в своей любви и ненависти, ни хруста, ни шороха от легких ее шагов. Потом она присела на краю ямы, шаря ногами лесенку, видимо не найдя опоры, стала сползать вглубь. Потом донесся ее голос:

— Степа, цэ я, одна…

И утонул в короткой, яростной очереди, огненная плеть хлестнула по стене хаты. Марина тонко вскрикнула и стала валиться на бок в яму. Андрей, бросившись к бурту, в последний миг успел подхватить ее под руки, и они с Бабенко оттащили ее в сторону. Женщина стонала, Юра уже копошился в своей сумке, отыскивая бинт, потом он помог ей дойти до дверей, и оба скрылись в хате.

Какое-то время все оставшиеся молчали, зорко наблюдая за буртом, изредка выплевывающим брызги огня.

— Мать стрелял! — растерянно прошептал Мурзаев, словно только теперь осознав случившееся, в блестящих глазах его застыл ужас.

— Яблоко от яблони… — буркнул Политкин. — Поквитались.

— Мать стрелял…

— Может, он не разобрал, что это она, — предположил Политкин, участливо глядя на Мурзаева. — Надо же… Зверюга, хуже волка, тот закапканенную лапу сгрызает…

— Нехай бы себя и сгрызли, — сказал Бабенко, — легче б людям дышалось…

Вдали, осиянный закатной луной, серебряно полыхал лес, и все вокруг — исполосованные тенями искрящиеся буераки, сквозные, припущенные фиолетовым снегом березнячки, золотая петля реки с глазастыми мазанками по берегу, — будто подсвеченное волшебным фонарем, казалось ожившей сказкой. И странно до жути было сознавать, что в этой сказке таится человечья ненависть, свистят пули, рвутся сердца… Андрею вдруг вспомнились слова, некогда вычитанные в завалявшейся на чердаке затрепанной книжке: пугающая, как внезапный обвал под ногами, коварная, темная, граничащая с мистикой фраза об извечном симбиозе добра и зла, о том, что одно неспособно существовать без другого. Всем своим напряженным, промерзшим до костей существом ощутил он в этих полузабытых словах какое-то смутное, горькое откровение.

«О чем я думаю, что за чушь?»

— Лежит, плачет, — послышался голос подползшего сержанта. — Разрывная — в ногу, завязал в лубок… Хоть бы этот милиционер скорей появился, отвезти ее надо, а сани у него остались.

Юра говорил с частыми придыханиями, заплетая слова…

Андрей коснулся ладонью его лба.

— Вместе с тобой и отправим. Жар у тебя!

— Немного как будто…

— Зачем возвращался, шут гороховый?

— Он у нас герой, — усмехнулся Политкин. — Раненный на поле брани…

— Ну-ка, Бабенко, — сказал Андрей, переждав очередную вспышку огня из схрона. — Подкинь им связку гранат, пусть немного успокоятся.

Довбня прибыл не один, с ним было двое в голубых ворсистых шапках и такого же цвета погонах на дубленых полушубках, третий — офицер. Медвежистую поступь Довбни, в тени которого пребывали остальные, Андрей различил издалека и тотчас пошел навстречу. Сзади озорно пропищал Политкин:

— Гля, братцы… Салют стражам нашего внутреннего спокойствия!

— Заткнись, — прозвучало из-за спины милиционера.

— Тем же концом с другой стороны.

В ответ сухо засмеялись. Тот, кто смеялся, щуплый, с тремя звездочками на погонах, отвечая на приветствие, сжал ладонь Андрея маленькой, но точно железной клешней и, пока лейтенант объяснял Довбне обстановку, слушал, слегка отвернув лицо, точно был глуховат, лишь чуть заметно кивал.

— Монах, — заключил старший лейтенант, — начальник прав, больше никто. Месяц назад перешел границу и как в воду канул.

Довбня крякнул досадливо.

— Как я его упустил, ведь было ж на уме. И примета известная — сломанный нос. Не прощу себе…

Теперь Андрей начинал понимать…

— Зайдешь? — кивнул Довбне старший лейтенант.

— О чем нам говорить…

Довбня колебался, и Андрей понял его сомнение — не знал старшина, как себя вести в сложившейся обстановке.

— Потом…

— Как знаешь.

Старший лейтенант отошел к своим и о чем-то быстро заговорил, только сейчас заметил Андрей сложенные у ног солдат зачехленные лопаты, лом и железный ящичек на защелках.

— Взрывать, что ли, старший лейтенант?

— Не хотелось бы. Но если Монах, иного выхода нет, живым не выйдет.

— Кто он такой все-таки?

Довбня чуть покосился в сторону возившихся с инструментом солдат, сказал негромко:

— Был тут в войну бандеровский резидент, стравливал нас с поляками, всех скопом продавал немцам, а немцев — союзникам. Если это он, тогда все ясно и со Степкой… Вот оно как, елки-веники.

— Секрет?

— Какой там секрет… Тут корешки глубоко тянутся. Разгром отряда связан с предательством. Кто выдал — не знали, а кличка была известна — Волчонок. За ним потом сами немцы охотились… После нашего с тобой разговора запрос я все-таки сделал, ну и обнаружилась ниточка…

— Немцы почему охотились?

— Говорю же, двойная игра, раз он связан был с Монахом, а тот с американцами…

Кажется, все становилось на свои места. Луна по-прежнему заливала опаловым светом скованную снегами землю, но теперь она уже не казалась сказочной, от нее веяло смертным холодом.

Стефа в больнице, этот Волчонок здесь, прощается с жизнью. Знала она о нем хоть самую малость, догадывалась? Да нет, откуда же? Разве он рискнул бы открыться? И все же закрутило в душе саднящей болью, отчужденностью. Он не сразу расслышал вопрос Довбни, спохватившись, ответил:

— Да, жгли сено. Как они там не задохнулись?..

— Сеном их не возьмешь.

— Схрон с боковым лазом. Наверняка… — послышался за спиной голос старшего лейтенанта, державшего под мышкой белый сверток. Солдаты с лопатами стояли поодаль наготове. — Митрич мог и не знать об этом. — И то, что он назвал председателя хотя и вскользь, но привычно — по отчеству, невольно облегчило душу — жаль было старика. — Где-то есть выход, пошукаем.

Искать пришлось недолго, средь заснеженных кустов в чуть приметно обтаявшей лунке темнел околыш жестяной трубы. Уже светало, но ее можно было обнаружить, лишь внимательно приглядевшись. Теперь он понял, что значит боковой лаз. Помещение с отводной комнатой, вот почему их нельзя было взять ни огнем, ни гранатой. Лаз перекрыт, сдвинь засов и пали в отдушину.

— Монах! Говорит Сахно! Сахно… Узнаешь голос?! — закричал в трубу старший лейтенант. — Сдавайся добровольно, гарантирую справедливый суд. — Он помолчал, ожидая ответа. Достав из-за пазухи блокнот, что-то черкнул в нем и, привязав вырванный листок к мерзлому комку земли, бросил в трубу. — Лови бумагу, на размышление четверть часа, после чего буду взрывать.

Эти четверть часа, похожие на вечность, они провели за углом хаты. Сахно молчал, сосредоточенно дымя самокруткой.

— Притих монашек, — заметил Довбня.

— Гад, — отозвался Сахно. — Редкой силы гад. Сотни жизней на его совести. Знаешь, что у него на том месте, где у людей совесть?.. — Старший лейтенант круто выругался. — Дважды из рук уходил, когда мы его партизанским судом приговорили, помнишь? И метки мне оставил — ухо контузил да два пальца отшиб. — Он говорил тихо, словно про себя… — Сорок хат пожег в отместку, с детьми, с женщинами, только потому, что хлебом-солью встретили в тридцать девятом Красную Армию. А чего он хотел, чего добивался от людей, которых ни в грош не ставил? Садист, самостийник… Ну и его… — Сахно закашлялся, подавившись дымом. — …Как бешеного пса! Еще нянчись с ним, суды законные — со зверьми… А все-таки зачем он здесь, а, Данилыч? — спросил он Довбню. — Если Степка — Волчонок, столкнулись они в последний раз в сентябре, когда казну свою увозили.

— Казна, так их перетак, кровь людская. А все ж таки обхитрил он тогда тебя, — сказал Довбня. — Засаду прорвал, а казна, видать, другим путем пошла.

— То-то и оно, в толк не возьму, каким именно… Да, а Степу, выходит, легально переправить смикитили. На постоянное жительство. Мало тут насвинячили, теперь у соседей им резиденты понадобились. Это уж по указке новых хозяев.

— Что значит — легально? — переспросил Андрей, обернувшись к Довбне. — Разве он не провожать ее поехал?

— Как же. По документам брата. Шляпа я с ушами! — Он мотнул головой. — А все ж таки зачем тут Монах застрял?

— Узнаем, — сказал старший лейтенант. — Все узнаем. Дай время.

— Пыльная у вас работенка, — заметил Андрей с невольным уважением.

Старший лейтенант не ответил, сплюнув окурок, прикончил его каблуком.

— Пора!

Медленно наступал рассвет. Андрею, стоявшему в оцеплении вместе с солдатами, странно было смотреть на мирно закурившиеся дымки над хатами, где люди в привычной суете встречали новый день.

И эти будничные дымки над хатами, утонувший вдали, в морозном тумане поселок, где ждала, должно быть, надеялась на свое счастье вчера еще неведомая ему девчонка, белый снег, черные фигуры солдат и сам он, свидетель конца чужой, давно развернувшейся драмы, — все вдруг показалось дурной, нелепой придумкой, точно он взглянул на мир со стороны, на себя, прошедшего сквозь сто смертей, все еще живого, невредимого… Что несет ему этот день, безумно засиявший на кончиках сосен? Не все ли равно… Подавленность, почти не ощущаемая, размытая чужой бедой, схватила его изнутри, встряхнула, что-то там, в глубине души, внезапно оборвалось. Он никак не мог понять, что с ним творится, и лишь, до боли сжав челюсти, тупо смотрел на старшего лейтенанта, на его искалеченную руку, сжимавшую луковицу часов.

— Монах, — крикнул Сахно, — добром прошу — выходи!

И снова полоснуло огнем из схрона.

Солдат с ручником, не дрогнув, резанул в яму из пулемета и отскочил в сторону.

— Лейтенант, — окликнул Сахно, — кого-нибудь в подмогу, пусть возьмут пулемет.

Надо было подстраховать двоих, с лопатами. Бабенко и Мурзаев вывернулись было из-за бугра, но он скомандовал им: назад! Юры почему-то не различил среди них и тотчас забыл о нем, шагнув к яме. Все произошло как бы помимо его воли, будто некая сила, испытывая судьбу, подхватила его, воткнув в снег у черневшего лаза. В конце концов, кому-то надо было, а он стоял ближе всех, только и всего.

— Начинай, — сказал Сахно.

Двое в голубых шапках, один ломом, другой лопатой, дружно ударили с боков по мерзлой крыше бурта, Андрей до немоты в пальцах нажал на крючок, вгоняя одну очередь за другой в огрызавшуюся ответным огнем горловину. Тело напряглось, стало чужим, жарким, словно потеряло вес. И в эти мгновения, длившиеся бесконечно, пока солдаты долбили железный грунт, он все врезал свинец в жерло схрона, сам открытый пулям врага. Слепая, отчаянная трескотня отдавалась во всем его существе, ожидавшем мгновенного конца, потом исчезли все ощущения, кроме стальной дрожи в ладонях.

— Готово!

Не сговариваясь, все отскочили в сторону, и он шагнул не спеша вслед за ними, так и не сумев разглядеть в пройме рухнувшей крыши ничего, кроме темной глубины, дохнувшей картофельной сыростью. И еще подумал, что лезть туда будет страшно.

Сахно что-то сказал одному из солдат, и тот, метнувшись за дом, вернулся с толовым ящиком — в крышку был ввинчен запал со шнуром.

С разомлевшим от домашнего тепла и бессонницы лицом появился Довбня.

— Монах! — Голос старшего лейтенанта стеклянно рассыпался в стылой синеве утра. — Последний раз предлагаю — выходи!

Все, кто лежал за бугром, скрывался за хатой, невольно приблизились к яме. Выбор Сахно мог пасть на любого, сейчас он был здесь полновластным хозяином. Он ждал.

От оврага задул резкий, сжигающий щеки ветер. Секунда… другая, и в этой тугой, звенящей от ветра тишине где-то под землей глухо, с короткими промежутками прозвучали выстрелы.

Один… другой… третий.

— Значит, трое их было, — вздохнул Сахно и опустил наземь уже ненужный ящик.

Андрей сразу понял, в чем дело, догадка мелькнула смутно, кольнув отупевшее от холода и переживаний сознание: «Салют смертников».

— Собаки… — выдохнул Сахно. — Ох и собаки. Сволочи.

Некоторое время все молчали.

— Кто полезет? — спросил Довбня, беря на себя инициативу, и быстро оглядел столпившихся возле ямы. Теперь он вступил в свои права. — Надо их оттуда выволочь.

— Можно? — На спекшемся от мороза личике Бабенко двумя угольками горели глаза. Никто из глядевших в провал бурта, должно быть, не был до конца уверен, что все кончено и бандиты не приготовили под занавес подарочек, от них можно было ждать всего.

— Ну, как? — обернулся Довбня к Андрею.

— Старшина, — умоляюще произнес Бабенко, — я ж самый маленький, порхну, как горобец в дырку…

— Кто первый обнаружил их? — спросил Довбня.

— Того уж нет, — сказал Бабенко. — Николай, дружок мой.

— Давай, — кивнул Андрей.

Солдаты с автоматами снова изготовились у провала, Андрей понял, что его опасения не напрасны. В случае беды вряд ли Бабенко что-либо поможет. Довбня между тем, обвязав Бабенко веревкой, спросил:

— Удержит?

Тот, затягивая под грудью узел, пошутил:

— По крайней мере, не утону, — и улыбнулся криво. Он сел на край провала, спустив ноги, мгновение помешкал.

— С минами дело имел? — спросил Сахно.

— Приходилось.

— Уткнешься в лаз, будь осторожен.

— Ага.

— Толкни прикладом заслонку. А сам в сторону.

— Ага.

— С богом.

— Ну, хлопцы, не поминай лихом, — засмеялся Бабенко, — сейчас реабилитируюсь… — и исчез в черной глубине.

— Чуть что — дергай конец! — крикнул вдогонку Довбня.

Прошла минута, другая… С шорохом уползала веревка.

Гуще пошел снег, и отступил морозец. Напряжение росло, веревка все еще шевелилась на снегу, точно ослепшая змея, влево-вправо. Откуда-то на бугорок слетел воробей, чирикнул и, как шальной, метнулся под стреху.

Потом донесся приглушенный глубью, звенящий от волнения голос Бабенко:

— Порядок!

— Давай!

— Тащите!

Какая-то громоздкая штука вынырнула на снег тупым окованным, словно угол гроба, углом, наконец появилась целиком. Потом стало ясно, что это сундук, стянутый медными обручами, к нему наспех солдатским ремнем был приторочен брезентовый куль, от рывка он развернулся, и на снег высыпалась кипа бумаг, клочки каких-то отпечатанных инструкций с иностранными грифами, искореженная пишущая машинка, куча порванных тридцаток, искромсанные сапоги и куски ремней, — видно, бандиты в слепой ярости уничтожали все подряд, только бы не осталось людям. Сахно приказал всем залечь в укрытия, сам, присев над огромным, как бочка, сундуком, внимательно, не касаясь руками, оглядел его, потом приказал кому-то из солдат:

— Лом и кусачки!

Снова оставшись один, почти незаметно сдвинул в сторону уголок инкрустации над замочной скважиной, что-то пощупал мизинцем, потянул. Легко щелкнули кусачки. Только после этого подсунул под крышку лом.

И все увидели в его руках отливающий чернью цилиндр с рогулькой… Мина?! Он осторожно отнес ее подальше, в сугроб, вернулся и, переведя дыхание, снял с поверхности сундука войлочную прокладку. Сухое лицо его вытянулось…

— Вот она, казна бандитская, братцы, — произнес он.

— За кордон готовились, не иначе, — сказал Довбня. — Видно, поистратились там господа гитлерчуки… А прятали надежно…

Солдаты сгрудились у тесно сложенных в отсеках вещмешков. Сахно развязал один, другой… В сером рассветном сумраке тускло отливало желтизной монетное золото, игольчато сияло разноцветье камней — грудой, в ожерельях, вперемешку с какими-то развороченными, тускло блестевшими штуками. Сахно поддел палочкой одну из них, и Андрея слегка замутило — это была золотая челюсть.

— Цена человеческих жизней… — Сахно прикрыл сундук. Отвязав бечеву, швырнул конец в яму. — Выволакивай их, Бабенко!

Трое лежали под брезентом, раскинув босые ноги. Андрей старался не смотреть в ту сторону. От усталости и нервного напряжения, пережитого за ночь, в глазах стоял туман, и ближний лес, тронутый дымкой рассвета, казалось, плыл под низким, взволнованным небом.

— Мину в овраг, взорвать. И домой, — послышался за спиной голос Сахно. — Тебе, Данилыч, пришлю свежий наряд, надо прочесать лес и хутора, где-то их дожидался транспорт.

Андрей обернулся. Сахно протянул ему свою беспалую руку, сказал, вздохнув почему-то:

— О ваших действиях немедленно доложу по инстанции. Спасибо за помощь. — И подмигнул Бабенко: — Будь здоров, горобец…

— Не забудь, лейтенант, в семь на выборы, — обронил Довбня. — Отложили на час.

Кто-то тронул Андрея за рукав, он все так же отрешенно взглянул через плечо.

— Помкомвзвода наш плох, — доложил Политкин.

Юра сидел за хатой, прислонясь к стене и закрыв глаза.

— Честно — ты был в больнице? — спросил, подойдя, Андрей.

Сержант разлепил синие губы.

— Ну… немного побыл.

— И удрал? Ясно.

Он попросил Довбню взять с собой помкомвзвода, как только подадут сани, и, кивнув своим, тронулся по тропке к поселку. Шел не спеша, ощущая в ногах странную тяжесть. И как всегда, когда просыпалась старая контузия, позванивало в ушах…

* * *

Солдаты отправились к клубу, а он заглянул в белеющее на отшибе здание больницы. Дежурный врач был где-то в палатах: вся в белом, с обтянутой, как яйцо, головой, встала в дверях толстая нянька, наотрез отказавшись впускать в такую рань.

— Да к кому вам? — допытывалась она воинственно, с некоторой подозрительностью вглядываясь в него, и Андрей подумал, что выглядит, наверное, не лучшим образом и надо бы зайти домой, умыться и хотя бы сменить примерзшие к ногам портянки.

Он не ответил няньке, лишь спросил:

— Ночью у вас никто… ничего не случилось?

— Идить, — отшатнулась нянька, — идить отсюдова!

Дома, в исхолодавшей за ночь комнате, он стал переобуваться, стянул сапог и, откинувшись навзничь, точно провалился в яму.

Очнулся он, кажется, тотчас от грохнувшего невдалеке взрыва и долго ничего не мог понять… Откуда-то с улицы доносился людской гомон, бабьи вскрики. Он подскочил к заледеневшему с краев, в мятущихся желтых бликах окну. И замер. Наискосок, из осевших развалин клуба рвались языки пламени, черные рукава дыма сносило к полям. Изредка из огненного чадища, рассыпая искры, беззвучно выстреливали головешки. Толпа людей скучилась в стороне.

Когда он подбежал к пожарищу, то увидел своих солдат, Довбню и предзавкома, о чем-то сердито споривших.

— Где пожарники? — крикнул он издалека.

Довбня только махнул рукой.

— Гаденыши! Видно, со вчерашнего дня механизм заложили.

«Точный расчет, — мелькнула мысль, — с хорошим запасом. Сейчас бы они уже к границе добрались».

Откуда-то вывернулась черноглазая тетка Гапа, нарядно одетая, в цветастой шали, обвивавшей плечи кожушка, почти весело запричитала:

— Проморгала милиция! Ще добро, шо в шисть не открыла, капут людям.

Какой-то укутанный одеялом малыш, с мамкиных рук удивленно таращившийся на огонь, вдруг тонко, голосисто заревел.

Андрей поежился, представив себе взрыв в переполненном избирательном участке. Его терзала смутная вина — надо было все предусмотреть, рядовой же случай. Хотя разве все их пакости разгадаешь… Стоявший рядом Довбня молчал.

— Данилыч, — вдруг тихо молвила Гапа, тронув старшину за рукав, и в темных очах ее полыхнул ужас. — А Настя-то… Настя там… сгорела…

— Ты что?

— Точно. Ключи взяла для приборки, с дежурства домой не пошла — приберусь, говорит… Цветочки полью…

Сразу несколько баб заголосило в отчаянии. Довбня прикрикнул на них, глядя в гудящее пекло:

— Кончай поминанье! Слезами вы ей поможете?

— Это верно, — поддакнул Копыто, — кто из соседок, ступай на хутор, детей доглядите… — И тотчас одна из старух засеменила к дороге, всхлипывая и утираясь на ходу концом хустки.

Огонь взял силу, с треском пробиваясь сквозь проломанную кровлю.

Народ уже окружил предзавкома, две девчонки с тетрадками списков испуганно жались друг к дружке, заводские покачивали головами, потягивая цигарки, потом все слегка отпрянули от пахнувшего жара: крыша рухнула, зашипели головешки на тающем снегу.

— Нет худа без добра, — сказал Копыто. — Клуб не клуб, бывшая кофейня, старье. Все равно новый строить. Теперь поторопятся.

— Помолчал бы! — огрызнулся Довбня.

В толпе мужской бас обронил зло:

— Надо же, в людей подгадывали.

— Вот они морду свою и выказали, — громко подхватила Гапа. — Всю войну про демократию толковали. Вот ихняя демократия, дезертиры вонючие.

Толпа будто очнулась, и посыпалось со всех сторон — хлестко, с накипевшей лютостью.

— Люди воевали, а они за спинами народ попугивали.

— Ничего, сами по себе поминки справили, уберег бог людей.

— Завком! — вдруг звонко закричала все та же тетка Гапа и обернулась к толпе. — Товарищи поселяне! А шо нам клуб? Клуб — дом, да и то трухлявый. Не в клубе дело, а в нас самих. Проголосуем на улице, назло врагам! Грицко, чего гармошка мовчить, давай музыку. Девчата, тащите тумбочку, урну зробим, а бюллетени вот они, у мэнэ!

Толпа всколыхнулась одобрительным гулом.

— Давай, Гриша, вжарь, шоб не холодно було. Слышь, милиционер, зараз мы тебя не отпустим, будешь нас охранять, и ты, лейтенант, где твои хлопцы? А ну, танцуйте!

Андрей, неожиданно подхваченный какой-то жарко дышавшей молодкой с закаченными от азарта глазами, все еще видел согбенную старушечью фигуру, поспешавшую по дороге к хутору. После веселья предстояли еще похороны. Не повезло Кольке. И Насте не повезло. А ему?.. Скорей бы проголосовать и вырваться к Стефе. Довбня молчит, значит, с ней все в порядке.

Чуть погодя на улице разливалось уже целых три гармошки, забористая полька гремела в морозном солнечном воздухе, молодежь плясала вокруг кострища, сбоку вытаптывали старики.

Чей-то визгливый бабий голос вперебой гармошке охально выкрикивал:

Ой ты, кумэ Сэмэнэ,

Иди сидь коло менэ,

Не дивись, шо я стара…

Ох!

Притащили гигантский самовар, вдоль тротуара развернулась с лотками поселковая буфетчица, и мужики, уже приложившись по случаю праздника, ходили весело. А к урнам все тянулась торжественная очередь с белыми бумажками в руках.

«Все, — подумал Андрей с замиранием, — пора в больницу». И оглянулся на шум мотора. Рядом остановился «виллис» подполковника Сердечкина. А вот и он сам лихо выпрыгнул на снег. Издали еще протянул руку, подойдя, взял Андрея за локоть, и они не спеша пошли к баракам. Надо было доложить обо всем случившемся. Он было открыл рот, но подполковник, не дослушав, хлопнул его по плечу:

— Все знаю, получил телефонограмму. А этого следовало ждать. — Он кивнул на пожарище. — Да ведь говорится: один подлец сто честных обхитрит. Ладно, все обошлось.

— Николай погиб… и любовь его — тоже.

Сердечкин остановился, некоторое время молчал, опустив голову.

— Дети у нее остались?

— Двое.

— Постараемся помочь. Да, вот тебе и война кончилась…

…Они пошли к Андрею. Гость, не раздеваясь, присел на табурет. Темное, в белых лучах морщин, скуластое лицо Сердечкина, казалось, хранило легкую грусть, он поднял глаза, в них словно бы промелькнула тень неловкости.

— Ну, рад тебе сообщить… Командир полка вмешался, словом, не дали тебя прокурорам. — Улыбка тронула губы подполковника, но ни эта улыбка, ни бодрый голос почему-то не обрадовали Андрея, что-то обломилось в нем за последние сутки, зачерствела душа. Томящее, тревожное чувство не проходило. — Я уезжаю на родной завод. Аня пока на хуторке, у приятеля поживет.

«Вот оно. Или еще не все?»

— А полк получил задание — рейд по следам Ковпака, до Карпат. Очистить землю от этой нечисти…

Он уже сообразил, в чем дело, машинально кивал.

— Сам понимаешь, не до прошений было насчет твоей демобилизации, не тот момент. А чего спешить, молодой, у тебя в запасе вечность.

— И даже бессмертие.

— Как у будущего литератора…

Рассмеялись невесело.

— Но ты помни. Если ты свои литературные иллюзии не бросишь… Словом, станет туго, приму в любое время, работать будешь и учиться. Заочно, Все-таки профессия в руках. Как?

— Мне надо в больницу. К Стефе.

— Конечно, само собой… Я тебя не задерживаю.

Вряд ли он знал о несчастье со Стефой. А может, и знал. А за окном разливались гармоники, трескучие девчоночьи голоса частили наперебой.

— Ну, попрощаемся.

Они обнялись.

— Значит, к вечеру и выезжай прямо в Ровно. Там на въезде будет наш регулировщик, покажет штаб. Получишь приказ.

— Ясно…

Они еще немного посидели, молча, без слов. Наконец Сердечкин поднялся.

— Бывай здоров.

За Сердечкиным хлопнула дверь. «Теперь к Стефе, потом попрощаться с Юрой, похоронить Николая».

* * *

В больнице все та же белобатистовая нянька, видимо успев разузнать, кто он и к кому приходил, встретила его льстивой озабоченностью.

— То ж Стефочка, голубочка наша, вже дома. Ага… Плечо у гипсе, и врач будэ заходить, в палате теснота, а дома ж уход. Отпустили, ага…

Не дослушав, он зашагал обратно к баракам. Теперь, когда опасность миновала, схлынул страх за Стефку, к нему вернулось уже знакомое, мучившее все последние дни ощущение притухшей боли, обида, осуждение. Он не мог простить ей безволия, какой-то овечьей покорности судьбе, обернувшейся бедой. Вот тебе и урок…

«А тебе… — точно жалом кольнуло изнутри. Вонзилось, уже без поблажки. — Степин оппонент, аналитик доморощенный. Сам-то не виноват в том, что произошло? Ах ты мыслящая натура, великодушный прохиндей».

Он почувствовал, как взялись жаром обдутые морозом щеки.

«Как же ты не разглядел за этим открытым свободомыслием врага? Но ведь он был искренен, вот что сбило с толку. Он попросту был слеп в своих откровениях! Ах ты боже мой, он искал истину, этот Волчонок, искал свою правду. Но цена ей — столько крови и страданий! И разве не стоит за нею обычный инстинкт собственника, зверя. Стало быть, нужно драться, сжав зубы, драться насмерть. И никуда от этого не уйдешь. Так просто…»

Все смешалось, перепуталось в душе. И как тогда, у схрона, в рассветных сумерках, пронзенных вскриком чужой женщины, матери, обожгло болью невозвратимой потери. Что-то отмирало в нем, уходило с болью навсегда.

Он даже остановился на миг, точно его ткнули в грудь. И, уже отдышавшись, со слабой, затеплившейся надеждой подумал о Стефке.

И по мере того как он приближался к обитым дерюгой знакомым дверям, тихая нежность робко входила в сердце, он не знал, что скажет Стефке. Может быть, просто возьмет ее за руку, посмотрит в глаза, погладит каштановую челочку. В нем проснулось странное, дотоле незнакомое чувство к ней, точно к обиженному ребенку, смутное, властное, наполнявшее все его существо болючей, неизбывной жалостью, которая требовала выхода.

Дверь отворилась без скрипа.

Пани Барбара, в стареньком капоте, обвисшем на костлявых плечах, возилась у печной загнетки. Подняла голову, и он, как всегда не выдержав ее взгляда, отвел глаза, уловив предупреждающий жест — стиснутые на груди сухие, в чешуйчатой коже кулачки ее задрожали.

— Спит! — Пани Барбара отчужденно затопталась посреди кухни. — Проше вас, бардзо проше!

Он понял, о чем она просит, но стоял упрямо как вкопанный, уже в упор глядя в ее приоткрытый, тронутый жутковато-неуместной усмешкой подкрашенный рот.

Она никогда не благоволила к нему, ее вполне понятное беспокойство вызывало ответную неприязнь, к которой сейчас подмешивалось легкое сожаление.

Вдруг, словно бы решившись, она поставила ему стул, сама села напротив и сомкнула губы, отчего скуластое лицо ее приобрело печально-сумрачное выражение, и только руки, слегка подрагивавшие на столе, выдавали волнение.

— Не тшеба ее волновать, — сказала она, — нехай поправляется… — У него все замерло внутри от этой нелепой просьбы, похожей на приказ. — Хватит ей, хватит, годи! — Голос ее взвинтился. — До яких же пор! — И вдруг всхлипнула, промокнув передником сухие, блестящие глаза.

— О чем вы?..

— О том, о том, годи! Я сказала. Все!

— Пани Барбара, а ведь вы портите ей жизнь, мало вам…

— Мало или много — сами разберемся. Через месенц пуйде зе Львова новый эшелон, выправим визу, и довидзення.

— А если…

Ему хотелось завыть в голос, бросить в это изможденное годами пустых ожиданий, злое, страдающее лицо женщины, упорно живущей призрачной своей надеждой: «А если мы любим друг друга?!» Но он только смог прошептать:

— Поймите, я нужен ей!

— Тихо! Тихо, — промолвила она отрешенно. — Человек боле… Спит! Спит мое дите, и вы не кричите, не кричите… вы!

— Да вы послушайте… — У него мелькнула дикая мысль признаться, что они были близки, породнились.

— Э, — отмахнулась она ладошкой, не отрывая локоть от стола. — Знаем…

— Что вы знаете?!

— Вшистко! Когда любят — женятся. Семья… как у людей, а мы так не привычные…

— Так я готов, только мы вечером выступаем в рейд…

— Рейд… дурейд… Там нову паненку и знайдете, а ее мне на руках зоставите, да еще с дитем? А вас ищи-свищи.

— Да что вы мелете?

— То и мелю… Возьмешь ее з собой, а?! А цо потэм?

Оба точно споткнулись в этой бессмысленной путанице попреков, уже сыпавшихся без всякой логики. Куда он сейчас возьмет ее, да и Стефе еще лежать и лежать. Что ж ему, все бросить и сидеть тут ради спокойствия этой упрямой злюки? Он уедет и вернется, может, через полгода, год… Боже мой! Он даже вслух не мог произнести это слово — год, понимая, что оно прозвучит как явность. Просто ему не верят, и тут ничего не поделаешь, разные они люди. У старухи свои понятия, свои взгляды, которых он не мог ни понять, ни принять.

— Стефа поеде к ойтцу, там подмога, там свои, ей учиться треба, а не рейдувать за бандитами. Она ж еще дитя, семнадцати нема. Вы то розумеете?

«Может, ты и права», — подумал он с обжигающей трезвостью и горько усмехнулся. Что ж, верно. У него ни кола, ни двора, будущее — туманно, жизнь в общежитиях. Вправе ли он?.. А там у Стефы все же будет семья и какой-никакой — отец…

И все, что еще минуту назад казалось просто и ясно, вдруг обернулось темным тупиком.

— Ходьте, ходьте, Анджей, дай вам бог…

— Мам, — донесся слабый голос, — кто там?

Женщина неистово замахала руками, и эти руки оттолкнули его, не коснувшись, точно тугая воздушная стена, яростно надвигаясь, оттирала Андрея к выходу.

Он схватил ее сухие запястья и, сам еще не сознавая, что делает, шагнул к порогу спальни. Но еще прежде он снова ощутил ее ладони — на своих плечах и увидел глаза, серые, без дна, в которых плескалась мука.

— Проше вас, як мать… як мать…

— Что вы, пани Барбара…

— Проше, пожалуйста, вы старше, мондрей ее… Можде, и вы ей любы, то пройде, то молодость… Не рушьте життя, потом не поправишь. Прошу вас!

— Мама!

Он как-то разом сник и, покорно кивнув пани Барбаре, с тяжелым сердцем вошел в спаленку.

Стефка полулежала на высокой подушке, забинтованная, укутанная в теплый платок, в темной пройме которого лихорадочно блестели глаза. И столько в них было любящего щедрого сияния, что он невольно зажмурился и, присев на край койки, поцеловал ее, ощущая на губах теплоту мокрых ресниц.

Все, что было потом — жаркий шепот, прикосновения руки и этот сияющий свет под козырьком платка, — казалось сном.

— Анджей, я тебе цо-то хочу мувить… — Она вся вспыхнула, даже платок ее, касавшийся его щеки, казалось, взялся огнем… — Нет-нет, потом, кеды вернешься… Ты ж вернешься…

— Да, Стеф, да… да… — выдыхал он пересохшим горлом, — и я скажу, все будет хорошо, все хорошо.

— А кеды?

— Когда отпустят. Когда очистим леса…

— Чистильщик ты мой…

— А сейчас спи…

— Так прентко?

— Тебе надо отдыхать. А то мать там нервничает… И лечиться. А я приеду. Обязательно приеду. Как же иначе…

— Анджей!

— Стеф…

— Ты еще зайдешь перед отъездом?

— Конечно! — Еще мгновение — и он не выдержит, разревется, как баба.

— Береги себя, Анджей.

— Но я еще зайду.

— Будешь беречь?

— И ты… Помни меня.

— Езус Мария! Я и так ни минуты без тебе. Мы все время вместе, правда?

— Правда. Прощай.

— Я буду чекать. Довидзення… Анджей!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

…— Душа человеческая — загадочный сфинкс…

Сердечкин отдернул занавеску, и в купе хлынул рассвет.

— Кажется, все выгорело, в пепел, ан, глядишь, проклюнулся росток. И нежность приходит, и тепло, и доброта. Значит, жив человек. Конечно, бывает иначе. Всяко бывает…

«Это он об Анечке», — подумал Андрей, глядя на убегающую за окном равнину в березовых перелесках над проблесками речных петель. От солнечных бликов рябило в глазах, провода мчались наперегонки с поездом, словно по невидимым холмам, вверх — вниз, и снова взлетая к небу.

Было странно слышать от постаревшего Ивана Петровича тихие эти, древние как мир, излияния. Время от времени он застенчиво потирал переносицу, и этот жест щемяще напоминал былое, давно ушедшее, куда они вместе по воле судьбы возвращались теперь на короткий срок.

В московском крутеже даже самые близкие люди с трудом вырывают время для встреч. Андрей же виделся с Сердечкиным довольно часто. Когда текучка, казалось, уже съедала начисто и от редакционной беготни кружилась голова, он, словно повинуясь некоему импульсу самозащиты, уезжал на край области, в заводской городок, к Сердечкину — встряхнуться. И удивительно, у обоих находился досуг походить по лесу, скоротать зорьку на реке.

Однажды, когда они сидели над застывшими удочками, Иван Петрович рассказал ему о трагическом конце Анечки — она погибла в сожженном доме дружка-партизана, с которым бандиты свели напоследок старые счеты.

Познакомился Андрей и с новой хозяйкой дома, худенькой, озабоченной Александрой Ивановной. Врач скорой помощи, которую супруг в шутку называл «моя скоростная», чем-то неуловимо напоминала Анечку, тихостью своей, что ли, насмешливой снисходительностью, в которой ощущалось что-то совсем материнское.

Мир да любовь — это было заметно — прочно поселились с ними, а иначе у Сердечкина и быть не могло. Он был создан для того, чтобы согревать рядом живущих. Саша, провожая его в дорогу, исхлопоталась, укладывая в прозрачные виниловые мешки домашнюю снедь, тщательно подбирая дорожную аптечку.

— Не забудь корвалол — перед сном тридцать капель, с ложкой меда. Мед в пластмассовой баночке. Запомнил?

— Постараюсь.

— Горе луковое…

— Хорошо иметь домашнего врача, — шутил Сердечкин.

А Андрею все помнилась Анечка. Быстроглазая, веселая полковая медсестричка… Да, все возвращается на круги своя, а молодость бывает только раз. У него-то так и было.

— Брось хандрить, — сказал Иван Петрович, открывая саквояж. — Все зависит от человека. Сам он себе строитель.

— Выходит, просто не повезло.

— Может, и так… — Сердечкин выложил сверток. — Сейчас я тебе курицу Сашину скормлю. А будешь паинькой, получишь рюмку коньяка. Лучшее лекарство…

«Кто здоров, — подумал Андрей, — тому и лекарство не повредит».

Нет, все-таки это удивительно. Десятку за билет, каких-то полтыщи километров — и ты снова в юности, как на иной планете. За эти годы где только не побывал, чуть ли не на Северном полюсе, а сюда дорога не привела… Или сторонился этой дороги, берег душу, не желая травить воспоминаниями?..

Может быть, надо было съездить в этот лесистый, мрачноватый поселок, навсегда осиротивший душу, еще тогда, весной, после госпиталя, где он лежал с пулей, схваченной на первом же переходе — в Черном лесу под Калишем. Поначалу только слал письма, страшась и надеясь, — одно за другим, пропадавшие, точно в бездне, без отклика, пока не понял, не поверил, наконец, что Стефки в Ракитянах нет, уехала в свою Польшу.

Поверил? А все-таки, все-таки… Рана была паршивой — в коленку, — надолго сделала его беспомощным. Может быть, это… И все-таки надо было съездить. Зачем? Поглядеть на знакомые двери, со смятенным сердцем войти в дом, где давно живут чужие люди… А потом завертела жизнь. Учеба, газетный котел. Вроде бы и зажила ранка в молодом сердце.

Последние годы почему-то все чаще думал о ней, видел Стефку такой, как в тот последний зимний день прощания, бледную, счастливую, с застенчиво сияющим взглядом из-под платка.

«Анджей, я буду чекать…»

Бывало, вскакивал среди ночи с замирающим сердцем… Потом стал понемногу забывать, и сны приходили все реже, но по-прежнему яркие, хватавшие за душу, и сама она будто въявь: только что была здесь, рядом, еще звенит ее голос в ушах, а ее уже нет — ушла, истаяла…

— Да, чудно́ устроен человек, — хмыкнул Сердечкин, отставив рюмку, — что ж ты, все это время один?

— Всяко бывало, а все без следа.

— В самом деле, не повезло.

— Может быть.

Иван Петрович покусал губу.

— Эдак и похоронить некому будет.

— Еще не слыхал, чтобы в доме оставляли покойника. Да еще на приличной жилплощади.

— Юморист… Друзей-то сотня.

— Может, и побольше. Помянут. Поговорят, повздыхают и разойдутся.

— Эх-ма, жизнь… Ну а как у тебя с Любой? Ведь хорошая девка, — что-то чересчур уж весело сказал Иван Петрович, должно быть, непривычно было лезть в чужие дела. — На цех ее собираемся ставить. Красивая, умница, чего еще?

— Не знаю. — Слишком долго объяснять, а коротко — Иван Петрович не поймет. Да, и умна, и хороша, и волевая. Наверное, даже слишком — для него.

— Но ведь встречаетесь не первый год. — Сердечкин даже засопел сердито. — Небось не в карты играете.

— Небось…

— Нехорошо как-то. И она ведь связана. А уж пора бы очаг иметь постоянный. Для них это очень важно.

Иван Петрович отвернулся, Андрей с улыбкой посмотрел на его словно облитую серебром голову, уже начинавшую лысеть со лба. Люба, Люба… Он и сам еще не знает, как оно будет, не решил окончательно, а надо бы. Тянучка…

— Не расстраивайтесь, — сказал он, помолчав. — Ни к чему об этом сейчас.

— Ты уж прости. Темный лес для меня все это.

— Загрустили вы что-то.

— Да и ты невеселый, — сказал Сердечкин.

— Не думал, что придется нам с вами еще раз побывать…

— Пришлось…

Разыскал-таки Сердечкина Довбня, заслуженный пенсионер, несший при исполкоме гражданскую свою службу охранителя памятников войны. Отыскал, видимо, по газетам. О Сердечкине, его заводе частенько писали газеты. Годовщину Великой Отечественной в Ракитянах решили отметить открытием большого обелиска. Сколько их разбросано по топким чащам Полесья, а этот на самом краю поселка, там, на партизанском кладбище, где схоронены и Колька с Настей в то утро первых выборов, солнечное, зимнее, в начале новой жизни…

— Аня-то где лежит? — спросил Андрей.

