Генри Манс

Как любить животных в мире, который создал человек

© Henry Mance 2021

Henry Mance has asserted his right to be identified as the author of this Work in accordance with the Copyright, Designs and Patents Act 1988.

First published by Jonathan Cape in 2021

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. БФ «Нужна помощь», 2022

* * *

Информация от издательства

HOW TO LOVE ANIMALS

Издано с разрешения Henry Mance c/o Felicity Bryan Associates Ltd. при содействии Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o Andrew Nurnberg Literary Agency

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Элизе, которая когда-то думала, что она «very-тарианка», и Клео, которая иногда считает себя тигренком

Введение

Любовь – это крайне сложное осознание, что реально что-то еще, кроме тебя самого. Любовь… это открытие реальности.

Айрис Мёрдок

Чтобы поддерживать некое подобие целенаправленного поведения на нашей планете, надо верить, что есть вещи правильные и неправильные.

Джоан Дидион

Я стал свидетелем того, как видеоролики с котами разрушили лучшие умы моего поколения. Домашние любимцы скользили по отполированным полам, запрыгивали в ящики и забавно промахивались, поскольку не могли рассчитать траекторию, чтобы точно приземлиться на соседнюю крышу. Это был золотой век интернета – еще до того, как там появились антиваксеры с антиантифашистами и все испортили.

Эти ролики говорили что-то о нас самих. Мы считаем, что любим животных. Мы поглощаем документальные фильмы о дикой природе, нам греют душу истории о способностях братьев наших меньших. Мы предпочитаем политиков, которые с ними обнимаются: их питомцам переизбраться было бы даже проще, чем им самим.

Но любовь к животным сопровождается невольным чувством вины. В глубине души мы понимаем, что наше общество движется в неверном направлении. Под давлением мы готовы признать, что большинству сельскохозяйственных животных живется, наверное, не так уж хорошо, а дикие зачастую теряют места обитания. Нам хотелось бы, чтобы все было по-другому, но за изобилие приходится платить.

И что в результате? Мы вообще особенно не задумываемся о существовании животных и стараемся не углубляться в эту тему, хотя они дают нам значительную часть пищи и одежды, хотя благодаря им расцветали и приходили в упадок целые человеческие общества и хотя они, наверное, останутся в этом мире, когда нас в нем уже не будет.

Наша планета кажется нам планетой людей. Я горожанин, как большинство мирового населения сегодня, и за весь день могу заметить от силы пару животных: пройду мимо голубей, смахну плодовую мушку, осторожно сниму свою кошку Крамбл, устроившуюся на уголке журнала, который я как раз собрался почитать, а потом вернусь к своим делам. Животные становятся героями клишированных метафор и затейливых логотипов, но не как представители большинства наделенных чувствами живых существ. Люди – один из приблизительно пятисот видов приматов, один из шести тысяч четырехсот видов млекопитающих и, по нашим лучшим прикидкам, один из семи-восьми миллионов видов животных. Часто ли мы это признаем?

Думая о животных, мы разбиваем их на виды и группы: коровы, собаки, лисы, слоны и прочее, а потом назначаем им место в нашем обществе. Корова попадает на тарелку, собака – на диван, лиса – к мусорному баку, слон – в зоопарк, а миллионы диких животных остаются где-то там, снаружи, и им повезет, если Дэвид Аттенборо покажет их в своем следующем сериале. Способность разделять все на категории удивительно полезна: благодаря ей мы находим пищу, компаньонов и развлечения, держимся подальше от опасных зверей, а еще избавляемся от философских диспутов всякий раз, когда нам хочется съесть сэндвич. Эта способность спасает нас от угрызений совести за само наше существование.

Однако эти категории крайне хрупки. И сейчас они просто разлетаются вдребезги. Почти каждый день преподносит нам новые прозрения о существах, живущих с нами рядом. Теперь уже понятно, что животные, к которым мы относимся как к еде, – особенно свиньи и коровы – имеют сложную психику и социальную организацию. Животные, которых мы исторически считаем лишними, – в том числе волки и бобры – оказываются крайне важны для живого мира. А животных, которых мы считаем бесценными, – например ягуаров и орангутанов – человеческий прогресс лишает родных мест.

Такое разграничение говорит скорее не о животных, а о нас. Чем больше мы любим животных ради них самих, тем сильнее это деформирует наши привычные категории. Подавляющее большинство жителей западных стран считают неправильным, что в Японии иногда едят китов, в Южной Корее – собак, а в Камбодже – крыс. Но попробуйте объяснить, почему свиней и коров есть можно, а китов и собак нельзя, и вы попадете в философскую «кротовую нору», как киллер из «Криминального чтива» Тарантино, который начал доказывать, что собаки не могут быть грязными животными, потому что «у собак есть личность». Так ведь личность есть и у свиней. Почему в таком случае нормально было в этом году забить полтора миллиарда свиней, а убийство собаки вызывает возмущение? Почему держать в голых загонах свиней нормально, а собак – нет? Почему поймать десяток китов морально неприемлемо, а использовать рыболовные сети, в которых запутываются сотни дельфинов, – допустимо?

Проще говоря, к важнейшим ценностям западного общества относятся и любовь к животным, и рациональное мышление, но то, как мы обращаемся с животными, не соответствует ни тому ни другому и связано с традициями и инерцией. Никто не проголосовал бы за грядущее массовое вымирание диких животных – уж конечно, не они сами. Непонятно, как мы будем оправдываться за это перед следующим поколением, но это происходит на наших глазах. Чарльз Дарвин пришел к выводу, что краснеть от стыда – самое человеческое из всех проявлений чувств, и это очень хорошо, потому что поводов для этого у нас предостаточно.

До удара коронавируса оптимисты любили заявлять, что сейчас лучшее время за всю историю, чтобы быть человеком. Если можно было бы выбрать исторический период, следовало бы выбрать современность. А что бы выбрали другие животные? Если бы сегодня вы появились на свет каким-то другим млекопитающим, с очень большой вероятностью вы родились бы на промышленной ферме и жили бы в тесноте и неестественных условиях. На больших агропредприятиях коровы производят, наверное, в четыре раза больше молока, чем они давали век назад, а ожидаемая продолжительность жизни у них при этом сократилась. Если бы вы оказались диким животным, риск утраты мест обитания – или изменений климата, к которым вы не сможете приспособиться, – был бы выше, чем у предыдущих поколений вашего вида. Согласно Индексу живой планеты, популяции диких животных с 1970 года сократились в среднем на две трети. Поскольку торговля животными растет, особенно в Азии, вас могли бы забрать из родных мест и держать в кошмарных условиях – вероятность этого велика как никогда. Конечно, можно позавидовать современной американской собаке, которая лениво разлеглась на диване, по прихоти хозяев получила аккаунт в «Инстаграме» и лакомится органическим печеньем, но при случайной реинкарнации стать курицей на американской промышленной ферме вероятнее как минимум раз в двадцать. Если спросить животных, когда они хотят родиться, выберут ли они наши дни? Сомневаюсь.

А что бы произошло, если бы мы думали о животных – всех животных? Может быть, мы стали бы получать пищу из каких-нибудь других источников, пересмотрели бы свое отношение к миру природы и иначе взглянули на животных в зоопарках?

Как и многие другие, я влюбился в животных, потому что они казались мне красивыми. У нас в семье была собака, и родители водили меня в зоопарки. Мы смотрели по телевизору скачки Grand National, и меня всегда интересовало, почему лошадей, оставшихся без жокеев во время забега, дисквалифицируют: разве не любопытно, что, когда человек упал, они начинают бежать быстрее? В университете я ненадолго стал вегетарианцем по экологическим соображениям, пока случайно не выбрал плохой вариант в выпадающем меню и не оказался обречен на сырую морковь во время долгого авиаперелета. Когда мне было за двадцать, я увлекся фотографией и стал просто одержим желанием передать скорость колибри, подробности строения кузнечиков и прочие чудеса животного мира. В духе Джорджа Беста 90 % средств я тратил на объективы для фотокамеры, а остальное просто транжирил.

Фотографии животных – вне конкуренции! Полдюжины серебряных рыб переливаются в воде у дока. Орангутан с Борнео беспечно повис между деревьев. Молодой бегемот пасется на колумбийской ферме, когда-то принадлежавшей Пабло Эскобару – наркобарону, который, в отличие от меня, считал сырую морковку сытной едой. Чем больше присматриваешься к существам, которые живут рядом с нами, тем больше они поражают. Как-то раз во время одной из моих фотографических вылазок я плыл обратно и наблюдал, как ту́пики борются с ветром Северного моря, возвращаясь к себе в гнезда. Маленький мальчик, стоявший рядом, искренне прошептал родителям: «Обожаю тупиков!» И я люблю тупиков, подумал я. А что я сделал для них, если не считать фотографий? Стало ли им хоть чуточку лучше от моего восхищения? Отплатил ли я за удовольствие, которое они мне принесли? Я был любителем животных теоретически, но, наверное, не на практике.

Сегодня мы обращаемся со словом «люблю» очень свободно и применяем его ко всему – от родителей до подкладок под тарелки. Айрис Мёрдок считала, что любовь – это центральное понятие моральной философии и сила, которая выводит нас за пределы собственного себялюбия. Любовь, с ее точки зрения, зиждется на умении обращать внимание на других: это подводит нас к тому, чтобы задуматься об их благополучии и справедливо вести себя по отношению к ним. Хотя Мёрдок имела в виду любовь к людям, ее мысль без труда распространяется и на наше отношение к другим живым существам. Оно предполагает любовь не на словах и в декларациях, а на практике, во внимании к индивидуальности другого и размышлении о наших собственных предубеждениях.

И я решил устроить себе проверку. Мне стало интересно, отражается ли моя любовь к животным на моем поведении или – подобно любви к артхаусным фильмам – в основном остается в теории. Смотреть документальные фильмы о природе и изумляться чудесам мира животных – это, конечно, прекрасно, но мне захотелось что-то сделать. Я захотел увидеть больше, чем физическую красоту животных, понять их место в нашем мире. Я захотел посмотреть в глаза реальности ферм и скотобоен, зоопарков и зоомагазинов, лесов и океанов. Справедливо ли я обращаюсь с животными? Если нет, как мне это исправить? Это была «проверка животными». Опыт, который я получил, вывел меня из пузыря и во многих отношениях изменил мою жизнь. Я уверен, что подобный опыт может изменить и то, как живем все мы.

А почему, собственно, нам вообще нужно справедливо относиться к животным?