Сердечкин понуро молчал, уставясь в одну точку, в окно.

Вдруг поднялся, отодвинув еду.

Андрей с внезапно подступившим ознобом представил себе запертую в горящей избе неунывающую Анечку.

— Спрячьте вы эту курицу, от одного запаха тошнит!

— Сам… Я выйду, покурю…

Он не узнал Ракитян, и, может быть, к лучшему. Ничто не напоминало о прошлом, кроме леса, стеной подступившего к поселку, да и тот стоял по-летнему густой, чащобный, с веселыми проблесками медных сосен. В тополиной гуще утопали черепичные крыши завода, рядами стеклянных цехов растянувшегося вдоль дороги, до самого бора. Поселок, окружавший разросшийся, утопающий в тополях стеклозавод, стал иным. Четырехэтажные, увитые диким виноградом особнячки, нарядные по случаю воскресенья люди, очень много ребятишек — они сновали на велосипедах и самокатах по асфальтовым дорожкам, по огромному, в радужных клумбах, скверу.

Что-то знакомое почудилось Андрею в очертаниях этого бурлящего непривычным звонкоголосьем сквера, с мраморным обелиском в центре и покато спускавшимися к лугу аллеями… Вдали розовела кирпичная арка заводских ворот. И вдруг понял, что это и есть то самое место, где стояли дома — бараки.

Довбня, встретивший их на вокзале, — все такой же крепкий, краснолицый, время будто не коснулось его, лишь голова побелела, а в уголках рта застыла улыбчивая печаль, — молча обнял, утер глаза и всю дорогу, пока ехали в исполкомовском газике по городу, по той самой дороге, где когда-то Андрей водил его за нос — впрочем, кто — кого, — молчал, покашливая. Никак не мог совладать с собой. Да и Андрей… Сдавило горло и не отпускало.

А Довбню вдруг прорвало, зачастил с придыханием с пятое на десятое — о заводе, о городке. Андрей ловил обрывки слов, что-то переспрашивал, но так и не заикнулся о Стефке, смятый вдруг подступившим волнением, ждал. Но Довбня будто начисто забыл о ней. И лишь изредка как-то странно, будто с укоризной, поглядывал на Андрея…

И после, за праздничным столом, куда дородная, под стать Довбне, хозяйка ссыпала прямо с противней, с пылу с жару, невиданных размеров пампушки, Андрей сидел как на угольях, воспаленной душой впитывал басовитый голос бывшего участкового и ждал, что Довбня вот-вот обронит среди десятков других знакомое имя.

— А Владека помнишь?.. Помер. Кажись, в сорок седьмом. На год пережил Фурманиху. На больше пороху не хватило, а Ляшко живет-поживает, лучший стеклодув. Завучастком сейчас, скоро на отдых. А я вот уже пятый годок на госхлебах, скоро, видать, и мой вороной свистнет…

— Ну, — отозвался Сердечкин, — твой конь еще бодрый.

— Не скажи. Не та была работа, шо жизнь удлиняет. На курорты с сердцем катаю, да ведь ржавую подкову не перекуешь. Так и живу, все больше с павшими рядышком, памятники обихаживаю. Вот и этот обелиск схлопотал, шикарный получился обелиск, с надписями. Твоя Анка второй год там стоит, поглядишь завтра. Да, — вдруг сказал Довбня все с той же грустноватой улыбкой, — жаль, Стефка в командировке. Вот уже месяц. А то бы повидались…

И отвел глаза.

Ночь была ли, не была… В распахнутое окно спаленки заплывал шум близкого леса и смотрелась луна, такая же, как тогда, будто не верила, что это он вернулся в давно забытые и такие памятные места, смотрела удивленно и холодно, с какой-то томительной тяжестью, пока не задвоилась, расплылась.

И весь следующий день — осматривал ли он с гостями новую школу — бетон и стекло, с солнечным спортзалом, детские ясли с расписными стенами или выезжал в соседнюю деревню, где была показательная ферма, — думал о своем, плохо понимал, о чем рассказывают хозяева, машинально отвечал на вопросы. Вдруг сжималось сердце — и начинало бухать, точно бубен. В каком-то жарком ознобе порывался спросить у Довбни Стефин адрес и тут же вспоминал, что нет же ее в поселке, а идти просто так — не мог, будто страшась чего-то.

К вечеру они взошли на дощатую, наспех сколоченную трибуну, где уже стояли старые партизаны со всей округи — мужчины и женщины в орденах и медалях. И все, что было потом — и звук горна, и венки в руках ребят, и речи, — виделось как сквозь туман. Выступал бритоголовый мужчина, кажется секретарь райкома, потом слово дали Довбне, и голос его, глухой, надтреснутый, полетел в толпу…

— Друзья!.. Давно отгремела война, покончено с фашистами и ихним охвостьем… Заказана бандюгам дорога на землю, что их родила, это удел всех, кто идет против народа… Бесславие! И вечная память героям, нашим землякам и нашим друзьям советским солдатам, нашим братьям, освободителям… Вот мать разведчика Николая, погибшего от руки бандитов. Рано потеряла она своего сыночка, рано ушел он от нас… Памятью павших друзей, крепостью нашей дружбы, могуществом нашей Родины клянемся оберегать мир на земле…

Андрей и сам не понял, как они очутились рядом — он и седая, сгорбленная женщина в хусточке, с ясными заплаканными глазами.

Они стояли у обелиска, и он поддерживал ее за плечи, ощущая странно-непривычное, нежное чувство родства.

— Так вы и есть его командир? — спросила она. — Рассказали бы, как же он, Коленька мой… Как он жил тут, как воевал, редко писал, так редко…

— Вы успокойтесь. Будем возвращаться, все расскажу.

— Так вы ж на поезде, а мне тута близко, сто километров.

— Знаю.

— Нас исполком привез.

— Да…

— Как же так, встренулись и расставаться?..

— А возьму и приеду к вам в Коровичи, найду время.

— Помните, значит?

— Коровичи? Ну как же, я ведь его в отпуск гнал, на свой страх и риск, да не пришлось.

— Верно. Ах ты боже ж мой. Он писав, шо прииде, да не успив. А вы-то… То ж так… так, Коленька-то мне про вас отписывал, скольки раз…

Она взглянула на него из-под платка — застенчиво, с тихим, все понимающим участием, сказала чуть слышно:

— Приезжайте… У нас хорошо.

— Приеду, мама…

Впервые за многие годы произнес это слово и умолк.

Заиграл горн, и пионеры понесли венки. Впереди шел рослый рыжеватый мальчуган. Он первым положил венок и, вернувшись, подошел к ним, тронул старуху за рукав.

— Вы мать Николая? Мне дядько Довбня казав.

— Я, деточка…

— Мама вам кланялась. Она помнит тех солдат, что тогда тут стояли гарнизоном. Сказала, будет кто из знакомых, то передай привет.

— А где ж она, твоя мама?

— Во Львове, на семинаре культработников! — не без гордости сказал мальчишка. — Она всей районной самодеятельностью командует. И сама поет! Батько говорит, не так, правда, как прежде, голос на собраниях растренькала. — Он рассмеялся заливчатым звоночком, чуть откинув голову, и махнул рукой у подбородка. И этот смех, и жест… Андрей вдруг почувствовал слабость, будто горячей рукой сжали сердце.

— Ты свободен сейчас? Поговорить бы… — спросил как взрослого.

— А я и вас знаю, вы бывший ихний командир…

— Так ты свободен? — будто кто другой за него спрашивал чужим, хриповатым голосом. — Или занят?

— Не-а, батько отпустил до обеда. А вы когда едете?

— Поезд в час.

— А можно вас проводить? Вы сами откуда?

— Можно… Конечно же!.. Из Москвы…

У мальчишки округлились глаза.

— Из самой Москвы, — прошептал он завороженно.

— Мать, — сказал Андрей все тем же неживым голосом. — Расстаемся, до встречи. Буду у вас, непременно…

— До свидания, сынок. — Потянувшись, она припала щекой к его плечу. — Заезжай и начальника своего, слышь, захвати. Вот бы хорошо. Отдохнули у нас…

— Да-да, обязательно…

Что-то с ним творилось, всего трясло, и он держал руки в карманах, стараясь пересилить дрожь.

— Пойдем. Звать-то тебя как?

Он вел его, крепко сжимая острый мальчишечий локоть, словно боясь, что потеряет и уже никогда не найдет.

Отыскать в толпе Сердечкина, договориться о встрече на вокзале было делом пяти минут. И все это время, пока он отыскивал и разговаривал с Иваном Петровичем, изнутри его глушило толчками, сбивалось дыхание.

— А чего торопиться?

— Так… надо.

— Тут вроде поминки накоротке затевают. Да и секретарь… со мной поговорить хочет. Думаю, на шефство нацелился, все-таки союзного значения завод, — подмигнул весело.

— Да-да, вы им помогите в чем надо.

— Что за вопрос? — Сердечкин удивленно покосился на мальчишку. — Тезка твой — рыжий.

— Я седой… А ждать вас буду на вокзале.

— Ну смотри, билеты обратные у меня.

Они пошли боковой аллеей, впереди расстилалось знакомое поле, перерезанное вдали блескучей колеей железной дороги, в купах зелени белело новое зданьице вокзала. Он все еще не выпускал ребячьей руки. Мальчишка поглядывал на него сначала с любопытством, потом беспокойно.

— Вы не заболели, часом?

— Нет, а что?

— Ладонь у вас огнем палит.

На опушке у поля Андрей присел на пенек, закурил, снова поднялся и, опять опускаясь, точно в омут, сказал:

— Так как же тебя… звать?

— Андрей…

— Вот как… По батьке, значит?

Он все еще не верил, боялся спросить о главном, пробирался к нему, как сквозь душные заросли.

— Не, батько — Федор.

— Да-да, конечно. Работает где?

— На заводе, — удивился мальчик, — где ж ему еще работать? Бухгалтером. Он пришлый, из Винницы, приехал с госпиталя на побывку к родичам, без руки. Тут и остался, давно это было…

— Сколько тебе?

— Тринадцать скоро.

Так… Все правильно. Тогда, зимой, тринадцать лет назад, никого еще не было. Никакой Винницы… А были они, двое, в его холодной комнатухе…

— Как же ты узнал меня?

— А по фото. На комоде у нас ваша карточка. И письма.

— Письма?!

— Ну да… В бабкиной шкатулке нашли ваши письма… после ее отъезда в Польшу. — Он помолчал, знакомо глянув исподлобья. И вдруг спросил, заморгав опасливо: — Вы с мамой дружили, да?

«Смышленый какой. Ну и пацан. — Ему хотелось крикнуть: «Сын! Родненький мой!» Но слова застряли в горле. — Как же так? Не сказала она сыну, не открылась? Письма… Значит, не знала о них, пока не нашла в шкатулке. А потом?.. А сейчас?»

Вправе ли он… без нее. Да и его ли сын? Ах, его не его, Стефкин! А мог быть и его. Теперь уж не будет.

— Значит, по отцу ты — Федорович?

— Ну.

«Вот так, есть сын — и нет сына».

Что-то прочел в его лице мальчишка, в знакомых синих его, Андрея, глазах словно бы мелькнула смятенность, след какой-то беды, смутная догадка, и Андрею показалось, что еще слово — и оба они сейчас полетят в бездну. Горячий румянец тронул бледные, в веснушках, височки, полился к дрогнувшим щекам, и Андрей понял, что, если не застопорит сейчас, не найдет опоры, все пропало — покатится, обрушится, костей не соберешь. Нет уж, через силу приказал он себе, сам катись, но молча. Пока можно, молчи! Налетевший ветер перебирал пожухлые от дневной жары листья на ракитах, кружилась земля в предвечернем тоскующем мареве.

— Так, — сказал он тихо, — все правильно.

— Пора мне, — отозвался Андрей-маленький, беспокойно раскрыв глаза, — совсем забув, надо батьке суп разогреть.

— Это обязательно?

— Сегодня у него отчет, прибежит на минуту — и назад.

— Ясно.

— А вы бы какую таблетку все же приняли, бледный совсем.

— Спасибо, поищу на вокзале. В самом деле неважно себя чувствую. Совсем худо.

— Видно, старое ранение сказывается? — все еще напряженно спросил мальчишка. — У батьки вот тоже. Бывает, болит рука. Нет ее, а болит.

— Да-да… Хороший он у тебя?

— А?.. Добрый. Велосипед обещал купить.

— Это хорошо.

— Что?

— Все… Ты вот что, передавай привет Стефе. Маме привет.

— Ладно. Она рада будет, верно?

— Раз дружили — конечно… — Слова не давались ему, он пробормотал первое попавшееся: — Мы были первые ее слушатели. Я-то помню, как она пела.

— Правда? — Андрейка рассмеялся с явным облегчением, все еще не сводя глаз с Андрея. А тот перевел дыхание, снова присел на пенек, лихорадочно шаря в карманах сигареты. Еще нашел в себе силы, улыбнулся:

— Само собой.

— Обязательно передам. Скажу: горячий привет тебе от командира.

— Скажи просто — от Андрея.

— Ага…

— Как здоровье-то ее? Ей ведь тоже тогда досталось — пуля в плечо…

— Ага. Ничего, обошлось. Все мне рассказывала… Когда еще маленький был. Возьмет меня к себе, а батьку в кухню на топчан, и мы до полночи все говорим, говорим, и я как будто сам все видел. И как тут клуб взорвали, и как бабка уехала. Бабка уехала к деду, а мама тут осталась, вот ей трудно было со мной. А потом на завод пошла контролером, потом в клуб начальницей, потом в исполком… Ничего, обошлось, сейчас хорошо живем… — Он вдруг знакомо скосил глаза, отмахнувшись ладошкой, и все опять в Андрее обмерло. — А нас в Москву осенью повезут, на экскурсию, в Мавзолей, я зайду к вам?..

— Вот адрес. Вот, возьми! — Он вырвал листок из блокнота и корявыми, дрожащими буквами начеркал адрес. — Приезжай, мы еще с тобой подружимся… Только у мамы спросись. — И торопливо, путано добавил: — Все хорошие люди должны быть друзьями.

Мальчишка протянул руку. Андрей порывисто прижал его к себе, чмокнул невпопад в глаза, в щеку и, уже не оглядываясь, тяжело зашагал по заросшему ромашками и мать-мачехой полю, по извилистой стежке, где когда-то обнял упавшую от пули Стефку, по земле, что так неизбывно вошла в его душу первой любовью, дурманящей и горькой, как запах весеннего Полесья.

ПОИСК

Игорю Языкову

Перевод Семена Грохота из столичного НИИ сюда, на подмосковный завод, вызвал, как это обычно бывает при появлении нового человека, естественное оживление и был окутан досужими слухами: то ли не поладил с начальством, то ли причиной семейный разлад, а может быть, просто захотелось окунуться в живую работу. Сам он поначалу отшучивался в своей обычной манере — и вскоре страсти улеглись.

Был он общителен, производил впечатление рубахи-парня, не чурался радостей жизни и по субботам подолгу засиживался в соседнем кафе-ресторане, где и покорил простодушное сердце официантки Анфиски.

Должность ведущего экспериментальной группы он получил после визита своего институтского шефа, заключившего с заводом договор о совместной разработке нового транзистора.

Юрия на первых порах не покидало странное, почти безотчетное беспокойство, о котором он не обмолвился даже Петру, третьему жильцу их холостяцкой квартиры в заводском общежитии. Петр был до смерти рад тому, что все трое, пробавлявшиеся до того времени доводкой старых образцов, получили наконец самостоятельное задание. На Семена он едва не молился.

— Ну, растет наш Семочка, дай ему бог. Идет дело…

Нет, не стоило портить праздник. Тем более что новый прибор, начерно спроектированный головным институтом, казалось, и впрямь пошел удачно. Лаборатория выдавала уже треть хороших образцов. Для начала как будто неплохо.

А Семен… В нем обнаружилась удивительная энергия. Ястребиное лицо под рыжей шевелюрой, то веселое, то озабоченное, мелькало у печи, на участке сборки. Преображаясь, услужливо встречал он начальника цеха Чугунова, мрачноватого дядьку в штопаной гимнастерке. Чугунова Семен явно побаивался, хоть и был обязан ему своим выдвижением. Бывший армеец Чугунов на склоне лет штурмовал техникум, вникал в новое для него производство, и Семен не без такта, четко докладывал обстановку. Потом шутовато крестился: «Ну, пронесло». И снова окунался в дело. Он сумел досрочно выхлопотать оборудование, ездил в Москву к профессору, созванивался, слал ему письма.

Ребята захватывали для него в буфете «сухой паек». Он съедал подсунутый бутерброд, забывая поблагодарить.

Кончилась азотная кислота. И Семен обрушился на заместителя начальника цеха Любу Стриж, временно ведавшую делами лаборатории. Рослая, в широкой блузке, не скрывавшей беременности, Люба молча кусала губы.

— Давай азотку, или будем шабашить! — бушевал Семен. — Не-ет, никаких докладных. Если уж я доложу, так прямо директору!

— Да что ты как медведь?! — не выдержав, совсем по-бабьи вскрикнула Стриж. — С хлебом вы, что ли, ее едите, кислоту?

— Опыты, о-опыты едят!

— Вот я проверю…

— Сочтем за честь, — оскорбился Семен.

Кислоту «реквизировали» у цеха. К ней прибавилась банка, предусмотрительно припрятанная. Юрий не удержался от замечания:

— Сем, а где совесть?

— Не хватит — у тебя займу. — И деланно хохотнул, запрокинув голову.

Пустяк, мелкая стычка возвращала Юрия к прежним сомнениям. Что-то тревожило его в кавалерийской лихости, с какой Семен решал дела, не заглядывая в сущность новой проблемы. Сами печи с их шаткими режимами, которыми командовала Шура Чеховская, пока что оставались загадкой.

Шурочка прибыла из НИИ совсем недавно, в порядке технической помощи: на этом и настоял в парткоме Юрий, вконец обеспокоенный тем, что и на четвертый месяц работы они не перешагнули институтской нормы выхода годных образцов — откуда такая «стабильность»?

Но с появлением Шурочки, самолюбиво воспринимавшей любое замечание со стороны, мало что изменилось. Казалось, их обоих — Семена и Шуру — меньше всего интересовали тайны планарной технологии. Из конторки, куда он нет-нет да и вызывал Шурочку посовещаться, доносились приглушенные отзвуки перепалки, касавшейся каких-то им одним понятных институтских дел. Похоже было — два сообщника выясняют отношения.

Так было и сегодня. Заглянув в конторку, Юрий увидел обоих — небрежно развалившегося в кресле Семена с розовым от возбуждения лицом, нахохлившуюся в углу на диване Шурочку — и сразу почувствовал нервную напряженность их разговора, обрывок которого успел уловить:

— Думаешь, он дурак, твой профессор?

— Напротив.

— Вот именно. Тебе-то видней… — съязвил Семен, резким жестом остановив поднявшуюся Шуру. Юрий еще не видел его таким злым. — Черта с два его обойдешь, даже на таком расстоянии. Престиж! Хоть двадцать окислений ему выложь, он их своим тетрахлоридом, как шапкой, накроет. А под шапкой — шиш. Научный домострой, чужая инициатива, как нож козлу… Что тебе, Юра?

— Вышли остатки кремния.

— Вот как…

— …Вот как, серенький козлик! — рассердился Юра, сам не зная почему. — Иначе зачем бы я тут торчал? Свидетелем интимной беседы? — Он взглянул на Шурочку: — Кстати, и обед уже кончился.

— Да? — обернулась Шурочка, взмахнув ресницами. А Семен, переждав заминку, громко рассмеялся:

— Смотри, какой ревнивый у тебя шеф.

Шурочка, вставая, что-то обронила насчет «серьезного мальчика», Семен с дурашливой догадкой на просиявшем лице пострелял глазами то в него, то в Шурочку. Но Юрий, не поддаваясь розыгрышу, пинком раскрыл перед Чеховской дверь, спросил напоследок:

— Так будешь о кремнии беспокоиться или мне к Чугунову идти?

— А как же, — вконец развеселился Семен, поблескивая золотой коронкой. — Сейчас буду вышибать цеховой НЗ.

Чуть погодя он уже ходил по лаборатории, о чем-то раздумывая, затем пошептался с мастером Надькиным, старым опытником. Застенчивый Надькин слушал, сутуля щуплые плечи, втянутая, с осколочной воронкой щека его подрагивала. Грохот вызвал по телефону самого замдиректора по снабжению. Тот вскоре явился, долго ходил за Грохотом, объяснявшим ему тонкости технологического процесса, пыхтел и только улыбался широким лицом. Возле Надькина Семен как бы невзначай задержался и, кивнув на медную бирку, где якобы гравировались фамилии экспериментаторов, обронил:

— Неплохо придумано, а? Так сказать, запечатлеваем на века. Экспонатик-то пойдет на ВДНХ… Между прочим, и вас решил тиснуть. Вот, Петра затея, — кашлянул Семен, — но ведь справедливо! Экспонат — лицо завода. Завод без снабжения, как корабль без ветрил.

Лицо начснаба утратило блеск.

— Вообще-то, конечно, — неопределенно изрек он и вдруг смешно затрясся, хлопнул Грохота по плечу: — Ну и артисты, бодай вас баран!

Он трясся, утирая платочком щеки, и качал головой:

— Ну и черти, ну и ну — прямо до слез…

Семен улыбался степенно и доверчиво.

Брешь в НЗ была пробита.

— Ну, как? — щурясь, спросил Семен, прикуривая у ребят в коридоре.

За полдень Люба вызвала Юрия к себе в кабинет — крохотную комнатушку с образцами старых приборов на стеллажах, железным ящиком для партвзносов и колченогим столиком.

Когда он вошел, Люба распекала переминавшуюся перед ней травильщицу Вильку, худенькую девчушку с челочкой и смешным, пугливо подрагивавшим на затылке конским хвостиком.

— У нас и так дела не ахти, в чем корень зла, не ясно, а ты еще невнимательна. Не протравила как следует пластину — и все насмарку, передержала в растворе — опять плохо. Соображать надо. Это же не руки мыть — чем дольше, тем чище. И вообще…

— Вот именно, — с неожиданной колкостью ответила Вилька, метнув на Юрия сердитый взгляд, — никто ничего не знает, точной технологии нет.

— Так надо ее создавать. Не вслепую. Пробы ставила, с печью увязывала — нет? А без анализа какая технология?..

Юра исподлобья наблюдал за Любой Стриж. Вблизи ее лицо выглядело особенно усталым. Он мысленно пожалел ее: могла бы уйти в декрет. Или рано еще? Так перегрузки же…

Странно, стоило отвести глаза — и словно не было пролетевших лет… Он видел ее такой же, как тогда, в маленьком полесском гарнизоне, куда она, медсестра окружного госпиталя, прибыла с врачами обследовать их солдатское житье-бытье. И как она схватила лежавшую у него на тумбочке книжку: «О боже, Жюль Верн!» Уже тогда, сразу после войны и пережитой ею в Киеве оккупации, детство, должно быть, казалось ей ужасно далеким…

Жюль Верн протянул между ними невидимую ниточку взаимной приязни. Люба, учившаяся заочно в электротехническом, сагитировала и его. Слала учебники, наставляла в письмах: «Не унывай, братик, вытянем!»

Так с тех пор и пошло — братик и братик. Наверное, ей очень хотелось иметь братика… И вытянула-таки. Бог весть каким образом сдал вступительные, потому что гарнизонная служба его оборвалась внезапно… И потом, в госпитале, где он лежал с бандеровской пулей в ключице, Люба не отходила от него.

— Не раскисай! Абсцесс на исходе, ты уж мне поверь, обойдется, хотя и дрянь рана, надо было сразу ложиться на операцию. А теперь выпьем микстурки…

Кто-то из соседей по палате даже пошутил однажды:

— Везет сержанту с сестричкой. Хороша, только росту малость перебрала.

На что другой возразил:

— Рост любви не помеха. Была бы душа.

Кажется, он и впрямь был немножко влюблен в Любу. Может быть, и она тоже. Никто из них ни разу об этом не обмолвился. Демобилизовавшись, он потерял ее из виду. Лет десять спустя они встретились в министерстве, на совещании по обмену опытом, тогда-то Люба и сманила его из Ленинграда сюда, на подмосковный завод, горячо расписав перспективы поисковой работы. Оптимизм ее подкреплялся давнишним знакомством с директором, Иваном Петровичем, которого и Юрий хорошо помнил по службе в полку… С Любой снова как бы пережили былое, оставшись друзьями, и он лишь порадовался, что жизнь ее устроена, и только рот раскрыл, узнав, что муж Любы не кто иной, как Андрей Кукушкин, бывший его, Юрки, командир. Столько пришлось пережить тогда, в полесском гарнизоне, в первом послевоенном… «Так Андрей — журналист? Добился-таки своего. Вот здорово!» Он забросал Любу вопросами, но та больше отмалчивалась, и лишь по случайно оброненным репликам понял: не очень-то у них с Андреем ладилось…

— И все-таки ты должна быть счастлива! Он же славный мужик.

— Мало печатается, все ищет себя. А на меня шишки валятся.

Он не стал расспрашивать. В гости к ним почти не заглядывал — Андрей обитал в Москве, дома бывал редко. Дружба с Любой в стенах завода приобрела налет излишней деловитости, прошлое вспоминалось все реже, бывали стычки по мелочам — работа есть работа. Но он постоянно ощущал ее поддержку, привык понимать Любу с полуслова, чутко улавливая перемены в ее несколько сумбурной, резкой, но очень искренней натуре.

И сейчас, глядя, как она хмурится, догадывался, зачем вызван.

Вильки уже не было, Люба все еще постукивала по столу тонким, в кислотных ожогах пальцем, на котором поблескивало обручальное кольцо.

— Что, и впрямь сели на мель с азоткой? — как бы мельком спросила она.

Юра пожал плечами, не хотелось затевать свару из-за чепухи.

— Ладно, я знала, не дурочка, слава богу, Юрий Иванович. — Он фыркнул, не привыкший к такой официальности. — Беспокоит меня ваш участок. Да и Семен.

— Почему? — спросил он простодушно и опустил глаза. Противно было дипломатничать, умалчивая о том, что обоих тревожило. — Я в таких делах плохой советчик. Как испорченный барометр — склонность к преувеличениям… Твои слова?

— А все-таки?

— Ну, не знаю… Прочности в Семене не чувствую… А может, ошибаюсь. Что я — судья? Он мне таким кажется, я ему этаким.

— Какая самокритичность!

— Какая есть.

— Вообще-то, он неплохой организатор, неглуп. — Она все еще рассеянно посматривала на Юру, вдруг спросила: — Как у тебя с директором?

Вот еще вопросик… Да никак, обычно, если не считать, что на планерках, где он замещал Любу до появления Семена, приходилось несколько раз схватываться с директором Иваном Петровичем Сердечкиным из-за фондов для лаборатории, когда казалось, что тот недооценивает их работу. Директор — и это слегка задевало — даже виду не подавал, что знает Юрия издавна. Он был замполитом их полка, ведал раскиданными по Полесью крохотными гарнизонами и гостевал, бывало, у них на стоянке. Юрка даже бегал однажды за обедом для него и командира — согревался подполковник с дороги.

Конечно, он мог и не запомнить Юрия — невелика птица, тот, в свою очередь, не лез Ивану Петровичу на глава — не нуждался…

— А собственно, какое это имеет значение?

— У нас же с кадрами неважно, есть вакансии, могу порекомендовать тебя ему. Давно, между прочим, хотела с тобой…

— Да ничего мне не надо! — вспыхнул Юрка, чувствуя, что краснеет — бурно, мучительно. Вот уж не думал, что будет заподозрен в зависти к Семену. — Мне моя работа нравится, менять ее на должность не намерен. И зарплаты хватает пока что!

— Пока — да, а может, женишься, — засмеялась Люба, снимая напряженность.

— Глупости.

— Ой, не могу. — Люба взялась за бока и тут же озабоченно погладила под сердцем… — Ребенок ты еще.

— Что жениться не собираюсь?

— Да нет.

— А почему тогда?

— Ну, пристал. Просто так, ребенок и ребенок. — И уже спокойно, сняв с живота руку, добавила: — Пока на вас не обращают серьезного внимания — опытничайте, но у меня чутье: участок перспективный, так что держи меня в курсе. А Семена, кстати, рекомендовал профессор — я тогда болела, — и Чугунов поддержал. У него же к Сене прямо-таки родственная нежность. — Она поднялась. — Работай, я сегодня пораньше уйду, устаю дико…

«Нежность, — думал Юрий, возвращаясь в лабораторию. — У директора к Чугунову. У Чугунова к Семену. Все правильно… Семен помогает начальнику цеха с курсовыми, таскает ему техническую литературу, иностранные журналы. Тоже надо уметь…» Был и у Юры случай — положил на стол перед Чугуновым только что полученный лабораторный образец, мельком сказал о параметрах и ушел, хотя взгляд начальника был располагающе пытлив, самый раз завязать беседу. Не смог. Неловко усердствовать, лезть с объяснениями! Казалось, это может унизить начцеха. Да еще истолкует неверно…

Это было похоже на запоздалые сожаления. Вот чепуха! Он не собирался состязаться с Семеном.

Удача…

Неделю пробившись над конструкцией транзисторного корпуса, Петр с Надькиным придумали герметичную крышку. Семен, глянув на чертеж, прошептал:

— Гений!

А вот с сердцем транзистора, тончайшим сплавом, образующимся в таинствах высоких температур, по-прежнему было худо. Собственно, никто не знал, почему выход годных образцов застыл на мертвой точке. Где причина? Основным звеном процесса — и об этом каждый знал — была печь, где в потоке газов покрывались окислом пластинки полупроводника. Какова она, эта защитная пленка, насколько прочна ее структура, не порочен ли, наконец, сам метод окисления? Об этом стоило подумать.

Семена, по-видимому, срывы тревожили не меньше, чем других, но он держался этаким молодцом, строго придерживался институтской технологии и в поддержке профессора, казалось, черпал запасы душевного здоровья.

Пожалуй, самым спокойным человеком была «начальница печи» Шурочка. А уж кому, как не ей, следовало волноваться!

В полдень, когда была заложена новая партия кассет, он попросил ее не отлучаться, а сам решил заглянуть к Любе, поделиться соображениями насчет печи — авось что-нибудь посоветует. У Любы острый ум, поговорить с ней нелишне, в этом он не раз убеждался.

В конторке он застал Андрея, обычно приезжавшего из Москвы на субботу и воскресенье. Сегодня только пятница, как видно, у литераторов со временем полегче…

— Вот явился мой богоданный, красно солнышко, прямо с поезда. Присаживайся, Юр.

И по тому, как просияла Люба, взглянув на мужа, Юрий понял, что не так уж у них плохо, как казалось во время редких его посещений, когда оба супруга вроде бы ни с того ни с сего начинали дерзить друг дружке, не стесняясь его присутствия.

Любу отвлек телефон. Выслушав чей-то частивший тенор, она бросила трубку и уже в дверях сделала Андрею ручкой.

— Потерпи, я ненадолго, опять затор…

Оставшись одни, некоторое время сидели молча. Андрей закурил, мельком взглянув на выцветший плакатик над столом: «Не курите, даже если вам разрешают!» — собственноручное художество Любы. Юрий украдкой посматривал на бывшего своего командира, в который раз удивляясь тому, как он сдал, постарел. Будто впервые увиделись после памятной той зимы в Полесье, где пути-дороги их разошлись: Юрий с бандитским осколком в плече попал в госпиталь, Андрей подался в рейд по следам Ковпака — очищать леса от бандитов… Никак не мог привыкнуть к седым вискам, худому, будто усохшему от ветров и солнца, лицу с неизменным выражением насмешливой отрешенности.

— Что-то мы невеселы, — сказал Андрей, развевая ладонью дым. — Дела сердечные?

— Со «Звездой» мучаемся.

— Поглядеть бы.

Юрий воспрянул: хорошо бы подключить Андрея, пусть бы написал, привлек внимание…

— Давно пора.

— Что спешить? — Андрей улыбнулся одним ртом. — Сюда мчался на электричке, электричка — по земле, земля мчится в космосе, а куда — неведомо. А наука-то куда движется? Тонны информации, тома разобщенных знаний… Скоро разучимся понимать друг друга.

— Ничего — поймем.

— Когда? Познав самих себя? Ну, это венец прогресса, дальше ехать некуда.

Юрий рассмеялся, махнув рукой, мол, пустой спор.

Падавшее в окно солнце золотило потертую кожаную куртку Андрея. Сколько Юрий помнил — все одна и та же. Это уже стиль. Должно быть, у него и плаща не было, напрочь равнодушен человек к собственной внешности. И к тому же бессребреник. Это он притащил Юре на новоселье диван-кровать, а ведь сами-то с Любой живут небогато. И то ли эта широта в Андрее, то ли былой авторитет… так или иначе, Андрей был, пожалуй, единственным человеком, с которым Юра по старой памяти был сдержан, не давал себе воли, а своеобразный «нигилизм» воспринимал как присущее литератору чудачество — спокойно, с какой-то почти родственной теплотой. При этом слегка робел, терялся, и жизнь начинала казаться совсем не такой простой и ясной, как хотелось бы…

«Когда-нибудь поймем», — прозвучало с наивной убежденностью.

— Ну, спасибо, утешил. — Андрей пригасил сигарету в спичечном коробке. — Видно, зря я загрустил раньше времени.

«Это точно, что загрустил, знать бы — почему». А вслух сказал:

— У каждого своя убежденность.

— Принимаю твою — на веру.

Похоже, ему нравилось подтрунивать над бывшим сержантом, но тот лишь улыбался, не поддаваясь на удочку.

— Ты-то принимаешь, — сказал Юрий. — А мы-то пока далеки от цели.

— Вот именно, — уточнил Андрей. — Каждый по-своему прав, и никто ни черта не знает, однако ты сейчас с серьезным видом начнешь объяснять мне про вашу «Звезду»…

«Никто ни черта?.. А может, наоборот? Чтобы притязать на крохотную компетентность, надо очень и очень много знать. Гору свернуть».

— Не стану. По-моему, запутались мы.

Андрей насупился. Наверное, кое о чем был наслышан, и его волновало все, что так или иначе касалось Любы, отвечавшей за лабораторию.

— Пойдем — покажешь. — Он поднялся.

— Прошу. — Юрий нехотя уступил ему дорогу и не удержался от подначки: — Между прочим, мы выходим с тобой в дверь, а не тычемся в стену. Руки, ноги, глаза, координация движений, гармоничность природы. Изучать ее надо, и долой скепсис!

— Так просто? — оглянулся Андрей, округлив глаза. — А к чему эта хреновина с поучением?

— Пролог к лаборатории. Будешь постигать, я — объяснять.

— С тайной надеждой на помощь прессы?

— Вот именно, догадливость — одно из проявлений разума.

— Ты прицеплен к земле, как и полагается эмпирику, а меня тянет черт знает куда.

— Тогда надо в церковь ходить, а не на завод.

Андрей рассмеялся, помотав головой.

Около часа Юрий водил его по участку… Окисление, фотолитография, протравка, диффузия — целая технологическая цепь, создававшая в кристалле кремния плоскости, «планары», укрепленные окислом границы проводимости. От их надежности зависела работа схемы. Вычерченная Юрием на клочке бумаги, она напоминала сужающиеся пирамидой террасы. А на ладошке у Шурочки лежала квадратная пластинка величиной с ее ноготок. Только побледней. И пока она по просьбе Юрия комментировала режимы, он нет-нет да и ловил на себе взгляд Андрея. Впрочем, гость вскоре увлекся, торопливо заполняя блокнот.

— Стало быть, закавыка в прочности окисла, в этой пленочке?

— Это совсем не пустяк. Чувствую инстинктом — ненадежна. — И вдруг его будто осенило. Догадка была расплывчата, туманна, но смысл ее был прост как хлеб: а что, если побоку тетрахлорид, осаждающийся на пластинку пленкой окисла, а подобрать температуру, самую высокую, какая потребуется, и заставить кремний самоокисляться? «Родная» кожа вместо этой дурацкой пленки!

Он невольно произнес это слово вслух и объяснил Андрею, в чем дело. В это время он не смотрел на Шурочку, не спускавшую с него глаз, он вообще ничего не видел, не слышал, утратив ощущение окружающего.

— Андрей, ты аист.

— Не понял.

— Птица, приносящая счастье. Впрочем, может, я ошибаюсь.

— В отношении меня — нет. Недаром я сам невезучий — все мое уходит к другим.

— Шуточки.

— Так тебе это сейчас пришло в голову? А до этого не искали?

— Какой там искали! По готовому, меняли режимы, приспосабливались. Мертвому припарки.

— Юрочка, ты… и приспособленчество? Несовместимо. Нехорошо!

— Я больше не буду. Я подумаю.

На обратном пути Андрей заглянул к Любе и сказал, что подождет во дворе. Сколько надо, столько и будет ждать. У Юрия было свободных полчаса. Они вышли из подъезда и уселись под липкой на скамеечке.

Андрей достал сигареты.

— Куришь много.

— А ты молодец… И девчонка ничего, где вы ее выкопали?

— Молчи. У тебя Люба есть.

— Люба из породы жен.

«А Шура, должно быть, нет», — кольнула мысль.

— Так легко определяешь людей — с первого взгляда?

— Жизненный опыт. — Андрей рассеянно дымил, казалось, мысли его, занятые совсем другим, были далеки от окружающего. — Натура, по-видимому, жестоковатая… — Откровенное недоумение собеседника подхлестнуло его: — Ну, жесткость, может быть, не совсем точно, скорее, нацеленность, такие люди лишены смягчающих рефлексов, резки, неожиданны в поступках, что не всегда приятно для друзей и близких… Не замужем?

— Вроде бы.

— Ей нелегко будет найти человека.

— С такой-то внешностью?.. Довольно о ней. — И снова перехватил острый взгляд Андрея:

— Уж не заинтересован ли ты?

Вот уж и в мыслях не было ставить себя рядом с Шурой, просто не терпел двусмысленных суждений, к кому бы они ни относились. Андрей пытливо улыбнулся.

— Конечно, найдет. У каждого бродит по свету своя половинка… Этакий рыцарь — интеллигентный, деликатный и житейски неопытный, чтобы не лез в душу. Прекрасный альянс, все счастливы.

— К чему ты все это? — буркнул Юрий. Перспектива счастья благодаря собственной житейской глупости показалась ему забавной.

— А вообще, конечно, все чепуха, — сказал Андрей, — определить человека — труд непосильный. При различии характеров — одинаковые поступки, и наоборот. Все очень сложно, зыбко, субъективно. Но у тебя, как всегда, все будет хорошо. С тебя сто граммов за счастливый конец. Невелик гонорар.

Юрий даже обрадовался неожиданному повороту темы.

— Закусочная рядом, могу поставить.

— Шучу. И ужасно рад, что ты все тот же, прежний. Чистота и доверчивость. Вот, — он назидательно поднял палец, — такой-то вашей Шурочке и нужен.

В подъезде появилась Люба, и они стали торопливо прощаться.

— Заглядывай, совсем нас забыл…

— Постараюсь.

* * *

Он вернулся вовремя.

Кассеты были вынуты из печи, и надо было проследить за тем, чтобы выборку тотчас отправили на испытание.

Образцы вернулись через час с сопроводиловкой — на чистом листке стояли все те же неутешительные цифры, параметры барахлили, годность была заниженной. Восторг, вызванный счастливой, как ему казалось, догадкой, поулегся — он просто не знал, с какого конца начать, настроение упало, каждая мелочь начинала раздражать.

Он выговорил двум девчонкам за пыль на подоконнике, хотя вряд ли она там была, вентиляция работала исправно. Обернувшись, увидел Шурочку, небрежной походкой удалявшуюся, должно быть, в курилку. Как будто ничего не случилось, дела в ажуре. И это его вконец вывело из себя, хотя Шурочка имела полное право выкроить пять минут.

Вот она возвратилась к печи, и он, с минуту поколебавшись, подсел к ней, подыскивая, с чего бы начать разговор.

Шурочка сделала вид, что не замечает его, усиленно рассматривала очередную обойму с пластинами.

— Александра Васильевна…

— А, это ты, шеф.

Голос ее прозвучал неожиданно певуче и мягко — так говорят добрые тети, встретив на улице соседского ребенка. Надо же…

Она сама, оседлавшая стул-вертушку, была похожа на ребенка. Под темными скобками волос туманились синие, в сизину, глаза. Сине-серые на смугловатом лице — керамическая куколка. Юрий прикрылся рабочим журналом, пытаясь что-то понять в бисере косых столбцов. Пробы, пробы. Поди разберись, что там творится в раскаленном горниле, все равно что стрелять вслепую. И Шурочка, судя по всему, стреляла, кажется даже не стараясь разглядеть попадания, уж очень много одинаковых проб. Это его рассердило, но он промолчал и тут же поднялся, потому что в это время появился Семен, задумчиво глядя в раскаленный канал печи. Они заговорили вполголоса. Шурочка оглянулась:

— Куда же ты, шеф, у тебя ведь ко мне дело.

Он лишь на мгновение обернулся:

— Потом…

Как будто он и впрямь боялся говорить при Семене, такое ощущение — словно его поймали с поличным. Он уже сожалел, что не спросил при нем. А о чем, собственно, спрашивать? Смешно, но тот невольно подслушанный им в конторке разговор о профессоре почему-то не давал покоя. Ведь они упомянули тетрахлорид. Что-то здесь крылось. Имело ли это отношение к их поиску или было отголоском каких-то институтских дел?

Выходили из лаборатории усталые, точно ступали с корабля на твердый берег. Шли по скверу вдоль проспекта. Щемяще пахли проснувшиеся табаки, белые, с осенней подпалинкой.

Только Шурочка, отсидевшая смену у капризной печи, выглядела безразличной. Хрупкая, тонкая, в замшевой куртке и с прической шлемом, как у Тиля Уленшпигеля, шла раскованной походкой, посвистывая.

— Мальчики, сходим в кино?

Глаза ее, чуть удлиненные, с неуловимо-текучим блеском, казалось, смотрели мимо людей.

— Кино? — нахмурился Семен, исподлобья окинув взглядом Шурочку. — А дочку на кого?

Она засмеялась чересчур уж весело:

— А хоть на тебя, — и, словно споткнувшись на слове, зачастила: — С хозяйкой посидит. Или мне четыре стены уготованы? Не в тюрьме живем.

— Ладно, я посижу, — вызвался Семен, как бы подыгрывая Шурочке, — я и ребята за компанию, сразу три няньки.

— Хватит двух. А Юрочка меня в кино сводит, как, шеф?

У него екнуло сердце. Ответь он сразу — выйдет слишком поспешно. Он пробормотал что-то насчет чертежа, над которым им с Петром надо еще посидеть. Но Шурочка уже отстала, взяв под руку Надькина.

— Ну что, Лукич, свезти вас на дачу, что ли? Я ведь с вами за домкрат еще не расквиталась. Внучку прокатим, цветов нарвем…

Слесарь ласково пробубнил, что услуга не стоит трудов. Юрий не мог простить себе неуклюжести — растяпа!

Он перехватил взгляд Семена, угрюмый, рассеянный, затем пошарил глазами в пестрой субботней толпе. Надькина и Шурочки уже не было. То ли свернули домой, то ли в гараж.

Семен, стянув свою рубаху еще на лестнице, сказал как бы про себя, ни к кому не обращаясь:

— Что-то мы, ребятки, увязаем. Завтра катану к профессору, с еловым букетом и коньяком в середке — подарок Подмосковья, для смягчения сердца… В договоре обусловлена широкая научная помощь, а он что-то не телится. Они там сами по себе, а мы тут.

И в сердцах пнул ногой дверь.

— Слышал ваш разговор с Чеховской, — сказал Юра, — не совсем понял, о чем речь… Нас касается? — От него не укрылось легкое замешательство Семена, впрочем, он так и не обернулся, лишь досадливо дернул плечом. — Может, есть смысл прощупать какие-то новые ходы?

— Ну как же, — хмыкнул Семен, — план побоку, даешь изобретательство?.. Работаем параллельно, мое дело — доложить результаты…

— Сам же сказал — нам отвечать.

Семен промолчал, думая о своем, а может, просто не принял реплики всерьез, это на него похоже. Едва Юрий успел запереть дверь, как тот уже плескался над ванной, покрякивая от удовольствия.

— А что, братцы, и вправду сходим? Очаровательная «Ведьма». Два часа приглушенных эмоций. Только сначала гуляш. С картошечкой! Бр-р… Чья там очередь стряпать? Петра?

— Юрочкина.

— А-а, шефа? Великолепно! Обожаю Юрочкины обеды. Пересолу не будет, абсолютная гарантия. По причине высокой нравственной устойчивости.

— Не понимаю, — сказал Юрий, — зачем было Чеховскую обманывать? Пошли бы все вместе…

— Обманывать? Петр! Нет, ты слышишь! — загоготал Семен. Плечи его — могучие, в жемчужных каплях — восторженно вздрагивали. — Нет, хватит с нас. Побаловались — и гуд бай. Как сказал Наполеон после Москвы, не будем углубляться…

— Ты… о чем?

— Все о том же. Семейная тайна.

— Трепач…

— Точно.

— Нет, правда?

— Правда. А как же! — Золотой зуб придавал Семену выражение искушенности, и Юрию стало противно — до тошноты.

Он все никак не мог повесить куртку и уйти: пальцы не слушались.

Семен резвился, кося сквозь брызги совиным глазом.

— Не веришь, можешь сам убедиться — эмпирически! Попробуй закинь удочку. Как в свое время наш профессор, — с неожиданной злостью бросил Семен, тяжело задышав. — Впрочем, не знаю, насколько там клюнуло. Ах, ах, легкий флирт, стариковская сентиментальность. А выглядит-то он бодро, сам же видел.

Он обернулся к Юрию, отфыркиваясь, словно вынырнул из воды, лицо его было красно и уже не улыбалось.

— Мелешь чепуху, — уже спокойней сказал Юрий, чувствуя за нападками Семена обычную ревность. Черт знает какие у них с Шурой отношения. — «Убедись… профессор». Что ж она, по-твоему, вещь?

Он торопливо отпихнул Семена от ванны, словно боясь услышать возражение. Но тот уже и сам обходил его сторонкой, с комичной тревогой в хищно расставленных желтоватых глазах.

— Петр, ты слышишь?

— Ну, что там? — донеслось из кухни. — Дай спокойно червячка заморить.

— Как что? Как что? Мы, кажется, слишком беспечно отнеслись к возможности пересола! Человек на грани катастрофы, а ты спокойно жуешь колбасу! Нет, ты вглядись в это беспредельно честное, интеллигентное лицо, на котором уже проступают признаки неизлечимой болезни, известной в латыни под названием аморе мортус!

Слова привычно били из Семена, как вода из брандспойта, но сейчас что-то настораживало в этом фейерверке — сухая, недобрая затаина.

— Ну, чего ты на меня уставился? Мойся. И убери с лица свою колкую улыбочку, а то я краснею… Шеф!

Сунув голову под душ, Юрий с облегчением вздохнул. Черт бы побрал Семена, а заодно и Шурочку. Почему его должна волновать судьба чужого человека? Шеф! Дурацкая кличка, которой он обязан Любе Стриж. Это она, радушно приняв Шурочку, решила, что гостье нужно создать «теплую атмосферу»: человек в чужом городе, у нее какая-то семейная драма, она не должна чувствовать себя одинокой.

Как бы не так! Не только в городе — во всем районе, наверное, не осталось уголка, где бы не побывал за месяц ее голубой «Москвич», развозя рабочих на крестины, именины, свадьбы. По утрам у нее припухшие глаза. Опаздывает, зато к концу дня удивительно пунктуальна. Без пяти пять на ней уже пыльник. «Что так рано?» — «Пока выйду, будет ровно пять». Куда только он ни пытался ее вовлечь — начиная от стенгазеты и кончая лагерной комиссией (ведь у нее тоже ребенок), — ни разу не явилась. Начнешь уговаривать — взглянет как в пустоту.

Правда, сегодня… Да, что-то с ней сегодня случилось: приглашала. Только незачем было говорить ему «шеф»… И еще она сказала «Юрочка». Странно…

Нащупав полотенце, протер глаза. В дверях, прислонясь к косяку, стояли Петр и Семен. В руке у Семена качалась алюминиевая сковородка. Тонкие ноздри его насмешливо вздрагивали.

— По-моему, ты все-таки не прав, — сказал Юрий упрямо. — Вот если к женщине… ну, в общем, к человеку относиться с уважением, он не сможет не оценить этого, тем же и отплатит, вот так!

Он опустил ресницы, длинные, черными метелками, с внезапной остротой понял, что вид у него в эту минуту до отвращения наивный.

— Ангел! — прошептал Семен.

— Лучше ангел, чем черт.

— Синева. Чистота. Сверкающие высоты!.. А вообще, оставь ее в покое.

— Хватит! — перебил Петр, оттирая плечом Грохота. — Один ноль в пользу возвышенных натур. Самое время поручить ему дело сугубо земное.

— Например, поджарку, — поддакнул Семен. — Мясо режут так: берут ножик…

— Хотите — стряпайте. А я не хочу. И в кино тоже.

Приятели молча переглянулись.

— Ну, это уже предательство, — поморщился Семен. — Сам установил строгое домашнее расписание… Ладно, мы тоже не пойдем. Ляжем и будем голодать. И пусть тебя замучит твоя чистая совесть. Все! Через полчаса идем. Спустимся в кафе, Фиса сдает смену и отвалит нам из собственного резерва на десертик. А мы ее — с собой.

— За ее же счет?

— Сдаюсь, — сказал Семен. — Пошли, Петр, человек просто экономит, как бы его на билет не раскололи.

— А с Шурой бы пошел? — спросил Петр.

— Н-не знаю.

— Вот видишь, — усмехнулся Семен. — Я же сказал: катастрофа. Гибель «Титаника».

— Чудак, — вздохнул Петр, — канителиться тут весь вечер?

…В комнате сгущались сумерки, квадратом алела распахнутая на закат балконная дверь, по бокам ее опавшими парусами колыхались занавески. Стол. Кровать. Этажерка.

Читать не хотелось.

В углу валялись забытые гантели. С детства он мечтал быть высоким, потому и стал заниматься. Оказалось, что поднимание тяжестей тормозит рост. Но уже было поздно, привык. Мать качала головой, когда он, уезжая, запихивал эти болванки в брезентовый куль. Взял бы лучше вещмешок с ватрушками. Спорить с сыном было бесполезно. В пятнадцать лет он уже работал, да и потом, после армии, был не только студентом, но и кормильцем.

Поднял литые кругляши, выжал их пару раз, подбросил. И отошел, придвинув плетеное кресло к балкону. Положительно не знал, чем заняться.

С кухни доносились перестук посуды, ворчливый голос Семена. Потом он крикнул:

— Шеф! Помоги завязать галстук.

Скрипнула дверь. Юрий повернулся в кресле.

— Тю! — фыркнул Петр. — Уже в пижаме?.. Мы тебе там оставили, с лучком.

— Ладно.

— Может, все-таки сходим? После кино потанцуем.

Нет, надоело слушать всю дорогу Семена да смотреть, как буфетчица Анфиса заискивающе хохочет. Не нужна она ему, и он ей, наверное, тоже.

— Сыграли бы здесь в шахматишки. Кой черт там делать?

На круглом курносом лице Петра пестрели веснушки, верхняя короткая губа обнажала десны, казалось, он все время виновато улыбается. Юрию вдруг захотелось, чтобы он остался. Но…

— Пошли, Петруха! — прозвучало за дверью.

С минуту еще туфли Петра поблескивали на пороге, затем исчезли. Ну и пусть. Одному даже лучше.

Облака уплывали к закату — белые, с плоскими алыми днищами. И далекая заводская труба над срезом балкона тоже плыла. Потом все остановилось. Бездонное небо кружило голову. Тугая, колышущаяся синева. И в ней далеко-далеко проклюнулась первая звездочка. Лучи ее росли в смеженных ресницах, маня и тревожа. Может быть, та самая, что виделась в детстве с травяного поля за аэродромом, где он ждал с полетов отца. Скалистая звезда с красным цветком альпареллой на самой вершине.

Альпарелла — чудно́е имя, то ли вычитанное, то ли выдуманное. Символ сказочных богатств, удивительных кладов, которые он, ученик девятого «А», подарит родному городу. А цветок — ей.

И он снова вернулся на мгновение в те давние дни, представил на скале фигуру открывателя со вскинутыми к небу руками. А кто она? Не все ли равно. Главное, что она будет. Иначе разве стал бы он искать альпареллу, бороться со смерчами и пустотой?!

«Он твой, понимаешь?»

«Понимаю», — скажет она.

«Чепуха… Господи, о чем я думаю?»

Наверное, он вздремнул, и все это приснилось. Протер глаза, увидел себя в круглом бритвенном зеркальце — худое смуглое лицо, черную завихрушку надо лбом — и почувствовал, что краснеет. Интересно, почему есть вещи, о которых нельзя говорить вслух? Засмеют…

«Мальчишка и есть, не чета Семену. Правда, Семен постарше, но ведь и мне уже тридцать».

Летчиком он так и не стал, хотя военком, тоже в прошлом военный пилот-испытатель, сказал на поминках отца весной сорок пятого: «Одобряю твое намерение, пойдешь на смену Ивану, помогу». Не смог помочь, не прошел Юрка испытаний, вестибулярный аппарат подвел. Зато как он обрадовал мать, когда спустя год приняли его на электротехнический, после армии уже через три года послал ей первый перевод. На практике заработал. А когда они стали возиться с полупроводниками, старая мечта словно ожила, приняв новое воплощение. Ведь то, что они делали, рано или поздно, возможно, примут на вооружение ракеты, космические корабли. Какой-то маленький узелок, деталь, сделанная его руками, полетит туда, в неведомое пространство. И он, не делясь ни с кем своей радостью, чувствовал себя причастным к небесным рейсам, к будущему, ради которого так рано ушел из жизни отец.

Телефон трещал настойчиво, долго, ему не хотелось подходить: должно быть, кто-то из многочисленных знакомых разыскивает Семена — кому еще звонить в субботний вечер? Он снял трубку, сказал:

— Слушаю, — и тотчас ощутил спазмочки в горле.

— Ты что, простыл? — спросила Шурочка. — Один дома?

— Да нет. Такая духота. — Он откашлялся и начал путано объяснять, что сейчас-то он один, ребята недавно ушли… когда будут — неизвестно. И сам не понял, к чему эти подробности.

— Да они мне и не нужны вовсе. — В голосе ее почувствовалась усмешка.

— И Семен?

— Тем более!

— А кто тебе нужен?

— Передай ему: мы с Надькиным все-таки решили завтра поехать к нему на садовый участок, надо помочь старику забрать вещи.

«Завтра и позвонила бы…»

— А вдруг опоздаешь в понедельник?

— Ну… Мне же в садик дочь отводить.

— Ладно, передам.

Он положил трубку и еще долго стоял, глядя с балкона на краснокрыший, тонущий в соснах городок.

* * *

У Надькина дергалась щека, по-детски моргали ясные глаза. Из его сбивчивой речи Юрий только и понял, что Шурочка сидит в милиции и ему нужно немедленно явиться к парторгу. Часы показывали девять, у печи дежурила одна Вилька, девчонки-подсобницы болтали у окна с парнями из цеха.

— Да я-то при чем? Скажите Грохоту!

Надькин, переминаясь, скрипнул протезом…

Пришлось идти.

Еще издали сквозь стеклянную дверь заметил — Любы в кабинете не было. Коренастая фигура Чугунова возвышалась над низеньким столиком, облитая лучами солнца. Строгое, точно из темного дуба, лицо поблескивало усталым глянцем: перед ним лежала книжка, видимо учебник.

Юрий остановился, не решаясь входить. Отношения с новым начальником оставались неясными. Началось с приезда профессора. Семен схватился за новую разработку, не обсудив как следует разделение обязанностей: что будет делать институт, что цех. Юрий сказал ему напрямик: «Может, твоему Чугунову реклама льстит, но он некомпетентен, а ты-то соображаешь». Семен отмахнулся, но, кажется, понял. На другой день потребовал прислать институтского специалиста — Шурочку. Значит, Семен все-таки переговорил с Чугуновым, а заодно мог брякнуть насчет «некомпетентности» и «рекламы». С него станется.

Чугунов словно бы не замечал Юрия. Обращался на летучке коротко, приспустив тяжелые веки, — казалось, он смотрит тебе на ноги. Юрий убеждал себя: «Все я выдумываю, мнительность». И старательно избегал начальника.

Да, а сейчас ему надо выручать этого самого специалиста. Специалистку…

«Может, подождать Любу в коридоре?» Но в последний момент отворил дверь.

— Меня парторг вызывала!

Вот всегда так — от неловкости тон становится вызывающим.

— Вам же Надькин объяснил, — прогудел Чугунов, не поднимая век. — Сами толком не знаем. Выясните, постарайтесь уладить. Позор!

— Мне позор?

— Без пререканий нельзя? Поручили — делайте!

Юрий вышел из кабинета сам не свой. От обиды даже в горле пересохло.

На лестнице за ним увязался Петр.

Два квартала, отделяющие завод от отделения милиции, преодолели за пять минут. Петр, не привыкший к таким скоростям, стойко пыхтел, вытирая лоб.

В дежурке царил холодноватый полумрак. Лицо дежурного было в тени, и Юрий после улицы только и разглядел белые усы и кирпичные скулы. Сбоку на красной облупленной скамье сидела, нахохлясь, Шурочка — тщательно припудренная, с царапиной на щеке.

Объяснение было коротким. Чеховская проехала по неогражденному цветнику. Юрий нервничал, стараясь не глядеть на нее, просил поскорее уладить дело.

— Отпустить, отпустить… — тянул старшина, — а кто будет меры принимать?!

— Мало вам мер, — процедила Шурочка, трогая царапину. — На ваших милиционеров я еще буду жаловаться, пусть их научат обращаться с женщинами!

— Да помолчите вы… — вспылил Юрий, — Александра Васильевна!

— Вы себя как вели? — вскипел и старшина. — Проехали на красный свет. Постового обругали.

— Ничего подобного!

— Как женщина? А мы до вас, значит, с белыми перчатками, с реверансом? Если б не постовой, вообще гробанулись…

«Так можно спорить до бесконечности, — подумал Юрий. — Кто из них прав, поди докажи».

— Вот я и говорю, — вмешался Петр, — это вы верно поступили, товарищ старшина, что задержали гражданку. Но Маяковский как говорил? «Моя милиция меня бережет»? — Старшина кивнул. — Так вот, бережет для чего? Для полезной деятельности, так? А у нас дело на заводе стоит без гражданки. Государственной важности дело! Полупроводники. Это ж вы сами понимаете. Служба!

— Вот именно, — буркнул старшина, — служба есть служба. Разве я не понимаю! Тут и глупый поймет. А колесить по городу в нетрезвом виде…

— Вы можете это доказать?

— Э, — усмехнулся старшина, укладывая в стол папку с протоколами, — мы как-нибудь соображаем, когда от вас лавровкой несет! Прошу принять меры! — строго обернулся он к Юрию. — Штрафчик пришлем, будьте спокойны.

В коридоре Шурочка продолжала возмущаться.

— Надо же, лавровкой! Вчера вечером с дороги… Дождь прихватил. А утром и в рот не брали. Бурбон!

— Хорошо, что меня взяли, — сказал Петр. — А старшина этот — дядька мировой, другой бы на его месте…

— Ха! Все равно отпустили бы. Я с начальником мимоходом перемолвилась. Все глаза пялил, подмигнула ему.

— Во дает, — засмеялся Петр.

— Вы бы еще на техталон собственное фото прилепили, — вырвалось у Юрия, — в неглиже. Полная гарантия безнаказанности.

— Ты просто свинья!

— Ну почему? Это венец вашей логики.

Шурочка вышла из участка с поднятой головой. Юрий молчал, глядя под ноги. Подавленный происшедшим, он не мог ее понять. Неужели она не чувствует унизительности своего положения?

— Называется, помогла старику. В деревне увязли, и тут одни неприятности, — обронила тихо. — Поедемте или пешком? — Она стала отпирать дверцу «Москвича».

Юрий пошел не оглядываясь.

— Надо же, — услышал он вслед, — чистоплюй…

Он ускорил шаг, все еще слыша доносившийся издалека ее голос:

— В чем я виновата? Что частники ездить не умеют, торопилась, а этот трус тормознул ни с того ни с сего, я и заехала за линию. Зад бы ему смять — и пусть бы отвечал…

В проходной его ждал Петр.

— Юр, зачем ты так?

— Что?

— Человек пострадал, а ты…

— Может, хватит тебя одного… для сочувствия?

Лицо у Петра потемнело.

— Эх ты, — кинул он вслед дружку, — святой Георгий. Чтоб тебе никогда из рая не вылазить! И жены не иметь…

Когда Юрий вошел к парторгу, там возле стола уже стояли Семен и Шурочка.

— Есть, договорились, — видимо заключая беседу, сказал Семен и похлопал Шурочку по плечу. — Больше не повторится. А ты что же, шеф, зеваешь? А?

Дверь захлопнулась. Стриж ладонью стерла с лица улыбку.

— Больше от меня ничего не требуется? — спросил Юрий.

— Нервничаешь?

— А что мне — веселиться? У нас дело не движется, увязаем! — И махнул рукой, вышел.

В коридоре он видел, как Семен с Шурочкой, пересмеиваясь, вошли в лабораторию.

Лишь на мгновение он задержался на сборке и прошел к печи. Шурочка уже закладывала первую партию кассет. Ей помогала подсобница Вилька, похожая на пастушонка, с облупленным носиком и соломенной копешкой на голове.

— Потеряно время, — сказал Юрий.

— Наверстаем, — ответила за Шурочку Вилька. Отвернулась и добавила: — На загрузку — час.

Он удивленно прикинул: обычно подготовка к загрузке печи отнимала больше. Оказывается, можно за час? Ничего себе — старались.

— А качество?

— Пока все то же, — сказала Вилька, — процентов тридцать пять.

Чуткие пальцы Шурочки, пожалуй, излишне торопливо перебирали кассету с полупроводниками. Тонкие пальчики с облупленным маникюром и не очень чистыми ногтями: шофер! Она тотчас спрятала их в карманы халата, замерла, выжидающе сжав губы.

На мгновение в нем шевельнулось что-то похожее на жалость.

— Надо бы растянуть день, — голос его прозвучал мягко, как просьба, — задерживаться на часок после работы.

— У меня ребенок.

«Кочевать по деревням — ребенок не помеха», — подумал он, а вслух спросил:

— Он в круглосуточном?

— В нем! Ясно? И оставьте меня. Пристал, как…

Кто-то из сборщиков обернулся. Подсобница скрылась за стендом. Юрий почувствовал, что у него горят щеки. От Грохота вышла Люба Стриж. Увидев Юрия, пристально посмотрела на него, уже зайдя за стеллажи, вдруг свернула к печам.

— Что тут у вас? Запарка?

Он вкратце объяснил, в чем дело, заключил:

— Ну и вот… хотим разобраться в сверхурочное время.

Стриж слегка сощурилась: поняла.

— Значит, ломать трудзаконодательство?

— Выдержит законодательство.

— Гм… что ж, я не против. А ты как, Александра Васильевна?

Шурочка пожала плечами, хмыкнув неопределенно.

Но вечером, когда лаборатория начала пустеть, она все еще сидела, склонясь над шкалой. Юрий отвел Петра в сторону, сказал, дергая за рукав:

— Останемся, поможем? А то неудобно… Одна голова хорошо, а три…

— А может, две?

— Я серьезно, — рассердился Юрий. — В простом человеческом жесте увидеть черт знает что! Школа Семы Грохота…

Петр ужаснулся, прижав к сердцу ладонь: у него и в мыслях не было ничего несерьезного!

Возле Шуры оставалась все та же Вилька.

— Привет рабам труда, — сказал Петр, когда они подошли к печам.

Шурочка улыбнулась.

Взяли журнал режимов, испещренный пометками.

— Прямо какой-то санскрит, — буркнул Петр, — сирус-папирус.

— Ничего, — шмыгнула носиком Вилька. — Постигайте для общего развития!

— Тю-тю, — сказал Петр, радуясь возможности отвлечься, — ты, Виль, с язычком!

— У меня еще тысяча достоинств, — добавила Вилька, — но тебе их трудно увидеть. Понял, санскрит?

Юрий удивленно взглянул на нее. Петр разулыбался.

— И нечего удивляться, — заметила Шурочка, — у нее же два курса института. Учится и работает.

— Так. — Голос Петра зазвучал с почти братской снисходительностью. — Как говорится, связь с жизнью. Это хорошо. Я от мамки ушла, я от папки ушла…

— А я из детдома, — уточнила Вилька, насупясь, и, собрав в корзинку использованные ампулы, пошла в цех — важно, как петушок. Из-под длинного халата выглядывали узкие брючки и туфли на гвоздиках.

Шурочка выглядела усталой, потянулась на вертушке.

— Умираю, есть хочу, не доберусь домой.

— Могу угостить кефиром, — сказал Юрий, а про себя подумал: вот случай поговорить о том, что его давно интересовало. Разговор ее с Семеном тогда, в конторке, не давал ему покоя. — Зайдем в буфет?

— Пожалуй.

В буфете было пусто, шумел вентилятор. У холодильника дремала усатая буфетчица. Шурочка помешивала в стакане кефир, отчужденно молчала. Он тяготился, не зная, с чего начать, как подступиться, стойко допивал вторую бутылку — больше не лезло. Под конец не выдержал, спросил, прерывая молчание:

— Так что это за «шапка из тетрахлорида», помнишь?.. Если не секрет?

— М-м? — очнулась она, но от него не укрылась легкая тень недовольства, скользнувшая под приспущенными ресницами. Кажется, впервые он видел так близко ее лицо с узким, чуть вздернутым носом, дымчатые, раскосо приподнятые глаза. «Ничего особенного, не такая уж она и красивая, — подумал он с некоторым даже облегчением, — все, как у всех, обычно».

Шурочка натянуто улыбнулась:

— Так вот ты зачем меня приглашал… А я думала — любезность.

— Почему… совсем нет, то есть… — Он вконец запутался, не желая поддаваться исходившему от нее лукавству. — Так в чем все-таки дело?

— В шляпе, — сказала она, — на окислениях я зубы съела, еще в дипломный год. Тогда, с Андреем, ты попал в точку. Окислять нужно сам кремний, а не высаживать на него окись из тетрахлорида. Иначе — рыхлая структура, примеси… Кое-что даже рассчитала. И супруг мой дражайший подключился, развил. У него на это нюх. — Вдруг умолкла, пытливо, исподлобья взглянув на собеседника. — Вот так, взялся за гуж, а отстоять не смог. Для этого по крайней мере нужно иметь характер! — с неожиданной резкостью закончила она и тотчас сникла, будто потухла. — Так и осталось — в набросках.

— Профессор отверг?

— Тема-то новая, только в план включили, три года в запасе. В общем не поддержал.

— Несмотря на ваши хорошие… дружеские отношения?

— При чем тут отношения?

— Да просто, к слову пришлось. Не подумал.

— А надо думать…

— Извини. — Впервые назвал ее на «ты», но Шурочка словно и не заметила.

— Не так все просто, как кажется. А дружба порой уступает более трезвым соображениям.

Последнего он не понял, но уточнять не стал. Лишь заметил не без упрека:

— Проще всего было поделиться с нами, как только приехала. Рассказать…

— Зачем? Я не любительница детских сказок.

— Но ведь сама же говорила…

— Сама не сама, хватит! Вилами на воде…

— А спокойней нельзя?

Он почувствовал, что привычно заводится, и постарался отыграть назад:

— Может быть, я чего-то недопонимаю.

— Конечно. А мне вообще наплевать.

— Я считал тебя более…

— Серьезной? Я давала для этого повод?

— Во всяком случае, принципиальной.

— Ну, ладно, — вздохнула она, — не будет об этом, что это мы с тобой всегда на повышенных тонах?

Буфетчица открыла глаза, спросила басом:

— Еще кефирчику, детки? — и снова прилегла на прилавок.

— А знаешь, я тебе завидую, — задумчиво произнесла Шура, отломив от булочки, — все-то тебя волнует.

— Но что-то и тебя в жизни волнует?

— Старость, — сказала она, постукивая ложечкой о зубы, — некрологи, например, кончины. — Улыбочка, не сходившая с ее лица, как-то не вязалась с траурностью слов, и это действовало на нервы. Похоже, что она его разыгрывала, — игра в кошки-мышки. — А что ты, собственно, морщишься? Почему нас должны трогать всякие пустяки, а то, что неизбежно, нет?

— «Неизбе-ежно», — передразнил он ее. — Охи-вздохи, душевная узость, в лучшем случае — притворство. Отсюда и жизнь — завей веревочкой.

— А что, по-твоему, широта? Уткнуться в работу? В этом тоже своя ограниченность. Да еще сознательная. Совсем скучно.

— Тогда влюбись. Радуй людей, расти ребенка. Это же естественно, как земная тяга. Никуда не денешься.

— Любо-овь… Пришла и ушла.

— Ну и пусть. А дело-то есть, любимое дело.

— Ну, сделаю, а потом?

— А там опять…

— Двадцать пять, вышел зайчик погулять. Вдруг охотник…

— Сколько тебе лет?

Шура заторопилась, глянув на часы.

— Ой-ой, засиделась… Пора домой.

— Пожалуйста, — твердо попросил он, — еще минутку.

Она удивленно присела.

— А что, если зайцам по охотнику ударить? Вспомните поподробнее о своем предложении, и мы попытаемся. Ей-богу, а? Использовать для этого диффузионную печь? Там температура тысяча сто — позволяет! Во всяком случае, попытка…

— Победителей не судят?

Он даже зажмурился, так у нее заблестели глаза, в них сияло веселье, удивление и что-то еще, от чего ему стало вдруг жарко…

— Я тебе точно говорю, — пробормотал он, — если будет хоть какой-то прок, хорошие пробы, не отступлюсь, вверх дном все переверну, а своего добьемся. Ну!

Она с какой-то неожиданно детской улыбкой послушно моргнула длиннющими ресницами.

Спустя полчаса, когда все трое склонились над журналом, делая последнюю выборку, из конторки вышел Семен. С минуту внимательно глазел на них. Помешкав, сделал ручкой:

— Я в институт, на три дня. Юра, остаешься за меня.

* * *

Транзистор, сменивший хрупкую лампу, понес свою бессменную вахту в приемниках и телевизорах, на кораблях и воздушных лайнерах, на земле, под водой и в космосе. А этот, их новенький образец, в предвестье будущей службы, попросту говоря, прихварывал. Крохотный кристалл чистого кремния — умное сердце любой электронной системы, способное превратить едва уловимые электромагнитные волны в мощное звучание, — пока что хранил свои тайны, молчаливо взывая о помощи и защите.

Он был раним, капризен. Малейшая примесь нарушает структуру, и своевольные электроны проскакивают уже по-иному — каким-то своим, им одним ведомым путем.

Для Юрия кристалл был живым существом, вызывавшим нежность, досаду, злость. Заставить его жить, работать, отстоять его права… и самому выстоять. Подчас, размечтавшись, вспоминал он свою полузабытую звезду, с немым укором мигавшую ему из давнего детства, далекого, как сама галактика.

Он привык к конкретности, ей молился, а ее-то пока и не было. Но если истина существовала в мозгу, она должна была отыскаться в действительности. Предложенная Шурой схема оставалась в наброске. Шел поиск. И надо было торопиться, пока Семен болтался где-то в институте, а на столе лежали все те же неутешительные пробы основного варианта.

По вечерам, когда они вчетвером священнодействовали у печи, Шурочку без конца донимали звонки. Приболела дочь, с ней сидела хозяйка, дотошная, видно, старушка, то и дело тревожившая Шурочку по мелочам: сколько капель микстуры, чем лучше запить — молоком или водой, очень горячей или теплой… И Шурочка всякий раз втолковывала ей одно и то же.

Обычно Шура уходила чуть пораньше, торопливо собирая бумаги, точно боялась, что ребята увяжутся следом. «Ребята или я? — думал Юрий. — Глупо. Ни о чем она не догадывается, да и о чем, собственно?.. Ничего нет!»

Но в те два-три часа, что они были вместе, закуток лаборатории превращался в сказку, и Шура поначалу была в ней главной волшебницей, хотя и ужасной трусихой. Они плутали по неведомому лабиринту, где ей уже приходилось бывать, какие-то тропки были знакомы. Всякий раз, обнаруживая веху, она замирала, точно ребенок, у которого в руках впервые вспыхивала спичка, и сама первая хваталась за Юру, как за поводыря. В ней жило удивительное чутье, интуиция. Стоило кому-то подать точную мысль, она тотчас подхватывала, развивала, радостно и вместе с тем пугливо щурясь. Вокруг яркого рта обозначались морщинки, весело поблескивала полоска зубов.

— Нет-нет, — перебивала она Петра, — да, конечно, нужен кислород, но, может быть, лучше разбавить его инертом — так легче управлять процессом.

Юрий не сводил с нее взгляда. Она понимала — попала в точку. И вся сияла, запрокинув голову с тяжелой гривой волос. И тут же сгоряча предлагала кучу лишнего, спотыкалась, розовея от смущения, но ошибки не признавала, отмалчивалась.

С самоокислением кремния транзистор скакнул в новое качество. «Родная кожа» надежно защищала полупроводник. Потом так никто и не понял, кому первому пришла в голову мысль увлажнить кислород парами воды. Окисление пошло быстрее!

— А зачем вообще эта трубка с паром? — заметила Шура. — Да еще с кипятильником возись. Обычный сосуд с водой — пробулькаем через него кислород.

— Умница!

Она смотрела на Юрия с надеждой, словно ребенок, ожидавший подарка.

Да, но ведь все это была уже совсем иная технология, открывалась перспектива, требовавшая глубоких исследований, проб.

Вот когда Юрий призадумался, инстинктивно остужая накал поиска. Слишком легко все давалось. Пока что. На мгновение в нем проснулась трезвость, а попросту — страх. Но странно, он принес с собой жутковатую легкость. Ощущение опасности подобралось к сердцу, охватило все его существо. В предчувствии необычного, предстоящей борьбы он весь сжался, преодолевая внутреннее сопротивление, тайную, гаденькую мыслишку — отступить, убеждая себя в одном: надо рискнуть. Надо. Иначе жизнь теряет смысл. Взять себя в руки, решиться. Выстоять…

Наверное, Петр понял, что с ним творится.

— Чего мы боимся?! — засмеялся он. — За спор не бьют в нос, а доброе дело всегда окупится, как говаривал мой дед, вступая в колхоз с одной курицей.

— При чем тут курица? — буркнула Вилька.

— Другой живности у нашей фамилии не было. Так попробуем?

Вилька нервно хохотнула, и Юрий встряхнулся, будто сбросил тяжесть.

Заложили партию наобум, вслепую, никто даже не заметил, что на дворе уже вечер… На испытательном стенде процентный выход был шестьдесят. Случайность или успех? Ведь никаких доказательств — эксперимент, проба.

Какое-то время все сидели оглушенные. Потом послышалось чмоканье — это Петр на радостях ткнулся Вильке в щеку, но она, кажется, даже не заметила. Петр, красный как рак, сказал с придыханием:

— Это ж победа.

— Что? — поморщилась Вилька, пристально глядя на Юрия. Тот смотрел на сияющую Шурочку и, почувствовав этот взгляд, отвернулся.

— Успех! — гаркнул Петр. — Нам же повезло. Бывает же у людей везение.

— А? Да… У людей бывает.

— Поздравляю, Юра, — тихо сказала Шурочка, — и всех нас.

Голос ее доносился словно издалека. Неужто нашелся режим?

Ах, если бы только время и возможности — законные, утвержденные, утрясенные. Или хотя бы эти сверхурочные по вечерам… Так здорово колдовать у раскаленного жерла печи, вместе нарушать трудзаконодательство!.. Будь его воля, он бы вообще его отменил.

— А в том… ну, в твоем варианте, — спросил он, стараясь не напоминать ей о муже, — это предполагалось?

— Не знаю, — сказала она, запнувшись. Испуганно взглянула на часы: — Господи, пол-одиннадцатого! — и потерла щеки ладошками.

И тотчас затрещал телефон. Шурочка торопливо сняла трубку.

Юрий видел, как удивленно вскинулись ее брови.

— Батюшки, — протянула она, слегка изменившись в лице, — ты-то как ко мне попал?.. Как — что? Работаем. Да. Интересно — объясню, сейчас некогда… А вот сам и спросишь.

Она нетерпеливо подбивала носком тумбочку, и каждый пинок отдавался у Юрия в сердце, он уже понял, с кем она говорит, догадался.

— Ладно, с дочкой я уж сама полажу, можешь быть свободен. Скоро вернусь.

«Ну что ж, — подумал он, — приехал — помирятся, дело житейское. Для того, видно, и взял временный отпуск, а может, работу на дом. Подумаешь — семьдесят километров, час на электричке. Странно, что ни разу даже не заикнулась о нем, не пожаловалась, а так хотелось понять, что у них произошло. Впрочем, это уже неважно. И потом, неизвестно еще, чем у них кончится. Приехал… Ну и что? Быть рядом — еще не значит вместе», — решил он с каким-то неясным чувством вины и глухой неприязни. Успокаивал себя, будто лечил, еще не понимая, что болен.

— Домой?

— Да.

— Мы тебя проводим, поздно же, — суховато, в тон ей ответил он, — все вместе.

— Хорошо, — кивнула она, — проводи старушку.

Вилька с Петром — так уж получилось — ушли вперед, а они с Шурочкой шли рядом и молчали. Язык словно прилип к гортани — не знал, о чем говорить, а может быть, просто боялся спугнуть умиротворенность молчания.

…У подъезда, где размещался семейный сектор дома-общежития, они остановились. Он неловко пожал ее жестковатую от баранки руку, сказал:

— До завтра. — Рукопожатие было слишком коротким. — Все-таки не без пользы эти сверхурочные.

— Конечно, Юрочка, ну, давай чмокни меня в щеку и беги… Робеешь?

— Что ты, — смущенно отшутился он, — не привык ухаживать за старушками.

Вдруг она резко обернулась… Дробный стук каблучков на лестнице, вопль: «Мама!» — и какой-то буйный, дикарский танец, продолжавшийся с минуту, пока Шурочка, рассмеявшись, не подхватила девчонку на руки.

— А я сама, а я сама… Тетя Пася не пускала, а увидела тебя в окно и удлала…

— А где отец?

— Усел! Не доздался! Подарки оставил, много-много… Кукла вот такая!

— Ну и слава богу.

Он так и не понял, что означает это «слава богу». «И куда ушел муж? Неужели на станцию? Уехал? Бог ты мой, — размышлял он с каким-то печальным облегчением. — Ну к чему все это, уймись ты! Семья, ребенок. Сколько девчонке? Четыре, самое большее. Однако, бойкая».

Дурацкие мысли. Нужно же было о чем-то думать, потому что Шурочка все еще стояла с дочкой на руках, а та все не унималась.

— Я ела, ела, — лепетала она, прижавшись к маминой щеке, — тети Паси калтошку. И кукла ела.

— Вот и славно… Ну, пошли. Я тебе еще куплю куклу.

— Заспящую?

— Да-да. Во-от такую, спящую.

— Всегда заспящую?

— Нет, не всегда. — И еще раз обернулась: — До свидания, Юра.

Петр с Вилькой шли впереди, не хотелось их догонять. Вилька все время оглядывалась, а он все больше отставал. И смотрел себе под ноги.

Дома их ждал сюрприз — ответная, «профессорская» бутылка шампанского и банка черной икры. Унылый вид Семена не совсем соответствовал натюрморту, округлые, в желтизну, глаза смотрели устало и словно бы настороженно.

— Небось из институтского буфета? — спросил Петр, погладив банку. — Ничего живут.

— Что нового? Присаживайтесь, рассказывайте.

— Может, отложим? — сказал Петр. — От споров горло пересохло.

— А что, есть причина для спора?

— Есть-есть… Так что давай-ка лучше ты. Как там житье-бытье столичное, что в институте? Твоя позиция пока тверже нашей.

— Пока? Это новость. Ну что ж, и то верно. Успокоил. А профессор на днях явится сам.

— Дружба у вас с ним, — хмыкнул Петр.

— Деловая. Кое-что обещано за истраченные нервы. Простой обмен, не более того.

— Ясно, аспирантура…

Семен взял бутылку и стал не спеша отколупывать проволочный крепеж. Потом осторожно поставил ее на стол, зачарованно следя за тем, как медленно выползает пробка. Она стрельнула сухим хлопком, без брызг, лишь легкий дымок закурился над горлышком.

— Прекрасный способ, — сказал Семен, — не будоражить стихию. Реакция естественна, и без потерь.

— А что, — заметил Юрий, — это мысль.

* * *

Стычка с Семеном не была для Юрия неожиданностью, он готовился к ней, нервы были натянуты до предела, и каждая мелочь могла послужить поводом. Но то, что произошло, взорвалось, точно бомба, в один миг лопнули приятельские отношения — и пошла война.

День начался, как обычно, с испытаний основного варианта, не давших ощутимого сдвига. Затем каждый занялся своим делом. В полдень Надькин, вместе с Петром собиравший корпус транзистора, показал набросанный от руки эскиз, предложил делать прокладку в вида упругой медной чашки. Испытали вчерне — получилось герметичней.

— Сносно, Лукич, сносно, — походя похвалил Грохот, — за мной благодарность. Подключайтесь к Чеховской, и поживей-поживей, времени в обрез…

С минуту слесарь молчал, потом развел руками:

— Раз напали на принцип, надо бы еще поискать, может, что получше найдется, а он — благодарность. Вместо прокладки ее совать?

— Велика беда, — поддел Петр, — закури, Лукич, успокаивает.

— Спокойствие в данном случае полезней для начальства! — громко заметил Юрий. — Продолжайте работу, Лука Лукич, у нас тут не мотогонки.

Семен обернулся и замер… В дверях маячила плотная, квадратная фигурка в роговых очках — профессор!

Семен приветственно поднял руку и поспешил навстречу.