* * *

В психологии есть знаменитый эксперимент: детей оставляют в комнате с зефиркой и говорят, что если подождать и не съесть ее сразу, то им дадут еще одну. Дошкольники держатся в среднем меньше десяти минут, а потом сдаются. Это очень типично для человека: нам сложно сдерживать наши желания и планировать будущее.

Но исключительно ли человеческая это особенность? Схожий эксперимент провели на шимпанзе: рядом с ними клали приманки, и чем большее терпение они проявляли, тем больше их накапливалось. Обезьяны справились не хуже детей – некоторым удалось продержаться до двадцати минут – и даже применяли те же приемы, чтобы не съесть лакомство, например отвлекали себя игрушками. Тем временем африканский попугай жако, которому предлагали подождать и получить более вкусный орех, сумел устоять перед искушением почти пятнадцать минут. Такие примеры показывают, что как минимум некоторые животные имеют представление о будущем: они способны оценивать разные варианты и проявлять то, что у людей мы так любим называть «свободой воли».

На протяжении многих лет мыслители от Аристотеля до Карла Маркса пытались выделить способности, присущие только человеку. Когда-то мы были видом, который производит орудия труда. Потом Джейн Гудолл увидела, как дикие шимпанзе обрабатывают палочку, чтобы ловить ею термитов. Теперь уже ясно, что это не единственный пример: есть даже теория, что кобры в ходе эволюции научились плеваться именно для защиты от вооруженных орудиями приматов. Другие животные не просто применяют инструменты, но и изготавливают их. Недавние эксперименты показали, что новокаледонские вороны собирают инструменты из нескольких деталей, чтобы достать из коробки еду, – причем подобная деятельность очевидно доставляет им удовольствие.

Некоторые животные улавливают психические концепции. Крупные попугаи кеа из Новой Зеландии инстинктивно понимают вероятность. Если предложить этим птицам две банки со смесью вкусного и невкусного, они выберут не ту, где вообще вкусностей больше, а ту, где выше их содержание. Еще кеа понимают, что когда исследователь выбирает из банки лакомства, то чаша весов отклоняется. Размер и устройство птичьего мозга ограничивает их способности куда меньше, чем нам может показаться. Некоторые попугаи и шимпанзе умеют пользоваться словами: когда шимпанзе научили словам «зеленый» и «банан», они придумали фразу «зеленый банан» для обозначения огурца. Луговые собачки предупреждают о появлении койотов, собак, людей и краснохвостых сарычей разными сигналами; более того, если они сталкиваются с объектом, который никогда раньше не видели, они независимо друг от друга придумывают один и тот же позывной для его описания. Сложное общение не ограничивается млекопитающими. Пчелы с помощью своего рода танца внутри улья сообщают друг другу о месте, где есть нектар. Танец связан с расположением солнца, и насекомые помнят разные варианты для многих дней. Экспериментаторы даже устроили «пчелиный футбол»: пчелам давали подслащенную сахаром воду, когда те клали шарик в отверстие, и пчелы, которые до этого никогда ничего подобного не делали, находили более эффективный путь к цели. В дикой природе пчелы не сталкиваются с такими задачами, но «они, видимо, не просто копируют, а имеют некое представление о желаемом результате», утверждает Ларс Читтка, профессор психологии из Лондонского университета королевы Марии. Пауки плетут паутину всеми восемью лапками, но даже потеряв одну или несколько конечностей – что бывает с ними регулярно, – все равно могут плести аналогичные сети. Одно из объяснений заключается в том, что у них есть психический образ конструкции и они корректируют свое поведение согласно обстоятельствам. Мозг у них, быть может, невелик, но те возможности, которые у них есть, используются эффективно.

С определенной долей уверенности мы можем утверждать, что некоторые животные узнают себя в зеркале. Это говорит о том, что они осознают свое существование, что само по себе является предпосылкой для понимания эмоций других существ. Животные способны осваивать полезные формы поведения и делиться опытом. Когда в Великобритании стали производить бутылочки с молоком, закрытые фольгой, лазоревки и большие синицы придумали, как их открывать, и этот прием распространился по всей стране. Благодаря подобному обучению и подражанию внутри одного вида могут сложиться разные культуры: например, из-за разной среды обитания или благодаря простому экспериментированию разные группы слонов или китов могут делать некоторые вещи по-разному. Это отголосок различий между человеческими сообществами.

Итак, другие животные обладают интеллектом. А что они чувствуют? В голову к горилле – как и к любому человеку – не залезешь. Спросить животных, что они чувствуют, тоже не получится. Однако мы можем наблюдать за их поведением и изучать их организмы, отбросив представления об их ограниченности. Еще можно попробовать углубиться в рациональное обоснование их поведения и, например, провести тесты, где им приходится выбирать и тем самым проявлять свои предпочтения. Например, люди испытывают боль посредством специализированных нервных окончаний, центральной нервной системы и неокортекса головного мозга. Подобные структуры есть и у других млекопитающих; по-видимому, у птиц часть мозга тоже выполняет аналогичные функции. Более того, испытав воздействие болезненного стимула, многие животные учатся его избегать или готовы платить за доступ к обезболиванию так же, как мы бредем в аптеку, когда головная боль совсем замучила.

Эти доказательства неизбежно подводят нас к выводу, что у животных есть эмоции. Когда африканские слоны встречаются друг с другом после разлуки, они выбирают приветствие в зависимости от того, с кем имеют дело и насколько хорошо они его знают. «Даже если придерживаться строго научных методов, у меня нет ни тени сомнения, что слоны радуются, вновь находя друг друга, – пишет Синтия Мосс, один из пионеров в области исследования поведения слонов. – Может быть, эта радость непохожа на человеческую и даже несравнима с ней, но она играет очень важную роль во всей их социальной системе».

Еще в 1987 году в книге Oxford Companion to Animal Behaviour говорилось, что животные «ограничены всего несколькими базовыми эмоциями»: страхом, радостью и, может быть, гневом. В университете у меня были сверстники с тем же набором. Но если определить горе как изменение поведения после кончины родственника, можно сказать, что африканские слоны горюют. В 2018 году у берегов Британской Колумбии погиб детеныш косатки. Его мать многократно ныряла в воду, чтобы достать его. Она, вероятно, прекрасно понимала, что произошло, и тем не менее несла его как минимум семнадцать дней и полторы тысячи километров. Другие косатки и дельфины носят умерших детенышей до недели. Мы не знаем, насколько широко распространено это поведение в животном мире, но материнский инстинкт не ограничивается млекопитающими: были наблюдения, что детенышей стерегут некоторые змеи.

На первый взгляд честность – довольно сложный расчет, на который способны только люди. Однако по логическим причинам другие животные в ходе эволюции тоже стали сотрудничать и не рискуют обижать сородичей. Такое понимание есть у некоторых приматов и собак – они, например, делятся пищей. На самом деле мы, скорее всего, не единственный вид, проявляющий альтруизм по отношению к другим видам: исследователь Джойс Пул отметил случай, когда самки слонов охраняли сломавшего ногу погонщика. (Справедливости ради надо заметить, что сломал ее тоже слон, пусть и случайно.)

Бывают ли у животных перепады настроения? Люди иначе реагируют на неоднозначный стимул, если ему предшествовал положительный стимул; именно поэтому они, например, покупают лотерейные билеты, когда у них хороший день. Аналогично свиньи проявляют больше оптимизма – например, охотнее изучают новые предметы, – если у них хорошее, просторное жилище и в достатке соломы. Оптимистично бывают настроены и пчелы.

Есть ли у животных индивидуальность? Ответ на этот вопрос знает каждый, у кого есть домашний питомец. Один из моих любимых примеров привел китайский художник Ай Вэйвэй. О сорока с чем-то котах в своем пекинском доме он рассказывает так: «Один умеет открывать двери… если бы я не встретил этого кота, я бы даже не подозревал, что коты вообще на это способны». У меня самого было несколько кошек, и только одна любила играть с раскиданными по комнате клочками бумаги, и при этом каждая, несомненно, обладала своим особенным характером.

В человеческой психологии личность – это стабильный паттерн поведения, который можно выделить на фоне среднестатистического поведения популяции. Несколько десятков лет назад ученые наблюдали за большими синицами в Нидерландах и дикими толсторогими баранами в Канаде и пришли к выводу, что аналогичные паттерны поведения есть и у них: некоторые особи были, например, смелее или агрессивнее. Само слово «личность» кажется специфически «человеческим», поэтому у некоторых ученых его применение в отношении животных вызывает инстинктивный дискомфорт и заставляет выдумывать абсурдные обходные понятия вроде «поведенческих синдромов». Однако индивидуальная вариабельность – один из принципов работы эволюции.

«Мы привыкли думать, что люди какие-то особенные. Но если посмотреть на биологическую подоплеку поведения, мы такие же, как многие другие млекопитающие, а те, в свою очередь, имеют базовые системы, аналогичные, например, рыбьим, – говорит Нильс Дингеманс, специалист по поведенческой экологии из Мюнхенского университета Людвига Максимилиана, один из пионеров в области исследования личности животных. – Если мы обнаруживаем у рыб такую же систему реакции на стресс, как у людей, нам это кажется удивительным. Но ничего удивительного здесь нет. Если эволюция – это выбор оптимального пути, почему бы ему не проявиться у многих видов?»

Чтобы закрыть разрыв между нами и другими животными, важно понять, что мы сами не так умны, как нам кажется. В классическом исследовании 1977 года покупательниц спрашивали, какая из четырех пар нейлоновых чулок лучше по качеству. Чаще всего испытуемые выбирали крайнюю пару справа, хотя на самом деле все чулки были одинаковые, и при этом все обосновывали свой выбор тканью и совсем не упоминали о положении. Мы обманываем себя даже по поводу собственных инстинктов.

Многим из нас инстинктивно проще признать наше сходство в умственных способностях, эмоциях и социальных отношениях с другими млекопитающими, но тяжелее распространить это на рыб, птиц и насекомых, которые совсем на нас не похожи. Тем не менее некоторые черты и способности могли появиться на дереве эволюции дальше, чем мы себе представляем. В 2016 году невролог Тодд Файнберг и специалист по эволюционной биологии Джон Маллатт предположили, что переживаемое осознают не только люди и даже не только млекопитающие и птицы, но и все животные, имеющие позвоночник. Сознание, утверждают они, существует уже как минимум пятьсот двадцать миллионов лет и появилось задолго до того, как выросли леса и эволюционировали млекопитающие. Оно существовало с тех времен, когда в кембрийский период в океанах плавали первые рыбоподобные позвоночные.