Чуть погодя оба они — Семен и профессор Викентий Викентьевич Волобужский — уже шли вдоль стеллажей, за которыми девчонки в марлевых косыночках собирали в обойму пластинки будущих приборов. С виду шеф был немолод, но подтянут и плотен, как отставной спортсмен. Путешествуя от стола к столу, он смотрел работу, то и дело поправляя модные свои очки, занимавшие большую часть твердого, в рябинках лица; свое отношение выражал в солидно-неопределенных междометиях.

— Ухм, м-да. До-до, — вместо «да» у него получалось «до», — это вы, по-моему, нашли, до-до. По-моему, до…

К монтажникам он добрался уже за полдень, на этот раз, в отличие от прежних посещений, он был особенно внимателен, дотошен и, как показалось Юрию, словно бы чем-то озабочен.

— Привет рабочему классу! — сказал он весело.

— Технической интеллигенции, — уточнил Петр, утирая ветошкой пальцы.

— Согласен, — улыбнулся гость.

— Вы же с дороги, Викентий Викентьевич, — радушно засуетился Семен. — У нас так не полагается, сначала отдых. Может, отложим? Номер вам забронирован.

— Успеется, — отмахнулся профессор, подавая Луке Лукичу Надькину пачку «Казбека», и, увидев протянутый взамен кисет, обрадовался: — Прекрасная вещь — фронтовая махорочка, для прочищения мозгов!

Воспользовавшись моментом, Надькин показал ему прокладку и чертеж. С минуту профессор деловито разглядывал корпус, который уже месяц монтировали в лаборатории, улучшая институтский вариант.

— Ну что ж, есть смысл поискать. До… Попробуйте латунный сплав, тут ведь важны амортизация и вакуум.

Надькин торжествующе взглянул на Семена, а профессор добавил, перехватив его взгляд:

— До-до… Думаю, много времени это не займет, главное найдено.

Но главное было впереди, оно приближалось с неизбежностью обвала, внутри у Юрия все напряглось, словно перед прыжком через несущуюся с горы снежную лаву — не проскочишь, задавит. И он неотступно следил за квадратной спиной институтского гостя, двигавшейся впереди Грохота к печи, где в отблесках огня красовалась живая керамическая статуэтка — Шурочка.

Профессор первым обратил внимание на пробную кассету: по форме и по тону окисла она отличалась от остальных. Спросил с интересом:

— А это что такое?

— Самоокисление, — небрежно объяснил Юрий с пересохшим ртом.

Пауза…

— И давно вы над ней ломаете голову? — Голос профессора прозвучал с шутливой мягкостью, казалось, даже очки его излучали кокетливый блеск, а между тем лицо стало каким-то пестрым, и Юрий, уже придя в себя, сообразил: краска, залившая массивные щеки, не тронула рябинок.

Шурочка ответила:

— Не очень, Викентий Викентьевич, но результаты весьма обнадеживающие. Не в пример той, нашей схеме. Правда, нет прочной научной основы…

— До-до, то-то и оно. Любопытно…

Крутой профиль гостя выражал легкую растерянность, похоже, что он все еще не отдавал себе отчета в происходящем или явно не хотел придавать серьезного значения, точно речь шла о ребячьих причудах. Шурочка, вскинув бровь, вызывающе повела плечом. Почти неуловимое движение — в нем проскользнуло что-то похожее на удовлетворенность, реванш, что-то очень женское, у Юрия невольно сжалось сердце.

Он поднял голову, увидел массивное, вновь ставшее непроницаемым лицо профессора с застывшей в углах рта улыбкой и не сразу понял, о чем тот говорит Семену.

— …У вас на это имеются фонды? Решения? Лишняя печь? Или это, так сказать, самодеятельность за счет и в ущерб?..

Кажется, только сейчас Семен осознал всю серьезность случившегося, забормотал первое, что пришло на ум:

— Я… не совсем в курсе… Так, пробы пера в сверхурочное время. Почему вы сейчас этим занимаетесь, Александра Васильевна?!

— Не терпелось, — сказал Юрий. — Все-таки новая технология.

— Какая к черту новая технология… — сказал Семен, распаляя себя и не находя нужных слов. — Во-первых, выставка ждет экспонат уже в конце сентября!

— При чем тут выставка? — вспыхнул Юрий, чувствуя, что именно сейчас все и должно решиться, оттягивать — значит похоронить идею. «Выставка! Карьера у тебя на уме, а не выставка».

— А во-вторых, — раздумчиво заметил профессор, все еще рассматривая кассету и не глядя на Юрия, — надеюсь, вы не подозреваете институт в невежестве и не думаете, что у нас не было выбора… Если мы вам не предложили высокотемпературный вариант, то… сами понимаете… А успех может быть и случайным…

Юрий хотел вставить что-то очень резкое, важное, но упустил мысль, не мог поймать ее, сосредоточиться.

— Ну, чепуха, — обронила Шурочка.

— Да нет, не чепуха, — улыбнулся Викентий Викентьевич. — Вы что же, всерьез решили все ломать? Конечно, если завлабораторией…

— Возьмет на себя ответственность? — подхватил Юрий. — А он не возьмет, не волнуйтесь…

Профессор пожал плечами, отойдя в сторону, взял со стеллажа «самодеятельный» журнал режимов и словно бы отключился, забыл об окружающем. А Семен, наконец обретя голос, забушевал:

— Что ж это такое? Что у нас — детский сад или лаборатория? — Ноздри у него нервно раздулись, бледность лица оттеняла рыжую шевелюру. — Нет, вы поглядите на них: Колумбы, Магелланы! Элементарной дисциплины нет! Вы еще ответите мне за израсходованный кремний, вот погодите!

— Ну и ответим, — буркнул Надькин.

— Я попрошу, — рывком обернулся к нему Семен, и золотой зуб его сверкнул, как пуля. — Займитесь своим делом. Все! Исчерпано. Поговорим в другом месте.

Он ринулся к себе в конторку — должно быть, звонить по начальству. Юрий, как привязанный, двинулся вслед за ним. В кабинете спор закипел снова.

— Разговор далеко не исчерпан, — стоял на своем Юрий, стараясь не волноваться, хотя это ему плохо удавалось. — Надо исследовать транзистор всесторонне. А мы? К чему эта усиленная спешка? Потом за нас будут в цехе дотягивать.

— Но это и естественно, — процедил Семен. — Условия в цехах иные. Так всегда было.

— И плохо. Твердим о качестве на каждом совещании, а ничего радикального не предлагаем.

Грохот поморщился.

— Тебе что, — не унимался Юрий, — заказчик схватит, что дадут. Сгоряча еще и спасибо скажет. А профессор тем более, — неожиданно для себя выпалил он, — уж ученый-то тебе обещал «за потраченные нервы». И за совесть — заодно.

Налитое багрянцем лицо Семена как-то хищно заострилось.

— Ну и что? И получу благодарность! И вернусь в институт, что — завидно? Да? Я честно эти годы вкалывал, в отпуск к мамочке не ездил. Так что же, я не имею права расти? Да? Зависть гложет?

Они стояли лицом к лицу — взлохмаченный, злой Семен и худенький, как тростинка, чернявый Юрий.

— Ты что, спятил? — пробормотал он, опешив. — Я сам сто раз мог пойти в аспирантуру. Еще в Ленинграде. И при чем тут зависть?

— Нехорошо, нехорошо, — сказал профессор и слегка осклабился. Юрий не заметил, когда он вошел. — Вы задеваете честь института.

— Ну, знаете, у института мог бы быть адвокат и получше! — И, повернувшись к Семену, раздельно произнес: — А ты имей в виду, я этого так не оставлю. Заявляю официально.

— С открытым забралом, — как-то невесело, словно обмякнув, добавил Семен.

— Ты меня знаешь. Я сказал — все!

Уже стоя в коридоре, глядя в засыпанное дождем окно на тихо ползущие к воротам машины с контейнерами, Юрий все еще не мог собраться с мыслями. Что делать? Оставлять так нельзя, хотя, честно признаться, именно сейчас ему меньше всего хотелось защищать Шурочку. Он помнил их разговор в буфете и не очень-то рассчитывал на ее твердость в серьезном конфликте. Плевать ей… А ему? Больше всех надо? И так всегда…

Из лаборатории донесся шум перебранки, голос Семена:

— Никаких подпольных прожектов! Я здесь отвечаю, Александра Васильевна. Существует программа! Не хотите, не неволю… На все четыре стороны…

«Ага, — подумал Юрий, — так тебе и надо, родненькая. Учить вас, учить».

Скрипнула дверь. Послышались робкие шаги.

Он скорее ощутил, чем увидел ее рядом. Шурочка смотрела в окно, запрокинув голову, словно старалась разглядеть нечто невидимое. Губа у нее была прикушена, глаза блестели.

— Обидели, — сказал он, смягчаясь.

— Ах, не в этом дело… Вот еще…

Но брови у нее совсем по-детски дрогнули, и между ними легла морщинка. Он почти физически ощутил вдруг прихлынувшую к сердцу жалость и тронул ее за локоть.

— Не стоит горевать. Право, не стоит.

Она улыбнулась, промокнув кулачком ресницы, и точно преобразилась, он уже наблюдал в ней эти мгновенные перемены. Бледновато-смуглое лицо ее стало удивительно доверчивым, словно все осветилось изнутри.

— А здорово ты с ними… не побоялся.

— С кем? А, с Викентием. Или с Семеном?

Чувство неловкости смешалось в нем с горделивым сознанием силы, надо было сейчас, немедля, сказать ей что-то ободряющее, утешить.

— Не вешай нос.

— Правда?

— Точно. Наше дело правое, добьем.

Она кивнула с полуоткрытым в улыбке ртом.

Он сказал, затаив дыхание:

— Ты сейчас совсем как ребенок… Даже на вид точно перышко — взять бы тебя и унести подальше от злых дядей.

— Ну, не совсем перышко, — ответила она, спрятав мгновенную усмешку, — лучше уж я тебя как-нибудь прокачу. В Сучково, например. У меня там знакомая есть. Давно к ней собираюсь. Сейчас самый раз, тоска…

— Опять выпивки и ЧП? — погрозил он ей пальцем. Получилось ужасно фальшиво. — Я за тебя отвечаю. — И почувствовал, как заколотилось сердце в страхе, что она согласится с ним и откажется от предложения.

— Вот как, я уже под стражей…

— Я пошутил!

— Ладно, поедем. Хочешь?

— Конечно, хочу. А это далеко? — Господи, что за идиотский вопрос.

Она привычно куснула губу:

— Не бойся, не завезу… Нет, ты правда согласен? В самом деле? А мне одной скучно… Знаешь, она замечательная тетка. У нее сестра в Москве, мамина соседка. Ну вот, мы там и сошлись. Очень хорошая…

— Когда?

— Что — когда?

— Двинемся? — И снова испугался, что она передумает.

— Утром. Завтра же суббота.

— Заедешь?

— Нет-нет. — Мгновение она колебалась. — Лишние разговоры… Встретимся в кафе, у вас внизу. В десять.

* * *

Юрий смотрел, как она ест остывшую отбивную. До этого прождал ее битый час и вконец отчаялся.

— Нет, ты какой-то странный, — с набитым ртом мямлила Шурочка. — Как ты думаешь, сел и поехал? А подготовить машину? Масло, горючее. Вот пошел бы за мной в гараж да помог.

— Но… я ведь не знал, я бы с удовольствием. — Он мельком взглянул в ее смеющиеся глаза, вдруг ставшие почти прозрачными, и окончательно сдался. — В другой раз, если…

Сбоку выросла официантка Анфиса и поставила на стол бутылку румынского. Кружевная корона делала ее личико совсем круглым, лунным. Откровенные голубые глаза под щипаными бровками вприщур оглядели Шурочку, вернее, ее замшевую куртку и расклешенные джинсы на молниях.

— Вот, попробуйте, — сказала Анфиса. — Сухое, но все берут. С маркой… А что Семен? Тоже? — кивнула она в окно, на машину.

— Семен? — переспросила Шурочка, с интересом оглядев Анфису. — По-моему, ему незачем было бы скрываться. Не так ли? — и подчеркнуто заулыбалась. — Спасибо за вино. Юра, мне сейчас нельзя…

— Лавровки пожуешь.

— Ну-ну, без подковырок… Надо спешить.

Они наскоро поели. Он поднялся, поискал глазами Анфису.

— Я сейчас, подожди минутку.

Шура послушно закрыла сумочку — он был благодарен ей за это. И, уже один на один рассчитываясь с Анфисой, испытывал гордость: впервые довелось платить за женщину. Это было просто здорово. Он чувствовал себя настоящим мужчиной. На радостях взял еще большую плитку шоколада. Подумал — и попросил конфет, самых дорогих. Он не считал себя скупым, но экономить приходилось: помогал матери. И вообще не терпел мотовства, хотя и сердился, когда Семен подтрунивал на этот счет. Но сегодня день был особенный.

В машине он положил пакет ей на колени. Шурочка кивнула и попросила спрятать в ящик.

— Нажми кнопку. Вот так… А мне отломи кусочек.

Вслушиваясь в ровную воркотню мотора, зубами взяла шоколадку.

— Любишь сладкое?

Сладкого он терпеть не мог, но почему-то кивнул готовно.

— Вот видишь, у нас уже нашлось что-то общее.

— Все шутишь.

Ну что бы ей сказать: «Нет, не шучу».

— Достань там еще помаду. Я, наверное, все губы съела.

Повиновался и терпеливо ждал, пока она подкрашивалась, задрав голову к навесному зеркальцу.

— Жаль, — сказал он, — надо было взять с собой Петра с Вилькой.

— Конечно. Я была занята, а ты о чем думал?

О ней он думал. И о себе.

Весь вечер провалялся на койке, глядя в потолок, потом сгоняли с Петром в шахматы, и он получил два мата подряд. «Ну, — сказал Петро, — у тебя третья стадия влюбленности, не иначе. А шо? Баба она ничего, молодчага». На радостях он простил Петру «бабу», и всю ночь ему снилось, будто они летят на «Москвиче» по небу, а позади ревут турбины, и вот уже не хватает дыхания, а ей хоть бы что — улыбается, и эта беспечная улыбка рождала в душе смуту: куда она правит, куда их несет? А рвануть тормоз — стыдно, еще засмеет. Взрыва он не услышал, лишь остро расплылись звезды, и он полетел дальше, в пропасть неба, уже один-одинешенек… Так и проснулся с ощущением холодной пустоты.

К чему бы это? Спросить?.. Не стоит. Больше выдержки, болтовня — не мужское занятие. Пусть проникнется к нему уважением, тогда не будет насмешливых «шеф» и «Юрочка»…

Небо густело. К дождю. Развезет дороги.

Он спросил:

— Трудно придется?

— Я привыкла. Все время что-то делаешь. Для других. Всю жизнь.

Она произнесла это легко, не задумываясь. И он поверил. Он теперь всему верил, должен был верить, иначе не мог.

Машина тронулась, замелькали стекла витрин с плывущими в них облаками.

— Вот и плохо, что для других, — сказал он, — тоже мне таксист… То свадьбы, то пикники.

Она усмехнулась краешком рта.

О эта серая мгла среди дня, и несущиеся машины, и стрелы строительных кранов, ушедшие под облака, и даже постовой на перекрестке. Может быть, тот самый, что забрал ее в милицию.

А у нее нахмурены брови, и стрелка на переносице резче обычной.

Он сказал тихо:

— Знаешь, я ведь к тебе очень хорошо отношусь, очень… — Запнулся и добавил, насупясь: — Как к сестре. Понимаешь?

— Ага. Я тоже.

— В детстве все мечтал о сестренке, но отец погиб. Замуж мать больше не вышла. Вот…

— Вот и породнились. — Потом вдруг сказала без всякой связи, думая о чем-то своем: — Нет, лучше одной. Не пропаду. Малышку устрою в музыкальную, договорилась. У нее слух… Теперь-то вообще легче.

— Свобода.

Она не ответила. А его будто тянуло за язык.

— Но вы развелись?

— То ли вместе, то ли врозь.

— А почему?

— Спроси чего-нибудь полегче.

— А все-таки?

— Прекратим этот разговор!

Машина рыскнула в сторону, за стеклом проплыла растрепанная фигура в фуфайке, с пьяно растопыренными руками. Шурочка крепко ругнулась и, выровняв ход, буркнула:

— Вот народ! Кажется, я понимаю шоферню.

Машина развернулась у калитки. На миг проглянуло солнышко, и сквозь багрянец китайки они рассмотрели омытые дождичком тесовые стены. На крыльце, в глубине сада, появилась женщина и, на ходу повязывая красную косынку, пошла навстречу — тучная, с темным лицом, в кургузом пиджачке и сапогах. Выйдя за калитку и вглядевшись в приезжих, она всплеснула руками:

— Ой батюшки! — и нырнула в приоткрытую дверцу машины.

Шурочка утонула в мощных объятиях хозяйки. Сейчас же выяснилось, что приехали они не совсем вовремя: тете Рае — так звали женщину — нужно срочно в поле. Спустя минуту «Москвич» мчался, петляя в лабиринте мокровато-желтой ржи. Тетя Рая, тяжело ворочаясь в кабине, тискала Шурочку, выглядевшую рядом с ней совсем девчонкой. Извинялась басисто:

— Веришь, только и успела хлебца куснуть. Выбрали вот бригадиршей. Уборка запоздала, дожди. Целый день в разгоне. И мотоцикл, как на грех, сломался. Уж я тебя эксплуатну маленько, потерпи. Вернемся — накормлю…

Шурочка, просветлевшая, с голубинкой в глазах, отмахивалась:

— Да мы ели… Мне самой любопытно поколесить. Не устала я.

— Сразу-то и не признала, ты ли. Один нос торчит, прости господи. Ну, ничего… Вчера в обкоме завод ваш к нам прикрепили. Шефами. Теперь почаще будем видеться. В отпуск — ко мне. Я тебя поправлю: и подышишь, и поспишь, и молочка попьешь. Всякие там курорты — одно баловство…

Юрию передалась общая приподнятость, и он был бы, наверное, окончательно счастлив, обрати на него тетя Рая хоть каплю внимания. Черт знает что она о нем думает: вот, мол, путешествуют на пару. И так далее.

В грузной бригадирше таилась поразительная прыть. За полчаса они успели побывать на двух полевых станах; машину то и дело перехватывали люди — пешие и на мотоциклах — в смятых, выцветших кепках, и всем она отдавала распоряжения.

На крытом току, где жужжал транспортер, выплескивая зерно, и душно пахло влажной половой, тетя Рая журила высокого тощего мужчину с яблочно-выпуклыми скулами:

— Я же просила: провейте дважды, а ты что же, глядишь, Митрофаныч, правая моя рука?

«Правая рука» обиженно зарделся, пощипывая ус. Юрий, чувствуя себя лишним, жалел, что не остался в деревне.

Мужчина сдержанно пробубнил:

— А сушилка на что?

— Это другое, милок! Не вытянет она — урожай вон какой!

Внезапно транспортер, выплюнув остатки зерна, беспомощно остановился.

— Вот, — сказал Митрофаныч, — пять раз на дню эдак.

— Эдак? — передразнила тетя Рая, косясь на двух парней, ковырявшихся в моторе. — Эдак, значит? А кто будет технику изучать, кому курсы организовали?

Парни копались, размазывая пот по щекам, явно не знали, в чем дело, и надеялись, что бригадирша уедет. Но она стояла как гора, скрестив руки на мощной груди. Ждала.

Не выдержав, Юрий подошел к ребятам, заглянул под кожух мотора и попросил ключи.

Снимая шкив, почувствовал, что волнуется, будто и впрямь совершает невесть какой подвиг на глазах притихших колхозников. Наверняка подгорели контакты или щетки, иного быть не могло… Так и оказалось. Чутье электрика помогло. И когда транспортер снова загудел, он поймал на себе цепкий взгляд бригадирши.

— Вот это да! — сказала она. — Мы с вашим заводом поладим. А, Шурик?

И чувствительно похлопала Юрия по плечу.

— Юра — человек нужный, — подмигнула Шурочка, — инженер!

Тетя Рая хмыкнула, но чуть погодя, по пути на ферму, обернувшись к нему, стала выкладывать все артельные нужды.

Юрий все еще ощущал непонятную робость, но к ней теперь примешивалась гордость заводского человека.

На ферме Шурочка так и прилипла к невысокому частоколу, об который бился орущий белопенный прибой кур в красных гребешках.

На обратном пути она то и дело останавливала машину и, спрыгивая под откос, в кустарники, приносила то цветочки с какими-то диковинными названиями — курослеп, кульбаба, то глазастую ежевику, то просто кленовую лозинку в багряных листочках, все это рассовывала под верхом кабины.

Затем сломя голову мчалась к посадкам, уверяя, что приметила гриб.

— Ну и бес, бес в юбке, — улыбалась тетя Рая, толкая Юрия. — А все такая же, совсем дите. Глаз да глаз за ней нужен.

И Юрий тоже улыбался степенно и застенчиво, глядя на мелькавшую у ельника фигурку по-новому, словно это была совсем не та заводская Шурочка — влекущая и пугающая.

Дома за накрытым столом в полутемной от яблонь горнице обе женщины как-то вдруг притихли, потом заговорили о прошлом. Шурочка налила себе рябиновки, Юрий хотел было запротестовать — ей ведь машину вести! — но тетя Рая, видно угадав его намерения, сказала с улыбкой:

— При встрече — не грех. И спешить вам некуда.

— Вот именно, — кивнула Шурочка, даже не взглянув на него. Зато хозяйка вовремя замечала пустующую Юрину тарелку, подкладывала то грибов, то картошки и даже очистила ему крутое яйцо.

Шурочка все говорила, говорила, не спуская с хозяйки блестящих глаз, — вспоминала былое.

— Ну, а твой-то как? — спросила хозяйка.

Шура залпом выпила стопку, в потемневших на миг глазах проступили слезы.

— Я схожу в сад, погуляю, — сказал Юрий.

— Ох, сад-то у нас не шибко важный, — виновато вздохнула хозяйка, — запустила, следить некогда. И варенье не варила. Так все и присохло на кустах — и крыжовник, и вишня. Вы сходили б на пару. Яблоки еще остались…

— Нет-нет, — запротестовал Юрий, все еще мешкая у порога в надежде, что и она пойдет. — Я уж один. Нарву, принесу.

— Пусть, — подхватила Шурочка, — мужчина, пусть поухаживает. А мы тут поболтаем. — И даже не обернулась.

Уже за дверью он расслышал голос хозяйки:

— И где ты выкопала такого терпеливого?

Некоторое время он стоял на крыльце, навалясь на перильца. Моросило. Шумел на ветру блекнущий осенний сад, тихо качали огрузшими ветвями старые яблони, низко над селом плыло серое клочковатое небо.

В густой росистой траве ботинки сразу намокли, холодные капли падали с веток за шиворот, а он все бродил меж кустов, один. Изредка срывал то яблоко, то жемчужно-белые горошинки цветов. Они лопались под пальцами, пуская слезу.

На душе было мутно, тоскливо, словно он вдруг опустился на чужую планету. «Что же это? Вот ерунда!» — попытался взбодрить он себя. Неожиданно вспомнилось сказанное Шурочкой: «Ах, я уже в том возрасте, когда волнуют некрологи…» А ей, пожалуй, не больше двадцати трех.

Из дому доносился женский говорок, тихий, размеренный. Его не звали. Юрий набрал в кепку яблок, бросил кисть рябины и, решительно войдя в горницу, высыпал прямо в подол Шурочке, примостившейся с ногами на кушетке.

— Ешь.

Шурочка слабо кивнула. Затем ссыпала яблоки в поданную хозяйкой кастрюлю и задумчиво принялась есть.

Он немного постоял, прислонясь к косяку, и снова вышел на крыльцо. Смеркалось. А он все ждал. Потом не выдержал, обронил в прикрытую дверь:

— Нам пора!

— Потерпи…

И снова ждал, бродя по двору. За гущей бузины замшело серел сарайчик. Он заглянул внутрь, из темноты дохнуло душистым, щекочущим запахом сена. Он залез в самую середку и лег навзничь.

Дождь налетами барабанил по крыше, на соседнем дворе хлопотно кудахтали куры. Юрий подумал, наливаясь тяжелой дремой: «Без меня все равно не уедешь. В следующий раз выбирай попутчика по нраву… Да, да! Вот объяснимся, все тебе выложу…»

Чуть слышно зашуршало сено, и к запаху чебреца подмешался аромат духов и терпкой рябиновки. Затем он ощутил на груди у себя руку — легкую, невидимую, с перстеньком на пальце, тускло мерцавшим в темноте. И теплое дыхание у самой щеки.

— Скучаешь?.. Сам виноват.

— Я же звал тебя!

— Плохо звал… Не обижайся. С тетей Раей мы год не виделись. Хотелось поговорить. Она ведь в семье у нас была. И его знает…

Обида мгновенно забылась.

— Любишь его? — спросил он, тревожно взвешивая слова. — Отчего вы разошлись?

— Зачем тебе?

— Хочу знать.

Казалось, откровенность давалась ей через силу.

— Ревность, ревность. Пока не дошло до кулаков — последняя капля.

У него не укладывалось в голове, как это можно поднять руку на женщину. И вместе с тем что-то мучило его во всей этой истории.

— Когда тебя без конца точат-точат, и впрямь начинаешь подумывать…

— И принимать чужие ухаживания? — вспомнил он слухи о Шурочкином романе с профессором.

— Что ты меня пытаешь?

— Тоже ревнив, наверное.

— При чем тут ты? — Скошенные глаза ее пытливо блеснули.

«Конечно, при чем тут я?» И опять не сдержался:

— Значит, было за что ревновать?

— Чего ты добиваешься?

Чего он хотел? Ясности, как всегда. Как это можно: расстаться с человеком из-за какой-то чепухи — ревности? Ведь это от любви, это можно понять, простить.

— Я думаю о том, что близкие люди должны бы относиться друг к другу терпимо. Если он тебе по-настоящему дорог… А не искать оправдания своему… — Он хотел добавить «легкомыслию», но вовремя умолк, она взвилась, точно ее ущипнули:

— Только не учи меня, ладно? Ты мне не судья…

— Да, да…

— И незачем ковыряться. Собственно, кто ты мне? Искать в чужом глазу соринку — на это вы горазды.

Он пытался остановить поток упреков, опрокинувшийся на него, тщетно стараясь вставить слово.

— Любовь! Ах, ох! — кипела она. — По-твоему, это, наверное, что-то вроде замороженной курицы в целлофане? С гарантийным сроком. Да? А чувство переменчиво, тут всегда тысячи обстоятельств… Человек раскрывается постепенно, глядишь, а он совсем не тот, каким виделся вначале… Тут по полочкам не разложишь, не от тебя зависит…

— Вот именно. Бывает, страдаешь, а терпишь.

— А я не умею! Не умею! Терпение, слепая преданность… Необъяснимость… Что мне — мужик нужен? Сначала разочаровываешься в человеке, потом уже во всем остальном…

— Я понимаю, понимаю, — торопливо согласился он. — Но все-таки преданность существует, и рассудок бессилен, если есть большое чувство…

— Ну, значит, не было! — зло, с отчаянием бросила она. — Недостаточно любила. Все? Тебя устраивает? Что еще нужно?

— Чтобы так не кричала. Я просто теряюсь…

— Бедняжка.

Она подняла ресницы и, внезапно потянувшись, погладила его по щеке. Он мгновенно затих, гася мутившийся в душе осадок.

— Еще сойдетесь…

— А мы не разводились.

— Но это необходимо, раз все так плохо!

— Пока не собираюсь, — сухо оборвала она и поднялась.

— Шура, — прошептал он умоляюще.

— Только не пили меня. Ладно?

— Ага.

— Плохо тебе со мной? — вдруг спросила она, затерлась головой о его плечо.

Нет, он просто не привык к таким перепадам.

Жаркий, путаный шепот обжег, спутал мысли.

— Как ты ко мне относишься?

— Сам себя не пойму. А ты?

— Я тоже. Но я ведь женщина.

— Тебе можно не понимать себя?

— Не придирайся.

Она оттолкнула его, он, совсем потеряв голову, выдохнул:

— Не могу я без тебя, — и снова поймал ее недоверчивый взгляд. Ощутил на щеке теплую ладонь. — Шура, Шура, Сашенька…

Этого нельзя было понять. Просто надо было закрыть глаза — на нее, на себя, на все на свете! И он закрыл их, зажмурился и, перестав дышать, поцеловал ее в щеку. Она тесно прильнула к нему. И уже ничего он не ощущал, кроме рук ее, губ, теплых, пахнущих рябиной. А дождь барабанил, сыпал по кровле…

— Что же ты молчишь? — прошептала она. — Сердце как воробышек. Совсем глупый.

Он сказал, что пришло на язык:

— Вот заглянет хозяйка.

— Ну и пусть. Не заглянет…

— Я, наверное, люблю. А ты?

Она улыбнулась, ответив сонным движением ресниц:

— Спать хочется.

Она была рядом, своя и чужая. Равнодушно посапывала, уткнувшись ему в бок.

Неужто так и бывает, если любишь? Его печалила и сердила эта оголенная простота: «Спать хочется». Но рассуждать было невозможно, он боялся потерять это обидно-легкое, глушившее его счастье… Сказал через силу:

— Пора нам…

— Не хочется, ты такой теплый. — Она приподнялась на локте и, словно извиняясь, зевнула, похлопывая себя ладошкой по губам.

— Пора, — повторил он. — Развезет дорогу — засядем. А у меня завтра дел по горло…

— Ну что ж, пора так пора. Тебе видней. — И, торопливо пошарив вокруг, стала натягивать туфли. — Думаешь, у тебя одного дела?!

Машина тонула в разошедшемся дожде. Фары выхватывали из темноты куски размытого большака, обрывавшегося в нескольких метрах пропастью. Глина хлестала в радиатор, по стеклу стекали мутные волны.

Несколько раз машину резко заносило, и баранка вертелась как шальная. Еще мгновение — «Москвич» перевернется и полетит невесть куда.

С того момента, как они выехали — хозяйка, сунув на прощание банку с медом, троекратно расцеловалась с гостьей, — Шурочка не проронила ни слова. Рот у нее был плотно сжат, брови сомкнуты, глаза в синих подкружьях казались огромными.

Он был подавлен ее молчанием, терялся в догадках, подсознательно чувствуя, что она так же далека от него, как и прежде. Он верил и не верил. Все в ней было пугающе-неуловимо: скользящая усмешка, движение бровей — не знаешь, что ждать, добра или худа. И на душе было то горько, то отчаянно-весело… Ночная зыбкая чернота плыла за стеклом и стекала кривыми ручьями. Он пытался подавить в себе растущую тревогу. Потом вспомнил о кульке с конфетами, открыл ящик, достал шоколадку.

— Не надо, пусть Наташке… Опять с соседкой, тоже — мать…

«Стало быть, жалеешь о поездке». Но уточнять уже не решался.

— Ну, немножко…

Она послушно откусила, не отрывая глаз от стекла с неутомимо бегавшими «дворниками».

— Знаешь, сестричка, — сказал он почти весело, но со спазмой в горле (сказал о себе зачем-то в третьем лице), — не поверит тебе мужчина. Ни на грош.

— Я знаю.

— Почему? Скажи.

— Сам скажи.

— Нет, ты, потом я.

— Очень просто. Потому что я так… сразу…

— Без чувства?

— Для тебя это важно? — Показалось, что в сизой глубине ее глаз текучей искоркой мелькнул смешок и тотчас погас. — А, Юрочка? Шеф?

Он сжал в кармане кулак, ногти впились в ладонь. Сказал наперекор себе:

— Нет, не важно. Чепуха все.

— Вот именно. Ни к чему.

«Как же ни к чему? К чему! Ведь я люблю тебя!»

«Москвич» тряхнуло, на мгновение машина ослепла, заляпанная хлынувшей грязью. Резко тормознув, Шурочка выключила мотор.

Стало темно и тихо.

Снова нажав стартер, она облегченно вздохнула и откинулась на сиденье.

Шумел дождь. Тихонько ворковал «Москвич», точно набираясь сил. Глаза у Шурочки были закрыты, на щеках лежали косые тени от ресниц.

Помолчали. Знала бы, как ему дается молчание.

— Что же ты?..

— Я просто устала, Юрок. — И головой коснулась его плеча. У него защипало в горле, и само собой хрипловато вырвалось:

— Спасибо…

— Ты такой эмоциональный, оказывается. Даже боязно.

— Разве не сожжены мосты?

— Не знаю. Все так сложно. Не будем сейчас об этом.

«Вот как? Не будем… Когда все уже было, ведь не приснилось же!»

Она тряхнула головой, пальцы привычно сжали руль, и вся она напряженно застыла, точно слилась с рванувшим «Москвичом».

— Думаешь, легко? Туда вела машину. Потом выпивка. С тобой… И теперь дорога, все время на нервах. И тебе отвечай. Вот попробуешь когда-нибудь сам, узнаешь.

— Прости…

— Ну, ерунда…

Машина, дрогнув, снова остановилась.

— Надо посмотреть дорогу.

— В босоножках? Сиди уж.

Он вылез наружу. Ноги утонули в холодной жиже. Через минуту он вымок до нитки. Ручей размыл большак, песчаник просел, обнажая камни.

— Надо тебе самой посмотреть, — сказал он, возвращаясь. — Давай понесу.

— И даже! А выдержишь?

— Ха, я немножко спортсмен.

Когда они проскочили опасное место и под колесами зашуршал асфальт, он вдруг с каким-то паническим чувством, словно боясь, что вот сейчас они распрощаются и снова станут чужими, сказал, запинаясь:

— Давай договоримся. Если вдруг что-нибудь… Ну, всякое может быть… если дружбе конец, сказать об этом прямо. Это звучит наивно? Да?

— Нет, почему же…

Из дождя и тумана выплыли городские огни. Когда у одного из перекрестков засияла знакомая реклама, он понял, что почти дома.

— Куда это ты? Ведь гараж в той стороне? — показал рукой.

— Там. Но тебя же надо отвезти…

— Заворачивай! Помогу машину поставить… И помыть.

— Что ж, и на том спасибо.

«Москвич» плавно развернулся.

* * *

До полудня он валялся в постели, чувствуя озноб, вчерашняя вылазка под дождем давала себя знать. В горле слегка першило, вот уж совсем некстати. Сняв с полки первую попавшуюся под руку книгу, уткнулся в нее и стал читать, не вникая в смысл, чутко прислушиваясь к малейшему шуму на лестнице: а вдруг Шурочка? Могло же быть такое. Что бы ей заглянуть на чашку чая…

И снова тишина. Семен час назад умчался, видно, в гостиницу к профессору: всполошились-таки, а Петр исчез неизвестно куда.

Уже к вечеру, спустившись вниз, он перешел дорогу и долго стоял, стараясь по теням за занавесками угадать Шурочкино окно. В подъезде он вдруг увидел Петра и Вильку и поспешно отвернулся. Петр не выпускал ее руки и, судя по его упрямой и вместе с тем растерянной белозубой ухмылочке, придававшей лицу какое-то жалкое, собачье выражение, не собирался выпускать Вилькины пальцы, хотя это грозило явной ссорой.

— А мы по лесу бродили, — словно оправдываясь, пропела Вилька, выдернув наконец руку, и сморщила носик. — Мне пора, а то я сопромат запустила, девчата в комнате, наверно, обыскались уже…

— Юр, ну скажи ей пару слов, — протянул Петр. — Выходной же, и так замотались с этими сверхурочными. Сейчас бы ужин состряпать и колхозом в летний театр… На тебя одна надежда.

— А на себя нет? — спросила Вилька.

Петр засопел обидчиво.

— Ладно, с Юркой погуляем.

— Похуляем, — передразнила Вилька, подчеркивая мягкое «г» Петра. — А может, я тоже с вами пойду?

— Тем более. Айда! Ужин — котлеты из готового фарша.

— С хотовохо…

…Гостья с любопытством разглядывала длинную, как вагон, комнату Петра с гитарой на стене.

— Бр-р, — сказала Вилька, — пусто, как в гостинице. — И занялась журналами.

Потом спросила:

— Ты играешь?

— Нет, учусь.

— Чижик-пыжик?

— Ага. Не скучай тут.

Петр взял Юрия за рукав, увлек на кухню и умоляюще зашептал. Тот не сразу понял, что надо. Оказывается, он хотел, чтобы Юрий за него постряпал. Он, Петр, свое отработает! Вне очереди. А сейчас ему неловко — при Вильке заниматься кухонным делом, а Юрке ведь все равно.

— И вообще, — хрипел он шепотом в ухо приятелю, — давай взаимно возвышаться! Ну, хвалить друг друга, словом, поддерживать достоинство. Всячески… — Он умолк на полуслове, театральным жестом приветствуя выросшую в дверях гостью. — Прошу, Юра, принимайся! Он у нас мастер, ужасно любит готовить.

Юрий отвернулся, а Вилька сказала:

— Молодец какой.

Петр кашлянул и отнял у Юрия пакет с солью:

— Я, собственно, еще лучше могу. Не моя сегодня очередь. Соль сыпал? Не помнишь? Тоже мне мастер…

Смех кольнул Юрия изнутри, разбередив в душе оставленный вчерашним днем горьковатый осадок, и он вдруг понял, что Шурочка незримо и властно присутствует в нем. Петр между тем суетливо усадил Вильку на табурет: незачем ей пачкаться, пусть отдыхает, вообще для современной женщины кухня не обязательна.

— Жену свою так же будешь агитировать?

— Клянусь. Юркиной совестью. Он у нас самый честный.

— Не, — выдавал Юрий, помня уговор. — Самый честный у нас Петя.

Петр покорно заулыбался.

— Юр, не скромничай!

— Сам не скромничай! — отозвался Юрий, его душил смех. Он уперся взглядом в окно, боясь, что не выдержит и рухнет вместе с башней, возводимой Петром.

Но тот, к счастью, церемонно откланявшись, ушел в ванную, и Юрий стал к плите. Котлеты липли к сковородке, и он, преодолевая колики и отдуваясь, яростно подчищал их, прислушиваясь к тому, как Вилька через стенку подтрунивает над Петром:

— Кончай там, моешься, как на свадьбу.

— Он будет хорошим мужем, — сказал Юрка громко, пересиливая икоту. — Он вообще замечательный! — «Вот сейчас, — подумал он, — сяду на пол и засучу ногами».

— Да, — согласилась Вилька, пытливо взглядывая на него. — В мужчине главное — характер.

— Ну, он и внешностью неплох!

— А веснушки? — самокритично донеслось из ванной.

— Хочешь, достану мазь? — крикнула Вилька. — Заграничную.

В дверях показался бритый, напудренный Петр в новом костюме, топорщившемся в плечах.

— Спасибо. И таким проживу. — И снова галантный жест — всем за стол.

Котлетную кашу вывалили в тарелку. Вилька испуганно посмотрела на нее. Куснула с ложки, и глаза у нее стали круглыми. — Тут же соли наполовину…

— Примета, — проникновенно сказал Петр и посмотрел на девчонку.

Юрий лег на стол. Его трясло. Петр удивленно раскрыл глаза. Юрий понял, что его беспричинный смех просто-напросто делает его идиотом, и, чем ясней понимал, тем сильней дергался. А Вилька, очевидно поняв, в чем дело, прямо-таки стонала. И когда они выходили из-за стола, она все валилась на Юрия и приговаривала: «Ой, не могу, ой, держите меня».

Петр вдруг стал серьезен и грустно произнес:

— Братцы, смех не к добру. Не надо.

* * *

Примета оказалась верной: для одного Юрия. Это он понял с самого начала, едва они уселись в партере летнего театра слушать приезжих поэтов. Погас свет, занавес пополз вверх, и он уже весь погрузился в созерцание, предшествующее зрелищу, как вдруг Петр поднялся — на его место села худенькая женщина с белым локонцем из-под беретки.

— Ваня, а как же ты? — сказала она.

— Ничего, ничего, сиди, мать, — прогудело в ответ.

Юрий скосил глаза: сбоку, рядом с Петром, прислонясь к колонне, стоял директор — Иван Петрович.

«Так, — подумал он, — черт бы побрал вежливого Петю. Что ж он, не мог предупредить, поднялись бы оба, а теперь…»

Кто-то с краю, видимо, тоже решил быть вежливым, но директор успокаивающе тронул его за плечо. Блеснули зеркальные очки — Юрий узнал профессора.

Он вертел головой, будто ему делать больше нечего, как отыскивать в зале Семена. Ведь должен быть! И не ошибся, увидел его далеко позади, на самой верхотуре, и рядом — пеструю шляпку Анфисы. Вот новость. Семен и прежде не афишировал эту связь, знай отшучивался: «Легкий флирт на безрыбье». С приездом Шурочки и вовсе стал избегать официантку. И вот, на тебе — взял в театр. Правда, сели в отдалении. Так… Значит, все на своих местах. Только директору не хватило.

И с этого момента вечер превратился в мучение. Вспомнилось вдруг, как Шура вчера, в кафе, пренебрежительно-цепко взглянула на официантку. Его будто обожгло. А что, если она попросту морочит ему голову своим давно не существующим мужем, а сама держит на примете Семена? Они ссорятся, солят друг дружке, а он, Юрий, лишь пешка в чужой игре.

Тьфу… Что за нелепость…

Никаких поэтов на сцене пока что не было. Шустрый конферансье с залысым лбом, в черном фраке, объявил, что литераторы запаздывают и поэтому программа перестраивается — сначала вторая часть, потом первая.

— Трио баянистов! Лауреаты конкурсов… артисты областной государственной филармонии братья Свиристеевы. П-папрросим! — И захлопал в ладоши.

Зал жиденько поддержал.

Со сцены гремело попурри из кинофильмов, потом пела женщина в белом — о безымянной высоте и «Очи черные» — под те же баяны, а Юрий сидел как на угольях и думал, как ему быть с директором. И еще он подумал о том, что Ивану Петровичу, конечно, уже передано о его стычке с профессором, разумеется, в соответствующем виде. И настроение вконец испортилось. Уступить место директору сейчас, да еще на виду у публики, — черт знает на что похоже. Запоздалый подхалимаж. И он продолжал сидеть, точно врос в деревянное кресло.

Угораздило его садиться в партере. Семена бы сюда. И поглядеть сверху, как бы он выкручивался.

Аплодисменты подкинули его в кресле, он встал, протискиваясь к выходу, наступил соседке на ногу. Жене директора!

— Простите!

— Пожалуйста.

Но тут его качнуло в сторону — зацепился карманом за ручку кресла, и жена директора рассердилась:

— Только не садитесь мне на колени.

— Я же не нарочно.

— Надеюсь!

Весь в поту, он кое-как пристроился возле Петра, в проходе, у стены, но директор почему-то не пошел занимать освободившееся место.

В зале зашелестело, как в саду перед грозой.

Снова поднялся занавес. За столом, около ведущего вечер, стриженого старичка, сгрудились молодые ребята с бородами. Старичок представлял их по очереди, потом сделал короткое вступление, на сцену посыпались записки, их передавала из первого ряда какая-то девушка в обтерханных джинсах. Старичок, поймав очередную записку, подносил ее к самым очкам, сбоку в нее независимо заглядывали бороды. Одна из них замаячила на кафедре и, улыбаясь, стонущим голосом стала читать про родные поля. Что именно происходило с полями, Юрий так и не понял.

Но вот над кафедрой вырос парень в черном свитере, поджарый, светловолосый, с асимметричным лицом. И сразу упала тишина. Звонкий тревожный голос. Слова, летящие, точно искры в сухую траву, — казалось, вот-вот земля вспыхнет, займется со всех сторон. И в этом воображаемом, все более сгущавшемся чаду, вызванный к жизни пронзительным голосом, рисовался мрачный кортеж: молодые крестьянские парни в солдатской форме, небрежно несущие на плечах алый гроб с поверженным кумиром, словно с обычным мертвецом. Казалось, он вот-вот воскреснет, взбунтовавшись против простодушной непочтительности конвоя, и все исчезнет — зал, люди, эти простые парни с изумленно выпученными глазами, — все в порошок, в пепел!

В зале шумели, кричали. Свист перешибал аплодисменты.

…Народ повалил к выходу. В спертый воздух зала, остужая щеки, пролились сыроватые запахи парка. Ломались в глазах огни фонарей. Юрий оглянулся. Рыжий чуб Семена, мелькнув невдалеке, уплыл в сторону.

— Петь, где ты?

— Здесь! — отозвалась Вилька из толчеи.

Некоторое время, сжатые толпой, они шли рядом с директорской четой и профессором. Лицо женщины было строгое, бледное. Директор остановился, поправляя на ней шарфик, прогудел:

— Тебя хоть не бери. Опять ночь промаешься. Как голова?

— В порядке голова…

— Да, — сказал Иван Петрович не то про себя, не то профессору, — резкий парень, этот, в свитере. Ничего не скажешь.

Профессор кивнул неопределенно.

— Талант, — сказала жена директора, зябко поежившись, — но… не знаю, с каким-то дурным привкусом. Эпатация…

Профессор опять кивнул, помалкивая.

И оттого ли, что он со всем соглашался, видимо не вникая в разговор, а может быть, оттого, что эта осторожная покладистость по странной, неосознанной ассоциации связалась с угрожающим духом умершего кумира и тем противным чувством беспомощности, которое при этом внезапно всплыло в душе, напомнив об унизительном споре в лаборатории, Юрий вдруг почувствовал нарастающее раздражение.

— А что такое талант? — спросил он вдруг неизвестно кого: Петр с Вилькой давно отстали. — Эмоция? Накал страсти, воплощенный в образ? А у меня такое ощущение, что все эти эмоции рождены страхом. Да, я так воспринял! — упрямо добавил он, почему-то глядя на профессора и чувствуя, что выглядит ужасно глупо. — Ну и пусть его трясет, автора. Почему он должен заражать своим страхом других? Право таланта? Да, профессор?

Викентий Викентьевич дернул головой, точно его боднули. На губах все еще теплилась рассеянная улыбка.

— В чем-то вы правы, — кивнула жена директора.

— Длинная тема, — сухо сказал Иван Петрович, — а нам уже сворачивать. Можете продолжить ее дома. Хорошо бы с людьми, которые повидали жизнь.

Он остался стоять, тупо глядя им вслед. Если б кто треснул его сейчас по физиономии, сказал бы, наверное, спасибо.

Он увидел замаячившие впереди знакомые фигуры и зашагал, торопясь. Ему нужно было выговориться. Сейчас же. Как наглотавшемуся болотной мути — искусственное дыхание. И он заговорил, сбивчиво, горячо передавая суть спора. Петр слушал молча, Вилька крепко поглаживала его руку.

— Успокойся. Чепуха какая… Успокойся.

— А вообще, правильно, — заметил Петр, — сказал, что думал, по-мужски.

— Ты-то уж помолчи, — обронила Вилька.

Петр надулся.

— Но я согласен и поэтому…

— Должен высказаться? Но если не все поняли глубину твоих высказываний, можешь повторить еще раз.

Петр засопел:

— Я, Виль, при тебе как-то глупею.

— Мне трудно определить, — засмеялась Вилька, — я не знаю, каков ты без меня.

Что-то вдруг произошло. Петр исчез, растворился в темноте, среди прохожих. Юрий хотел было окликнуть его, но Вилька охнула, повиснув на нем.

— Каблук… подвернулся… Правда. Кажется, растяжение.

В свете фонаря белел ее курносый профиль со смешливо прикушенной губой. Так они и пошли. Вилька хромала, держась за него.

— В чем дело? — спросил он. Вопрос прозвучал до отвращения наивно, все это ему начинало не нравиться. — Я был не прав? Из-за чего сыр-бор?

— Прав, прав.

— Зачем же оскорблять человека?

— Ты всегда прав. Даже когда не прав, — И простонала: — Иди медленней.

Видно, понял — нескладно получилось. У подъезда она запрокинула голову, вглядываясь в темные окна.

— Девчат нет. Странно, в кино, что ли… Можно кофе заварить.

— И у нас темно. Семен, наверно, не придет…

Он не знал, о чем с ней говорить. Она все еще держалась за него, плотная, теплая даже сквозь жесткий плащ. Черт их разберет, этих девчонок… Зайти? Зачем? Сбоку блеснули ее глаза, два серых крыжовника, и в них то ли растерянность, то ли укор. Почувствовал на миг жаркую трепетную грань чужой души, как тогда, с Шурочкой… Но тогда было совсем другое. Значит, прав Семен со своей котячьей философией. Так вот и бывает, легко и просто. Что для тебя мечта, для других пустяк. Так ли? Зайти, чтобы понять это, убедиться, — как прыгнуть в пропасть! А как же Петр? Мысль, устыжающе-дерзкая, злая, внезапно вылилась в тупую обиду, толкнула назад.

— Ну, ты что? — пробормотал он. — Не дури, так же нельзя, надо вам помириться.

Отпрянув, она встала на обе ноги — как ни в чем не бывало.

— Фокусница, — сказал он хрипло.

— Дурак.

— Ну зачем же ругаться?

— Что?.. — Плечи у нее опали, Вилька покачала головой. — Когда я ругалась? Что ты…

— Ну, мне показалось.

— Ты… ты что обо мне подумал? Вот дурень. — Глаза все еще обшаривали его, пугливо, мучительно.

— Ничего я не подумал. С чего ты взяла! — Он готов был тут же провалиться сквозь землю и вдруг увидел вдали сутуловатую фигуру, закричал с облегчением: — Петька! Чего ты в жмурки играешь, валяй сюда!

— Нужно — сами валяйте. Я шоколад купил.

— Пойдем, — сказал Юрий, — видишь, шоколад.

— Нет, нет!

— Пойдем.

— Нет, у меня еще сопромат, я же говорила. — И, подумав, снова качнула головой: — Нет-нет, не могу, до свидания.

Они проводили Вильку наверх, до самых дверей, не проронив ни слова, и снова вернулись. Поднимаясь с Петром по лестнице, Юрий, все еще думая о своем, машинально произнес:

— Это ужасно, когда обретаешь гуманность, лишь поставив себя на место другого.

— А ты самоуверен.

Тут только он понял свою бестактность, щеки привычно вспыхнули.

— Совсем не уверен! И это не относится к Вильке, а вообще.

— Философствуешь… Ладно, я не обидчив. Мы же люди — не ангелы, хорошо хоть, что казнишься. А то ведь живем — спешим, иной раз и заглянуть в себя некогда.

* * *

Он все еще надеялся, что Шурочка заходила, может быть, оставила в дверях записку. Записки не было. Он растворил дверь на балкон. Было свежо. Он поежился, вспомнив сцену с директором. Шумели внизу тополя, роняя лист, мчались машины, вспарывая фарами пестрящую прохожими темноту. И текло над головой звездное небо. Звезды светили всей земле. А одна — только ему, обманчиво и тускло…

Разбудили его шаги, легкий шорох. Кто-то шарил на столе. Юрий шевельнулся, открыл глаза.

— Так и есть, повезло, — сказал Семен, — курить нечего, с ума сойти, а я тут у тебя как-то оставлял…

Под ним скрипнуло кресло. В лунной полутьме, разбавленной табачным дымом, лицо Семена выглядело резким, осунувшимся. Прямо Мефистофель. И что его принесло? Светящиеся стрелки будильника показывали два.

— Не спится?

Семен ответил не сразу:

— Лежал, смотрел на звезды. — Он хмыкнул, выдохнув облако дыма. — Прекрасный способ ощутить собственную ничтожность. Не пробовал?

— Ужасно ново.

— В том-то и дело.

«Где это он так нализался? — подумал Юрий. — Наверное, у зазнобы своей. Может быть, вместе с ученым гостем… Интересно, до чего они там договорились относительно «незаконных» опытов, в курсе ли директор или решили прихлопнуть «самодеятельность», не подымая шума? Что-то должен сказать Семен, проговориться».

…— И ничего нет. В один прекрасный день превратимся в космическую пыль. Все исчезнет…

Это было уже интересно — представить Сему и себя в виде враждующих пылинок — и немного смешно.

…— и наша технология, и наши размолвки. Ты идеалист, Юрок, тебе легче.

— Зато ты земной.

— Я-то? Земляной. — Семен осклабился, обнажив замерцавшую коронку. — Мужик! Что ни на есть посконный. Дед наш долго за свой клочок держался — до самой войны и меня, безотцовщину, с мамкой не отпускал… Она до сих пор не верит, что ее чадо в люди вышло. Приеду, глядит как на икону… Реактивно трансформировавшийся интеллигент. Атомный век.

— Вот и радуйся.

— И все-таки земной… — мечтательно тянул Семен. — Я в детстве голодал, макуху ел, да и то не всегда, а сосед наш, сельсоветчик Митяй, таскал пайки. В закрытом портфеле — совестливый был. И когда, бывало, прижмут дедулю, понадобится ему какая-нибудь охранительная справка, завялит окуньков, потрет конопляным маслом для жирности и с подношением шлет меня, пацана, к Митяю. Да при этом сказывал со вздохом: «Эх, Сема, жисть — только жмись, за сильного держись и сам не падай. Одним словом, борьба». Митяя, правда, потом погнали.

Юрий старался уловить связь во всей этой путанице космоса с Митяем. Сон и прошел.

— Мордой он ужасно походил на Викентьича, я даже вздрогнул, увидев его в первый раз.

Юрий поморщился:

— Ну, это уже невкусно — оговаривать благодетеля. — Он бессознательно хитрил, вызывая Семена на откровенность. — Хотя старик крепкий и, видимо, тоже далек от «идеализма».

— Что ты! Во — потолочек. Но это между нами.

Семен словно бы чему-то обрадовался, а Юрию стало не по себе от его доверительной скороговорки, как бы рассчитанной на дружескую солидарность против чужого, малознакомого ему человека, кто бы он ни был.

— Нет, — частил Семен, — он неглуп, с опытом, но не фонтан, нет. А вот дай ему место академика — сядет и глазом не моргнет, трогательная самоуверенность! Как в старой аглицкой пословице: о человеке думают так, как он думает сам о себе.

— К чему ты это?

— К тому! К проблеме удачи. Противостояния бывают не часто, и надо хватать звезду за хвост. Банально, не правда ли?..

«Вот оно что, — подумал Юрий, — кажется, меня совращают».

— А что ты придумаешь получше? — Семен, расслабясь, откинулся в кресле и заговорил не спеша, с какой-то хмельной отрешенностью, то и дело вздыхая, похлопывая ладонью по подлокотнику, и, несмотря на весь свой космический нигилизм, напоминал пастыря, который старается обратить собеседника в свою веру. — Дурно, да? Но еще хуже быть неудачником. И главное, никому это не нужно — ни тебе, ни людям. Ты уж мне поверь, кое-что повидал… Друзья остынут. Ну, посочувствуют, может быть. И женщины тоже. Да-да, те самые, расхорошие. Уйдут, и все. Может быть, даже сожалея, мучаясь. Или сам уйдешь, из гордости. Жалость и любовь несовместимы. Попробуй-ка изменить человека. Шиш! Не так просто…

Казалось, мелькнула мысль, словно некое озарение, простая, ясная, все объясняющая, но он так и не смог удержать ее и, все еще пытаясь сосредоточиться, сказал рассеянно:

— Если ты такой умный, измени сам себя.

— А зачем? Представляешь, все станут одинаково хорошими, исчезнет диалектика, жизнь. — Семен шутовски рассмеялся. Опять это был прежний Семен, у которого не поймешь, где правда, где фарс. — Нет, Юрочка, умней себя не станешь… А ты в самом деле идеалист, и несколько старомоден. Тебе подавай ясность, чтобы дважды два — четыре. А это отклонение от нормы. Норма — это сложность, стихия. Истина где-то в синтезе, зачем же залезать в дебри в поисках четверки. Это примитивно, как бунт. Не нарушай связей, не насилуй…

— Аминь? — спросил Юрий.

Он и не мыслил «нарушать». Напротив, хотел извлечь корень из этих Семеновых умозаключений, а получалось, что тем самым рушит почву, жизнь. Да кому она нужна, такая почва, Семену? И ему вдруг живо, с какой-то пугающей ясностью представилось, что Семен существует в ином, чем он и Петр, измерении, где бытуют свои правила, свои законы делячества, привычные, как атмосферное давление, как собственная кожа, без которой нельзя дышать. А кто там правит бал, в темноте, в дебрях?

Юрию стало жарко… Что-то похожее чисто физически он испытал однажды в турпоходе, на Машуке. Ночью ветром его швырнуло на край обрыва, и он не мог ступить шагу — не знал куда. И сейчас он вслепую, лихорадочно нашаривал твердь.

— Ладно, — сказал Семен. — Не скисай, не такой уж я страшный. Просто обыватель, да? А ты хороший, паинька.

— Ну и что?

— Нет, это прелестно… — В голосе Семена прозвучала уязвленность. И снова блеснула все та же неуловимая мысль. — Нет, это чу́дно, когда хвалишь самого себя. И это, между прочим, настораживает… Нет, брат, все мы одинаковы, одного мяса.

— А как же диалектика?

— Что?

— А сложности? А катаклизмы? — Юрий вцепился в Семена, как в репейник над пропастью. — Или когда одинаково хорошие — это плохо, а одинаково плохие — можно жить?

— Ну, ты меня не лови, не оригинально. Плохие, хорошие — не в этом дело, в природе важно сдерживающее начало. Чувство меры.

— И только? — Он все еще держался за свой репейник и вдруг понял, что вся эта Семенова говорильня — блеф.

— Ладно, — сказал Семен, — спать пора… Кстати, как прогулочка за город?

«Уже успела растрезвонить. Ай да Шурочка!»

— Да ты не смущайся… Ну видели, как вы с ней были в кафе. И поехали, ясное дело. Тут не Москва, все на ладони.

Лицо Семена передернулось в какой-то нарочитой, не то насмешливой, не то жалкой улыбке. Или Юрию показалось в темноте. Странно, что Семена это так волнует.

— Да мы просто махнули подышать… К знакомой тетке в колхоз. И вернулись. — Сам не понял, почему скрытничает, чего стыдится. Чувствовал, что Семен ловит каждое слово. Зачем? До чего же противен бывает собственный голос. Но он все-таки досказал, сердясь: — Вымокли на обратном пути как черти. А что?

— Нет, ничего. Погостевали, и на здоровье. — Семен перевел дыхание. — Только не углубляйся. А привалит счастье, бери как подарок. Легче будет терять. — Семен рассмеялся дребезжаще. — А то ведь ты такой, цельный. Еще сломаешься. Кстати, что же вы решили с окислением?

«Вот оно, — подумал он, — вот оно, самое главное, зачем Сема явился».

— Пойду к Любе — пусть соберут техсовет.

— Наше дело правое. Узаконенное.

— Пусть так…

— А Люба-то меня не обойдет, профессора тем более. Не возьмет на себя ваши фокусы и директор. Не будь наивняком. Что он, станет решать за институт? Его дело — согласовать, а не ставить палки в содружество. И потом, ему на пенсию скоро.

«Господи боже, да ведь он трус. — Наконец Юрий понял, поймал мысль. — Трус, потому что своекорыстен, заинтересован и боится, как бы не прогадать. Видно, почва под ним не так уж тверда, как кажется. Потому и приплел, что боится, да еще натянул философский панцирь, Мефистофель доморощенный. Значит, не так уж плохи наши дела». Ему стало весело, даже головой затряс.

Семен удивленно молчал…

В комнате повисла тишина. Тикал будильник, отсчитывая секунды. Время летело, а Семен все молчал, будто уснул, откинувшись в кресле, лишь восковым пятном светлело лицо. Юрию стало не по себе, точно вдруг пахнуло из темноты чем-то зябким, тревожным.

— Ну пока, спокойной ночи, — произнес Семен и медленно поднялся. Он был совершенно трезв.

* * *

Схлестнулись уже под вечер.

Юрия вызвали в кабинет начальника цеха, он сразу понял зачем: на ковер за самовольные опыты. Он слегка запоздал, провозившись с последней выпечкой, хотел взять с собой Шурочку, но та с неожиданным упрямством отказалась наотрез.

И теперь он был один как перст, жалкий статист в скучном, заранее спланированном сценарии.

Профессор сидел в сторонке рядом с Любой, положив ногу на ногу. Чугунова почему-то не было, и это неприятно удивило Юрия: ничего себе представительное собрание. Семена, очевидно, это устраивало: чем меньше начальства, тем лучше, он времени зря не терял.

…— У нас, в конце концов, есть бриз! — рубанул ладонью Семен. — Отдать туда предложение Чеховской, пусть разберутся.

— Когда? — тотчас вставил Юрий, уязвленный тем, что названа была лишь одна фамилия, явно с целью занизить значение поиска. — Замариновать хотите?

— А ты — экспериментировать вне плана, в ущерб делу?

— Эксперименты дело хорошее, — мирно заметил профессор.

— Вот именно, — подхватил Семен. Похоже, что все разыгрывалось по нотам. — Но ведь ломка технологии… Что она даст, еще неизвестно, тем более что мы связаны сроками.

Тут только Юрий увидел Шурочку, тихонько присевшую у самых дверей: пришла все-таки. Последнее слово Семена стегануло по ней. Брови ее дрогнули и опустились, точно два усталых крыла.

— Ну, положим, — сдержанно парировал Юрий, — сроки в таких случаях мы сами себе устанавливаем, — и краем глаза уловил, как беспокойно заерзал профессор.

— Нам шлют заказы! — сорвавшись, закричал Семен. — Мы не можем тянуть.

— Потерпят. Я лично предпочел бы походить в старых ботинках, чем носить дешевку.

Все было не так, не то — какая-то словесная трескотня, мелочная перепалка, в которой он увязал, как в трясине.

— Викентий Викентьевич, — обернулся Семен к профессору, — почему мы, собственно, должны распинаться, что-то доказывать? Человек сбивает ритм. Элементарное нарушение трудовой дисциплины, а мы разводим философию, вместо того чтобы принять обычные административные меры. — Это уже относилось к Любе.

— Вот именно, — согласился Юрий. — Я же не сам сюда явился — вызвали.

— Товарищи, нельзя же так! — Стриж предостерегающе подняла ладонь. — Взрослые люди… Почему, Семен, в самом деле частично не выкроить время для эксперимента?

— Институтский вариант апробирован почти до конца, доводим нормально, — веско вмешался Волобужский, — в чем дело? Вы что, в самом деле хотите начать заново? А на чью ответственность? — Он покачал стриженой головой. — Мы же взрослые люди, прекрасно понимаем: в нашей схеме низкая температура — своеобразный гарант от разбегания примесей. — Подробности эти он, видимо, специально повторял для Любы. — Во всяком случае, обеспечена нужная глубина диффузии без риска получить рыхлый пирог, приемлемая точность. А вы со своими преждевременными опусами… Не понимаю.

Юрий не сводил глаз с порозовевшего лица Любы. Пауза затягивалась. Профессор снова заговорил, и в этот миг, на один лишь крохотный миг, Юрий как бы отключился, перестал слышать гудящий бас Викентия Викентьевича, поддавшись коварной, расслабляющей мысли: «А что, если и впрямь опусы — и только? Если по справедливости, объективно, если стать на место профессора? Не лезу ли я на рожон в новаторском своем ослепленье? Как определить эту загонку границ, соотнести с температурой, сварьировать время? Сразу всего не учтешь! Но ведь можно… и нужно, нужно! В любом лабиринте есть выход. Должен быть! Отказаться шагнуть вперед только потому, что впереди темно и страшно? Риск? А что такое сама жизнь?»

— …Вы это серьезно? — донесся, как сквозь вату, голос профессора. — Чего вы хотите?

— А вы? Сохранить престиж?

— Мальчишество! — вдруг загремел Волобужский. — Несносное! По-вашему, что же — все дурачки?! И заместитель начальника цеха в том числе?.. Ишь ты какой быстряк. — Волобужский поднялся и, не глядя на опешившего Юрия, заключил: — Я полагаю, Семен Гаврилович, если тут не договоримся, не покончим с прожектированием, придется перенести вопрос в высшие инстанции. Сообщу директору… До-до! Работу нам тормозят, и кто-то действительно ответит… Это вам не в бирюльки играть, Юрий… не помню вашего отчества.

— А вы его и не знали.

Профессор лишь рукой махнул.

Внушительно одернув пиджак, он направился к двери. Семен, оглянувшись, последовал за ним. Исчезла и Шурочка.

Юрий остался стоять, будто на лобном месте, чувствуя легкий озноб. Да, все-таки надо было, вернувшись из деревни, прогреться в ванне, глотнуть таблетку, промок же насквозь. Нет, подсох у батареи, в театр зачем-то поперся, будь он неладен. Висок покалывает, ломит в плечах. Простуда у него всегда начиналась так.

— Успокойся, — устало поморщилась Люба и потерла ладонью под сердцем. — Чтобы реализовать ваше предложение, нужны доказательства. И солидные.

— Сказка про белого бычка, — огрызнулся Юрий. — Лишней печи нет. Чтобы получить доказательства, надо ее иметь или занять диффузионку, а чтобы ее занять, нужны доказательства!

Стриж долго молчала. Потом подняла голову:

— Удивительно… Что же сама она, твоя новаторша, не хлопочет? Как воды в рот набрала.

Лгать он не умел. Шурочка сказала: «Не люблю обивать пороги. И не буду».

— Хлопотать бесполезно. — Он опять уставился на свои туфли с остатками дорожной глины в рантах. — Волобужскому с Грохотом кого бояться? За ними институт. Сто раз будут правы. А за почином нет имени. Какая-то Чеховская с такой-сякой репутацией… Да-да, они и на этом сыграют, если понадобится, можешь мне поверить! А она… О ней больше болтают, чем она заслуживает…

Последнее он произнес чуть слышно. Взгляд Любы с любопытством уперся в него. Она покачала головой.

— Хм… Вот уж чего не ожидала.

Он повернулся уходить, но Люба жестом остановила его: не торопись. Некоторое время она молчала, привычно постукивая длинным желтоватым от кислот пальцем по тетрадке. Спросила, будто бы вскользь, думая о чем-то своем:

— У тебя что же это — серьезно?

Он сделал вид, что не понял. Вдруг вспомнилась их дружба в Полесье, как она ему помогала с курсовыми, выхаживала в госпитале.

— Чего молчишь?

Он инстинктивно побаивался разговоров о Шуре, берег себя: Люба была слишком прямодушна в оценке людей. Но и уклоняться было глупо, речь шла о деле, неотделимом от Шурочки Чеховской.

— Люб… — выдавил он и потер ладонью запылавшую щеку. — Не будем об этом. Лучше поговорим…

— Вот ты себя и выдал!.. Охо-хо, дела сердечные, — сказала она раздумчиво, снова точно забыв о томившемся рядом Юре, об этом совещании с его нервотрепкой и путаницей. — Как мы себе иногда ломаем жизнь… Где бы надо потерпеть, уступить — нет, борьба самолюбий, все растопчем. Кто бы умный посоветовал, нет никого рядом. А потом жизнь вкривь и вкось. И пошло, и пошло, и некого винить… Себя!

— Она плохая?

— Что-то все это непохоже на разговор с парторгом, — улыбнулась она. — Плохая, хорошая… Многое зависит от первого шага, какой тебе человек попадется. И потом, одна живешь или под одной крышей с маменькой — тут все по-иному складывается.

— Сама уже мать.

— По-твоему, чистота определяется невинностью, а нравственность — количеством романов? Чушь. А порочную невинность не встречал? Нет, милый, главное в человеке — умение жить для людей, душевная щедрость. Просто, ясно и старо как мир… А иначе зачем жить? Для себя?

— Не нравится она тебе?

— Лишь бы тебе нравилась.

— А все-таки… — Теперь уж он сам себе был не рад.

— Ну что ты пристал? Только мне этого еще не хватало сейчас — залезать в чужие дела.

— А может, я плохой, — сказал он рассеянно, гася вспышку и почти с облегчением отводя на себя удар. — Правда, по-настоящему-то были вместе раз, а я прямо замучил ее ревностью, наверное, нелегкий я. Ты права, конечно, права… терпимость…

Умолк под ее пристальным взглядом.

— Так далеко зашло? — Она покачала головой. — Честно говоря, я не была готова к этому разговору. Думала, она по-прежнему встречается с профессором. Как-то видела их вместе на Таганке, еще до приезда.

— В театре?

У него вспотели ладони.

— О боже, ты в самом деле ревнивец… — Она поморщилась, нетерпеливо залистав тетрадь, чувствовалось, беседа Любу уже тяготит — не до того ей, да вот вид у Юрки что-то уж очень жалкий.

— Он же старик!

— Ну и что! — сказала она почти зло. — Сколько хочешь таких альянсов. Все-таки личность, интересный человек, и не без денег, а это создает соответствующий антураж. И потом, одинокая женщина, ищет опоры. И не такие бывают зигзаги.

— Но ведь считается — замужем.

— Считается — не считается.

— Да-да, конечно. Одинокая…

— Ну, правда, не все одинокие одинаковы.

— Хочешь сказать, что для одних просто, для других…

— Для всех просто, — отмахнулась Люба, — все зависит от характера.

— Значит, все-таки не по душе она тебе.

— О тебе речь! Просто, мне кажется, вы разные люди. И не потому, что она плохая или ты плохой. Разный жизненный опыт. Это как несовпадение в сплаве, разнородная связь… А может, я не права, не знаю, ничего я не знаю! Хватит… Зачем я тебя оставляла?

— Тебе видней. — Внутри у него то возгоралось, то снова тухло.

— Да, попрошу Семена выкроить для вас «печные» часы. Рискнем, пожалуй. Ну а Чеховская твоя согласится на сверхурочные? После всего…

— После чего? Ах да, влияние профессора… — В душе рождалось странное безразличие ко всему. — Тут главное, чтобы Семен не заартачился.

— Семена возьму на себя, попробую. А вообще, хорошо бы довести конфликт до директора. Слушай, — оживленно вскинулась Люба, — все-таки вы однополчане, напомни ему. Потом, ты член цехового партбюро, сходил бы сам и по-дружески, по-мужски…

Юра покачал головой. Вряд ли что получится. Вспомнилось, как заезжал к ним, бывало, в гарнизон замполит Иван Петрович. Тогда он казался простецким, веселым, много шутил. А теперь… Даже если запомнил, не подает виду, сухой кивок при встрече — и будь здоров. Вчерашний случай в театре и вовсе не располагал к дружескому визиту.

Все это промелькнуло мгновенно, и он сказал:

— Избавь меня пока…

— Уж не поцапался ли и с ним ненароком? — пытливо спросила Люба. — С тебя станется.

— Да ничего особенного! Просто он какой-то не такой, раньше другим казался. Черствый…

— Переживи-ка, что ему пришлось.

— Многие пережили войну.

— При чем тут война? Ты что, не знаешь его историю? Хотя… да, вас же в апреле расформировали.

— О чем ты?

— Он ведь, когда в Москву отозвали, жену оставил в каком-то поселке, у дружка своего, бывшего партизана. А эти гады недобитые, бандюги, как уходили за кордон, сожгли дом и всех… Не знаю уж, что там было, надругались… Жена друга каким-то чудом осталась жива. Он потом вызвал ее к себе, вот и живут, а прошлое не забывается.

Юрий вспомнил сидевшую рядом с ним бледную женщину с печальными глазами, свое петушиное резонерство и злую реплику Ивана Петровича насчет «мальчишки». Да, вот, значит, как… Надругались и сожгли. Он попытался представить, как это все было, — даже передернуло всего, внезапно озябли руки. Так вот с какой раной живет человек уже столько лет. Свое, мучительное стало вдруг мелким, ничтожным, а окружающий мир, располосованный невидимыми границами, снова, как тогда, в ту памятную зимнюю ночь в Ракитянах, надвинулся, надавил тяжкой своей жестокостью; в нем жили еще враги, страшные в своей тупой жестокости. И какая нужна сила, чтобы преградить ей дорогу. От каждого — от Любы, от него, от всех — зависит, чтобы эта сила, противостоящая злу, была несокрушимой. Но об этой своей мысли он промолчал, слов не находилось, слова звучали бы, наверное, слишком громко, выспренне, он их чувствовал, понимал огромное значение каждой мелочи, каждого своего шага. И сказал тихо:

— Люб… пока мы не сделаем дело по-настоящему, я не отступлюсь.

Она внимательно посмотрела на него:

— Ладно, с директором я как-нибудь сама… При случае. А ты вот что, забеги в техкабинет, там сейчас экзамены, перехвати Чугунова и растолкуй ему все, как ты это умеешь. Нужно заручиться поддержкой. Дипломатично.

У дверей техкабинета он прождал с четверть часа. Люди входили, выходили, и всякий раз в приоткрытую дверь был виден краешек стола, тяжелый подбородок Чугунова над листом ватмана.

«Сама бы могла поговорить со своим начальником. Человек явно мне не симпатизирует. А тут еще экзамен».

Нервничая, Юрий мысленно пытался как можно короче сформулировать дело, чтобы сразу пробить брешь, хотя бы насторожить Чугунова. Но когда тот наконец появился, как обычно замкнутый, хмурый, Юрий ни с того ни с сего брякнул:

— Я к вам… Прошу выслушать! — И стал молоть что-то сбивчивое: о том, что работать так нельзя; институтские варианты — не догма; вместо творчества — зажим. И спешка. Потому что кое-кому это выгодно…

Чугунов поморщился.

— Разберитесь там сами, разберитесь… Валите друг на дружку. — И, покачав головой, свернул в контору.

Стыд обжег Юрию щеки: получалось, будто он сплетничает.

— Вы просто не представляете сути дела!

Начальник на миг застыл, в следующее мгновение дверь за ним захлопнулась.

Юрий обернулся — невдалеке у окна стояла Шурочка. Похоже, что она поджидала его. И наверное, видела позорную сцену. Да пропади вы все пропадом!

Отойдя от окна, она пошла рядом. В ушах позванивало, на душе было гадко. Не подавая виду, торопливо передал ей разговор с Любой; так же, как и утром, поглядывал искоса, в надежде уловить в ней хоть какую-то память о поездке. В ее спокойных глазах было что-то до оскорбительности будничное.

— Петр пошел в магазин, — сообщила Шурочка, — будем ждать? У него какая-то дата. Велел прийти, и непременно с тобой. Ты уже раззвонил, что ездили?

— Тебе про Ивана, а ты про Петра!

— Но я же сказала: буду работать, если нужно.

«Еще бы, — подумал он, — тебе куда важней, сказал я что-нибудь Петру или нет. Интересно, почему нужно все скрывать, таиться, как ворам?»

— Что это ты вдруг стала конспиратором? Разве тебе не все равно… — И, перехватив ее прищуренный взгляд, пробормотал: — Странно, какой еще праздник? Может, день рождения? По-моему, в прошлом году как раз в это время отмечали. Он еще гопака плясал, внизу у коменданта люстра сорвалась.

Шурочка усмехнулась, доставая сигарету:

— Знает, денег у нас маловато, вот и скрыл… Но мы ему купим подарок. С зарплаты.

Он взял у нее изо рта сигарету и бросил в урну.

— Вот еще новости! — вспыхнула она.

И вдруг ускорила шаг, скользнув в дверь лаборатории. Юрий остановился, заслышав в конце коридора голоса Грохота и Любы.

— Миленькая, — куражливо басил Семен. — А фонды, а лимиты на опыты? Ой, подержи меня! Можешь — сейчас, а можешь — потом, когда вам их не дадут. Наверняка!

— Зайдем поговорим.

— Ах, поговорим? С удовольствием. Насколько я понимаю, мы с тобой не договоримся. Взять тебя под ручку или как?

Оба скрылись в конторе.

С минуту Юрий стоял, раздумывая.

«Что предпринять? Опять идти к Чугунову, доказывать? Мне, что ли, одному это нужно?.. Да, у нас нет твердых обоснований, чтобы лезть на рожон. Так надо их получить. Обсудить, во всяком случае. Спокойно, трезво. Ведь так делается у людей. С этого и надо было начать. А не ловить в коридоре Чугунова».

Внезапно в нем поднялась тяжелая волна злости, незнакомое терпкое чувство, он сам его испугался.

«Надо взять себя в руки. Главное, не волноваться — выстоять! И все довести до конца. Надо будет — обращусь в партком, к директору, наконец. Раз пошло на принцип! — Мысли путались, бросало то в жар, то в холод. Достал платок, утерся — платок стал мокрым. — Неужто все-таки хворь? Ладно, — подумал он, — пресечем ее в зародыше. И начнем действовать. Вот так, Юрочка. Смех и горе…»

Ему и впрямь стало смешно оттого, что вынужден подбадривать сам себя, как будто в нем зажили два человека — слабый и сильный. С каких это пор? Не очень это приятно — двоиться. Спускаясь вниз, в медпункт, он даже представил в себе этих двух человечков — один смеется, другой плачет. Тьфу, бред! Наверное, в самом деле болей — что только не лезет в голову.

В уютной комнатушке, пахнущей лекарствами и клеенкой, стало и вовсе душно. Грузная старушка врачиха, в очках, с бородавкой у носа, коротала время над книжкой, — видно, пациентов было не густо. Не успел он сесть, захлопотала с таким рвением, будто у него по меньшей мере был инфаркт. Холодные пальцы застучали по ключицам — он все пытался застегнуть ворот. Спустя немного, взглянув поверх очков на вынутый градусник, врач воскликнула:

— Батюшки! Грипп стопроцентный! — И тут же застрочила латынью в листочках. — Немедленно домой, постельный режим! Давно этак разгуливаете?

— Послушайте, — с трудом прервал он ее, — дайте мне порошок, посильней. Пенициллин или что там… сульфазол.

Глаза, увеличенные очками. И волосики на бородавке, как пики.

— Так, — разжала она губы. — Еще что? Удивительно, все себя считают медиками. Может быть, сами себе рецепт выпишете?

— Да нет, — смутился он, — просто мне сейчас болеть нельзя. Такое дело…

— Никаких дел! Вы что, хотите мне завод перезаразить? Вот вам рецепт. Аптека напротив, и домой!

Наверное, он слишком торопливо схватил бумажки.

— Постойте-ка! — настиг его в дверях настырный голос. — Вы из какого цеха? — Врач держала очки в пальцах — для пущего устрашения.

— Я?

— Ну да, вы!

— Я… из кузнечного. А что?

— Ничего. Утром зайду проверю.

В аптеке он глотнул сразу несколько таблеток и у проходной ополоснулся под краном. Когда вернулся в лабораторию, Семен сидел в своей конторке. Деловито поскрипывал стул, шуршали бумаги. Надькин, колдовавший у тисков, осторожно спросил:

— Чего ж мне, Юрий Иваныч, переключаться на печь али как?

— С печью еще не ясно, а за корпус вентиля я отвечаю! Будем дотягивать. Хоть целую неделю. Мало будет — добавим.

Семен встал в дверях. Юрий не обернулся, но в спине мелко закололо, словно в него прицелились. Бросил через плечо:

— Дайте-ка ваш чертежик. И образцы. Посмотрим…

Шаги простучали к выходу бегло, тяжело, как в атаку.

— Вот порет горячку, — тревожно хмыкнул Надькин.

Юрий смотрел эскиз, вполуха слушая мастера. Из семи приборов испытание прошли пять. Новые прокладки, в форме чашек, казалось, давали герметичность. Но стоило еще повозиться. Замена сплава, изменение контура — все влияло на конструкцию. Он прикидывал возможности, пытался сосредоточиться и не мог.

Взгляд Надькина ощупывающе скользнул по нему:

— Вид у вас дрянной. Не захворали?

— Есть немного.

Звонок телефона был непривычно резок. Петр, шлифовавший на станочке пластины кремния, снял трубку. Можно было не поднимать глаз, чтобы понять, кто и зачем звонит: Чугунов — по жалобе Семена.

— Ты оглох, что ли? — прошипел Петр, ладонью прикрыв микрофон.

— Я болен. — Юрий все еще разглядывал чертежик, плывший перед глазами. — Так и скажи: болен, есть справка. И не обязан бегать по вызовам. — Он совсем взмок от этой длинной, спокойной фразы.

— Да, — сказал Петр, сняв ладонь. — Ага, сейчас. — И трахнул трубкой по рычагу. — Слушай, ради бога, у меня сегодня такой день… Мне же вся эта мура передается, я тоже нервный!

Юрий пододвинул Надькину эскиз, отчеркнул карандашом.

— Попробуйте увеличивать радиус. По-моему, тут что-то кроется.

— Вы уж пошли бы, объяснили, что больны, — кашлянул мастер.

— Изменяйте форму постепенно. Завтра испытаем.

Он встал, не спеша вышел в коридор. Увидел блестевшую издалека табличку на дверях Чугунова — и повернул к выходу. Легонько ломило в затылке. И как-то особенно остро пахло на цеховой лестнице — кислотой, машинным маслом, до тошноты.

Подумал: «Дома сосну часок, иначе праздновать не смогу, обидится Петька. Он «тоже нервный».

Первым, непредвиденным гостем был профессор…

Едва ввалился Петр, нагруженный покупками, за спиной его в дверях вырос Викентий Викентьевич в темном костюме. Он слегка удивился, завидев компанию, спросил, где Семен. Ему сказали: задержался у начальника. Не пригласить его было уже неудобно. Он тотчас стал звонить Семену. «Вот еще не хватало», — подумал Юрий.

Спустя немного Викентий Викентьевич уже расположился на кухне, взяв на себя роль шеф-повара. Набор консервов, купленный на предзарплатные остатки, не отличался разнообразием: килька с овощами, килька в томате и килька пряного посола. Однако Волобужский с помощью горошка и лука делал поистине чудеса. Вилька только ахала, обмякший Петр глядел не на закуску, а на нее и тоже восторгался. Юрий не помогал: его знобило. Едва уселись за накрытый стол, как явился запыхавшийся Семен с Анфисой.

Он остро взглянул на Шурочку, забившуюся в угол дивана, и как бы походя, небрежно представил Анфису:

— Вот, заглянул в кафе за емкостями, заодно прихватил человека. А то что же получается — мы у нее столуемся, а к себе не зовем.

— Справедливо, — заметил профессор.

— Вот именно. Прошу любить и жаловать.

На газете появились бутылки с замысловатыми наклейками, шоколадный набор, и стол, словно Золушка, в мгновение ока обрел новый наряд. Вилька захлопала в ладоши. Сразу стало шумно. Семен, благодушный, представительный, был похож на доброго принца.