Сознание – самое скользкое понятие: попытка точно его сформулировать похожа на сборку пазла из перевернутых кусочков. Достаточно будет сказать, что сознание включает в себя способность объединять и обрабатывать полученную от разных органов чувств информацию о мире и месте животного в нем. Файнберг и Маллатт отмечают, что, судя по ископаемым остаткам, у ранних позвоночных уже были глаза с высоким разрешением и для обработки изображения им нужен был сложный мозг. Эти существа могли формировать картину мира. Стимулом для развития этой способности, видимо, стало появление хищников – червей, которые ели других червей на дне океана: началась «гонка вооружений» за более развитые органы чувств и мощь в обработке информации. Судя по всему, у некоторых беспозвоночных, в том числе насекомых, крабов и осьминогов, сознание в ходе эволюции сложилось независимо от позвоночных. Все это означает, что видеть мир можно по-разному: с точки зрения ворона, трески или краба. Несколько десятилетий назад эта мысль показалась бы нелепой.

Время от времени проводятся коммерческие соревнования между олимпийским пловцом и акулой или бегуном и гепардом, и человек, конечно, проигрывает. Есть бесчисленное множество задач, с которыми животные справляются лучше нас: собаки умеют по запаху определять болезни, в том числе коронавирусную инфекцию, а черепахи держат курс в тысячи километров (они, конечно, могут и заблудиться, но люди со спутниковой навигацией тоже). Этот принцип простирается еще дальше. У птиц, рыб, рептилий и земноводных имеются рецепторы для ультрафиолетового излучения. Колибри могут различать такие цвета, которые мы даже представить себе не можем. Может ли оказаться, что у животных есть переживания и эмоции, которых нет у нас? Или что их переживания более насыщенные?

Превосходство человека проявляется не в том, что мы когда-то себе представляли. В головном мозге африканского слона намного больше нейронов, чем у нас. Мозг других млекопитающих схож с нашим по строению. В мозге рыб, птиц и насекомых меньше нейронов, и кора в нем отсутствует, однако это, кажется, не мешает ему выполнять многие аналогичные функции. Уже известно, что развитые умственные способности есть у попугаев и осьминогов, поэтому больше нельзя судить животных по их генетической близости к человеку. Может быть, если – или когда – человечество вымрет, на планете в ходе эволюции начнут доминировать и займут наше место другие виды – например, потомки сегодняшних крыс и воронов. Цитируя американского защитника природы Альдо Леопольда, люди – «лишь попутчики других существ в одиссее эволюции».

Я помню, как в моем детстве взрослые ругали мультфильмы Диснея за «антропоморфных» животных. Для ученых антропоморфизация означает предположение, что животное испытывает те же эмоции, что и мы, поскольку оно ведет себя аналогичным образом. Как и все допущения, оно не лишено недостатков, но Франс де Вааль, ведущий специалист по приматологии, считает, что избегать антропоморфизации еще рискованнее. С точки зрения способностей и эмоций полезнее всего видеть себя в континууме с другими животными, и то, что мы не можем решительно утверждать, какие эмоции они испытывают, больше говорит об ограничениях наших научных методов, а не об ограниченности их восприятия.

В то же время есть особенности, которые присущи только человеку. Де Вааль убежден, что (сложный) язык – единственная «уникально человеческая» черта. А вот Кон Слободчикофф, специалист по поведению животных, обнаруживший у луговых собачек разные сигналы, с этим не согласен. Однако имеется мало свидетельств, что животные обсуждают вчерашние события. Уникальным для человека может быть ощущение смертности, и, несомненно, наш уровень самосознания и планирования будущего выходит далеко за пределы того, что наблюдается у других животных. Файнберг и Маллатт указывают, что форма сознания, которой обладают птицы, рыбы и насекомые, не столь богата, как наша, и, например, не позволяет им размышлять о собственных ощущениях.

С моральной точки зрения, однако, самое существенное различие между нами и другими животными заключается в том, что у нас есть власть определять их судьбу. Мы держим в своих руках жизни миллиардов особей – млекопитающих, птиц, рыб, насекомых и так далее – и будущее миллионов видов. В начале ХХ века люди в какой-то момент прошли точку значительного воздействия на половину свободной ото льда суши и – путем изменений климата, разрушения мест обитания и неустанной эксплуатации природных ресурсов – стали доминирующей силой на планете. Чтобы отличить современный период от предшествующих эпох, ученые называют его антропоценом. На практике это означает, что, куда ни глянь, видны наши следы: все виды реагируют на наше присутствие, наш спрос на ресурсы, производимые нами отходы, пластмассу и парниковые газы. Этот мир построил человек, но вместе с властью приходит ответственность.

Хорошо обращаться с животными полезно для нас самих. Без экосистем, ключевым элементом которых являются другие животные, у нас не будет чистой воды, углерод не будет удаляться из атмосферы, берега не будут защищены от затопления. Многие сельскохозяйственные культуры не смогут расти без опылителей – насекомых и птиц. Чарльз Дарвин считал, что ни один вид не «сыграл такой важной роли в мировой истории», как дождевые черви, благодаря которым стало возможным сельское хозяйство. Наверное, глупо перечислять, что дают нам другие животные, потому что без них мы вообще ничего не имели бы. Тем, кто считает, будто люди создадут автономные колонии на Марсе без других видов, стоит провести некоторое время с учебником экологии – и с владельцем домашнего питомца.

Тем не менее нам непросто постичь существование других существ, обладающих сознанием. Когда я учился в университете, природу все еще считали подчиненной экономике, а не наоборот. Считалось само собой разумеющимся, что жизнь животных не имеет ценности сама по себе. Если мы готовы платить за то, что они есть, – например, потому что нам нравится смотреть на них в бинокль или потому что они опыляют наши растения, – прекрасно. В противном случае их исчезновение и страдания не будут представлять экономического ущерба. Это не первый случай, когда экономическая теория дает сбой: если признать, что некоторые животные обладают сознанием, могут испытывать боль и имеют социальные отношения, придется признать и то, что их жизни имеют ценность. Джейн Гудолл однажды отреагировала на смерть Фло, дикой самки шимпанзе, которую она знала одиннадцать лет, такими словами: «Даже если бы я не приехала и не записала ее историю, вторгнувшись в эти нетронутые места, жизнь Фло все равно была бы важной и ценной, полной смысла, энергии и жизнелюбия».

О том, что животные могут сделать для нас, написаны другие книги. Эта книга – о том, что для животных можем сделать мы, а также о том, как нам учитывать их мировосприятие в ходе неустанного развития нашего собственного общества.

Мы часто качаем головой и заявляем, что понять других животных – и понять их правильно – очень сложно. Это отговорка. Есть у них чувство справедливости или нет – неважно, потому что оно, несомненно, есть у нас и у нас есть способность действовать соответствующе. Если мы любим наблюдать за животными на отдыхе, любоваться ими на открытках и смотреть документальные фильмы о дикой природе, мы не можем закрыть глаза, заткнуть уши и не замечать вымирания видов.

* * *

Со мной это изменение произошло после рождения дочерей. Вскоре их буквально окружили животные. У нас появились до невозможности лопоухий кролик и вязаная панда – такая толстая, что ею можно было подпирать дверь. Была сова, которая пела, если ее надуть через шею, и тукан абсолютно неправильной расцветки. Еще был жираф с резиновыми ногами, которые было удобно сосать, и пластмассовый осьминог без лап, но с головой, позволяющей черпать воду в ванне, и многие другие. Это был настоящий Ноев ковчег с надписью Made in China. Подобный набор найдется в любой семье. Наши игрушки попали к нам разными путями: их дарили, одалживали, передавали по наследству. Вся природная иерархия была здесь нарушена: божья коровка у нас была не меньше льва, а корова по экзотичности не уступала зебре. Элизу и Клео это ничуть не смущало: для них все эти животные были безвредными и неуязвимыми главными героями человеческой жизни. А вот мне было не по себе.

Благодаря Редьярду Киплингу, Беатрис Поттер и Уолту Диснею дети не первое десятилетие имеют дело с романтическими образами животных. Поверьте, я не из тех педантов, которые заявляют, что Питер – кролик, а значит, не может носить куртку, свинка Пеппа – лишь одна из многих поросят, а тигр если и правда заглянет на чай, то сначала съест девочку. Разумеется, книжки с картинками вводят в заблуждение: фермы в основном непохожи на пасторальные уголки, а волки и осьминоги не вынашивают зловещих планов. Это никогда меня всерьез не волновало.

Беспокоила меня картина в целом. В детских рассказах люди и другие животные взаимозаменяемы: у Микки Мауса, Винни Пуха, медвежонка Паддингтона и свинки Пеппы характера и моральных ценностей не меньше, чем у любого человека. Из всех этих книг, видео и игрушек ребенок может закономерно сделать вывод, что люди понимают животных. Конечно, мы, взрослые, уже знаем, как жить рядом с ними, и в свое время поделимся этим знанием. В книгах Элизы и Клео я видел не одну ласку, но не мог припомнить, чтобы они попадались мне в реальной жизни. Я задумался, как объяснить своим детям нашу связь с животными, и пришел к выводу, что лучше эту тему не трогать.

Начнем с того, что у людей за плечами истребление самых больших живых существ, которых они только находили, путем охоты. Когда наш вид добрался до Австралии, жившие там звери – например, восьмиметровые ящерицы и трехсоткилограммовые кенгуру – начали исчезать. Слоны, жирафы и носороги для нас – воплощение дикой природы, но если ориентироваться на любые прошлые тенденции, то они, а также все другие животные аналогичного размера могут исчезнуть за два века и крупнейшими наземными млекопитающими станут коровы. Это был бы самый мелкий рекордсмен за целых сорок пять миллионов лет. Я смотрел на игрушечных тигров моих дочерей, и такая перспектива приводила меня в ступор. Я боялся, что однажды они спросят меня, почему виды вымирают. Всего несколько поколений назад наши отношения с животными сводились к иерархии и триумфу. Теперь это вызывает чувство вины.

Когда речь заходит о животных, пособия для родителей советуют беречь детей от домашних питомцев и на этом останавливаются. Оно и понятно, ведь их авторы озабочены другими темами: например, как не сойти с ума, если спишь ночью по четыре часа. С другой стороны, книги о животных довольно много рассказывают о воспитании потомства. В них видно, как важны эти первые моменты. Лосось возвращается в водоем, где он проклюнулся из икринки. Альбатросы летят воспитывать потомство туда, где много лет назад родились. В книге «Утопия», вышедшей в 1516 году, Томас Мор отмечает, что только что вылупившиеся цыплята, видимо, считают людей, которые их кормят, «своими матерями». Дальнейшие исследования показали, что многие птицы эмоционально привязываются к первому движущемуся предмету, который увидели. Если утенок замечает человека и идет за ним некоторое время, он уже не будет следовать за своей природной матерью. От первых недель жизни собаки зависит, тепло ли она будет относиться к людям. Этот ранний период – время, когда нам легче всего преодолеть межвидовой барьер.