— Петрушку поздравляю. Честной компании — салют!

На скулах Семена розовели пятна. Он был уже совсем навеселе. Видимо, нашел-таки общий язык с Чугуновым. Шурочка поспешно подвинула ему стул, но он усадил Анфису, а сам притащил от приемника кресло, водворил его между Петром и Волобужским и сразу же оказался в роли тамады. Тосты под его началом приняли скоростной темп.

Пили за именинника, за «дай бог не последнюю», за женщин, без которых, по убеждению тамады, «не было бы жизни».

— Вот именно, нету от них житья, — веско вставил Волобужский, нажимая на шоколад.

Семен, перегнувшись через стол, уже подкладывал Шурочке в тарелку. Петр сиял, полные губы его счастливо вздрагивали, когда по примеру Семена, нависнув над закусками, он стал ухаживать за Вилькой.

— Ну что ты в самом-то деле! Выпей! Хоть немножко…

Семен, уставясь на Шурочку, проникновенно-насмешливо стал читать нараспев:

…Я вижу, вижу ваши грустные,

Неукрощенные глаза…

Они меняются в мгновенье,

И мне видна издалека

Для всех закрытая презреньем

По ком-то острая тоска…

Нарочитость и вместе с тем как бы смущение звучали в его прерывистой декламации.

Шурочка удивленно вскинула бровь. Но тут неожиданно на середину комнаты скакнула Анфиса. И ухарская частушка потонула в неистовой дроби каблучков. Она вся колотилась, держа на отлете концы косынки и не спуская с Семена вызывающих глаз.

— Гениально! — воскликнул Семен. — Инвентарной люстре капут! — Он мельком взглянул на Шурочку. Та понимающе опустила ресницы. — Братцы! А мы что — хуже? Предлагаю, пусть каждый продемонстрирует…

— Кто во что горазд, — солидно уточнил Волобужский.

— Ага! Ловим на слове. Давай, Викентий Викентьевич. Фанты по очереди.

Все засмеялись, зашумели. А больше всех Шура. Юрий чувствовал, что вечер не обещает ему радости. Вино не помогло. Слегка покалывало в ушах, озноб продолжался. «Невеселые дела, — подумал он. — Уйти? Неудобно». И он сидел рядом с Шурочкой, точно прилип.

— Просим, Викентий Викентьевич, просим! По старшинству.

Волобужский чистосердечно распластал на груди ладонь:

— Увольте! Не те лета, — и вдруг хлопнул себя по залысине: — Ба! Могу, как говорится, организовать танцы.

Он важно поклонился, подошел к приемнику и, слегка изогнувшись, принялся ловить волну. Из приемника хлынул град грохочущих синкоп.

Шурочка рассеянно улыбалась. Юрий увидел наплывшее лицо Грохота. Тот даже слегка расшаркался, спросив у Юрия разрешения.

— Что она, моя собственность? — буркнул Юрий и понял, что его не услышали.

Джаз неистовствовал, двое танцевали почти на одном месте, чуть шевелясь, точно водоросли на морском дне. Шурочка, в черном облегающем свитере с жемчужной ниткой, в темном шлеме волос, была и впрямь похожа на диковинный цветок, трепетно живший в почтительно-властных руках. Семен что-то шептал ей. Шурочка насмешливо улыбалась, отведя длинную бровь.

Юрий уткнулся в тарелку. Есть не хотелось.

— Пойдем? — потянула его за рукав Вилька. — Что ты сегодня такой кислый?

— Не хочется. Отвык, честное слово. — Он старался изобразить вежливость.

— А я? Меня забыли? — заныл Петр.

— Ты мне все ноги отдавишь, как на танцплощадке!

Волна уплыла, сбитая помехами.

Шурочка села, обмахиваясь, на миг прислонилась к Юрию, он подвинулся.

— Ты что? Головка болит? — мельком коснулась его лба, сделав большие глаза. Слишком большие, чтобы быть искренними.

— Э-э, хватит нежничать! — заорал Грохот. — Не будем эгоистами! Шурик, твоя очередь. «Осенний дождик». Просим!

Гитара со стены перекочевала к Семену, затем к Шурочке. Она как будто колебалась.

— Просим, про-си-им!

— Как королеву, — торжественно взмолился Семен. — Даже могу встать на колени! — Он в самом деле встал на колено, сложив ладони, красный, взбудораженный, точно впитывал в себя влажный блеск ее глаз. — Юрка, используй влияние. Ради коллектива, ты ж это умеешь!

Было жарко. И было такое ощущение, будто сдавили с боков. Он отвернулся.

— По-моему, здесь каждый за себя отвечает. — Шурочка взяла аккорд.

— Вот именно! — воскликнул Семен. — Золотые слова.

— И вовремя сказаны, — поддакнул Волобужский, снова принимаясь за шоколад.

Голос у Шурочки чуть резковатый, с цыганскими низами. И странно до боли звучала песня про осенний дождь, холодный город и водосточные трубы.

Трубы, ах трубы, сделали трубочкой губы,

Чтобы прохожим выболтать тайны домов…

Голос снижался до шепота. И сизые, как ягоды терновника, глаза раздаривали самое сокровенное. Всем!

Верю надежде, может быть, даже напрасной,

Верю своей неизбежно счастливой судьбе.

Вижу я город, вижу я город прекрасный

В белом тумане, в чер-рном осеннем дожде…

— Трогает, как всегда, — вздохнул Семен, и словно бы тень пробежала по багровому его лицу. — Ах, ах, ушедшие годы, минувшие дни… Взываю к сердцу… Ведь не может быть певица черствой, а? Нонсенс!

— Вот где таланты зарыты, — вторил Волобужский, кончая плитку.

— Можно, я у вас перепишу? — попросила Анфиса, бочком оттирая Семена.

— Сирена, певчая оса, — с какой-то злой веселостью городил Семен, не обращая внимания на Анфису, кажется, даже оттолкнул ее, и та со вспухшими губами ретировалась. А Семен неотступно гипнотизировал Шурочку: — Право слово, оса, Юрочка, на всякий случай берегись. Укусит…

— Что ты мне навязываешь? — Голос Юрия прозвучал жестко, совершенно не в тон вечеру.

— И при чем тут я? — усмехнулась Шурочка. — Вот еще…

— Да? — качнулся Семен, кругля вдруг обесцвеченные хмелем глаза. — Тогда мы с Юркой не будем скрещивать шпаги…

— Кончай, — буркнул Петр.

— Можем выпить мировую. — Семен оглянулся на стол и похлопал себя по карману: — У меня еще звенит, успеем до дежурного. А?

— Нет уж, хватит с меня милиции, — сказала Шура.

— Лучше чаю, — предложила Вилька.

— Вот правильно, Семен Гаврилыч, чайку, — подхватила Анфиса. — Она сидела прямо, как гвоздь. — И споем! А то завели чой-то, не разберешь.

И пронзительно затянула «Рябину».

— Шурик! — взмолился Семен.

Анфиса смолкла.

— Сказала — нет, чай вам полезней, Семен Гаврилыч, — невольно передразнила она Анфису, прыснув в кулак.

Семен хлопнул себя в грудь:

— Ради вас на все!.. Вашу ручку… Успеем с чаем.

Он потянул ее на круг, и Шурочка нехотя пошла, поведя плечами, как бы говоря: «Лучше с ним не связываться». Джаз, казалось, утихомирил обоих. Семена сменил профессор, потом ее снова отнял Семен: получилось несколько грубовато, но профессор не обиделся, а по-свойски подмигнул обоим…

И во всем этом, в натянуто-небрежных жестах, в том, как яростно, не теряя улыбки, Семен что-то зашептал ей на ухо, Юрий улавливал некий скрытый смысл, вселявший смутную жуть. Он не понимал ни этих людей, ни их отношений. Не хотел понимать. Он уже жалел, что пришел, и не знал, как уйти незамеченным, на всякий случай пересел поближе к дверям — в кресло у журнального столика и оказался рядом с курившим профессором.

Тот радушно кивнул ему, сказал неожиданно:

— Простите, я, кажется, сегодня погорячился немного. Бывает, не так ли? Я вот о чем хотел…

— Бывает, — ответил Юрий. Он чувствовал себя связанно и в то же время не мог отмолчаться.

— Я вот о чем, — повторил профессор сочувственно. — Вы всерьез решили добиваться пересмотра… в корне менять вариант?

— В корне или частично — могут показать лишь исследования.

— Риск…

— Скажите честно, разве вы поступили бы иначе на нашем месте?

Профессор слегка запнулся, покачал головой.

— Вы далеко пойдете, юноша, если не споткнетесь. Но вам не хватает осторожности, чувства меры.

Лицо профессора радостно расплылось, и Юрка, обернувшись, увидел Шурочку, вдохнул запах ее духов.

— Ну-ка, ну-ка, вставай, — не глядя, похлопала она его по плечу, — уступи место даме.

Он вскочил, запоздало вспыхнув от такой бесцеремонности. Шурочка, подогнув ногу, уже усаживалась поуютней, словно купаясь в лучах профессорской улыбки…

* * *

— Ну, мне пора, — неожиданно поднялся Волобужский и успокаивающе кивнул Семену. — Пора, пора. Хорошего, как говорится, понемножку.

— Викентий Викентьевич!

— Нет-нет. Все. Ухожу, так сказать, по-английски. Не прощаясь. — И он действительно исчез в передней.

Шурочка пошла его провожать. Семен с минуту мрачно смотрел им вслед, потом пододвинул к себе недопитый фужер.

Вилька подсела к горланившему приемнику и стала его усмирять. Петр исподлобья глядел на нее, уткнувшись в сгиб локтя. Спустя минуту вернулась Шурочка и стала торопливо собирать тарелки. Нечаянно коснулась Юрия шуршащей юбкой.

— Что же это такое? — прошептал он.

Шура словно бы не расслышала, лишь на губах ее скользнула легкая усмешка. Или ему показалось.

— Я поставлю чай! — вызвалась Анфиса.

Перед глазами замелькали ее руки в блестких украшениях. Горка посуды уплыла со стола.

Женщины исчезли, а он все еще сидел, горбясь, глядя на понуро уткнувшегося в бокал Семена.

Печально погромыхивал джаз, звенел и жаловался.

— Вилька, — сказал Петр, — такой день, а я даже в любви тебе не успел объясниться. Вот жизнь…

«А я трезвый, — подумал Юрий, сдерживая рассыпавшийся по телу озноб. — Лучше бы, как им, нализаться и ничего не знать, не видеть. Просто жить, дышать, смеяться… К чему все эти сложности? Или это кажется, что у других все просто?»

Заглушенный дверьми, доносился короткий басистый смешок Викентия Викентьевича, в два голоса плелся говор. Звякала посуда… «Что же он не уходит, — подумал Юрий, прислушиваясь, — или тоже решил чайку подождать?» Встал, сам не понимая зачем, вышел в прихожую. Слева, в ванной, Анфиса перемывала в тазу тарелки. Розово тонули руки в дымящейся воде, покрытой жирными блестками. Оглянувшись, Анфиса снова наклонилась, заполоскала еще усерднее.

Юрий толкнул дверь в кухню.

На плите посвистывал чайник. Шурочка, поджав ножку — руки за спину, — жалась в углу у подоконника, над ней, привалясь к косяку, громоздко нависал Викентий Викентьевич. Юрий видел лишь его спину, обтянутую клетчатым плащом, да выставленную Шурину коленку. Наверное, они были ужасно заняты беседой, если не заметили, как он вошел.

— Не помешал? — Он взял с плиты коробок и зачем-то стал жечь спички.

— Нет-нет, заходите, — обернулся профессор, — милости просим к нашему шалашу.

Шурочка даже не шелохнулась. Юрий лишь успел заметить в профиль ее полуоткрытый рот, опущенные ресницы.

Он был здесь лишний.

У него закружилась голова.

Еще секунда или две… Или тысяча… Все как в тумане…

— Дрянь… — будто кто-то другой вымолвил за него в поплывшие лица.

Потом он спускался по лестнице в дохнувший сыростью подъезд, твердо, как солдат на плацу, ставя ногу. Во дворе на мокром ветру остановился, чего-то выжидая. Сеялся колкий дождь. Слепили фарами сквозь ограду мчавшиеся машины. Еще с полчаса бродил по изрытому стройкой двору, продрог насквозь, но идти было некуда.

В затишке у ворот он стоял долго, уже не чувствуя холода, вконец отупев, поежился, услышав знакомые голоса. Промелькнули две фигуры: бледное личико под темным шлемом прически. И рядом — квадратный клетчатый реглан Викентия Викентьевича.

— Вас удобно провожать, — донесся голос профессора, — все рядом.

— Да, не Москва.

В подъезде появился Семен, на ходу напяливая куртку.

Он торопился, даже не заметил, как задел Юрия полой.

— Постой… — Юрий схватил его за рукав и тут же отпустил.

— В чем дело? — спросил Семен. Некоторое время исподлобья смотрел на Юрия, затем в глазах его, отражавших свет фонаря, мелькнуло что-то похожее на усталость, она сменилась удивлением и откровенной злостью. — Ты… У тебя что, тоже к ней претензии? Ха-ха… А шиш вам вместе с Викеней, кав-ва-леры, так вашу…

Уже плохо соображая, Юрий схватил его за грудки, тряхнул…

Семен ударил его по рукам:

— Рехнулся?

— Идиоты, — вырос между ними Петр. — Драки еще не хватало.

— Та-ак, — уже насмешливо протянул Семен. Вдруг сморщился, как от зубной боли, и с каким-то веселым злорадством добавил: — Еще одна жертва, поздравляю! — Махнул рукой и, покачиваясь, словно на ходулях, зашагал в темноту вслед за ушедшей парой.

Сердце у Юрия стучало, будто челнок, бешено разматывающий нить — тонкий невиданный нерв, тянувшийся за светлым плащом. Вот он скроется за углом, и тогда — обрыв, конец.

— Пойдем, — тихо сказал Петр, сжимая ему плечо, — пойдем, Юрок… Ты что, на нем злость сгонял?

— Сам не знаю. Помутилось. Тошнит от всего.

В подъезде, прислонясь к дверям, застыла Анфиса. Она стояла как слепая и прикрывала рот косынкой.

— Идемте с нами, — пригласил Петр. — Простудитесь.

Руки у нее были словно неживые. На лестнице она вдруг остановилась и со стоном уткнулась в стену.

— Парази-ит… ушел!..

Первые дни было худо: трясло в горячке. Он вжимался в матрац и дрожал под двумя одеялами и старым, пахнувшим овчиной кожухом, валявшимся у Петра со студенческих лет. Петр предлагал испытанное средство: «Сбегать, что ли?» Но получал отказ.

— Все ж таки ты не от мира сего, ей-богу!

Откуда ему было знать, что в Юрином больном мозгу выпивка связывалась с поездкой в село и с последним проклятым вечером. В ней таился обман. Слишком короткой была радость — хмельная, зыбкая, переменчивая, неуловимая, как сама она, женщина, чьего имени пугливо сторонилась память. Он больше не хотел ни тайн, ни открытий, призрачных, как тот памятный ночной большак, грозящий снести в кювет, ничего, кроме простоты и ясности… А их не было.

На улице клубился туман. Пятый день туман, глухой, съедавший звуки, шорохи, краски. Иногда Юрию казалось, что он остался один на всей земле.

Как во сне, видел он просиявшего при виде Шурочки профессора, как она согнала его, Юрия, с кресла, а сама кокетливо уселась на его место, точно он для нее ничего не значил… А потом эту сцену на кухне. И себя, смешного и жалкого, со спичками в дрожащих пальцах. Сжимал зубы, полный бессильной обиды и презрения к себе. Иногда наступал просвет, и он думал о том, что их связывает. И что оно такое — любовь? Несчастье? Без глаз, без души, вдруг навалилось, затмило солнце, и ты упал, точно рыцарь в нелепых доспехах. Беспомощный. Смешной. Только потому, что звал ее, ждал, как мальчишка. Ну нет! Сил хватит задушить ее. Хватит! Но обидно…

Он вцеплялся зубами в подушку, впервые за многие годы на глазах выступали слезы.

И так же быстро схлынуло, отошло, будто спала пелена. И снова кто-то чужой, миротворный, по-кошачьи ласково тронул за сердце: «А что, собственно, произошло? Преувеличиваешь, как всегда… Милая деловая беседа с Викентием Викентьевичем. Такая честь! Должно быть, он уговаривал ее не лезть в авантюру с окислами, не связываться с мальчишкой… Два-три колких, уничтожающих слова — это он умеет. А женская психика так неустойчива… А Семен? Зачем же он-то бежал за ней? Спьяну? Влюбился? Чепуха собачья. Весь вечер он был какой-то странный, какой его червь грызет? Но вернулся он быстро: слышно было, как грохнула дверь. Значит, ничего у них не склеилось, только профессору расстроил проводы. Вот и славно. И зачем убиваться…»

Так убедителен был этот внутренний голос, так ясно излагал, а вот облегчения не принес.

За окном серел день, по асфальту шуршали машины. Он долго лежал, глядя в потолок. Потом взял со стула блокнот, машинально полистал. В нем были отправные Шурочкиных опытов. Он взял его еще в тот памятный день. Красная книжица, тонко отдававшая духами, вызывала неприязнь, словно была живым существом. Пересилив себя, он принялся за наброски, вычерчивание схемы. Порой сквозь сетку линий и цифр всплывало ее лицо. Он не мог уловить его черты: то брови, то глаза, то улыбка. Их нельзя было собрать воедино.

Пестрели выкладками листки, в них жила чужая мысль. Ее.

Думал: «Работай мы вместе…» При одной мысли об этом залихорадило. Помедлив, он встал и вышел в коридор, взял телефонную трубку.

Сквозь гул вентилятора, разноголосицу цеха донеслась отрывистая Любина скороговорка:

— Вам сказано — делайте! О господи, бумажкины дети… Да! Я слушаю. А, это ты. Христос воскрес…

— Послушай, Люба…

— Назола! Выпиши ему хоть пять приказов, пусть успокоится. Это не тебе, да-да, Юрок, я слушаю. Эти технологи меня доконали… Меняйте установку. Сейчас приду и помогу. Все, можете быть свободны… Понимаешь, прислали на мою голову юных специалистов. Все юные, а я одна — хоть разорвись.

— Я и хотел спросить… Как у тебя с кадрами?

Трубка настороженно затихла.

— Ты что?..

— Хочу в цех.

— Шутишь?.. — Трубка снова умолкла; он весь напрягся, перестав дышать. — Хочешь сбежать до техсовета?

— Это какого же?

— Не знаешь, что ли? Семен с Волобужским мутят. Настояли собрать технический совет, пригласить директора. Надькин-то все мудрит над корпусом, никого слушать не хочет, на тебя ссылается. В общем, ты — анархист и дезорганизатор.

— Ого! — Юрий нервно хохотнул, закашлялся.

— Послушай, это серьезнее, чем тебе кажется!

— Но ты-то знаешь, что это абсурд! — У него вспотел лоб.

— Я-то знаю, — сочувствовала трубка, — но профессор не зря прикатил. Работа и так затянулась, а ты ему под горячую руку… Судьба-индейка. Заказывай музыку, трусишка…

— Понятно, — хрипло сказал он и хотел было повесить трубку, но что-то в голосе Любы, в том, как беспечно прозвучало «трусишка», остановило его. — Слушай, а зачем, собственно, техсовет, если у них все решено заранее, кому эта комедия нужна? Тебе, что ли?

— Если они выиграют, то останется подписать сдачу образца — и он пойдет на выставку.

— На витрину! Для зевак, для медалей и отчетов?

— Так что ты прямо-таки необходим на техсовете…

— Для того чтобы подписать акт?

— Ты же зампред приемочной комиссии. Тебя еще никто не снимал. — И снова что-то непонятное уловил он в этой странно игривой манере выражать мысль. — А насчет того, чтобы подписать, это твое дело — подписывать или нет. Дело совести.

Он словно бы споткнулся на ровном месте.

— Что-нибудь не ясно? — спросила Люба.

— Ясно. Завтра же выйду.

— Это другой разговор. Пока! Вызывают к директору с планом.

— Так, может, выйдет случай?

— Само собой, объясню ему популярно. А ты, между прочим — вот мысль подкинулась, — поговори с военпредом, с Чуркиным, как вы с ним?.. Раскрой ему глаза, пусть подключится… Соображаешь?

Пока что он соображал плохо. Представил себе Чуркина, совсем молодого парня, видно, себе на уме, с хитроватыми глазами, с которым порой сталкивался на военной приемке. Еще не осмыслив, что к чему, потянулся к телефону и, пока набирал номер, даже вспотел слегка.

Отозвавшийся в трубке голос показался незнакомым, да ведь они с военпредом не были настолько близки, чтобы сразу узнавать друг друга.

— Я слушаю.

— Мне Чуркина.

— Слушаю.

— Товарищ капитан, вас Королев беспокоит, Юрий, из эксперименталки, если не забыли…

— А, ну как же… Как там у вас «Звезда», движется?

— Я звоню из дома. Болею…

— Что такое? — вежливо спросил Чуркин.

— Да ничего, уже выползаю. А «Звезда», по-моему, движется не в ту сторону… Вы меня слушаете?

— Да, конечно.

— Дело вот какое…

И он вначале сбивчиво, затем постепенно взяв себя в руки, объяснил суть дела, спросил:

— Вас она интересует?

— Пока не знаю. Заказ не наш, и заявок еще нет, но я информировал начальство. Вещь как будто перспективная…

— Если не угробить на корню. Во всяком случае, акт о сдаче я подписывать не буду.

— Кто еще не будет?

— Пока не знаю, но, думаю, совесть не все потеряли, и чувство реальности — тоже. Я имею в виду Любовь Дмитриевну, ребят, ну… и вы ведь в комиссии. Лицо заинтересованное, вам и карты в руки. Можете потребовать ее на «ВП», поставить на испытание образцы и, судя по результатам, сделать запрос директору, пусть решает. Ведь может и понадобиться, сами сказали… Мало ли что, почему же отказываться от гарантий? Мы же государственные люди, — Ему показалось, что их прервали, так тихо стало на проводе. — Почему вы молчите?

— Беру себе на заметку. Еще раз созвонюсь со своим шефом. Завтра же изучу материалы.

— Большое вам спасибо.

— За что? Это вам спасибо. Выздоравливайте…

Юра повесил трубку с непривычным чувством самодовольства, к которому примешивался, неприятный привкус. Его коробила необходимость хитрить, идти в обход. Он не очень-то надеялся на то, что военпред может как-то повлиять на ход событий, но — как бы то ни было — его мнение отзовется на деле, уже одно то, что он выслушал Юрия внимательно, сняло с души тяжесть.

* * *

В полдень пришли Петр с Вилькой. Вилька поставила на стул кастрюльку с котлетами, термос, стаканы. Петр помогал ей, улыбаясь широко и тревожно.

— Будем вместе обедать.

— Не хочу, — сказал Юрий. — Ну, чего на меня уставился? Может человек не есть?

— Был я у Любы Стриж, когда вы объяснялись, — промолвил Петр, закладывая в рот сразу целую котлету. — Думаю: поговори-ка все-таки с Чеховской. Из-за нее сыр-бор!

Юрий смотрел на него почти с жалостью, как на малого ребенка, пытавшегося слепить дом из песка.

— А что? — не унимался Петр. — Пусть она и выступит, осадит Семена. Хитро придумано? Нужны контрмеры. Надо ее активизировать…

— Ха, — бросила Вилька значительно. — Заговор обреченных.

— Ха! — передразнил Петр. — Нужен он ей как рыбе зонтик! То-то крутится у печи, умасливает. На премию включил… А сам-то что о ней болтал после вечеринки…

— Что же он болтал? — спросил Юрий почти спокойно.

— Да ну его, — пожевал толстыми губами Петр. — Сам не понял. Видно, не повезло ему с ней в тот вечер. Не нашли общего языка. Вот он и… — Петр задумчиво помотал головой. — И скажи ты, ведь простой, из деревни, как я, а гонору что тех блох в собаке. Так и кусают, так и жгут! Вот и брешет. И про нее тоже… Но мы ей откроем глаза! Поймет. Она ведь человек. И наверняка получше этого самого Семена… — Петр запнулся, поймав на себе Вилькин взгляд, припал к стакану с обжигающим чаем. На покрасневшем лбу выступили капельки, белесые бровки казались приклеенными полосками.

— Поразительно, — хмыкнула Вилька. — Прямо адвокат!

Нахмурясь, Петр сказал непривычно едко:

— А кому ее защищать? Подружкам? Редко вы друг другу симпатизируете.

— Не волнуйся, она сама за себя постоит. Не такая уж беспомощная, как кажется. Лиса, приспособленка, да, да, да! Терпеть не могу таких, с лакированными коготками! С кем повыгоднее…

Это было похоже на истерику. Юрий хмуро смотрел на раскричавшуюся до слез Вильку и — странно — не сердился, просто не верил ни одному ее слову, понимал…

— Значит, по-твоему, голый расчет — и только?

— Наивные люди, — пожала плечами Вилька.

«Нет, неправда. Что-то очень уж просто. Примитив с толстой кожей — Шура? Неправда, нет…»

— Слушай ты ее, — сказал Петр, — Шура славная баба, добрая. Путаница, правда, с кем не бывает…

— Аналитик! — стрельнула глазами Вилька. — Много ты о ней знаешь…

— Ты зато ангел. Уж это я знаю.

Вилька поднялась, быстро собрала посуду и ушла на кухню.

Когда за нею захлопнулась дверь, Петр сказал с горечью:

— Насильно люб не будешь… так, что ли? С характером… Не пойдет она за меня.

Наверное, надо было его отвлечь, а нужных слов не находилось.

— Что-то побелел ты, — скользнул Юрий по лицу друга, — веснушек как будто не стало.

— Осень же, — буркнул Петр, — а весной снова обсядут, как мухи абажур… Ну, мне пора. В общем, готовься. Будет бой — положись на меня, не трусь.

Юрий ощутил унизительность момента: ни в чем не виноват, а должен чего-то бояться, что-то доказывать, оправдываться, может быть, каяться неведомо в чем!

— Я не трушу. А не выгорит — совсем уйду, — сказал он с внезапным бешенством.

— Отступаешь?

— Переступаю! Вашу лабораторную лужу… На чистый бережок, в цех. Там, по крайней мере, работяги, а не моллюски… И пусть тут все сожрут друг друга, и Шурочку в том числе! Или в Ленинград уеду. А теперь оставьте меня в покое…

Ему стало стыдно за свою вспышку. Петр-то при чем?

Вошла Вилька, спросила, не затворив дверь:

— Ты идешь? А то у меня своих дел полно.

— Останусь… — Может быть, он ждал повторного приглашения, но Вилька скрылась.

Петр уткнулся в «Огонек», взятый со стола, на обложке — по черному звездному фону — летящий спутник. Сказал сиповато, не поднимая глаз:

— Вот на таких кораблях будут когда-нибудь и наши «звездочки».

О чем-то надо было говорить…

Юрий радовался тому, что Петр остался, одному было бы совсем худо.

— С тобой-то что стряслось? Кинулся на Семку как бешеный, она ведь и ему фигу показала.

Юрий молчал.

— Это у вас после поездки?

— Откуда тебе известно?!

— Семен болтал.

— Всеведущий.

— Не знаю, где он о таких случаях узнает.

Душевная боль, притупись, вновь ожила, подкралась к сердцу.

— Поездка наша — не случай, ясно?

— Как божий день… Сгоняем партию? — Он снял с полки громыхнувшую коробку с шахматами, пытаясь отвлечь приятеля.

— Или ты не веришь, что случай случаю рознь и не обязательно сначала два года дружить, а потом уж… а потом через месяц разводиться? И так бывает.

— Да, конечно, — замялся Петр. — Все бывает…

Он двинул пешку. Юрий машинально открыл фланг, поставив под угрозу ферзя.

Казалось, он понял заминку, ему даже нехорошо стало, когда он это понял. Час назад он поставил крест на всей этой истории, а сейчас готов был отстаивать заново.

Он передвинул фигуру не глядя, раздираемый мучительной мыслью: случай, эпизод — ничего у него с Шурой не было! Эпизод для нее и для него, и хватит, хватит, черт побери, усложнять, размазывать кисель по тарелке. Съезди на его месте другой, было бы то же самое. Чем он лучше?

— Во всяком случае, она свободна решать, — сказал Петр, словно бы отвечая на его мысли, жаркие, беспомощные…

«Какие у меня права что-то требовать, осуждать? Свободный человек. Свобода!» Он вдалбливался, вклинивался в это призрачное и острое слово, застрявшее у сердца как минный осколок, старался понять его угрожающий смысл. Для других все проще, для них Шура лакомый кусок. Господи, может, так и надо? Что — надо? Тому же Викентьичу, значит, все можно, а ему нельзя? Тоже можно. Иначе как бы он смог, если бы другим было нельзя. Кого же винить?

У него даже голова закружилась от этой белиберды, этак легко и мозги свихнуть. И он снова, точно за спасительную соломинку, ухватился за острый, ранящий осколок: «Свобода!»

Она свободна была вести себя как хотела, а не так, как надо. А как — надо?.. Свободна искать то, что ей по душе. И при чем тут безнравственность? Просто поиск. Ах, как все убедительно. В самом деле, разве поиск может портить человека? Когда ищешь, кому себя отдать и себя же получить взамен, чтобы остаться собой, не потеряться. И значит, никакой такой пугающей свободы нет, потому что человек не может жить один, потому что ошибиться в любви — значит ошибиться в себе, в своем выборе. А ведь нет горше презрения, чем презрение к самому себе. Если ты человек, если она человек…

Он очнулся, поймав на себе озадаченный взгляд Петра, и понял, что говорит вслух. На виду у Петра нагромождает спасительные горы, за которые можно спрятаться.

— Чего ты уставился?

— Да так… Чувство необъяснимо, по себе сужу, — сказал Петр, — и не нужен я ей, хоть тресни. Не потому, что, скажем, я плох, а она хорошая, необыкновенная. Просто ты не в ее вкусе, а почему, ей и самой невдомек. Так у ней глаза устроены. И никакой обиды не может быть, легче смотри на вещи.

Кого он утешал — себя или его, Юрия?

И впрямь стало как будто легче, но он уже не доверял этой обманчивой легкости.

— А может, она и права по-своему, Шурочка, — неожиданно изрек Петр. — Помнишь, у поэта: жить нужно легче, жить нужно проще и…

— Это вариант, — зло усмехнулся Юрий. — Жизнь — мгновение. Поденке — ночь, человеку — век, и вся разница? Живи, пока живется? Сплошными эмоциями?

— Вот! И она это поняла лучше нас. А что? Дитя природы. Это уж в ней, и надо мириться…

— С абсолютной свободой? Без тормозов?

— Ну почему… В общем-то существует равновесие. Оттого и люди все разные. Одни — полюс чувства, другие — рассудка. Ты-то уж, наверное, полюс Северный.

— А ты?

— Ни то ни се. Средняя полоса. Полесье.

— Съехали на юмор?

— И то слава богу. Ходи.

Юрий посмотрел на доску, неуклюже двинул под мат короля, отдернул было руку… и оставил его на месте:

— Сдаюсь.

— Слишком сильная у тебя защита для сдачи, — сказал Петр.

— Мат же.

— Я не о шахматах. — Он вернул на место короля. — Не балуйся… А может быть, даже самозащита — самолюбивы мы шибко…

— Возможно.

— Защищайся с умом.

— Нет уж, хватит. Просто я хочу иметь о ней собственное мнение. Окончательное.

— При чем тут она? Я тебе о партии… А она, что ж… Слушай, а может, Вилька права?

— Насчет лисы-приспособленки?

Петр вздохнул.

— Не знаю, — сказал Юрий, — иногда мне кажется: пойми я ее, и стало бы легче. Что б там ни было! Самое страшное — неясность, когда не понимаешь человека.

— Любимого…

— Человека!

— А вдруг окажется плох? Станешь перевоспитывать, а? На собственный манер. Выходит, понять — значит покорить, иначе зачем лезть в душу? Эх, гордыня человеческая…

Юрий удивленно уставился на приятеля:

— Значит, лучше не знать?

— Ну, без этого мы, конечно, не можем. Вот в чем настоящая-то беда.

— Что же делать?

— У нее своя жизнь, какая ни есть. Не нравится, оставь ее в покое.

— И жить, и работать рядом с «приспособленкой и хищницей»?

Юра молча ждал, выжимая из дружка ответ, тот, который был ему нужен. А если нет, так лучше никакого. Никто из них ни черта не знает, не поймет. А он все-таки знает. Самую малость. То, чего нельзя выразить, объяснить. Никто не почувствует того, что было предназначено только ему: жест, улыбка… И как она всплакнула там, у окна. Об этом просто нельзя говорить вслух.

Вскоре Петр ушел. А Юрий прилег на диван, долго ворочался с боку на бок и вдруг решил: пойду к Андрею.

* * *

В мягком кресле было уютно, от зажженной плиты веяло теплом. Просторная Любина кухня с цветами по стенам напоминала гостиную, хотелось отдохнуть, не бередить себя делами. Тем более что давний визит Андрея в лабораторию так ничего и не дал. Юрий старался убедить себя, что просто пришел в гости, потому что нужна же какая-то отдушина, но Андрей закидал его вопросами: что да как? Хорошо, что Любы не было, плакаться при ней было неловко.

Он прислушивался к собственному голосу как бы со стороны, время от времени поглядывая на хозяина, колдовавшего с миксером. Машинка жужжала, выплескивая из чашки-белую массу.

— Да, дела-делишки, — повздыхал Андрей, когда Юрий умолк. — Знакомая картина. Семены бьются за уютные кресла. Схватка честолюбий…

— Так всегда будет, — пожал плечами Юрий, — Даже в самом ангельском обществе. Диалектика.

— Тогда не жалуйся.

— И не думал. Драться будем.

Андрей хмыкнул.

— Хорошо, что зашел. Редко видимся.

«Со мной-то ладно, — подумалось Юрию, — а с Любой? Что за жизнь на две квартиры?»

— Скоро будем чаще встречаться, — добавил Андрей. — Ухожу на творческие харчи. Сел за книгу, да что-то не клеится, концы с концами не сходятся. А все равно — решил… Перееду сюда — и подтянем пояс.

Он и так был тощ, как тарань. И совсем седой.

— А диалектика Семена, — напомнил Андрей, — рождена собственничеством. Суета сует, тысячелетние пережиточки плюс благоприятная почва.

— Я ему покажу почву! — И сам подивился неожиданно всплывшему сравнению: что-то общее было, незримая какая-то связь между Семеновой приспособленческой хваткой, беспечностью Шурочки и насмешливой снисходительностью Андрея — будто звенья едва прощупывающейся цепочки.

— Будет хмуриться, — сказал Андрей. — Ворчун я. Старею, наверное. А Семен твой — счастливчик, живет бездумно.

— Еще как думает! О себе только.

— Это и есть бездумно.

— Ты тоже, — подпустил шпильку Юрий, — не из особо активных. Литератор!

— Ради бога, не обольщайся.

— Уходим в сферу вечных истин?

У Андрея заострились скулы. Не отвечая, он попробовал свою болтушку, поморщился, покачав головой.

— Юра, Юра… Люди, разумеется, должны быть непременно такими, какими ты желаешь их видеть, прелестный максималист.

— Ясно. — Он все порывался возразить, собраться с мыслями.

Все-таки Андрей смущал его, цеплял некую потаенную струну, рушил душевное равновесие, вызывая на спор. В свое время перешли на «ты», но что-то оставалось от прошлого, чего он до конца перешагнуть не мог, чтобы взять верх, да и к чему он — верх? В нем жило щадящее чувство деликатности к бывшему лейтенанту. Они такие разные… И все-таки свои, родные.

— Много прожито, понято, — сказал Андрей, — самый раз положить бы на бумагу, осмыслить.

— Давай-давай, клади зло на лопатки. И о добре помни.

— Ну еще бы. Забудь о нем попробуй… Вот напишу про Сему, он, бяка, прочтет и исправится.

— Я не о том…

— Ты о точной позиции, верно? Правду надо писать — и вся позиция. Она и научит, и воспитает.

— Но ведь и автор не гарантирован, — прорвался наконец Юрий, — что у него-то слух абсолютный. А реальность в перспективе, а коллективный опыт?

— К сожалению, книжки пока что пишутся в одиночку. Или ты решил внести поправку, маэстро, надавить, нажать?

— А что, — нервно рассмеялся Юрий, — так вас, путаников.

— Во-во, в таком случае, как сказал поэт, вот вам мое стило… и сами себе аплодируйте.

— Аплодировать особенно нечему. Пишете, пишете. Море книг, а сто́ящая — редка.

— Видимо, мало жмете. — Андрей вылил болтушку в зашипевшую сковородку. — Как думаешь, не много молока?

Это уже была уступочка, приглашение кончить едучий спор. Юрия взвинчивала и вместе с тем забавляла эта манера Андрея желчно посмеиваться над самим собой. А уступочка тронула. И спор их таил опасность обжечься. Оба они будто прыгали у костра — кто выше.

— Зря ты злобишься, — вздохнул Юрий.

— Пододвигай кресло к столу… Зря. Должно быть, ты прав. Все когда-нибудь исчезает. Но, конечно, не бесследно.

— Ага, — сказал Юрий, — хочешь все же оставить след, пессимист?

— Не отрицаю. А при чем тут «пессимист»?

«А ведь это у него чисто профессиональное, — внезапно пришло на ум Юрию. — Видно, и вправду не дается человеку работа…» Юрий впервые задумался о самой специфике чужой, незнакомой ему профессии. Одно дело — неживая природа, и то с ней мозги свихнешь, а тут объект исследования — люди, с их силой и слабостью. Тончайший механизм души, тысячи оттенков. Быт, психика, социология. Поди отличи временные величины от постоянных, улови закономерность, правду факта, что истинно, а что миф. Можно ли здесь обойтись без понятия «точная позиция», так иронично прозвучавшего в устах Андрея! Все равно что оказаться посреди бурного моря без компаса. И эта простая, незамысловатая, найденная им самим правда ободрила. И, то ли оберегая ее, то ли не желая волновать Андрея, он решил не ввязываться в спор, не такая уж и тайна этот их костер — хворост горит, только и всего. Лезть в него очертя голову не стоит. Но и уклоняться негоже.

И он сделал первый шажок:

— Я понимаю, все не так просто. Правда всегда трудна. И не потому, что я эмпирик… или человек, не обладающий, как тебе кажется, широтой взгляда. Просто к жизни надо относиться серьезно, мир сложен, идет борьба, и она требует определенности. Это закон движения, от этого никуда не денешься.

Андрей, казалось, не слушал, занятый едой. Вдруг сказал:

— Может быть, может быть… Творчество — отвага. Своеобразный талант. А если его нет? — Он поморгал растерянно, будто с разбегу стукнулся обо что-то лбом. — Или не хватает знаний… Нужен ведь огромный комплекс знаний…

— Я вот думаю, — неожиданно для себя произнес Юрий, — в мире неспокойно. И как нужно нам быть твердыми… Понимаешь, а вдруг грянет? Чепуха, конечно, не верю я, земляне поумнели…

— Не волнуйся, за твою спину не спрячусь.

Юрий осекся, ему стало не по себе при мысли, что Андрей мог уловить в его словах упрек.

— Извини, ты меня не так понял…

— Да? Ну, спасибо за доверие… Хлопотун ты, однако. Все-то тебе кажется, что ты-один в поле воин, а зря. Мы свою преданность друг другу никогда не доказывали, слова были не в моде. Каждый делал свое дело молча, знал свое место. Надо будет, не стану ждать, когда позовут.

Юрий молчал, чувствуя, как горят уши. Поднял глаза и, увидев, что Андрей улыбается, только смог спросить:

— Ты чему?..

— Недавно от ребят письмо получил.

— Правда?! Тебя, наверное, по газетам нашли.

— Наверное… Бабенко с Политкиным на целине обжились, механизаторы. Чудаки… Вишневку прислали и сало. То, что мы с омлетом едим. Если, мол, в чем нуждаюсь, чтоб написал. И вообще: если что, только свистните — старая гвардия не подведет.

У Юрия вдруг защипало в горле, он на мгновение отвернулся. Потом с удивлением уставился в тарелку; она была пуста. Съел — и не заметил.

— Я тоже, — хихикнул Андрей, — это на нервной почве, так бывает. И что за чертовщина, как соберемся, так в спор. Нет бы поговорить, ну, скажем, о прекрасном поле, посудачить, как мужики на приволье… Да ты к наливке и не прикоснулся, давай омлетика подложу. Не волнуйся. Любе останется. А то еще приготовлю. Это ее еда, я-то мясо предпочитаю, а вот привык и к этому кушанью. Великое дело привычка…

— А где она?

— В женской консультации, потом, наверное, по магазинам рванет, тут уж их не остановишь. Ну, будем!

Густая сладкая влага на миг обволокла сознание, и — то ли в Юрии еще бродили слова о смысле жизни, то ли разговор о Любе обратил его в прошлое — подумалось о странных зигзагах судьбы. Ракитяны, высокая медсестра с брезентовой сумкой на плече — Любовь Дмитриевна.

— Надо же, — сказал он, — столько лет жили врозь, знать бы, что будете вместе, тогда бы уже поженились.

— А может, давно бы разошлись? Или тебе известен рецепт постоянства?

— Это дар природный… Или нет?

— Ну!..

Стефкино словечко — «ну»…

Андрей произнес это очень тихо и словно поперхнулся, слегка побледнев, так же быстро взял себя в руки, крепко, горстью, утер лицо.

Юрий промолчал, размышляя о «рецепте постоянства».

Встревоженность неким намеком в свой адрес — и Шурочкин, разумеется, Андрей вполне мог быть в курсе дела — уступила место жалостной удивленности, вызвавшей в памяти давнюю ту полесскую зиму, пахнувшую издалека неповторимым теплом юности, красной шапочкой клубной певуньи Стефки, что упала тогда, среди поля, подсеченная бандитской пулей, на руки лейтенанту… Значит, не просто так у них было с Андреем, не летучий гарнизонный роман, вот оно что — донесся отзвук сквозь годы…

— Любишь, — хрипло произнес Андрей, — плюй на все, на все разговоры. Любовь — то же творчество, та же отвага. Ты ведь за этим пришел, за советом?

«Стало быть, все-таки не секрет».

— Не угадал.

— Ну, тогда по делу. Извини, не смог помочь. Сами вы плаваете, и я профан, чего же зря шуметь? Неумно. Да и Люба мою фамилию берет, так что не шибко этично получится. А в рабочем порядке я на нее нажму, хотя говорить с ней трудно, бес противоречия, и, кажется, только со мной. Прямо беда.

— Любит, наверное.

Андрей внимательно посмотрел на гостя.

— С тобой все просто, ясно… и я другой. А уйдешь, опять наплывет чертовщина всякая. Но с Любой я непременно побеседую, постараюсь.

— А как же с бренностью, суетой сует?

— Я для тебя постараюсь. Тебя беречь надо.

— От чего?

— От всего. От тебя самого, в конце концов, чтобы старел помедленней.

Он ушел от Андрея с неясным чувством грусти и облегчения. Домой вернулся засветло, и опять потянулись часы…

Звонок был настойчивый, дребезжащий, будто кто в отчаянии жал на кнопку, не веря, что ему откроют. С бьющимся сердцем Юрий вскочил с тахты и, протопав по коридору, открыл дверь. Не сразу узнал.

— Мама…

Она была так не похожа на себя в обвисшем, словно не по росту, костюмчике, в смешной шляпке — абажурчиком — с какой-то цветочной блямбой.

Он суетился, отнимая у нее то плащ, то сумочку, не находя им места.

— Ну? — Мать улыбнулась, глядя на него снизу вверх. И он растерянно улыбнулся в ответ. Она показалась ему очень маленькой, совсем старушкой. Всего три года прошло, как они расстались, в памяти мама оставалась такой же, как в день его отъезда с последних каникул на заводскую практику, — величаво-хрупкой, моложавой. Она была сильной женщиной и, когда ей бывало трудно, улыбалась, а когда очень трудно — смеялась. На похоронах отца не пролила ни слезы, лицо ее было каменным. И все такое же молодое. А сейчас перед ним была старая женщина в мешковатом костюме.

— Ну, здравствуй…

Она протянула руку, и он пожал ее. Сколько помнил мать, она всегда была сдержанной, это в ней осталось. А в остальном…

Надо было что-то говорить, а он молчал, казнясь, что так и не выбрал времени съездить домой, погостить. То не давали отпуска, вернее, сам не смог взять — перегрузка. В прошлом году увязался с ребятами в турпоход на Кавказ. А она ждала, наверное… Колючая жалость подступила к горлу.

Не отпуская руки, он повел мать в комнату.

— Как… откуда? — спросил он. — Даже не написала, что едешь… Я сейчас поставлю чай… Минуточку…

— Я тебе писала.

— Отвечал на письма. А вот что едешь…

Она неловким, угловатым движением сняла дурацкую свою шляпку, сказала тихо:

— Письма твои, последние… Что-то в них меня встревожило, вот я и заехала. Путевку дали в гороно. В Крым. Взяла билет с пересадкой, у меня два часа, не думала, что застану, время рабочее.

— Я болею, так, самую малость, уж выздоравливаю. Грипп.

Она все смотрела изучающе, участливо, с какой-то даже ревностью, не спуская с него темных строгих глаз.

— Ты очень изменился.

— А ты нет!

— И дело не в болезни, я поняла по твоим письмам. Наспех, словно на ходу, без прежней спокойной логики. Трудно тебе?

— Нет, что ты.

— Ничего не скрываешь?

— Что мне скрывать.

— Может, любовь? — И рассмеялась нарочито. — Или что с работой?

— Немного с работой. Совсем немного.

— Я так и поняла, — вздохнула она. — Ты, конечно, мне ничего не расскажешь. Весь в отца. Наверное, мне надо было немножко иначе тебя воспитывать. — Она потеребила его за чуб и тут же, словно застеснявшись, отдернула руку.

Он принес чайник, вывалил на стол свои запасы — отыскался в буфете кусок «Сюрприза», любимый мамин торт.

— Ну что ты терзаешься? Как еще надо было воспитывать?

— Уж не знаю. Может быть, почаще бывать вместе, водить в кино, в театры, быть ласковей. А у меня не было на это времени, не хватало. Сам знаешь. Все отнимала школа. И отец. Вот ты и вырос нелюдимым…

— Хочешь клюквы? Совсем забыл.

— Нет… Хочу, пожалуй.

Странно выглядела со стороны эта встреча — на два часа во время пересадки. Мать даже не сбросила жакет, отмахнулась, когда он стал застилать для нее топчан: некогда отдыхать. И он подумал, что выглядит не очень-то радушным, внимательным, но ничего поделать с собой не мог, не мог настроиться на веселый лад, избавиться от тяжести, и это, наверное, было написано у него на лице.

— Ты ешь, ешь… Я тебе на дорогу еще денег подкину. Вот, зарплата нетронутая.

— В самом деле серьезные неприятности? Совсем осунулся.

— Да, не клеится с полупроводником.

— А тебе, как всегда, больше всех надо. Ну, ясно. А что… только не прими за пустое любопытство, просто хочется знать, какого рода неприятности, ты чем-то рискуешь?

— Вроде этого… Страдает дело, а вокруг стена.

— И ты ломишься… Да, весь в отца. — Она робко подняла глаза, сказала неуверенно: — Может быть, стоило поговорить с твоим начальником по душам… Как его — Грохот? Ты же писал, неплохой парень. Откройся, попроси совета.

«До чего же она наивна, все по школьной мерке».

— Да… да… — машинально повторил он, а мать только вздохнула.

Он поднял голову и даже вздрогнул от неожиданности — уж очень непривычны были ее помолодевшие от слез глаза на красивом когда-то лице. Она подняла голову и, слегка мотнув ею, улыбнулась:

— Юра, в Ленинграде заводы не хуже.

— Ты могла бы ко мне переехать. Квартиру дадут сразу, я же писал тебе.

— Там привычней. Там отец…

Он на миг представил себя строчащим заявление об уходе, уложенные в чемодан пожитки. А Шура… Ну, тут-то все кончено. И все-таки нет, не смог бы вот так собраться и уехать — словно вместе с этой холостяцкой комнатушкой, заводом, лабораторией он вырвал бы из себя сердце и тоже оставил здесь. Вместе с заявлением.

— Ладно, перееду как-нибудь. Рано или поздно, но надо же мне куда-то приткнуться, — улыбнулась она, тайком промокнув платочком глаза.

— Надо.

— Ты проводишь меня? Хотя…

— Обязательно провожу. Ты что… Вот еще!

— «Вот еще»… Совсем ребенок.

Он был рад вырваться из этих стен, больно было расставаться с матерью, ведь они так редко видятся. На вокзале, когда он помашет рукой вслед двинувшемуся вагону, станет еще тяжелее, но он был готов, с радостью ждал этой новой тяжести, только бы хоть немного отвлечься от того, что мучило, давило его в последние дни.

* * *

Лучилось в синеве хмельное солнце. Ветер шушукался с багряной листвой, тени ветвей мели влажный асфальт. Неслись к перекрестку машины — желтые, голубые, кофейные. У Юрия рябило в глазах. Он зажмурился и невзначай толкнул прохожего, извинился и пошел дальше. Из подворотни шмыгнула черная кошка, он зло цыкнул на нее. Кошка мяукнула, но дорогу все-таки перебежала.

…На заводе Юрий лишь замедлил шаг у дверей лаборатории. Замер, услышав короткие звонки и голос: «Алло! С Москвой? Да. Чеховская… Ой, кто это?..»

Не дослушав, пошел в контору.

У стола начальника цеха Надькин комкал шапку. Втянутая шрамом щека была словно прикушена изнутри, и это придавало лицу старика обиженный вид.

Юрий присел у дверей на край дивана.

— Ну, что дальше? — спросил Чугунов, не поднимая головы. Карандаш его словно выбивал морзянку по стеклу.

— А дальше, Митрий Петрович, — вдруг тонко выкрикнул Надькин, — дальше с таким начальником я не работник! Нет, Митрий Петрович. Раз за мою правду и старание мне «старым хрычом» в нос тычут, на людях! Я в цех вернусь, там приветят!

Карандаш утонул в темном кулаке начальника.

— Уйдете. А кого же на своем месте оставите? Потому-то ведь я и попросил вас зайти. Вы, конечно, вправе выбирать участок работы по сердцу. Но если от этого производство страдает?.. А с людей, что вас оскорбили, мы взыщем.

— Нет уж, извиняйте. — Надькин улыбчиво покачал седенькой головой. — И не уговаривайте. Я, конечно, вас уважаю. Вы добрый, даже чересчур, если все Грохоту прощается. Прежде начальство-то построже было, тогда такой ферт раз-два бы кувыркнулся… Он же рвач! Слыхивал я, почему так усердствует, где тут собака зарыта… Я за дело вторую ногу отдам, а терпеть от каждого желторотика — не-ет, у меня честь!

Слесарь смешно расшаркался здоровой ногой, нахлобучил кепку и, вскидывая скрипучий протез, вышел из кабинета. Чугунов собирался, видно, остановить старика, но крякнул в сердцах.

— Ну, а вы что скажете? Что это за «собака»? В чем подоплека? Возня мышиная! — Слова упали брезгливо. Юрий молчал, крепясь, Чугунов, отвернувшись, уже ронял в телефонную трубку: — Семен Гаврилыч! Когда у нас этот… техсовет? Не слышу! Что у вас голос такой — тоже заболели?.. Так вот, надо связаться с парткомом, поставить вопрос широко и принципиально — о дисциплине!..

Юрий усмехнулся, разлепив губы.

— Насчет подоплеки — самому нужно быть наблюдательней. Иначе не сработаемся. Уйду. И не я один.

— Склочник!

Подумал — ослышался. Карандаш хрупнул в кулаке Чугунова. Слова загрохали, оглушая:

— Вы мне смешочки бросьте! Понятно? Палки в колеса ставить, работу срывать… У этих палок есть и другой конец! Вы что, власть не поделили?.. А теперь уходить? Уйдете, только не по собственному желанию! Умник какой нашелся.

Огромное лицо Чугунова на миг расплылось в глазах.

Юрий только и смог прошептать:

— Как вам не стыдно…

Взгляды их встретились. Чугунов перевел дыхание. На скулах слинял багрянец, черты вновь обрели четкость.

— Это же все не так… Кто вам наговорил?..

— Я ничего против вас лично не имею, — глухо произнес Чугунов. Он глядел в стол, а Юрий на него. — Вот так! Но творческая работа требует здоровой атмосферы. Прежде всего. И тут мы разберемся.

— Вот я и пришел узнать, когда. Какого числа…

«Что делать? — думал Юрий, медленно идя по коридору. — Как готовиться к схватке? Поговорить с Надькиным, с ребятами из цеха? Ведь они же из-за нас всегда мучаются: доделки, переделки. Или в партком? Как это Петр назвал — «контрмеры»? — Сама мысль о перестраховке была противна. — Да что же это, черт побери! Ведь на совете будут умные люди. Сами не смогут разобраться? Буза какая-то!..

Вот тебе и буза. Получилась же, — будто изнутри прорвался шепоток. Это было невыносимо. — За Семеном — сила. И твердая формулировка. Если б хоть Чугунов относился иначе… Насолил ему, теперь расхлебывай».

В лаборатории он ожидал любопытных взглядов. Их не было. Петр, очевидно, никому ничего не сказал. Он шел мимо стеллажей, ему кивали, здоровались. Только закатывавший крышки корпусов Надькин остановил его, широко улыбаясь:

— С выздоровлением, Юра! Ну как там? — и подмигнул. Видимо, имел в виду Чугунова.

— Да все так же…

— Эхе-хе…

— А вы тут?

— Дела идут. Работаем! Пока…

Надькин выложил несколько смонтированных транзисторных корпусов — никелированные кругляши с торчащими наружу усиками контактов.

— Всего пять штук, — сказал мастер, — а надо бы поболе, и зараз испытать. Да стали нет.

— Вообще?

— Кончается. И не возьмешь ведь. — Он кивнул в сторону сборки, где стоял Грохот. — Вы уж затребуйте фонды, а я выкрою. Ежели удача, так, говорят, победителей не судят. Хороший корпусок получается. Надежный. И эта самая… эстетика.

Было ясно — Лукич не хочет обращаться к Семену. Юрий ответил:

— Ладно, затребую.

В конце концов, его право — связаться с диспетчером, с заготовительным цехом.

И тут же услышал сбоку раздраженный голос Семена:

— Вам же сказано было — сначала вывод, потом контакт!

«Как будто не все равно, что сначала», — усмехнулся Юрий.

Не взглянув на него, Грохот пошел между стеллажей, делая время от времени замечания, иногда невпопад. Рыжая голова его была вскинута, губы поджаты. Чувствовалось что-то растерянное в его беспорядочных репликах.

«Что это с ним?» — подумал Юрий.

Вдали, у кафельно-белой печи, темнел знакомый тонкий силуэт. Мгновение Юрий колебался, потом пошел туда, задевая за столы. Шурочка кивнула прежде, чем он успел поздороваться, точно почувствовала его спиной.

Солнце падало сверху прожекторным лучом. Модный рубчатый черный свитер облегал ее хрупкие плечи. В ушах посверкивали рубиновые клипсы. Новая стрижка открывала нежную шею. «Нарядилась. Как на праздник».

Он сам удивлялся своему спокойствию. И только сердце медленно и веско отбивало удары, словно отяжелело. Став у нее за спиной, он сказал негромко:

— Нам надо встретиться… после работы, поговорить.

В дверях появился Петр, размахивая пачкой синих билетов:

— Православные! Внимание! Англо-итальяно-американский фильм с участием трех звезд. В заводском клубе. Кто первый, налетай! Начало в пять.

У стеллажей поднялась, возня. Потом донесся резкий бас Грохота:

— Прекратить карусель! Рабочее время.

— Вы поняли меня? — переспросил Юрий. Он смотрел, как ее узкие пальцы ловко заполнили кассету.

— Слышала… — Она так и не повернулась к нему.

В конце дня Юрий позвонил диспетчеру, затем заготовителям и, не добившись толку, поднялся в приемную замдиректора по снабжению. Диван у дверей был набит ожидающими. Секретарша в седой короне выбивала на «Олимпии» дробь. Юрий прислонился к стене: он еще не окреп, в голове стоял легкий туман. Прошло не меньше часа, а очередь не убывала, и он все время почему-то оказывался последним, пока секретарша не поинтересовалась, зачем он здесь.

— Батюшки! Кто же с производства ждет очереди? Тут же все посторонний народ! Ну-ка… — И, подвинув остальных, распахнула начснабовский тамбур.

— Уладили? — спросила она, когда Юрий появился из кабинета.

Он кивнул. Поблагодарил и посмотрел на часы: половина шестого, смена окончилась полчаса назад.

На лестнице столкнулся с Любой.

— Привет ученым, — сказала Стриж. — Что ж ты не заходишь?

— Обожду пока.

— А то зайди сейчас…

— Успеется.

Он торопился к Шуре, уже не веря, что застанет ее. Не будет она ждать. И может быть, это к лучшему. Он вдруг с отчетливой ясностью понял бесполезность своей затеи.

Лаборатория пустовала. Лишь у верстака маячила сутулая фигура Надькина.

— А где Александра Васильевна? — Сейчас, когда предположение его сбылось, он заволновался, ожидая ответа.

— Может, домой, а может, в кино со всеми.

«Вот так, — подумал он, — вот и все».

С полчаса бродил по коридору, словно надеясь, что она откуда-нибудь появится, потом спустился вниз. Заводской двор был сиротски пуст. На серебристо-розовом от заката фонаре забыто голосил динамик:

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь…

Терпкий дух осенней листвы мешался с запахом бензина.

Снова поднялся в цех за плащом и тут увидел Шурочку, корпевшую за столиком у печи, — должно быть, подбивала дневной итог. Издалека видно было, как отблескивает зажатый в пальцах торопливый карандаш.

«Где же она была? Может быть, заходила в конторку звонить. Куда?.. Ах, не все ли равно».

Он медленно двинулся вдоль участка. Молча усевшись напротив, у кафельной загородки, уставился исподлобья в ее склоненное лицо с темным начесом на лбу. От напряжения затуманилось в глазах, с каждой минутой гасло волнение, весь он точно наливался злой, спокойной тяжестью.

Шурочка подняла голову. Все, зачем он пришел, мгновенно вылетело из головы, ничего не осталось, кроме тупой обиды.

— Молчишь?..

— Господи, какой тяжелый взгляд.

— А ты думала — мальчишка, все стерпит, так? — У него даже занемело в скулах…

Она снова уткнулась в тетрадь.

— Поговорить надо. О деле.

— Да-да, я сейчас, — она взглянула на часики, — минут на пять работы.

— Этой липы?

— Как знать.

«Вот оно что, задний ход. Все-таки общение с профессором не прошло даром». Внутри кольнуло, словно ворохнулся осколок.

— Шефу звонить бегала?

— Ты бы подыскивал слова…

— Простите.

Она склонила голову, отвела взгляд.

— Ну что ты психуешь? Относись ко мне как к другим, можешь? — И торопливо, с участием добавила: — Мне тоже невмоготу, когда со мной так… Уж очень жестко, устала я.

— От меня?..

— Понимаешь, устала. Полегче нельзя?

— Потом… может, и смогу, — вырвалось у него жалобно. — Пойми, мне тоже тяжко.

В глубине ее глаз словно бы оттаяло.

— Зачем ты с ним ушла? — Он спросил совсем тихо: кто-то еще оставался на сборке, и он подумал, что со стороны они, наверное, были похожи на двух углубленных в работу людей. — Зачем?

— Ну, просто так. Мог бы тоже с нами пойти. Проводить.

— В роли навязчивого болвана.

— Болва-ана… Даже не замечаешь, когда сам оскорбляешь!

— А та дурацкая сцена на кухне… Я все помню…

— Вот-вот, это уж тебе упрек. Как ты себя вел, ужас… Как будто я не могу поговорить с интересным человеком. Давно не виделись, что тут дурного?

«И только-то?»

Он пытался возразить, взвинтиться, тщетно бередя сердце. Его будто столкнули в липкую трясину, и он забарахтался, стараясь схватить за руку, рвануть за собой обидчицу.

— И ради этого ты так небрежно бросила меня? Как чужого, случайного…

Он поймал знакомо скользнувшую на ее губах усмешку, — может быть, ей нравилось его мучить.

— Зачем ты с ним? Говори!

— Ну проводил и ушел.

— Говори!

— Господи, даже не знаю, что сказать. Выдумать что-нибудь?

— Может, просто так, нарочно? — Он все еще цеплялся за ее ускользавшую руку. — Разыграть меня?

— Н-нет, что ты… Да!

— Что — да?

— Разыграть.

Что ей оставалось? А ему? Только верить. Должно быть, он тоже мог бы притворяться, играть чувствами, если бы не боялся их растерять.

— Ты сказал, что у тебя дело…

— Да… Я не стану подписывать приемку. Вот докладная на имя директора, мы с Петром ее подписали, твоя очередь.

Она даже не стала смотреть бумагу:

— Юр, это просто мальчишество.

— Подпишешь или нет?

— Ну, Юра…

— Совесть у тебя есть?

— Есть еще здравый смысл…

— Да? И спокойная жизнь.

— Мне не так уж легко живется… Не одна, слава богу, с ребенком… А помощи — шиш, он все своим старичкам помогает. Старичкам-мужичкам, понятно?! — Кажется, теперь она была взбешена по-настоящему. — А я буду влезать в эту бесплодную кутерьму? Сук под собой рубить? Но разве ты что-нибудь поймешь, эгоист! Я воспитываю человека!

— Ты бы поменьше тратилась на наряды… — буркнул он, окидывая взглядом ее отблескивающий свитер.

— У меня всего две смены да еще куртка кожаная. И на будни и на выход… Чулки порвались, опять думай. Ты от таких забот избавлен.

— А я думал, ты в Москву собралась. В театр куда-нибудь. На Таганку…

— Ну вот что. Хватит.

— Прости…

— Не хочу. Сначала всю перевернет, потом — прости. Это уважение, это твои чувства за толстой кожей, да?

— Ну, ладно, ладно. — Он подошел и робко погладил ее по плечу. Спохватившись, зашарил в кармане и растерянно стал совать ей в руку смятые бумажки. — Возьми, купи себе что-нибудь.

Она попыталась вывернуться, все еще негодуя:

— Оставь!

— Да возьми же, пожалуйста! Кто-нибудь зайдет, увидит сцену… Мне они ни к чему, лишние, я не женщина. Ну, прошу тебя.

Наконец она уступила и, поколебавшись, мельком чмокнула его в щеку, тихонько молвила:

— Спасибо.

— Я вправду решил, что ты в Москву едешь.

— Вообще, есть кто-нибудь, к кому бы ты меня не ревновал? Представляю себе жизнь. Ужас…

Неужто она верит, что у них будет жизнь? Сердце горячо встрепенулось: значит, Шурочка допускает, что они могут быть вместе! Ему стоило труда сдержаться, радость, нежность так и остались где-то в глубине души притушенным огоньком, что-то мешало ему быть прежним. А ведь он верил ей, хотел верить, иначе — хоть помирай. Господи, отчего люди не могут быть до конца откровенны друг с другом, словно боятся ясности, которая только и делает их людьми.

Они вышли на ветровую, пахнущую мокрым листопадом улицу. Он, чуть касаясь, вел ее под руку в густой тьме, не переставая ощущать зыбкость всего происходящего. Кажется, в обоих жил порыв, но оба они не могли забыться до конца, кинуться в жизнь, точно в море, и плыть, плыть, не боясь глубины. Нет, он бы смог, только так бы он и мог.

— Шура…

— Да?

— Может, все-таки подпишешь, — напомнил он, — это очень нужно. Я тебя в обиду не дам. Выручу, если самого не попрут.

— Вот именно.

— Ну?

— Я подумаю. Не торопи меня. В конце концов, моя подпись ничего не решит…

— Подумай. Утром скажешь.

Рука ее слегка дрогнула.

— В чем дело? — спросил он.

— Что?

— Ведь ты забеспокоилась. Из-за чего? Мне все передается, видишь, как я тебя чувствую.

Она легонько прильнула к нему.

Какая-то скованность жила в ней с самого начала. Не было той радостной распахнутости, какую приносит с собой настоящее большое чувство, о котором он знал лишь понаслышке и из книг. Но он ждал, готовился к нему всем своим существом. Шура словно таилась от самой себя, от него, легко урвав кусочек счастья, торопилась упрятать его подальше, позабыть, вообще избавиться…

Он и прежде смутно нащупывал эту мысль, а сейчас он подумал открыто — с сожалением и горечью, но без боязни.

— Может, зайдем ко мне, — сказал он, робея, — чаем погреешься.

— Не согреюсь чаем.

— Ну, чем хочешь.

— Нет-нет, не могу, засидимся, а мне надо домой. А то зайдет сегодня, кажется, он что-то подозревает. Ты не болтал?

— Кто — он?

— Ну, Семен, кто… — Голос ее вильнул. — Благоверный мой.

— А… ну да. — Будто кто-то другой ответил за Юрия. Без тени удивления. На какой-то миг он вообще перестал ощущать окружающее — слепой посвист ветра, зябкую влагу тьмы, словно очутился в вакууме. Так же спокойно спросил:

— Но вы же врозь живете?

— Развод же не оформлен.

Он потряс головой, все еще плохо соображая.

— Но зачем было таиться, у меня же и в мыслях не было…

— Ага, на попятный?

— О чем ты?

— В общем, это он попросил, когда я приехала. Не захотел лишней огласки, дорожит престижем…

— Но ты же могла не ехать, отказаться.

— Я ради Наташки, не может она без него. Любит. И я думала — стерпится. Нет, разбитого не склеишь…

Они остановились у ее подъезда.

— Сама разбила?

— Пусть сама, — неожиданно крутнулась на каблуке, — да и ты помог, внес лепту… В общем, сошлись без любви, и дорог не стал. Ошибка… Ну, мне пора.

— Тогда ничего не потеряно. Я же не отказываюсь.

— Ах, ах, спасибо.

— Не паясничай.

— Все не так просто…

— Значит, с ним еще не решила?

— Не знаю, не знаю.

Бессвязный, путаный разговор. У него пересохло в горле, горело лицо, а он все хватал ее за рукав, не давая уйти.

— Некогда мне!

— Ты вообще способна кого-нибудь…

— Способна.

— Не верится.

— Да?

— Слишком любишь себя, — выпалил он в отчаянии, — на других не остается, вот беда!

— Побегу я. Пока.

— Пока… — машинально повторил он, глядя в пустой проем подъезда, где мелькнул ее светлый плащ.

* * *

Он улегся поздно и никак не мог уснуть, томимый тревожными предчувствиями. Что-то за последние дни совсем расклеился. И температура держалась… В забытьи мерещилась какая-то дичь. Всплывала белозубая, с затаиной Шурочкина улыбка, потом оказалось, что это сияет ослепительный кафель печи, из ее полыхавшего рта подмигивал сквозь блестящие очки профессорский глаз… И вдруг печь начинала бесшумно разваливаться, превращаясь в глыбы льда… И он очутился в завьюженной палатке, на предрассветном перевале, мучимый ужасной мыслью, что вчера стащил зачем-то у Семена ботинки, без которых тому смерть. Он прекрасно сознавал, что именно Семену конец, и не в силах был вернуть эти проклятые ботинки, чтоб не прослыть вором…

А за полночь раздался звонок.

Он поднял его с постели, точно дремавшего в карауле солдата, которому заступать на смену. Первой мыслью было: что-то случилось на заводе, может, они с Шурой печь не отключили? Да нет же, он хорошо помнит… Давно ли звонят? Петр, конечно, спит как сурок. Семен с вечера — на дежурстве. Пока он шел к дверям, натыкаясь на стулья и косяки, его не покидало странное, томительное чувство, что звонят именно ему.

— Это ты? — прозвучал в ночной тиши голос Семена, и казалось, эхом отдалось во всей квартире. — Позови Шуру.

— К-какую Шуру? — переспросил он, сердце застучало гулко, словно взбесившийся бубен. Вот он — рано или поздно. Так и надо…

— Золотую. Я жду…

— Ты что, с ума сошел, — ответил он противно дрожащим голосом. — Откуда ей тут быть, ночью!

— А где же она?

— Понятия не имею, — вдруг перехватило горло, — тебе должно быть виднее, ты муж или… кто ты ей?

— Не твое дело.

— Сам откуда звонишь?

— Сейчас приду.

И короткие гудки — в такт стучащему, точно бубен, сердцу.

Он лег на диван, а бубен все еще ухал, потом стал затихать, оставляя во всем теле долгий томящий звук. За окном серел рассвет. Вдруг он вскочил, оглядел себя в зеркало, достал из шкафа и натянул единственный выходной костюм, сам не понимая, зачем все это делает, почему к приходу Семы должен выглядеть лучше, чем обычно. На душе было торжественно и смутно.

Негромкие, как наваждение, шаги в коридоре, короткий стук в дверь — словно в самое сердце, и через минуту Семен с хрустом опустился в кресло.

В предрассветном сумраке лицо его казалось серым, глаза рыскали по комнате, словно он все еще не верил, что Юрий один.

«Зачем я надевал костюм?»

Комичность момента лишь на миг отвлекла его. Он продолжал сидеть на застланном диване, сложив на груди руки, будто преступник перед лицом попранного закона. Молча ждал, чувствуя, как лицо превращается в маску и сам он точно весь костенеет в этой серой полутьме, под пронзительным взглядом Семена.

— Поцапались, — сказал Семен. — Она оделась и ушла. Еще вечером, а сейчас утро.

— А я при чем?

— Мне надо знать, Юра, — глухо произнес Семен, — как далеко зашли ваши отношения…

Наверное, дорого досталась Семену ночь ожиданий.

— Какие отношения?

— Как далеко?

Если бы она дала ему право открыться, не сидел бы сейчас как оплеванный, с полыхающим от стыда лицом. Стыд и обида делали его беспомощным.

— Было?

— О чем ты говоришь?

— Дай честное слово.

— Не понимаю тебя. — Терять честь он не желал даже ради нее. Чего она стоила, эта честь, защищавшая ложь. Он поднялся, скрипнув зубами. Если бы Семен ударил, не смог бы ему ответить. Он уже хотел сказать: «Да!» Назло! За свое унизительное положение, в которое попал благодаря этой парочке, не сумевшей разобраться в своих отношениях. Но Семен поникше заходил по комнате, не разнимая сцепленных добела пальцев, и Юрию стало жаль его.

— Я ее выгоню, просто выгоню отсюда! Дам развод, и пусть катится ко всем чертям, — бормотал Семен, вышагивая вдоль окна. Юрий смотрел на него со смешанным чувством страха и сострадания. — Если б еще было чувство. Нет, не обольщайся, я ее лучше знаю, Шурочку, вижу ее насквозь… На Викешу крючок закидывала, на эту акулу, да он ее вместе с крючком проглотит. Может, и глотал уже… Но ей урок не впрок, у нее цена неразменная. Ах, ах… Трогательно увлекающаяся натура… Поиски сильного человека, лошадки, на которую можно поставить. — Он остановился, выставив палец, как пистолет. — Но для этого тоже нужно моральное право, да, нужно иметь право на хорошего человека, на его любовь, а такой человек ее-то уж раскусил бы сразу!

Он словно бы не признавал за Юрием право «такого человека» — так, очередной Шурочкин объект, случайно нанесший ему, Семену, душевную травму.

— Ах, Юра… Ах, какой он смелый, мы осуществим твою идею… Сначала я внимания не обращал. Зайдешь… только и слышишь: «Мы с Юрой. Юра сказал… Юра решился…» Я сразу понял: тут что-то не то… И потом — она же глупа. Господи! Куриный ум! Эта ее затея с окислением. В свое время понадергала информации. Слышала звон и повторяет как попка, а звон-то еще не чистый, не точный, и без меня она ноль. Нолик!

Сквозь треск этих сыпавшихся, как пощечины, слов вдруг мелькнула спасительная, с призрачной, стыдливой надеждой мысль, что Семен нарочно порочит жену в бессильной попытке отпугнуть его, Юрия.

Но отстаивать Шурочку сейчас — выдать себя и ее. Он сказал по возможности равнодушно, тоном судьи со стороны, инстинктивно защищая свой выбор, горькую их тайну, ставшую грехом.

— Зря ты ее оскорбляешь. При чем тут глупа? — А стороной вдруг назойливо, помимо воли, выплыла сцена на кухне, ее красивое, с отпечатком ложной значительности лицо, внимающее словам профессора. Ну и что? Женщина… Минусы натуры. Что же Сема-то переживает, раз такая дурочка? — Глупость, она всем видна, а что-то я не слышал, чтоб о ней говорили такое.

Семен слегка смешался. И снова забормотал, не находя себе места, — глухо, отрешенно, видимо вспомнив что-то свое, наболевшее.

— Я таких не встречал… От нее же не знаешь, чего ждать. А уж на ласку снизойдет — будто подарок сделает, так что и брать не захочешь.

Что-то подобное Юрий и сам пережил, теперь у него было такое чувство, будто Семен заглянул ему в душу. Брат по несчастью…

— Так что у вас было?

— Ничего не было, — вздохнул он. Наверное, это и была правда.

В следующее мгновение он как-то весь размяк и чуть было не сказал все начистоту, но вовремя спохватился. И только спросил в наступившей тишине:

— Где ж она может быть?..

— Не знаю. Может, к матери в Москву смоталась — благо, машина под рукой. Там еще и Викеша имеется.

Жалость к Семену улетучилась, точно ее и не было.

— Там ее и ищи! Самоутверждающуюся свою половину, — усмехнулся он. — Не по адресу попал.

— Идиот, господи, какой я идиот, — проговорил Семен как бы про себя, на время забыв о присутствии Юрия. — Тщеславная баба, пустышка! Она и до меня была не святая, а я поверил: ничего, проживем! Опора ей нужна… Ну как же! Блеск, рестораны, профессор — друг дома… «Не мучай меня глупой ревностью, какой прок от домостроя». И пошло наперекос… Полетела как мотылек на огонь!.. Ладно, я оказался слабаком. Но если ты жена — помоги слабому мужу, ты же советчик, друг. Вместе жизнь строим. А бегать ради самоутверждения, ради мишуры, лишить ребенка отца. Одинокая, бедняжка. Она еще не одного бедняжкой сделает!.. — Семен тяжело дышал. — И всегда виноваты другие, во всех бедах. А она права. Она всегда права, в этом весь ужас. — Семен уткнулся лбом в ладони.

Но сочувствия он уже не вызывал. У Юрия просто не укладывалось в голове, как мог Семен, сплоховавший со своей диффузией, остаться в друзьях у профессора, сдаться да еще верой и правдой служить своему гробовщику. Рабья душа. А ведь умница! «Оба вы со своей Шурой хороши. А впрочем, не очень-то ее обвинишь при таком супруге».

Теперь он не чувствовал перед Семеном вины.

— Почему же вы все-таки здесь, рядом, раз она так плоха?

— Потому что люблю!.. Ну чего ты глаза пялишь? Нелогично? Для тебя жизнь — сплошная логика? — Он прерывисто, как-то по-детски вздохнул.

— Может, еще помиритесь.

— Вряд ли…

Юрий пожал плечами. Не знал, горевать ему или радоваться. Значит, Семен все еще любит. Он не мог понять, как это возможно, ведь это оскорбительно для обоих. И рано или поздно все скажется. Как смертельный осколок, застрявший у сердца, от этого не уйдешь.

Семен поднялся, вялым движением отряхнув пиджак, улыбнулся пытливо и грустно: он все еще не верил Юрию, догадывался.

— Вот видишь, пришел с мечом, а разговорились полюбовно. Хм… — Семен улыбнулся долгой печальной улыбкой, открывшийся золотой зуб сиял тускло, как осеннее солнышко в пустынном поле. — Ну, пора на завод. Утро уже.

— А мне не надо, я бюллетеню. Да и у тебя в запасе еще два часа…

— Что дома делать. — Семен помялся. — Я только прошу тебя — пусть останется между нами, не хочу, чтобы она знала.

Юрий понял: есть предел унижению.

— Ладно, можешь быть уверен.

* * *

Он бюллетенил до среды и за все это время ни минуты не был дома — уезжал на рассвете и возвращался за полночь, тем самым оградив себя от возможных звонков и всяческих дел. Техсовет? Подождут, я болен, ломайте копья без меня. Приемка? Он не собирался в ней участвовать, обо всем было написано в докладной, переданной с Петром на имя директора.

Сам себя не узнавал. Отрешившись от забот, путешествовал по дорогам Подмосковья: где пешком, где на попутном транспорте, забираясь в глушь затерявшихся в лесах музеев-усадьб, неожиданно сказочных, расписанных под старину теремков-кафе, где на прилавках помимо традиционного кваса громоздились банальные кучи конфет и черствых коржиков. Устав, ел что подадут, прислушиваясь к ровному шуму сосен, урчанью проносившихся машин, испытывая сладостное чувство человека, постороннего в этом мире, заезжего гостя, которому некуда спешить — никто нигде его не ждет…

Лишь изредка с каким-то печально-горьковатым злорадством вспоминал он суету лаборатории, представлял, как там развертываются дела, шум, споры, неувязки. Докладная поступит директору. Докладная — это значит разлад у опытников, ЧП. А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Где заводила? А его нет, болеет. Вот так. «Пока я болен, вы там поразмышляйте на досуге, спокойно». Что-то они там решат. Должно быть, сейчас он походил на полководца, которого сменили в последнюю минуту перед решающим наступлением.

Только раз — это было утром после разговора с Семеном — встретил он Шурочку, затормозившую свой «Москвич» у остановки, где он ждал автобуса. Судя по залепленному кузову, Шурочка возвращалась издалека. Хотел замешаться в толчее, да не успел, распахнулась дверца, и он с бьющимся сердцем кивнул:

— Доброе утро.

— Ты куда?

— В поликлинику.

А она — из Москвы, на работу. Боялась опоздать, спешила. Он вглядывался в ее лицо, ища в нем каких-то перемен.

— Довезу…

— Нет-нет, мне еще надо кое-куда зайти.

Он собрался в Загорск, предварительно выбрав сложный маршрут с пересадками, но это ее не касается. Шура остановила машину у обочины, под деревьями, часы показывали полвосьмого, могла не торопиться.

— Присядь на минутку.

— Все-таки была в Москве?

— Случайно, так получилось. Отвезла Наташку маме.

Возможно, так оно и было. А может, и нет, он уже ничему не верил.

— Между прочим, докладная у Петра. Еще не поздно подписать, если не отсоветовали… умные люди.

— Отсоветовали.

— Виделась с профессором? Тоже случайно?..

— Коротала вечер у матери. Потом позвонила… Поболтали.

— В кафе?..

— О том о сем… А что тут такого?

— Нет, ничего. Потом проводил…

— Хотел, во всяком случае, но я торопилась… Между прочим, о тебе говорили. Он о тебе хорошего мнения, сказал, что ты умница, но плохой дипломат.

— И не стараюсь им быть, слава богу… А что потом?

— Ничего. Искали место для машины, все во дворе заставлено.

— Значит, все же проводил?

— Это, между прочим, принято. У культурных людей! — В голосе ее послышались нотки раздражения.

— Можно было сразу объяснить. Я бы понял.

— С твоим-то характером!

— Ну, сказал «умница», а дальше что? — настойчиво вернулся он к прежнему, опасаясь вконец рассердить ее. Положительно рядом с Шурой он становился тряпкой, не мог удержаться от опостылевших, уже никому не нужных упреков.

— Должен приехать на приемку. Будешь вести себя хорошо — в долгу не останется. Сдать «Звезду» — не значит поставить крест на нашем варианте. Предполагается развитие… И поддержка пригодится.

Вот как! Он даже не сразу нашелся. Такое было ощущение, будто ему к ребру приставили нож, нежно обнимая при этом.

— Знаешь что? — процедил он. — А не пошли бы вы с ним вместе к… — В эту минуту он даже не почувствовал, каким смешным выглядит со своим вибрирующим голосом и заблестевшими глазами. — Что, не нравится? Я вообще могу избавить тебя от ответственности за нашу работу и… от моих, тягостных для тебя, притязаний заодно!

— Это не так просто.

— Тебе проще?

— Мне — да.

— Ой, не могу. А говорила — люблю.

— Когда это я говорила?! Только не лови меня на слове.

У него прихватило дыхание. Показалось, будто он стремительно скользит по обрыву, с веселым ужасом цепляясь за какие-то кустики, бугорки. И неожиданно для себя рассмеялся:

— А ты, мать, не страдаешь скромностью. Нашла дурака, да?

— Как ты можешь… Как ты со мной говоришь, ты только послушай себя! Тебе оскорбить человека — раз плюнуть!

Рывком отворив дверцу, он вылез из машины и пошел по мокрому тротуару, не оглядываясь. Больше в эти дни он ее не видел.

* * *

Автобусы мчались по дорогам Подмосковья — мимо желтеющих полей, изумрудных полос серебрящейся инеем озими, мимо типовых, двухэтажных деревень. Попадались старые веселки, белые стайки гусей на речных излучинах, и снова сосновые боры и далекие березнячки, плывущие в сиреневой дымке.

Однажды, блуждая по лесу, он набрел на братскую могилу с белой скульптурой бойца, вздрогнул от неожиданности, приняв ее за живого человека. Боец в намокшей пилотке, с мокрыми каменными плечами выглядел подростком, казался совсем крохотным среди могучих сосен, и у Юрия замерло внутри — почему-то вспомнился не вернувшийся из полетов отец. Сколько под этим бугром лежит отцов…

И кажется, впервые за эти три дня по какой-то странной ассоциации подумал о директоре, о начатой работе, от которой никуда не уйти, да он и не собирался уходить. Сейчас, глядя со щемящим сердцем на каменного бойца, он испытал смутное чувство вины, перед кем — неизвестно. В развилке сросшихся берез, под серым лопухом, пожухло торчал старый гриб-боровик. Он долго смотрел на этот чудом сохранившийся у самой тропки гриб и двинулся дальше по просеке, открывавшей красно-белую усадебку с узорчатым мезонином.

Это была усадьба-музей, одна из многих встречавшихся ему во время трехдневных странствий.