Люди – другие, но и мы задаем норму для следующего поколения на раннем этапе. Мы вынуждены выражать наш мир словами так, как никогда до этого не делали. «Совы настоящие или притворяются?» – спросила меня однажды Элиза. «А почему у динозавров перестали рождаться дети?» – поинтересовалась она несколько дней спустя. «Откуда в зоопарке так много животных?» – хотела знать Клео. Когда я решил успокоить их фотографией пикирующего в озеро орла, Элиза захотела узнать, грустно ли рыбе, когда птица ее ест. Воспитание детей может стать для нас моментом обновления, временем задуматься, кем мы хотим быть на этой планете. Но оно же может стать моментом инерции, когда мы волнуемся о падении популяции пчел и других насекомых и продолжаем коротко стричь лужайку, чтобы сделать ухоженную игровую площадку для наших маленьких людей.

Каждый родитель замечает, что детям хочется изучать мир природы. Малышей настоящие животные захватывают больше, чем игрушки. Их имена – одни из первых слов, которые мы учим в детстве, а их голоса – одни из первых звуков. На протяжении многих лет в знакомстве детей с животными люди видели элемент морального воспитания. Не могу сказать, что спасти моих дочерей от преступной жизни было для меня первой причиной рассказывать им о животных, хотя это тоже не повредит. Но чему же мне их учить?

В целом все согласны, что некоторые вещи с любовью к животным не согласуются: нельзя устраивать бои быков, бить собак или, например, держать медведей в тесных клетках, чтобы получать из них желчь ради сомнительных медицинских эффектов. Все это грязные пятна на человечности – и при этом во многих странах такие действия не запрещены законом, а если закон и есть, полиция никогда не считает бессловесных животных приоритетом. Однако здесь нет моральной дилеммы, и, раз вы читаете эту книгу, вы, вероятно, уже согласны, что тестировать на обезьянах косметику плохо. Здесь не нужно ломать голову – лучше подключить банковский счет и сделать пожертвование организации, которая занимается благополучием животных.

Аналогичным образом в Южной Корее есть более семисот пятидесяти тысяч ферм, где собак – в том числе корги, пуделей и лабрадоров – разводят на мясо. Их часто держат в одиночку в маленьких металлических клетках, а потом убивают током. Они испытывают хронический стресс. Поскольку собаки по закону не относятся к сельскохозяйственным животным, у них нет даже той защиты, что есть у кур. Тем не менее большинство южных корейцев собак не едят, и эта отрасль в итоге прекратит свое существование.

Меня интересовали те вопросы, где мы еще не определились или уже определились, но упорно не действуем соответствующим образом. С самого начала я чувствовал, что справедливое обращение с животными означает для меня две вещи. Я не хотел, чтобы животные страдали без надобности – хотя, если задуматься, мне сложно было сказать, что конкретно означает это «без надобности». Еще я не хотел, чтобы животные вымирали и даже чтобы их становилось меньше. Отправной точкой для меня было то, что для этого мы, люди, должны внести разумные и, может быть, довольно значительные поправки в нашу жизнь.

Сложности не заставили себя долго ждать. Надо ли нам убивать крыс, чтобы защитить редких птиц? Или оленей, чтобы спасти леса? Борцы за права животных говорят «нет», защитники природы – «да». Оказывается, забота об отдельных животных и забота о виде в целом вступают в прямое философское противоречие. «Защитники природы не могут поддерживать освобождение животных. Сторонники освобождения животных не могут защищать окружающую среду», – писал американский философ Марк Сагофф в 1984 году в одном из своих эссе. Его мысль заключается в том, что защитники окружающей среды заботятся об экологической целостности, в то время как борцов за освобождение животных волнует облегчение страданий конкретных особей. Вид в целом их интересует куда меньше, потому что он ничего не чувствует – чувствуют животные. Вид нельзя пнуть в живот или лишить социальных контактов. Можно предположить, что умерший в 2012 году Одинокий Джордж, последняя морская черепаха острова Пинта в Галапагосском архипелаге, не испытывал экзистенциальной тоски по поводу исчезновения своего подвида, а если и чувствовал, мы должны перед ним извиниться: теперь найдены другие гибриды этого подвида.

Разлад между защитниками природы и борцами за права животных продолжается десятилетиями и имеет практические последствия. Организации по защите животных – например, Люди за этичное обращение с животными (PETA), которая, по собственному утверждению, объединяет шесть с половиной миллионов членов и сторонников, или Королевское общество защиты животных от жестокого обращения (RSPCA) – сосредоточены на особях, которые находятся под контролем человека на фермах и в лабораториях. Защитники окружающей среды, например Всемирный фонд дикой природы (WWF) и Гринпис, занимаются дикими животными. Защитники животных и природы спорят, в частности, допустима ли отбраковка во имя окружающей среды: речь идет, например, об инвазивных видах или случаях резкого увеличения популяции из-за истребления естественных хищников. При этом защитники природы спокойно относятся к явной и, по их мнению, неизбежной жестокости последней – львы едят газелей и тому подобное, – в то время как многие борцы за права животных порой пытаются всеми силами спасти особь, например давая ей корм. Раскол вредит обеим сторонам: борцов за права животных обвиняют в непонимании принципов функционирования естественной среды, а значит, защитники природы рискуют оттолкнуть своих самых очевидных союзников, которые, как и они, ценят жизнь животных как таковую.

Мы рассмотрим эти дебаты ниже, но в целом я считаю, что разногласия не имеют смысла. Без сохранения окружающей среды этичное отношение к животным будет неполным. Девиз PETA гласит: «Животные – это не наша еда, одежда, эксперименты и развлечения». Это то, как животные не должны жить. А как должны? Очевидный ответ – им надо быть в местах, к которым они приспособились в ходе эволюции, и в значительной мере за пределами человеческого контроля. Например, в национальных парках, за которые борются защитники природы. Иногда животные страдают и на воле, но ведь человеческое существование тоже бывает невеселым, а мы по-прежнему считаем, что жить стоит. Что же касается отбраковки, здесь защитники природы могли бы начать серьезнее относиться к жизням животных – например, биологам стоит перестать бесцеремонно убивать животных ради сбора образцов. При этом, скорее всего, в некоторых случаях экосистема будет выходить на передний план по сравнению с отдельными особями. В национальном парке Косцюшко в Новом Южном Уэльсе, на территории которого находится самый высокогорный город в Австралии, политики запретили официальный отстрел одичавших лошадей. В результате пятая часть их поголовья в этом парке, как и предсказывали, обречена на смерть от голода. Вряд ли кто-то назовет это любовью. Без функционирующей окружающей среды нет благополучия животных и этичного к ним отношения, а природа не будет работать без множества животных.

Водораздел между борьбой за права животных и этичным отношением к природе не отражает мнения людей об этих темах. Большинство знакомых мне любителей животных желает самого лучшего и отдельным особям, и целым популяциям и видам. Мы любим смотреть видео с кошками и тиграми. Нас возмущает, когда обезьян держат в клетках и вырубают их леса. Мы не хотим ни чтобы косаток показывали в аквапарке SeaWorld, ни чтобы они вымирали. Как минимум в теории нам важно, что происходит с животными – неважно, дикими или одомашненными. В конце концов, этика животных и защита окружающей среды стоят на одном фундаменте: этот мир наполняется красотой и переживаниями не только усилиями людей, и учитывать стоит не только человеческие жизни. Любить отдельное животное – это почти неизменно желать, чтобы вид и дальше существовал на нашей планете. Несмотря на исторический раскол, защитники окружающей среды и борцы за права животных сходятся по большинству вопросов и замахиваются на столь далекоидущие изменения, что междоусобица выглядит контрпродуктивной. Они как две мыши из сказки, которые яростно спорят о том, как поделить кусочек сыра, и не замечают, что его уже стащила крыса.

В этой книге я стремлюсь соединить этичное обращение с животными и охрану окружающей среды. Смысл в том, чтобы люди прекратили причинять животным мучения, которым нет оправдания. Смысл и в том, чтобы смириться с неизбежными страданиями диких животных: они испытывают их так же, как и радость (впрочем, ниже мы познакомимся с людьми, считающими, что когда-нибудь у нас получится улучшить им жизнь так же, как мы уже улучшаем нашу).

Считать животных важными – это не то же самое, что с удовольствием проводить с ними время. Это совпадает часто, но не всегда. Неординарный и эксцентричный Джо Экзотик из Оклахомы, который основал собственный зоопарк и был показан в сериале «Король тигров» на Netflix, явно любит тискать тигрят, но его забота об их благополучии весьма сомнительна. Австралийский философ Питер Сингер посвятил бо́льшую часть своей карьеры борьбе с жестоким отношением к животным, но сам, к изумлению многих поклонников, не слишком наслаждался их компанией. Это разница между желанием видеть других животных нашими глазами и попыткой увидеть их глазами самих себя.

Когда Сингер в 1975 году начал движение за освобождение животных, он утверждал, что здесь потребуется больше альтруизма, чем для любого предыдущего освобождения, ведь люди будут бороться не за других людей, а за другие виды. Тем не менее межвидовой барьер – нашу предвзятость в отношении других животных – можно снизить. Определенно, мы не хотим процветать за счет страданий животных – не больше, чем хотим наживаться на потогонном и детском труде.

О справедливом отношении к животным естественным образом должен задуматься любой, кто верит в наши общие истоки, но это происходит не всегда. Возьмем Чарльза Дарвина, который сделал для формирования наших взглядов на животный мир больше, чем кто бы то ни было. Он опроверг представление, что люди полностью отличаются от других видов и превосходят их. Именно поиски общего предка впоследствии привели ученых к исследованию поведения шимпанзе и открытию эмоциональных сходств между нами. Дарвин не выносил жестокости по отношению к животным и, как мировой судья, наказывал нарушителей.

В то же время он никогда не высказывался об этосе жизни рядом с животными. «Тебя не заботит ничего, кроме стрельбы, собак и ловли крыс. Ты опозоришь и себя, и всю семью», – видимо, возмущался отец, когда будущего естествоиспытателя в восемнадцать лет отчислили с медицинского факультета. Дарвин обожал охотиться и не подвергал это занятие критике. Он не участвовал в вегетарианском движении XIX века. Он не просто ел мясо, но и не испытал ни малейших угрызений совести, съев нескольких черепах на Галапагосских островах. И это притом что ему было известно, что на острове их почти перебили, а мясо он нашел в целом «очень неинтересным». На первом месте у Дарвина стояло любопытство. Он вспоминал, как, посещая один из островов, который сегодня входит в состав Чили, заметил лисицу очень редкого вида. «Я сумел тихо подкрасться к ней сзади и ударить по голове геологическим молотком. Теперь… ее демонстрируют в музее Зоологического общества». Дарвин убивал птиц и ящериц, чтобы разобраться, что они едят, и отстаивал вивисекцию – вскрытие живых животных в лабораториях, – если ее проводят по уважительной причине. Как и многие наши современники, он был способен отодвинуть страдания животных в дальний угол разума. «Из-за этого вопроса мне делается плохо от ужаса, так что я больше не скажу о нем ни слова, иначе не усну ночью», – писал он другу по поводу вивисекции. Дарвин любил посещать Лондонский зоопарк и пожертвовал ему свою коллекцию птиц и млекопитающих, хотя условия там в то время иногда удручали. Дженни – молодая самка орангутана, за которой Дарвин, исследуя эмоции животных, любил наблюдать в этом зоопарке в 1838 году, – умерла от болезни, не прожив и двух лет после прибытия. Ее короткую жизнь нельзя назвать исключением. Дарвин рьяно возражал против рабства, но в вопросах благополучия животных не был провидцем. В глазах общественности дарвинизм стал ассоциироваться с жестокой, аморальной борьбой за выживание. Разбираться в смысле своих научных открытий для наших отношений с другими видами основоположник дарвинизма предоставил последующим поколениям.

Хорошо то, что, когда люди все же находят время подумать о животных, они зачастую и правда меняют свое поведение. Одним из самых знаменитых защитников природы был Питер Скотт, сын капитана Скотта, исследователя Антарктики. Он родился в 1909 году и стал одним из основателей Всемирного фонда дикой природы (знаменитый логотип с пандой – тоже его творение; на нем остановились отчасти из-за того, что черно-белое изображение проще копировать). Он обожал птиц и вдохновил очень многих борцов за окружающую среду. В то же время бо́льшую часть своей жизни он любил стрелять по птицам. «Охотиться – часть мужского инстинкта, а птицы инстинктивно готовы, что на них охотятся», – писал он впоследствии. Заявление об инстинктивной приспособленности птиц к дульнозарядным ружьям всегда звучало натянуто: когда Скотту было за сорок и он воочию увидел, как проста и жестока стала стрельба, он примечательно резко изменил свое мнение.

Аналогичным образом вегетарианец Джон Макки, основатель Whole Foods Market, годами управлял этой сетью супермаркетов и лишь потом задумался, может ли он есть яйца и молоко, учитывая условия на птицеводческих и молочных фермах. «Прежде чем стать веганом, я просто смотрел в другую сторону, – рассуждал он позднее. – Наверное, я не хотел в полной мере это осознавать».

По моему опыту, изменение взглядов по поводу животных – это, извиняюсь за каламбур, вопрос эволюции. Процесс начинается с беспокойства. Я помню, как встретил одного коллегу сразу после того, как он отвез свою собаку на кастрацию. «Теперь я как бы вижу проблему, – сказал он. – Черт, это серьезно, прямо как “Рассказ служанки”». К нему пришло неприятное осознание, что судьба других видов в нашей власти.

До того как я приступил к сбору материала для этой книги, я был вегетарианцем и любил природу абстрактно. Теперь я веган, который – при определенных условиях – поддерживает охоту и рыбалку и считает, что нам надо отдать другим видам значительную часть планеты. Вы можете прийти к другим выводам. Эта книга иногда говорит о том, что думаем «мы». Дело не в том, что все люди мыслят одинаково: я едва ли встретил хоть одну семью, где все придерживаются единого мнения по поводу животных. Однако нам, всем и каждому, следует думать о животных гораздо больше, чем сейчас, и если это будет так, то мы обнаружим много вопросов, по которым наши мнения сходятся.

В следующей главе я кратко расскажу о том, как колебалось отношение людей к животным в прошлые столетия, до начала веганской волны последних лет. После этого я рассмотрю, как люди сегодня оправдывают убийство животных: животноводство, рыбалку, медицинские исследования и охоту. Что на самом деле требуется, чтобы прокормить мир, в котором живет восемь миллиардов всеядных людей? Вторая половина книги будет посвящена нашим попыткам любить животных. Она приведет меня в Сан-Франциско, Монголию, Колумбию, Индонезию и в британскую глубинку: я побеседую с владельцами зоопарков, со специалистами по биологии охраны природы, с владельцами домашних животных. В конце я приведу ряд практических советов о том, как мы – по отдельности и как общество – можем построить мир, где будет лучше не только нам самим, но и другим чувствующим существам. Некоторых животных мы уже ценим. Теперь нужно стать последовательнее.

Для меня это история открытий и надежд, которые подобно потокам могут слиться в большую реку. «Разум – это хаос восхищения, из которого вырастут мир будущего и тихая радость», – писал Дарвин во время своего плавания на «Бигле». Разум – это то, что больше всего отделяет нас от других животных. Разум – это то, что больше всего поможет нам гармонично с ними сосуществовать.

Раньше я полагал, что мы ведем себя не так в основном умышленно, что жизни животных просто слишком мало нас заботят. Теперь я убежден, что причина на самом деле в неумении продумывать последствия нашего поведения. Мы можем жить в большем соответствии с нашей любовью к другим видам. Мы можем разобраться, что животные могут нам дать и какие обязанности перед ними мы несем. Думая о животных чаще и глубже, мы можем раскрепостить свой разум.

1. Краткая история человека и других животных

Будьте уверены, что всякий раз, когда люди говорят «нам нельзя сентиментальничать», они собираются сделать какую-нибудь жестокость. А если они добавляют «надо быть реалистами», имеется в виду, что они собираются на этом еще и заработать.

Бриджид Брофи

Раньше я полагал, что сначала люди не думали о животных, а потом, на протяжении тысячелетий, постепенно стали добрее. Это не так. Наши отношения с животными – или, точнее говоря, с другими животными – порхают, как пчелка на лавандовом кусте.

Наша эволюция проходила бок о бок с другими животными. Вначале они на нас охотились, потом в охотников превратились мы сами. Самые ранние известные нам наскальные рисунки – они обнаружены в Индонезии и датируются сорока тысячами лет до нашей эры – изображают охоту на кабанов и буйволов. На большинстве рисунков в пещере Ласко во Франции – им примерно восемнадцать тысяч лет – тоже показаны животные, в том числе шерстистые носороги. Мы сделали то, на что не сподвигся больше ни один вид, – занялись селекцией других животных ради пищи и сотрудничества. (Коровы, свиньи, овцы и козы были одомашнены как минимум восемь тысяч лет назад. Кошки и собаки – тоже, хотя они, вероятно, играли более активную роль, когда к нам присоединялись.)

Стоит ли удивляться, что во многих ранних обществах видели духовную непрерывность между человеком и другими животными? В каком-то отношении мировоззрение людей того времени соответствовало новейшим исследованиям эмоций и сознания животных больше, чем наше. Они верили, что люди и животные (а также растения и неживые предметы) наделены душой и разумом и что у животных есть даже дополнительные человеческие тела; некоторые люди могут на время превращаться в животных, а некоторые животные обладают шаманскими силами. Согласно историям о сотворении мира, люди произошли от животных или получили от них помощь. В мифологии индейцев каяпо, которые и сейчас живут в бразильской Амазонии, крыса показала людям кукурузу: это неизбежно заставляет испытывать к крысам совсем другие чувства. Такого рода верования совсем не мешали людям убивать животных – более того, эти общества зависели от охоты. Но они же, по крайней мере теоретически, подразумевали и обязанность уважать и заботиться о животных.

Аналогичные воззрения сегодня можно встретить у многих аборигенных народов – от Канады до пустыни Калахари. В их основе лежит убеждение, что неуважение к животным напрямую ведет к негативным последствиям для людей. Черты анимизма просочились в индуистскую и буддистскую философию и подготовили почву для вегетарианского движения на Западе.

Древние египтяне мумифицировали не только трупы умерших, но и кошек, собак, крокодилов и других животных: некоторые были домашними любимцами, некоторые предназначались в пищу в загробной жизни, некоторые были дарами богам. Это не делалось по случаю или впопыхах: по оценкам археологов, до семидесяти миллионов животных выращивали специально в качестве приношений, так что разведение происходило в промышленных масштабах. Какими бы зажиточными ни становились люди, они не хотели отделяться от животных. Это убедительно доказывает, что у нас есть к ним эволюционная предрасположенность и что гены, которые обусловливают наше желание иметь хотя бы какую-то их компанию, оказались полезны.

Некоторые древнегреческие мыслители, в особенности Пифагор и Порфирий, были вегетарианцами по этическим соображениям, но в целом это явление было маргинальным. В Европе веками господствовало представление, что люди фундаментальным образом отличаются от животных. Такое деление утвердила теология. В отличие от культур, где животные считались необходимым условием человеческого существования, Библия обвиняла змея в искушении Евы и только людям давала уникальный шанс спастись, отделяя их от животных. Фома Аквинский писал, что Господь сотворил животных для того, чтобы люди ими пользовались, а французский философ XVII века Рене Декарт заверял читателей, что у животных нет души, а их крики считал просто механической реакцией, как бой часов. До появления современных обезболивающих препаратов это был более чем полезный подход для биологов-экспериментаторов. В одной французской лаборатории ученые «с совершеннейшим равнодушием занимались избиением собак», как вспоминал обеспокоенный очевидец по имени Николя Фонтен. «Они прибивали к доске все четыре лапы бедных животных и делали им вивисекцию, чтобы наблюдать кровообращение, а затем вели оживленные беседы об этом явлении».

Ряд европейских философов придерживались мнения, что человеку опасно хорошо относиться к животным, а не наоборот. Декарт утверждал, что если люди начнут думать, будто у них такие же души, как у «тварей», то они придут к выводу, что «после этой жизни им не на что надеяться и нечего бояться, кроме мух и муравьев». Голландский философ Бенедикт Спиноза беспокоился, что если люди будут добры к животным, то начнут и себя воспринимать как животных, ставя под угрозу всю цивилизацию. (Как и пристало в XVII веке, в растущей мягкости к животным он винил «женственное сострадание». Это была «вторая серия» истории с Адамом и Евой, только на этот раз искусителем был не дикий змей, а домашний пес.) На заре современной Англии немыслимо было даже изображать других животных – например, переодеваться в них во время представлений. Человек должен был демонстрировать особость собственного морального положения.