В светлом зале с венецианскими окнами, цветными витражами и ажурной мебелью он затерялся в благоговейно бредущей от картины к картине толпе. Ясноглазая девчушка в свитере, с челочкой на лбу, наверное студентка, давала объяснения, неумело помахивая указкой. Глаза ее, словно темные плошки, казалось, глядели на всех одновременно.

Взгляд ее, задержавшись на Юрии, уже не отпускал его, как это бывает у актеров-новичков, которые для пущей храбрости отыскивают в партере участливое лицо. И он несколько раз улыбался ей ободряюще, не вникая в смысл ее лекции.

Ему совсем не нравилась картина под названием «Пейзаж», словно состоявшая из разноцветной фасоли, — импрессионистский шедевр прошлого века. Внимание его приковал незамысловатый пейзажик, висевший особняком, возле него не было ни души. И может быть, поэтому Юрия потянуло к забытой речушке в зарослях ракитника, с ветхими мостками, точно такими, какие он только что переходил. И те же сросшиеся у воды березки… Он даже пошарил глазами, отыскивая памятный гриб.

Не было ни живого гриба, ни мертвенного проблеска скульптуры. А он все смотрел не отрываясь: земля была все та же, встречавшая и провожавшая своих гостей, земля, которую люди берегли для других поколений.

Не об этом ли думал художник, написавший это чудо, так грустно зазвучавшее через годы. Кто он был, чем жил? Гость или, может быть, один из обитателей усадьбы, взявший кисть в минуту душевного волнения. Жил, страдал, искал…

Удивительна эта подсознательная тяга человека оставить след на земле. А может быть, он и не думал ни о каких следах, просто не мог не выразить себя. Должно быть, это очень важно — сказать о себе людям, живущим рядом. Все-таки жизнь — для жизни, для людей, ищущих радость. Для себя, для всех…

— Вы одиночка или с профгруппой?

Он обернулся и увидел темные плошки под челкой. Зал опустел, профгруппа медленно вытекала в распахнутые, с резными филенками, величественные двери, похожие на царские ворота.

— Я профодиночка, — сказал он и по ее засмеявшимся глазам понял, что ей понравилась шутка. — Только я мало что смыслю в живописи, потому и застрял у этой акварели.

— Мне она тоже нравится.

— Правда? — обрадовался он, глядя, как она нетерпеливо и застенчиво покачивается на каблуках, видимо собираясь уйти. Наверняка и ему нельзя было оставаться здесь без присмотра. — Выходит, не такой уж я одиночка.

— Выходит…

Она кокетливо прикусила губу и, как бы опомнясь, пугливо округлила глаза, чем-то напомнив Шурочку. Но он тотчас отогнал эту мысль. Она не могла быть похожей на Шуру, не должна, она была еще совсем девчонкой… Еще не знала себя. Порой узнаешь себя слишком поздно.

— Вам нездоровится? — озабоченно спросила она, уже повернувшись уходить. Видно, что-то прочла в его лице.

— Нет, что вы. Разве может нездоровиться молодому, одинокому члену профсоюза.

— Простите, до свидания. — Уже в дверях она оглянулась: — Если вас интересует живопись, заходите как-нибудь.

— Как-нибудь зайду.

Он вышел, ощущая во всем теле непривычную легкость. Сказочно золотились сосны под косыми лучами солнца, невдалеке, у подштопанной церквушки, старухи в салопчиках кормили птиц. Издалека это было похоже на ожившую картинку. И он с сожалением вдруг подумал, что за все свое знакомство с Шурой ни разу не испытал такой легкости, все их нервные, недужные разговоры тонули в буднях, растворялись в болезненной панике недоверия, в них не было места окружающей красоте, небу, солнцу, птицам. Дождь был, а солнца не было.

Теперь его радовал, удивлял и даже немного смешил каждый пустяк: нахальные воробушки, смело оттиравшие от хлебной россыпи жирных, важных голубей. Молодые пары, тянувшиеся к церкви по тропе, пересмеивались. Точно повинуясь какой-то мистической моде, шли приобщаться к тайному греху — он просто не представлял, что они всерьез станут молиться доскам. Да и сама церквушка с заплатанной, чуть набекрень, золотистой маковкой и стыдливо торчащей сбоку, на пристройке, телеантенной была похожа на старую ханжу, стянувшую у современности проволочный крест.

Кто-то из девчат озорно окликнул его:

— Из Москвы, мальчик? Молиться?

— Из Ленинграда. Паломник святой.

Девчата прыснули в платки.

И странное дело — когда это началось? — он перестал чувствовать себя туристом, жизнь вдруг приблизилась вплотную, он окунулся в нее и уже без прежней отрешенности снова подумал об ожидавшей работе, обо всех связанных с ней неприятностях. Мысленно рванулся им навстречу, вдруг поняв, что уже ни за что не отступится — вопреки дипломатии профессора и железной хватке Семена. И от этой мысли, от этого внезапного, напропалую, порыва ему стало совсем спокойно и даже весело.

Его тихонько позвали, и он, обернувшись, нос к носу столкнулся с незнакомым парнем в модной замшевой куртке и с вороватым испитым лицом. Из-за пазухи у него выглядывали иконки.

— Ищешь? — спросил парень, шмыгнув синим носом. — Покупатель или продавец?

— Все равно, — буркнул он заинтригованно.

— Что у тебя?

— А тебе чего надо?

— Не финти. Есть икона?

— У самого же полно.

— Сувенирчики для простаков… А могу взять, не обижу, если найдется старина. Или не с собой? Дашь адресок, зайду обгляжу. Сам не смыслишь, определю. Так есть?

— Есть, есть, отстань.

— Чудак, я ж свой, не трусь. Темпера?..

— Ага, — не понял он.

— Вкладыш есть, дерево какое?

— Обыкновенное — дуб, — ляпнул он, поддаваясь веселой игре.

— Свиток на лбу? — жарко задышал прямо в лицо бродячий эксперт. — Буквы тесно или врозь?

— Тесно…

— Значит, с завитком?

— Целый чуб! Рыжий. С золотым зубом. И взгляд беспечальный, веселый взгляд раба на самораспятии.

— Ты что, трехнутый? — слегка попятился парень. — Какой век?

— Двадцатый, наверное…

Глаза у парня сузились, как лезвия.

— Ну-ну, ты не финти, меня не подцепишь… Я ведь так, шутя, ничего мне не надо… А эта мура сувенирная — узаконена, по просьбе церкви. — Он все отступал, оглядываясь на близкую стену леса. Внезапно скакнул зайцем и уже издалека, обернувшись, нерешительно крикнул: — Привет милиции!

— Я не из милиции, чудак.

— А откуда ж ты?

— Из тюрьмы…

— Ой, не могу, — дребезжаще расхохотался парень и сел на землю, рассыпав свои сувениры. — Ой, держите меня, мама родная.

Юрий тоже засмеялся и пошел прочь.

* * *

Еще с вечера прочел на столе записку Любы с просьбой зайти утром к начальнику цеха. Из дому вышел рано, в квартире стояла тишина, видно, все еще спали, и он не захотел будить Семена, боялся убедиться, что тот ночует не дома. Предстоял бой, он должен был собраться и сохранить спокойствие. Он и Любе мог бы позволить тогда же вечером, разузнать, в чем дело, но передумал. Не стоит разнюхивать заранее, он не чувствовал за собой вины, страховаться казалось ему унизительным.

По пути он зашел в кафе и долго стоял в длинной очереди за кофе, хотя есть совсем не хотелось. А когда явился в лабораторию, то увидел за кафельной загородкой уныло сидевших Петра и Вильку. Кроме них, никого еще не было. Он присел рядом, часы показывали без четверти восемь. Рано…

— Привет молодежи, — сказал он, присаживаясь рядом.

— Где ты пропадаешь? — спросил Петр. — Обыскались тебя вчера. Серьезное же дело, если уж сам директор в твои личные дела полез.

— При чем тут личные? И откуда тебе известно?

— Секрет фирмы.

— Директорская секретарша — его землячка, а она все знает.

— А если серьезно?

— Вызывал вчера Любу по нашим делам, заодно интересовался, какие у вас с Шурочкой отношения.

— Темный лес…

— Ясней ясного, — сказал Петр. — Семина цель — восстановить свой рабочий престиж и заодно подмочить твой. В этой схватке все методы хороши. Сема не побрезгует… Про эту вашу поездку приплел. Больше некому. Не Люба же…

Юрка уже ни минуты не сомневался, что все именно так и есть.

— Ну и что! Поездка, поездка… Мало ли кто куда ездит. А у него все на свой аршин. Раз вместе, значит, грязь…

Позади шелестнуло, точно ветер по бумаге. Обернувшись, он увидел стремительно застывшую Шурочку — видно, только что вошла. Он замер — столько бешенства было в ее светлых, ставших стальными глазах.

— Что ты тут болтаешь? Что ты мелешь?

— Ничего, — растерялся он, — я только сказал… ты же слышала… Семена спроси! Я тут ни при чем.

Но она уже ничего не слышала, вся выплеснувшись в сплошной бестолковый крик:

— Болтун! Сплетник, баба! Еще директора впутываешь? Ничтожество!

Он пытался возражать, захлебываясь в летящем навстречу гневном потоке путаных, злых, оскорбительных упреков, пытаясь вынырнуть, выбраться из него, душимый несправедливой обидой, наносимой этим истеричным существом, в самолюбивом ослеплении топтавшим самое дорогое.

— Дура!

— Ах, вот как?

Слова сплелись, сцепились, как живые, рассыпаясь горячими угольками. Она что-то кричала, уже не соображая, о его мелочности, честолюбии, подкопе (подкопе!), о котором все станет известно Семену и всем-всем, и он отсюда полетит, покатится к чертовой матери!

А он все оборонялся, уже без всякой злости, отупело и горько повторяя одно и то же:

— Дура, господи, какая дура!

Она метнулась к дверям — может быть, сейчас же, не теряя минуты, осуществлять свои грозные намерения. Куда, к кому, зачем? А он все еще не верил, вот-вот она очнется, поймет. В дверях ее пытались удержать Петр с Вилькой, на время исчезнувшие, видно, для того, чтобы подстраховать эту дикую сцену от случайных свидетелей. Что-то объясняли ей, уговаривали… Она вырвалась и исчезла.

Хорошо, что никого еще не было в лаборатории, позор на весь завод.

Шурочка вскоре вернулась, бледная, со вскинутой головой, и молча дрожащими пальцами принялась готовить кассету. Семен вошел почти тут же, вслед за ней, и чем-то оба они в эту минуту были похожи друг на друга.

— Я собирался в отдел снабжения, там меня ждут, по стальной заявке, — проговорил он с какой-то каменностью в лице, то расстегивая, то застегивая пуговицы на пиджаке, — но вынужден был отвлечься… Так вот… Я, Юра, вкалывал здесь больше года, себя не жалел, людям не враг… Вот уж не думал, что меня заподозрят в ябедничестве, втопчут в грязь. Ну что ж, спасибо, Юра.

— Никто тебя не втаптывал! Она же сгоряча, ничего не поняла, и ты не понял…

Было до ужаса глупо это их обоюдное стремление соблюсти этикет, презрев главное — правду, то, что все-таки имело место, — и поездку, и жалобу Семена директору. А может, все-таки Люба?..

— Это верно, — вставила Вилька, — она не поняла.

— Ты-то уж помолчи, — огрызнулась Шурочка.

— Да, не ждал, не ждал, — бубнил Семен, точно глухой, глядя в пространство. — Он шагнул к выходу, на мгновение задержался возле Юрия, и тот, ощутив исходивший от Семена жар ненависти, подавленный всем происходящим, невольно сжал кулаки. — Следовало дать тебе по морде, да не стоит пачкаться.

— А я бы дал, — бросил Юрий вслед, — за клевету дал бы.

Но Семена уже не было.

— Шур, — сказала Вилька, — тебе не стыдно? Никогда ничего подобного у нас не было. Еще склок не хватало.

— Ты ему скажи, — кивнула Шурочка на Юрия.

— Сама же черт знает как отзывалась о Семочке, никто никогда не передавал.

— Ему скажи, — повторила она и пошла к дверям, вся пунцовая, с поднятой головой.

* * *

До встречи с начальником цеха осталось полчаса, но Юрий уже не мог оставаться в лаборатории, где перед глазами маячила Шурочка. Просмотрев окончательный вариант корпуса, результаты вчерашней «выпечки» — все то же, серединка на половинку, — он отдал необходимые распоряжения Надькину и, выйдя, побрел по коридору.

Впереди отворилась дверь, показалась худая фигура Чугунова, смоляные волосы на пробор.

— А, это вы. Заходите… — И он вернулся в кабинет, сунув ключ обратно в карман.

Он сел за стол, кивнул Юрию на кресло и, словно собираясь с мыслями, некоторое время молчал, постукивая карандашом по столу.

Юрий смотрел на него исподлобья, догадываясь, что позван не зря, хотя никаким техсоветом пока не пахло. И эта необходимость о чем-то договориться один на один, таившая в себе едва ощутимую фальшь, вызвала в нем привычное чувство неловкости и растущего изнутри сопротивления.

«Если о деле, почему все-таки не приглашает Любу?»

Он облизнул пересохшие губы, опустился было в мягко провалившееся под ним кресло, но тотчас пересел на стул — тут было потверже.

Чугунов заговорил медленно, внешне бесстрастно, но чувствовалось, что это дается ему нелегко. Резко обозначилась складка на тяжелом подбородке, и оттого лицо его казалось как бы слегка брезгливым.

Где-то за стеной запустили резальный станок, гул заполнял комнату, фанерная стена подрагивала, но Чугунов не повысил голоса, и приходилось смотреть ему в рот, чтобы не упустить ни слова. Юрий подумал, что они сейчас точно два фехтовальщика, зорко ожидающие взаимных выпадов.

— Техсовет, мне кажется, созывать не стоит, — сказал Чугунов. — Нет повода… Да и без профессора техсовет — липа.

— Так вызовите его, — наивно вставил Юрка.

— Он приедет на приемку «Звезды». Сегодняшняя цифра — семь образцов из десяти. При том уровне производства, что мы имеем, — в порядке нормы. С любыми образцами вначале, до обкатки, было не лучше. И не мне вам объяснять…

— А стоит ли равняться на старое… — Он все еще мягко оборонялся, не хотелось обострять отношения, выглядеть глупым упрямцем в глазах начальника цеха, уверенного в своей правоте.

— Вот мы и решили образец сдать…

— Я подписывать не буду. — И он опустил свою шпагу у разделявшей их черты, все так же упрямо и беззащитно ожидая удара.

— Вот как… — проговорил Чугунов, твердея лицом. На мгновение умолк и, чуть приподнявшись, кивнул кому-то вошедшему. Юрий не оглянулся, не слышал легонько скрипнувшего за спиной стула, весь как бы ощетинясь в этом оглушающе-ровном, заполнявшем комнату станочном гуле. Мысленно он уже шагнул за черту с отчаянной решимостью человека, вынужденного обороняться. Теперь он с какой-то особенной остротой понял, что защищает нечто большее, чем это наболевшее дело, защищает принцип, жизненную позицию, без которой не мыслил себя человеком.

— Мы прочли вашу докладную, — после легкой заминки жестко продолжал Чугунов, явно сдерживая себя, — внимательно прочли и оценили ваши доводы и всякую такую лирическую образность насчет косности плана, игры в прятки с заказчиками и прочих неувязок в технологии… Все не в ногу, вы один в ногу — переменили на ходу, и баста. Но одним махом всего не перестроишь… Не перебивайте! — повысил он голос, уловив протестующий жест собеседника. — Я вам уже замечал, что вы ведете себя несерьезно, по-мальчишески, как будто не понимаете, чем это вам грозит как члену цехового бюро. Что ж, придется вызвать вас на заводское…

— Можете и выше!

— Что?

— Я говорю — даже выше! В райком, — вспыхнул Юрий, намертво вклинившись в паузу и уже не давая Чугунову опомниться. Казалось, он выталкивает слова, острые, как осколки, причинявшие боль ему самому. — Да, в райком. Не можете — до Москвы час езды. Там я прежде всего задам вопрос старшим товарищам: как выглядит член партии, который мыслит одно, а поступает по-другому, легко отказавшись от проверки своих сомнений, своей правоты, только бы не нарушить звонкую поступь строя? В слепой, бестрепетной и очень удобной уверенности, подобно иным товарищам…

— Вот вы как…

— Да! Хотя я и не вас имел в виду! Потому что речь идет о гибкости производства, о широком поиске, который, кстати, и обнаружит, на что оно способно. Потому что инициативу развернет, потому что неувязки, промахи и нарушения — все от закостенелости, от приглаженности… Низ ползет, значит, сверху надо держать — вот ваша тактика, а дело-то общее, не забывайте эту истину… Минутку, я еще не кончил… Что касается плана, он для меня — не икона. И чего он стоит, план, без качества? Это надо бы подсчитать. Теперь все!.. Как говорится, спасибо за внимание. — Только сейчас заметил грузно сидевшего сбоку, у стены, директора, седую понурую голову и брякнул под занавес: — А подписывать акт не буду. Это против совести.

Голова слегка дрогнула, похоже, что директор очнулся от дремоты.

— Прекрасно, — сказал он и потер переносицу.

— Очень даже, — сникнув, молвил Юрий. — Между прочим, незачем ломать копья. Можете легко обойтись без меня, просто исключить из комиссии. Можете вообще разослать заказчикам это сырье и мобилизовать штат дипломатов на борьбу с рекламациями, вы все можете… А мне стыдно, — он почувствовал комок в горле и оттого выдохнул еще злей, — стыдно, что я, «мальчишка», сижу здесь, среди взрослых, умных людей, и доказываю азы, потому что вы все можете!

— Не могу только заставить молодого члена партии подписаться в акте, — усмехнулся директор, — стало быть, не такой уж всесильный. Не жаль тебе меня…

— Жаль будет, если мы все останемся на бобах!

— То-то…

Он смотрел на Ивана Петровича во все глаза, еще не остыв от вспышки, с горько таявшим в горле комком… и не мог понять, что там у директора за покатым лбом, отчего он так рассеянно-насмешлив, во взгляде его что-то странное — любопытство, что ли?

— Так, — сказал директор, поднявшись и медленно ступая по комнате с заложенными за спину руками, грузный, в черном костюме с депутатским значком. — Пошутили — и хватит. Что вы все-таки думаете обо всем этом, Дмитрий Петрович?

Казалось, все трое устали от сумбурной стычки, у директора же и без того хлопот полон рот — день, как всегда, не из легких, надо было решать сотни вопросов, связанных с реконструкцией.

— Я думаю, если мы не сдадим новую разработку, с нас спросят. А кто будет отвечать?

— А кто ответит, если она начнет барахлить? — спросил Юрий.

— Спокойней, молодой человек, — поморщился директор. — Сдержанность — не последнее качество в споре.

— Ясно.

— Тогда поймите, — сказал Чугунов, взглянув на директора, — что это наша первая совместная работа с институтом. Первая ласточка, а мы ее подшибем на лету.

Юрий молчал. О чем еще говорить…

— Мы можем сдать работу, а ваши пробы продолжить, — после некоторой паузы, как бы размышляя вслух, произнес директор. — И институт подключим… Не откажут!

— Вы уверены?

Видимо, и директор не был уверен. И то, что он, явно понимая, что речь идет о принципе, тем не менее сознательно им поступался ради профессорского престижа — было небольшим утешением. Одержав победу и, так сказать, получив «зачет», Викентий Викентьевич вряд ли пойдет на поводу у завода в деле, которое он категорически отверг. Умоет руки на своей верхотуре — поди достань его. Зачем ему ставить себя в ложное положение, поддерживать им же забракованный вариант. К тому же новый вариант потребовал бы отдельного утверждения.

Директор не мог не понимать этого и едва ли считал Юрку наивным мальчишкой, но все-таки гнул свое. Должно быть, и впрямь дорожил наметившейся связью с институтом, не желал ее порывать. Или дело не только в этом? А в чем?

Больше всего Юрий боялся поддаться его мягкому, умиротворяющему тону, за которым вопреки здравому смыслу чувствовалась какая-то своя, непонятная правота, оспаривать которую было просто бессмысленно. Но странно — прежнего уныния почему-то не было, его сменило неожиданное спокойствие, и Юрий прислушивался к себе, не понимая, откуда оно взялось. Он все смотрел на рассеянно потиравшего щеки директора, а тот вдруг заулыбался.

— Правда, мы тут с Любой предприняли одну штуку, — неизвестно к кому обращаясь, сказал директор. — Не знаю, что из этого выйдет. Сегодня-завтра станет известно.

И как бы в ответ ему, робко, словно заикнувшись, задребезжал телефон.

— Вас. Секретарша, — сказал Чугунов, передавая трубку.

— Ага, — сказал директор в мембрану. — Правильно! В двенадцать будет звонить? Вот, — он выпростал из-под рукава курчавое запястье с огромными часами, — как раз буду. Ничего, ничего, никаких подтверждений, пусть подождет, понервничает. — Он положил трубку, широко расплывшись в неожиданно озорной улыбке, отчего раскосые глаза его превратились в две сияющие щелки, и, потирая затылок, совсем как нашаливший мальчишка, сказал: — На ловца, как говорится, и зверь… Вы, Юрий, не знаю, как вас по батюшке… Сергеевич? Если свободны, пойдемте со мной. Пока, Дмитрий Петрович, планерку отложим на вторую половину дня.

Они вышли и стали пересекать двор по асфальтовой дорожке, ведущей к заводоуправлению. Юрий впервые шел рядом с директором, беседуя как бы на равных, и ему казалось, что встречные оглядываются им вслед. И было немножко странно, что директор вдруг назвал его на «ты» и при этом даже чуть заметно притронулся к плечу, огромный, чем-то похожий на отца, который, бывало, водил его на летный парад и объяснял сложности пилотажа, а Юрка, задрав голову, смотрел то на исполосованное зигзагами небо, то на озабоченное лицо отца.

— Мы, оказывается, с тобой родственники, — сказал директор, — одного полка. Что ж ты молчал? От Стриж я узнал, случайно.

Ему просто было неловко напоминать о себе, мало ли кто с кем служил, и он лишь кивнул в ответ.

— В тот раз, на хуторе, тебя и ранило?

— Ага.

Они стали подниматься по лестнице заводоуправления, и директор неожиданно спросил:

— А что там у тебя за история с Чеховской?.. Извини, отвечать не обязательно.

— Это вы тоже от Стриж узнали?

— Нет, не от нее.

— Я так и понял… Удобный момент выбрал — стратег.

— Да, склоки не лучшая форма общежития. Пошла карусель — ставь крест на творческой работе. А ведь у вас это серьезно?

— У меня — да. Было… А у нее, видно, нет.

— Я не об этом. Я о деле. А что до личной жизни… Тут очень важно душевное спокойствие. Иначе все кувырком. И жизнь и работа. Подумай об этом.

— Постараюсь… А вот за дело обидно. — Он все еще не понимал, зачем его взял с собой директор, что задумал. — Заколдованный круг. Чтобы доказать свою правоту, нужны опыты, а чтобы получить разрешение на опыт, надо доказать правоту. И этим пользуются всякие прохиндеи…

— А мы боимся дать им по мозгам, верно? Иван Петрович боится.

— Похоже.

— А ты — нет? Храбрец, отчаюга.

Юрий промолчал, не понимая, куда клонит директор. Они вошли в кабинет директора.

— Между прочим, я в младые годы уже боялся. Не немца, который сидел в ста метрах, в дзотах, в броне — его надо было смять, — боялся просчета, боялся потерять людей. Только это чувство имеет, по-моему, какое-то иное название, ты призадумайся…

— А сейчас?

— И сейчас кое-чего боюсь. Боюсь, что вместо семи приборов из десятка, которые мы можем выдать сегодня, — а они ох как нужны — мы не выдадим ничего. Примем твою идею, пусть заказчик подождет год-два… Нет, так нельзя. Есть такое слово — целесообразность! Це-ле-соо-браз-ность, — раздельно повторил директор, — эко-номи-ческая! Это признак зрелости, когда человек может поступать целесообразно.

Телефон застрочил очередями, Иван Петрович кашлянул и не сразу взял трубку.

— А-а, — протянул он радушно, — и вас так же, Викентий Викентьевич, и вас, дорогой. Как самочувствие, как семья? Да, да, слава богу, те же болячки. Старость… Что? Да, Стриж мне докладывала. Заварили они там кашу, молодежь…

Слегка морщась, Иван Петрович время от времени отставлял трубку от уха, и кабинет заполнялся трескучим, искаженным мембраной голосом профессора, от которого по телу пробегал озноб.

— Конечно, — кивал Иван Петрович, — взбучку я им дал, а сам вот валидол глотаю. Естественно. А тут еще военпред запрос вчера сделал, а выхода-то, между нами говоря, не совсем в норме, хорошо еще, что работа эта вне основного плана. Что? В крайнем случае спишем как творческую неудачу, неприятно, конечно… Цейтнот… Что? Да нет, Стриж-то настаивает, чтобы им дали еще поэкспериментировать, пока средства не съедены. Ну пусть потычутся, как кутята, пока не убедятся, будет им уроком. Вы-то не станете им помогать, тем более что срок договора нашего истекает, и будете правы. — Голос директора зазвучал совсем весело.

Трубка забурлила так, что Иван Петрович снова отвел ее в сторону:

— Это ж заведомая трата средств! Без квалифицированной помощи! Как вы можете?

— А что делать? — спросил директор и заговорщицки подмигнул Юрию.

— Ну ладно, раз уж им так необходимо убедиться, попробую помочь…

— Да вы просто ангел с неба! Вике…

— Не могу ж я вас оставлять в цейтноте. Только при одном условии!

— При любом, любо…

— Срочно продлите договор!

— Сегодня же, сию минуту. И завтра пошлю вам с представителем. С кем? Хорошо… Да нет, зачем же трогать, раз вы с ним сработались, зачем же мы будем его обижать. Были бы результаты, а это уж от вас зависит, а не от Грохота…

«Значит, Сема опять на коне. Благодарный жест со стороны Викентия, — размышлял Юрий в каком-то оцепенении».

— Большое спасибо, — сказал Иван Петрович, — вы даже не представляете, как мы вам обязаны. До скорой встречи.

Он, наверное, и в самом деле был рад благополучной развязке, хотя лицо его ничего не выражало, кроме мрачноватой задумчивости.

— Ну и ну, — первым нарушил молчание Юрий, тоже почему-то не ощущая особого ликования, словно сброшенная наконец тяжкая ноша все еще давила плечи. — Как он мог взять такую приманку?

— Сам удивляюсь. Как блесну в мутной воде. От страха потерять, наверное. Да, зря мы связывались с ним без оглядки, не совсем та фигура, есть там другие. Фирма солидная. Учтем в дальнейшем, умней будем, а пока — соблюдаем этикет.

— А что остается?..

— Да, — вздохнул Иван Петрович, — хитрая штуковина жизнь.

— Сами ее такой делаем.

— Сами не сами, лиха беда начало. Стало быть, внедряем то, что есть и берем новый курс. — Он погладил седой чубчик, разглядывая Юрия, во взгляде его мелькнуло не то смущение, не то укоризна. — Вам тоже надо бы вовремя определиться, затянули, теперь расхлебывай.

Юрий хотел возразить, что виноват в этом не он, а ведущий — Грохот. Может быть, директор этого и ждал в связи с новым курсом, обычно сопровождающимся переменами, когда кто-то отходил, уступая место другому. Он не назвал имени Семена — не из ложной порядочности, ему претила сама мысль воспользоваться случаем, что-то в этом было от того же Семена, а Семен с его житейской логикой был для него неприемлем.

— Думаешь?

— И думать не хочу. — Он хотел добавить: «Пусть начальство думает!» — но опять промолчал.

— Я считал тебя более решительным.

— Только не в таких делах.

Сухое лицо директора потеплело.

— Ну что ж, иного от тебя не ждал. — Он зачем-то переставил с места на место стойку со множеством авторучек и снова как бы виновато взглянул на Юрия. — Нравишься ты мне, но придется пока обойтись без пертурбаций, время дорого.

— Пожалуй.

— …Хотя лучше бы делать дело другими руками. Но придет и это… Придет, — сказал уже отрывисто, поднялся, снимая с вешалки плащ.

— Постараюсь, — сказал Юрий, — чтобы все было в порядке. Не волнуйтесь.

— Спасибо. Ты обедал? А то могу прихватить, у нас сегодня пельмени…

— Нет-нет, что вы, как-нибудь в другой раз…

— Смотри, как тебе удобней. — И, почему-то вздохнув, добавил: — А вообще, ты молодец. Солдатом остался, бойцом. Таким и будь.

Он шел в лабораторию с неясным ощущением удовлетворения, к которому примешивалась чуть заметная грусть. Но, поднимаясь по лестнице, постарался взбодрить себя и, когда вошел в лабораторию, весело улыбался, чувствуя на себе взгляды поисковиков. Сказал негромко:

— Порядок, Петя, наша взяла! Завтра начнем…

И краем глаза заметил, как побледнел застывший в дверях конторки Семен и, кажется, сгорбилась чуточку точеная статуэтка на стуле-вертушке.

Потом он спустился вниз, в медпункте ему закрыли бюллетень. Впереди оставалось свободных полдня, и у него мелькнула шальная мысль — рвануться в ту усадебку-музей, он улыбнулся ей, как призрачной мечте. Надо было подготовиться к завтрашнему дню, все обдумать.

Вдруг захотелось есть, прямо по-волчьи. По пути домой он зашел в кафе и встал возле буфета. Анфиса даже не взглянула в его сторону. Склонившись над листком бумаги, она что-то усердно подсчитывала. В пустом зале за дальним столиком судачили официантки.

Она налила ему кофе и, не глядя, подтолкнула на край столки.

— Культура обслуживания? — невесело пошутил он.

— У вас культура — друг дружке солить, — сказала она занозисто.

— Да мы-то разберемся. А вам… — Он нахмурился. — Вам будет трудней.

— А если я… люблю? — Рот у Анфисы кривился, глаза смотрели прямо перед собой — два пустых озерца в раскрашенных кустиках ресниц. — Если люблю?

— Тем более. Если очень любишь, имей гордость.

— Очень, не очень! — вспыхнула Анфиса, и озерца ее точно вдруг закипели — серые, колкие. — Это вы придумали мерку. Человек или любит, или не любит, поняли?

— Он ведь женат…

— Уйди! Чистюля…

— Успокойтесь, — сказал Юрий. — Никуда он от вас не денется. По-моему, вы пара.

— Это почему?

— Не знаю. А вот чувствую — быть вам вместе. Интуиция.

— Ты как цыганка.

— А что плохого?

Анфиса всхлипнула, бросив на стойку бумажную салфетку, и скрылась за портьерой, в кладовушке.

Он еще долго бродил по улицам, по засыпанным мокрой листвой тротуарам. Просто так бродил, ни о чем не думая, иногда улыбался неизвестно чему.

…Дома он услышал шаги в комнате Семена: то быстрые, то медленные. Похоже, Грохот мерял комнату из конца в конец.

Дверь на балкон с утра оставалась распахнутой, но батареи топились. Было тепло и зябко. Не снимая плаща, Юрий опустился в плетеное кресло и закрыл глаза.

Сколько прошло времени…

Заглушенные стеной, все еще слышались шаги. Они отдавались в ушах и сердце. Фисочка, Шурочка… Бездумный шаг в сторону — и вот уже драма, и люди страдают, без вины виноватые.

Не хотят глядеть в себя, не позволяют и другим. А он лезет к ним в души, пытаясь отыскать совесть, частицу добра.

Все просто. Все ясно. Как это небо в розовой дымке заката — без дна, без конца, без начала…

Как черная мачта, плыла заводская труба. И где-то там, в обманчивой сини, таяла таинственная звезда с красным смешным цветком — альпареллой. А его и не было, цветочка этого, не было никогда.

Он открыл глаза и еще какое-то время со страхом вглядывался в темный женский силуэт на фоне вечернего неба. Она сидела почти рядом, на низенькой табуретке, прижавшись спиной к косяку. Молчала. В полутьме тонкое, с длинными бровями лицо казалось неподвижным. Он протянул руку, не веря. Спросил:

— Ты?

— Тебе неприятно? Могу уйти.

— Я ведь ждал тебя… Ужасно долго, может быть, всю жизнь.

Она казалась опечаленной и вместе с тем непонятно оживленной, нервничала, должно быть.

— Мог бы и сам зайти.

— После того, что случилось?

— И я не могла. Ты так оскорбил…

Она сделала движение, словно собираясь встать. Но тень лишь трепетно качнулась.

— Помнишь, мы договаривались? — Он спокойно глядел поверх ее головы в синюю темень. — Если что — сказать прямо. Начистоту. Так и надо было: о себе, о нем, разобраться бы по-умному… Если уж любовью обделен, то хотя бы правдой… Я бы все понял, помогли бы сами себе. А так…

В туманных глазах ее будто что всплеснулось.

— Хороший ты, — прошептала, — а тяжелы-ый. Так это у тебя серьезно… было?

— Куда ты, собственно, собралась?

Она смотрела на него сквозь сумрак — то ли с надеждой, то ли с сочувствием.

— Господи… Помню, когда он уехал, осталась одна, даже страшно стало. Вдруг полная свобода. Едешь с работы в метро, людей миллион, а ты одна. И хотелось мстить — ему, всем!

«Только не себе. Да, права Люба — разные мы, совсем разные, и любим и чувствуем по-разному».

— Ох, одинокую бабу сбить с толку пара пустяков. — И тихонько попросила: — Не обижай меня больше, можно?

— Я — тебя?.. Сема защитит.

— Нет уж. Да и с Анфисой далековато зашло, я-то знаю. Такая ему и нужна, домашняя бабенка, хозяюшка.

Он усмехнулся, вспомнив свое гадание у стойки. Кто знает, что кому нужно. А вслух сказал:

— Не зарекайся…

«К чему этот разговор — пустой, никому не нужный?»

— Все, все. Разбитая чашка… Он стукнул, ты добил.

— И заодно нейтрализовали друг друга.

— Ну, Юр… — упрекнула она, тронув его за локоть. Он тотчас завозился со стулом, запоздало предлагая сесть. Она рассмеялась: — Надо же, в упор не видишь.

— Не дуйся… — Он легонько привлек ее, но Шурочка тотчас отстранилась.

— Да… Я ведь завтра еду.

— Что?

Скрипнула дверь, донесся голос Петра:

— Ненормальные. Вам что, свет мешает?

— Да, — сказала она.

— Слышь, Юра, выйди на минутку.

В коридоре над телефоном тлел пластмассовый ночник.

— Семен просил зайти, — не понижая голоса, уведомил Петр. — Я, конечно, вам не связной, и эти паритетные беседы мне не нравятся… Картошку на твою долю чистить?

Юрий слушал вполуха и думал, что, уходя, надо было извиниться перед Шурочкой, а он этого не сделал.

— Тебя спрашивают!..

Только сейчас заметил в опущенной руке Петра кухонный нож.

— Чистить…

Петр исчез на кухне, и в тот же миг из комнаты вышел Грохот. Юрий спиной притворил дверь. Семен оперся рукой о тумбочку, как бы собираясь с мыслями. Пошевелил пальцами.

— Слушаю.

— Тебя ведь ждут…

Юрий почувствовал усмешку на лице Семена: оно было в тени.

— Ну?

— У меня к тебе просьба, небольшая. — За небрежностью тона сквозили тревожные нотки. — Я знаю, на техсовете будут говорить обо мне, сначала бросит камушек Петенька — лучший друг, а потом пойдет лавиной. Так уж бывает, зависть — чувство подсознательное.

Уловив нетерпеливый Юрин жест, Семен заторопился:

— Я закончу работу. Пусть вашу! Разобьюсь, а закончу. Об одном тебя прошу — к тебе прислушиваются — поговори с Надькиным, с Любкой… Подсекут — покачусь с горы. И крышка. Я себя знаю.

Он говорил вполголоса — наверное, стыдился быть услышанным, а Юрий с каждой минутой чувствовал все большую неловкость, почти брезгливость, но оборвать Семена не мог.

— Не понимаю, чего паникуешь. Впереди диссертация.

— Еще неизвестно, какую здесь дадут характеристику. А мне действительно хочется уехать, но со щитом!

«С медалью выставки».

— …И приезжать не надо было, теперь жалею. Спокойно добил бы кандидатскую на месте. Маху дал, маху, старик. И все из-за этой гадюки… Еще хотелось реванш взять. — Речь его стала лихорадочной, путаной, он тяжело дышал, точно после быстрого бега. — На заводах я ведь и так отбухал, еще до института… Пройденный этап. Может, я не то говорю. Пойми, постарайся понять, у каждого своя жизнь. — Семен умолк, потерянно разведя руками. — Поддержи, если, конечно, не мстишь…

— Ничего ты не понял и не поймешь. Никогда.

Упала тишина. Слышно было лишь частое дыхание Семена.

— Если бы не понял — не пришел, — пробормотал он глухо. — Ты все-таки человек. Иначе бы не просил. А я прошу. Очень!

— Успокойся.

Глаза Семена умоляюще вспыхнули.

— Ты что-то знаешь? Я тебе верю. Тебе — да! Скажи!

— Я и говорю: успокойся. — Было смешно и горько смотреть на него. Заныло под сердцем. Юрий отвернулся и внезапно почувствовал сковывающую усталость, будто он вместе с Семеном все эти дни взбирался на невидимую гору.

— Техсовета не будет, и ты остаешься, скажи спасибо директору. А вот на партбюро мы тебя вытащим, там ответишь. — Семен кивнул как завороженный. — Хотя сомневаюсь, пойдет ли впрок. Одно знаю: на твоем месте я не стал бы вот так… унижаться.

— Спасибо, спасибо, Юра… — Семен тряхнул его руку.

Он исчез как-то мгновенно. Юрий все еще ощущал в ладони влажную, липкую теплоту.

В комнате Шурочка поднялась ему навстречу:

— Мне пора…

Он молчал, и она положила ему на плечи руки:

— Ты расстроен? — Он покачал головой. — Я вижу. Хочешь, чтобы осталась? Тебе было бы легче. Но я сейчас не могу, малышка дома одна… А что случилось? Куда ты выходил?

— Семен твой занервничал.

— Сам виноват. Так всегда…

— Между прочим, у него все в порядке, останется ведущим.

— Вот как, хм… Повезло ему.

«Так что не спеши открещиваться».

— Передам от него Викентию нижайшую благодарность, — усмехнулась Шура. — Он хоть понял, кому обязан?

— Так ты в Москву наладилась?

— Да, поздравь меня. Командирована в институт для конкретных переговоров. Уточнение условий, усиленная помощь. Ну, я теперь развернусь!

Она даже потянулась на носках, взмахнув руками в избытке чувств.

Так вот о каком «представителе» просил профессор. Личная симпатия плюс желание закрепить за Шурочкой почин — все-таки своя, институтская, полная возможность влиять… К тому же одинокая женщина, это уже ясно. И оттого ее наивно самодовольный жест в преддверии всяческих удач, желание как-то утвердиться лишь покоробили Юрия, вызвав что-то похожее на жалость.

— Юр! Ну что ты такой грустнячок? Не надо, все будет хорошо! Или опять ревнуешь…

Она и впрямь радовалась, расправляя крылышки для полета к Викентию Викентьевичу, может быть, даже не задумывалась о том, что разбитая чашка и дальше пойдет дробиться. От этой мысли стало и вовсе тошно, жалость, похожая на боль, не отпускала сердце.

— Тебе плохо? Может, вскипятить чаю? Хорошо бы с коньяком, на ночь…

— Не надо, — сказал он, — просто устал, болезнь выходит.

— Еще не вся вышла?

Он обжегся об ее улыбку, точно ступил босиком на пепелище, где еще тлел уголек.

— Не знаю.

— Я вправду тороплюсь. И собраться еще надо, подготовить отчет. А послезавтра встречай. Я буду с последней электричкой. Ладно?

Он кивнул и с удивлением прислушался к себе: радости не было. Может быть, все еще до конца не очнулся, не мог осмыслить, что произошло. Лишь пустота и тишина в душе, словно перестал ныть давно болевший зуб.

Она прижалась на миг к его плечу, потрепала волосы, он слегка отстранился.

— До свидания, — пропела Шурочка.

— Да-да, пока…

Он проводил ее до дверей и присел на край дивана. Потер лоб. Потом вышел на балкон, облокотился на перила. Внизу пестро текла толпа гуляющих. В сторону проходной размашисто шагали девчата и парни, торопясь на смену. Плыл в небе алый зрачок башенной стрелы. На углу под проводами в высоком подстаканнике маячил силуэт монтера. Вот он крикнул что-то шоферу, совсем как волшебник махнул рукой — и вспыхнули фонари.

Жизнь шла своим чередом…

Примечания

1

Пенкна — красивая.

2

Кеды — когда.

3

Ниц — ничего.

4

Тшеба — надо.

5

Тэн — тот.

6

Бардзо — очень.

7

Нех бенде — пусть будет.

8

Жолнежи — солдаты.

9

Колейка — очередь.

10

Сконт — откуда.

Content

Схватка

ПОЛЕССКАЯ БЫЛЬ

ПОИСК

Примечания