Попытка Декарта отмахнуться от других животных как от бездушных «автоматов» не выдержала столкновения с наукой. Он знал, что у людей и «тварей» те же самые органы (хотя его современник, английский писатель Гервасий Маркэм, и утверждал, что распиливал лошадиные черепа и не смог обнаружить там мозг). Спустя двести пятьдесят лет Дарвин докажет, что люди и другие животные имеют не только схожий мозг, но и общее происхождение.

Тем не менее люди видели у животных чувства – пусть философия Декарта и убеждала в обратном. В 1667 году английский естествоиспытатель Роберт Гук проводил перед аудиторией в Королевском обществе вскрытие живой собаки. По собственному свидетельству, он «отрезал все ребра» и «открыл живот», а затем вставил в легкие меха, чтобы поддерживать дыхание и жизнь. «Мой опыт, – рассказывал он, – был задуман для того, чтобы рассмотреть некоторые аспекты природы дыхания». Эксперимент оказался удачным, но Гук не мог отмахнуться от мучений животного. Истязание этого существа так его обеспокоило, что он воздержался от повторения эксперимента.

Постепенно и столь же неуклонно люди переставали бояться нападений животных и переживать, что цивилизация рухнет, если проявить к животным простое сострадание. До нас не дошло записей обо всех многочисленных случаях подобного участия, но, говорят, Анна Болейн так обожала свою собаку, что, когда та умерла, лишь сам Генрих VIII осмелился сообщить об этом супруге. В блестящей книге 1983 года Man and the Natural World историк Кит Томас описал, как веками крошилась стена между людьми и другими животными в Британии. Переезжая в город, люди начинали видеть в животных компаньонов, а не средство производства. (Я спросил Томаса, откуда у него уверенность, что именно это привело к изменению отношения, и он привел в пример собственное детство на ферме в Уэльсе в 1930–1940-х годах. Собак там никогда не пускали в дом, а лошадей били, когда они тащили телеги по мягкому грунту во время сбора кукурузы. «Не было совершенно никаких сантиментов», – вспоминал он.) С XVII века некоторые побывавшие в Индии путешественники возвращались вегетарианцами, породив первую волну интереса к этой теме. Другими словами, даже во времена, когда господствующая религия призывала не учитывать чувства животных, многие европейцы оказывались на другой стороне.

Истоки движения за права животных на Западе восходят к английскому философу Иеремии Бентаму, родившемуся в 1748 году. Изначально он с удовольствием ел мясо, носил башмаки из тюленьей кожи и призывал знакомых убивать током голубей во имя медицинских исследований. Он радостно писал о модных в Англии конца XVIII века «черепашьих обедах», на которых подавали несколько блюд, приготовленных из этих рептилий, живьем доставленных с Карибских островов. Но в 1789 году Бентам написал фразу, которую борцы за права животных цитируют, наверное, чаще всего: «Вопрос не в том, могут ли они рассуждать, и не в том, могут ли они говорить, а в том, могут ли они страдать».

Это заявление немного блекнет, когда узнаешь, что это была всего лишь сноска. Современные борцы за права животных не всегда хотят замечать и вывод Бентама, что человеку разрешено убивать и поедать животных, поскольку смерть животного в данном случае «более быстрая [и] не такая болезненная», чем «неизбежный порядок природы». (Он добавил и довольно спорное утверждение: «Смерть никогда им не вредит».) Впрочем, будучи утилитаристом, он скептически относился и к существованию естественных человеческих прав.

Вопрос Бентама тем не менее ознаменовал сдвиг в человеческом восприятии животных. Да, другие животные выглядят, думают и действуют не так, как мы. Да, Библия говорит, что люди властвуют практически над всеми видами животных. Однако Бентам сравнивал ситуацию с рабством: раз черный цвет кожи не дает права истязать человека, «когда-нибудь будет признано», что не следует истязать и животных на основе их физических отличий от нас. Их благополучие нужно учитывать.

В то время в мире не существовало эффективных законов против жестокого обращения с животными. Англичане по-прежнему собирались поглазеть на травлю собаками привязанного к столбу быка или медведя. Для этого действа даже вывели специальную породу с мощными челюстями, которые лучше впивались быку в нос. Эти «бычьи псы» – предки современных бульдогов. (Мнения о том, был ли хоть раз у быка шанс спастись, расходятся.) Пытку быков оправдывали кулинарными соображениями: как считалось, травля разжижает у них кровь и делает мясо мягче. Как минимум один раз такую забаву устроили на свадьбе. Впоследствии аристократия потеряла интерес к травле быков, и критиков стали обвинять в том, что они мешают трудящимся развлекаться.

На Западе тон в борьбе за права животных задавала Британия, что, наверное, неудивительно для первой индустриальной державы и первопроходца в области урбанизации. В начале XIX века выдающийся адвокат по имени Томас Эрскин, отойдя от дел, решил начать крестовый поход за гуманное обращение с животными. Это был неожиданный поворот, учитывая, что будущий реформатор за тридцать лет пребывания в парламенте не предложил ни единой поправки к закону и к тому же слыл напыщенным эгоистом: журналисты, сообщавшие о его выступлениях, шутили, что в типографской кассе не хватает буквы «я». Но животных адвокат, видимо, любил почти как самого себя. Автор его биографии упоминает о том, что в доме были собаки, ручной гусь, попугай ара и даже две пиявки, которые, по мнению хозяина, спасли ему жизнь.

В 1809 году Эрскин предложил запретить жестокое обращение с животными. Аргументацию он строил не на Бентаме. Он апеллировал к «тому, что все [парламентарии] каждый день неизбежно видят в жизни»: как стегают до смерти коней, чтобы люди могли совершать ненужные поездки, «наполняя мрачную пустоту своих праздных жизней». Этот подход стал мостом между старым христианским мировоззрением и сегодняшним дискурсом о правах животных. Эрскин не спорил, что Бог дал людям власть над животными и что некоторые черты животных «явно сотворены» для того, чтобы мы ими пользовались, но утверждал при этом, что Господь даровал каждому животному «органы и чувства, чтобы испытывать наслаждение и радость» и что животные имеют почти каждое чувство и эмоцию, которыми наделены люди.

Весьма примечательно, что права животных принимали всерьез во времена, когда хватало других забот, самой возмутительной из которых было рабство. Британия отменила работорговлю лишь в 1807 году и вдобавок не освободила рабов в своих карибских колониях. Вообще говоря, аналогия с рабством, которую проводил в том числе и Бентам, могла поспособствовать мобилизации борцов с жестоким обращением с животными. Эрскина поддержал Уильям Уилберфорс, ведущий британский борец за отмену рабства, – несколькими годами ранее он первым нанял адвоката в семейном споре. Уилберфорс утверждал, что исправление человеческих взглядов на сотворение животных «создаст почти неисчислимую сумму нежного счастья».

Попытки Эрскина провалились, и все же в 1822 году британский парламент запретил жестокое обращение с коровами, лошадьми и другими сельскохозяйственными животными, и некоторые деятели, включая Уилберфорса, образовали Королевское общество защиты животных от жестокого обращения (дальше RSPCA) для содействия в применении этого закона. Впоследствии Общество успешно пролоббировало распространение запрета на другие виды. В 1835 году стала нелегальной травля быков, уже и без того вышедшая к тому времени из моды. Крыс по-прежнему травить было можно: собаку для этого помещали в яму, где было до двухсот грызунов, и зрители делали ставки, сколько в итоге будет убито. Выжила и охота на лис: права аристократов оказались приоритетнее прав животных. Более того, многие ведущие представители RSPCA сами участвовали в кровавых развлечениях, и общество не возражало против лисьей охоты вплоть до 1971 года.

В 1842 году в Англии впервые использовали слово «вегетарианец» – видимо, в те времена оно обозначало диету, которую мы теперь считаем веганской. Сторонники этого «овощного питания» подолгу обсуждали его пользу для человека, включая «сладость нрава», но не пользу для животных. Противники насмехались над ними и намекали на половое бессилие.

Борьба за права животных набирала обороты и за пределами Британии. Весь XIX век одним из самых убедительных аргументов в пользу введения наказаний за жестокое обращение с животными была связь между этим явлением и насилием в отношении людей. До этого животные считались просто имуществом, поэтому наказывать можно было за ущерб чужим животным, но не собственным. В 1821 году в штате Мэн приняли первый в США закон о благополучии животных, согласно которому за «жестокие побои любой лошади или крупного рогатого скота» полагался штраф в размере от $2 до $5 (по сегодняшним ценам это где-то от $45 до $100) или до тридцати дней тюремного заключения. Вскоре примеру последовал Нью-Йорк, где в 1866–1867 годах закон был расширен на всех живых существ – во многом благодаря лоббированию со стороны недавно образованного Американского общества защиты животных от жестокого обращения. Его, как и британский аналог, поддерживали во многом высшие и средние классы. В 1868 году оно добилось наказания человека, перегрузившего телегу с запряженной лошадью.

XIX век стал вершиной зависимости человечества от лошадей: они были нужны для перевозки людей и грузов, для сельского хозяйства, войны и спорта. Работа, которую выполняли лошади, была во многом механической, и обращались с ними зачастую как с бесчувственными машинами. Англичане считали свою страну «адом для лошадей», а французы аналогичным образом думали о Франции – редкое единодушие для обоих народов. Жестокость вытекала не только из экономических соображений, но и из моды: владельцы предпочитали туго натягивать удила, так как это придавало лошадям бодрый вид, хотя и не позволяло опустить голову и могло повредить трахею. (Сегодня отголоски этого явления – приоритета внешности за счет здоровья – наблюдаются при выведении некоторых породистых собак.) Борьбе с подобными удилами была посвящена вышедшая в 1877 году и сразу ставшая бестселлером книга «Черный красавчик: его конюхи и товарищи, автобиография лошади» Анны Сьюэлл. Читателям предлагалось не просто пожалеть животных, но и посмотреть на мир их глазами. Таким образом, наша близость к лошадям породила и жестокость, и движение против жестокости.

Коней вытеснили электричество, двигатели внутреннего сгорания, пулеметы, танки и даже – в конечном счете – футбол. К началу XX века в них стали видеть опасность и причину антисанитарии: в Париже они производили более чем две тысячи тонн навоза в сутки. Общество просто не могло мириться с таким потоком нечистот, по крайней мере до появления YouTube. Лошади перестали вписываться в города, которые когда-то помогли создать. В западных странах их теперь меньше и с ними обращаются так хорошо, как еще не обращались в современной истории: это свидетельствует о том, что нам проще полюбить животных, когда нет экономической зависимости от них.

В других отношениях XIX век все еще продолжает формировать наше отношение к животным. Переселение в города могло бы стать попыткой отрезать себя от других животных, но вместо этого люди начали держать домашних питомцев и создавать зоопарки в их современной форме. Путь здесь проложила Вена, где в 1779 году для публики был открыт императорский зверинец. В 1828 году зоопарк появился в Лондоне, в 1838 году – в Амстердаме, в 1874 году – в Филадельфии. Слово domestication – «одомашнивание» – стали использовать в Англии в 1770-х годах, во Франции понятие la domesticité возникло через несколько десятилетий. К XIX веку в обеих странах с энтузиазмом взялись за выведение новых пород собак и скота. Борцы за права животных занялись попытками умерить жестокость, особенно вивисекцию. Бойни убрали подальше от глаз. Викторианская эра сформировала и наше понимание животных – прежде всего благодаря дарвиновской теории эволюции, показавшей, что мы, в конце концов, не так уж и отличаемся от других видов.

Но сдвиг мог бы быть куда значительнее. В 1871 году, через двадцать лет после «Происхождения видов», Дарвин опубликовал книгу «Происхождение человека и половой отбор», где писал, что некоторые общественные животные могут обладать «чувством правильного и неправильного» и что они, несомненно, приобрели бы его, будь они столь же развиты интеллектуально, как люди. Год спустя в «Выражении эмоций у человека и животных» он объяснил свое убеждение подробным наблюдением за тем, как морды животных отражают эмоции. Мысли Дарвина предвосхитили современные исследования о том, какие чувства испытывают животные и какие состояния им следует приписывать. «Выражение эмоций» оказалось куда менее влиятельной работой в наследии ученого, чем «Происхождение видов», которое уже привело к развитию генетики. По словам Алекса Тейлора, возглавляющего группу по исследованию разума животных в Оклендском университете, специалисты в области сравнительной психологии продолжают спорить о ключевых вопросах, когда речь заходит о возможных эмоциях животных.

На протяжении большей части XX века преобладающим подходом был бихевиоризм, согласно которому главное – это не внутреннее состояние животного, а его поведение, и это поведение можно формировать выборочным вознаграждением. В человеческой психологии бихевиоризм уже вышел из моды: раз внутренние состояния не имеют значения, как же объяснить слова, которые мы произносим? Тем не менее в отношении животных бихевиоризм оставался ведущим течением. Его последователи необязательно недооценивали способности животных. Например, виднейший представитель этой школы, Беррес Скиннер, во время Второй мировой войны учил голубей управлять бомбардировщиками, пока Военно-воздушные силы США не закрыли проект: не смогли оценить всю полноту их внутреннего мира. Франс де Вааль, специалист по приматам, вспоминает: «Как только говоришь: “Моя собака завидует”, они заявляют: “Это антропоморфизация”. Это ставит точку в дискуссии: если ты антропоморфизируешь, ты не прав». Господствовал Декарт, а не Дарвин, и это не давало нам принимать животных всерьез.

Постепенно ученые разбили оковы бихевиоризма благодаря этологии – новому подходу, согласно которому поведение животных – это прежде всего следствие их чувств, генетики и опыта, а не только дрессировка. В 1960-х годах Джейн Гудолл отправилась в леса Танзании и воочию увидела, как сложны и многогранны социальные взаимодействия шимпанзе. Гудолл дала им имена и говорила о них как о друзьях. Синтия Мосс описала упорядоченные матриархальные общества африканских слонов. Браконьеры в погоне за слоновой костью не просто убивают отдельных особей, но разрушают сообщество этих животных и лишают их возможности учиться. Де Вааль узнал, что шимпанзе, как и люди, утешают друг друга. Потом обнаружил, что желтобрюхие полевки тоже так поступают: если самка испытывает стресс, уровень гормона стресса повышается и у ее партнера. Когда пара объединяется, самец начинает активно ухаживать за самкой. Эти полевки – моногамные очаровательные создания, похожие на хомячков. Наверное, нам всем не помешало бы подобное внимание.

В 2012 году на конференции в Кембриджском университете группа нейробиологов подписала документ с громким названием «Кембриджская декларация о сознании». В нем говорится, что нервная система, дающая начало сознанию, есть не только у человека, но и у «всех млекопитающих и птиц, а также у многих других существ, в том числе осьминогов». Тем не менее из-за затянувшегося признания психической сложности животных сопереживание у нас не поспевает за прогрессом.

Зато наша способность причинять животным мучения набирает обороты. В XIX веке не только появилось слово «вегетарианец», но и произошел рост потребления мяса в Европе, США и за их пределами. В Японии до 1870-х годов из-за буддистского запрета на убийство животных в рационе было очень мало мяса (но не рыбы). Затем при императоре Мэйдзи пропаганда потребления этого продукта стала одним из элементов политики модернизации и соперничества с Западом. Монарх дал понять, что регулярно ест мясо, а правительство объявило, что это полезно для здоровья, и начало активно продвигать домашнее разведение скота. Перемены произошли и в Индии: мясоедение стало ассоциироваться с британским могуществом, и некоторые восприняли эту привычку, чтобы приобщиться к этой силе. В молодости мясо некоторое время ел даже Махатма Ганди.

Введение запрета на жестокое обращение с животными не мешало охотникам устраивать кровопролитие. С появлением новых казнозарядных винтовок убийство на суше стало небывало легким делом: в США начали исчезать бизоны, а в Африке южнее Сахары – слоны. Гарпунные пушки с копьями-гранатами, запатентованные в 1870 году норвежским охотником на тюленей Свеном Фойном, привели к аналогичному результату в океанах: с небольшого парового судна, оснащенного таким оружием, можно было гарантированно убить даже самое большое животное в мире. В то время все это казалось прогрессом, но вскоре появилось осознание, что таким образом люди могут привести к вымиранию других видов.

Пугающие последствия охоты на фоне большого интереса к естественной истории и запрета на жестокость к животным породили современное природоохранное движение. Законы в отношении дичи уже существовали, и в 1869 году Кристофер Сайкс, член парламента от Йоркшира, предложил распространить их на морских птиц. Он привел весьма изощренную аргументацию: если не ввести запрет, пострадают люди, ведь моряки торговых судов в туманную погоду ориентируются у берега по птичьим крикам, а парящие над водой птицы помогают найти косяки рыбы. Закон о защите морских птиц стал основой для введения сезонов охоты на некоторых пернатых.

Защита природы с самого начала привлекла и охотников, которые хотели добывать животных, и тех, кто считал охоту кощунством. Вооруженный до зубов Теодор Рузвельт осознал, что без сохранения природы охотники сами поставят под угрозу свое излюбленное развлечение, а ненавидящий оружие Джон Мьюр наслаждался ландшафтами и тем, что ему казалось дикой природой. В 1872 году в США был создан первый в мире национальный парк Йеллоустон, где люди получили возможность любоваться величественными пейзажами, а некоторые бизоны – скрыться от охотников. Этот парк со своими достоинствами и недостатками станет образцом для национальных парков по всему миру, но в его истории есть и темная страница: индейцев, которые жили в этом районе, выгнали с родных мест.

Человечество продолжало расти и богатеть, и вслед за этим росло давление на животный мир. Век назад появилось промышленное животноводство. Изначально курятина была лишь побочным продуктом производства яиц, но в 1920-х годах в Делавэре начали разводить кур на мясо. Птицефермы выросли с нескольких сот голов до десятков тысяч: хозяева догадались, что птицу можно всю жизнь держать взаперти, если давать ей витамин D. После Второй мировой войны фермеры для повышения эффективности начали содержать свиней в металлических клетках, а коров – в стойлах. Когда потребители начали протестовать, подобная практика уже успела укорениться в мировом масштабе.

В 1962 году в книге «Безмолвная весна» американский биолог Рейчел Карсон писала о разрушении, которое посеяли пестициды, и призывала человечество прийти к «разумному компромиссу с ордами насекомых». «Безмолвную весну» часто называют переломным моментом в движении за охрану окружающей среды – она привела к запрету пестицида ДДТ, – однако после ее выхода популяция насекомых в мире не только не восстановилась, но, по-видимому, сокращается все больше. Новые пестициды нанесли непреднамеренный вред пчелам, вспашка изгоняет червей, а искусственное освещение сбивает с толку светлячков. Самые разные насекомые не могут выдержать неустанной человеческой экспансии, загрязнения и эксплуатации природы. Возможно, с начала промышленной революции уже вымерло от 5 % до 10 % их видов. Мы лишь смутно представляем себе, сколько видов последуют за ними и как их отсутствие скажется на нашем существовании.

Если современное природоохранное движение зародилось в США под влиянием Мьюра и Карсон, движение за права животных возникло в Британии, и причиной тому послужило осознание реалий промышленного животноводства. «Теперь нам представляется невероятным, что греческие философы углублялись в вопросы добра и зла и при этом не замечали аморальности рабства, – писала романист и активист Бриджид Брофи в одном из эссе в 1965 году. – Наверное, через три тысячи лет будет казаться столь же невероятным, что мы не замечаем аморальности угнетения животных». Во Франции Брижит Бардо в тридцать восемь лет перестала сниматься в кино и посвятила себя борьбе за права животных. Она объявила, что не хочет принадлежать к человеческому виду до тех пор, пока он ведет себя «нагло и кровожадно». Эта деятельность стала восприниматься как прогрессивное проявление контркультуры, а не что-то пуританское из XIX века.

В 1970 году британский психолог Ричард Райдер попытался поставить права животных в контекст расового неравенства и борьбы за права женщин. Чтобы обозначить пренебрежительное отношение людей к другим видам, он придумал термин «видовая дискриминация». Это обозначило новый этап борьбы за права животных: заботиться не столько о постепенном улучшении благополучия животных, сколько о предоставлении им прав, которые поставят под вопрос важнейшие человеческие подходы. В 1975 году друг Райдера Питер Сингер опубликовал книгу «Освобождение животных», где выделил худшие методы ферм и научных лабораторий и заявил, что люди обязаны учитывать интересы животных. Решение проблемы видовой дискриминации означает не относиться к другим животным как к людям, а, скорее, признать, что они испытывают сопоставимые страдания. (Сингер, как и Бентам, был утилитаристом и предпочитал прежде всего взвешивать интересы.) Среди тех, кто был вдохновлен Сингером, оказался Генри Спира, борец за права трудящихся. В 1979 году он провел успешную кампанию против использования котов и собак из приютов Нью-Йорка в медицинских исследованиях. «Освобождение животных», наверное, самая влиятельная книга о жестоком обращении с животными, но мировое производство мяса с момента ее выхода утроилось. Это парадокс: мы вроде и заботимся о животных, но их перспективы все хуже.

* * *

Наверное, после 1970-х годов самым важным десятилетием в борьбе за права животных стали 2010-е. Судя по всему, назревает переосмысление. В Британии в 2014 году началась кампания Veganuary, призывающая весь январь не есть мясного, молочного, яиц и других продуктов животного происхождения. Пища стабильно занимает все более важное место в нашем чувстве идентичности: как выразился Тайлер Коуэн, «однажды мы любили “Битлз”, теперь мы едим жучков». Может быть, мир решил попробовать веганство, потому что уже перепробовал и отбросил все остальные способы питания? С декабря 2015 года по декабрь 2016-го в Google стали в два раза чаще вводить запрос vegan. В 2020 году к Veganuary присоединилось четыреста тысяч человек – это стало новым рождественским обещанием, чем-то вроде решения начать ходить в спортзал. Вновь обретенная чувствительность к благополучию животных на этом не остановилась. Корпорация Volkswagen наконец перестала тестировать на обезьянах дизельные автомобили. Голливуд всего несколько десятилетий назад был сосредоточен на исходящей от животных опасности и снимал фильмы вроде «Челюстей» и «Анаконды», а теперь из-за жалоб зрителей британское реалити-шоу I’m a Celebrity… Get Me Out of Here! не разрешает заброшенным в джунгли участникам поедать живых насекомых.

Что-то изменилось. В 2015 году уже каждый третий американец считал, что животные должны иметь ровно те же права, что и люди, в отношении свободы от эксплуатации и причинения вреда – в 2007 году это мнение разделяла всего четверть населения. Женщины были с этим согласны почти вдвое чаще мужчин, а демократы – почти в два раза чаще республиканцев. В Нидерландах была основана Партия защиты животных. Она занималась исключительно этими вопросами и выступала по различным темам – от размеров аквариумов для золотых рыбок до введения евро. В 2017 году партия получила пять мест в парламенте страны. «Общественность хочет, чтобы политики лучше защищали животных, и если они этого не делают, то такая партия, как наша, явно получает огромный шанс вырваться вперед», – заявляет ее нынешний лидер Эстер Ауэханд.

На 2016 год лишь 2 % взрослых британцев называли себя вегетарианцами и еще 1 % считали себя веганами. В США вегетарианцев 5 %. В Испании, стране ветчины и рыбы, не ест мясо, наверное, всего 1,5 % населения. Данные часто отрывочные, но вегетарианцы почти наверняка составляют менее десятой доли жителей любой западной страны. Маяком для многих вегетарианцев остается Индия, где распространено индуистское и джайнское наследие, а конституция обязывает государство принимать меры для запрета убоя скота. Тем не менее почти три четверти индусов признаются, что едят мясо, и это число может быть даже выше: последние исследования указывают, что многие говорят в опросах неправду, так как испытывают культурное давление.

Почему же нам требуется так много времени, чтобы изменить свой подход? Любители животных существовали всегда. Аргументы, которые сегодня приводят в пользу вегетарианства и веганства, в той или иной форме были сформулированы еще в XIX веке, а во многом и раньше. Меняет поведение лишь малая доля населения, но теперь к ним впервые прислушался мейнстрим. Изменились две вещи. Прежде всего, климатический кризис заставил людей по всему миру осознать, как шатко наше будущее и какой разрушительный образ жизни мы ведем. Меня изменения климата тревожили всю взрослую жизнь. В последние несколько лет это перестало быть просто политическими целями, в которые я верю, и стало очевидной, ежедневной реальностью – пониманием, что мы слишком долго тянули и теперь на наше будущее легла тень. Лучшее лекарство от этой тревоги – ходить на марши протеста и видеть, как много людей ее разделяет.

Другое изменение – это появление социальных сетей. Урбанизация нарастает с XIX века, и между нами и животными появилось физическое расстояние, особенно после того как с улиц исчезли лошади. Социальные сети сократили этот разрыв. Может быть, ролики с котами не такая уж большая трата времени. Может быть, они сделали нас чувствительнее. Я сам смотрел, как панды катаются по склону холма и пытаются поймать свой чих. Благодаря интернету маргинальным вопросам, несомненно, легче вырваться в мейнстрим: прав животных это касается в той же степени, что и повестки альтернативных правых. Базирующийся в Нью-Йорке сайт The Dodo стал «наркодилером» роликов вроде «Курица каждое утро выбегает встретиться со своей человеческой сестрой» и «Собака копирует за папочкой все позы йоги». Теперь группа стала крайне популярна в «Фейсбуке» и постоянно показывает, что животные не только приносят радость, но и прежде всего являются существами с личностью и свободой выбора. Оказывается, люди хотят на все это смотреть и хотят демонстрировать это увлечение друзьям.

Всего десятилетие назад борцам за права животных было трудно найти тех, кто даже просто сочувствовал их делу. Когда активисты снимали жуткие кадры на фермах и бойнях, их отказывались пускать в эфир. PETA, одна из самых радикальных групп, решила привязывать экраны к волонтерам и отправлять их на улицы. Обычный пешеход проходит километра полтора. Волонтер покажет видеозапись, может быть, сотне людей в день. Сегодня PETA загружает такие ролики в «Фейсбук» и за пару часов получает сотни тысяч просмотров. Тактика не сводится к активистам: британский супермаркет Iceland снял ролик о бедах орангутанов рядом с плантациями масличных пальм. Это было политическое заявление, и по британскому телевидению его не показали, зато оно набрало более шести миллионов просмотров на YouTube. «Запрет на телевидении» стал хорошим рекламным ходом.

Писатель-сатирик Чарли Брукер как-то заметил, что «Твиттер» показывает самое плохое, что происходит в мире в данный момент. Довольно часто самым плохим оказывается мертвое животное. В 2014 году Копенгагенский зоопарк усыпил здорового жирафа, и твит одного активиста вызвал международную бурю. На следующий год американский дантист из композитного лука застрелил в Зимбабве льва, и буря в интернете оказалась такой сильной, что Конгресс США ужесточил правила импорта фрагментов животных. Безусловно, сказалось и то, что у этих зверей – как у шимпанзе Джейн Гудолл – были имена: жирафа в зоопарке звали Мариус, а льва исследователи дикой природы называли Сесил. Когда в 2020 году Австралию охватили беспрецедентные лесные пожары, самыми популярными видео стали не обездоленные жители сгоревших домов, а сваленные на обочине мертвые кенгуру. По некоторым оценкам, в тех пожарах погибло более трех миллиардов животных, не считая лягушек и насекомых. В отличие от людей, их нельзя было предупредить, и их смерть вызывает особенно тяжелые чувства.

Социальные сети – слепое орудие. Наше возмущение убийством и смертью животных часто бывает направлено не в ту сторону. Посмотрите на случай Мариуса. Что должно происходить с животными в зоопарках, где нет хищников? Они должны жить вечно? Разве не очевидно, что зоопарки больше не становятся? Мы обеспокоены, но запутались.

В 2020 году распространяться, как вирус, стали не только ролики в интернете. Появившийся в Ухане коронавирус стремительно охватил оптовый рынок, где в ужасающих условиях держали диких животных и одновременно торговали обычным мясом и морепродуктами. Это происшествие обнажило, насколько искажены наши отношения с животными. На одном прилавке оптового рынка морепродуктов Хуанань рекламировали сотню видов живых животных, включая циветт. Посетители других азиатских рынков видели нанизанных через крылья живых летучих мышей, истекающих кровью панголинов и тесные клетки, набитые курами. На момент написания книги считается, что коронавирус возник у летучих мышей и перешел к людям – возможно, через панголина. Эксперты и раньше предупреждали о том, что заболевания могут выплеснуться с диких животных и промышленных ферм, но мы их просто игнорировали. «У меня даже не чувство, что “я же говорила”, а, скорее, “разве можно было кричать громче?”» – возмущается Кейт Джонс, ведущий специалист по летучим мышам. Если у нас и была мысль, что можно смотреть на мир, не замечая животных, пандемия показала, что мы не правы.

Коронавирус пролил свет на многие явления. В недели карантина захлебнулся рынок мяса и молочных продуктов. В канализацию были вылиты многие бочки молока. Кормить свиней стало невыгодно, и животноводы были вынуждены устроить «депопуляцию»: одна промышленная ферма в Айове убила тысячи голов, просто отключив вентиляцию и подняв на несколько часов температуру, пока животные просто не сварились заживо. Миллионы кур убили, залив пеной как из огнетушителя. Это было не мясо без жестокости, а жестокость без мяса.

Относительным утешением может служить то, что, пока мы сидели дома, на улицы вышли животные. В Сан-Франциско появились койоты, в Вашингтоне – бобры, а в парках Тель-Авива – шакалы. Случилась своего рода антропопауза в антропоцене. Птицы стали петь тише, потому что их перестал заглушать шум моторов и их стало слышно без избыточных усилий. Первые несколько недель можно было представить себе мир без толп людей, и выглядел он вполне мило. В интернете появился мем «Вирус – это мы. Природа выздоравливает».

На мгновение мы вспомнили, что на этой планете живут не только люди, и посмотрели на наше воздействие на нее со стороны. На карантине обострилась потребность в компании животных: в Великобритании даже возник дефицит щенков в приютах. Кто-то пробовал устраивать своим собакам виртуальные встречи. Мы начали звонить через Zoom альпакам и ламам: кажется, у них лучше получается включать в этой программе звук, чем у многих людей.

Во многих отношениях коронавирус устроил нам встряску и прервал инерцию. Он продемонстрировал, что «белым воротничкам» необязательно работать в офисах, а богослужения необязательно должны проходить в церквях. Многое из того, что нам казалось постоянным, на самом деле оказалось временными. Может ли наше обращение с животными стать одной из этих вещей? Еда, сельское хозяйство и охота определяют нашу культуру и идентичность. Можем ли мы их изменить? В 2017 году в Gucci нехотя отказались от меха, признав, что этот материал «слегка устарел». После удара коронавируса Алессандро Мишель, креативный директор этого модного бренда, заговорил о природе всерьез и пожаловался, что мы «перестали быть сестрами бабочкам, цветам, деревьям и корням».

В нашем подходе к животным царит неразбериха. Это как ящик, в который мы постоянно запихиваем что-то ценное и никак не можем навести там порядок. За всю историю сосуществования с животными ничто не оказало на нас такого влияния, как поиск пищи, и он же станет самым важным фактором в переосмыслении наших отношений с ними, поэтому именно с пищи мы и начнем.

Часть I

Как мы убиваем животных

2. Правила скотобойни

Чего ждать от свиньи, кроме хрюканья?

Старая английская поговорка

Забудьте о том, что свинья – животное. Обращайтесь с ней ровно как с машиной на заводе.

Журнал Hog Farm Management (1976)

«А почему вы не едите мясо?» Я стал вегетарианцем довольно давно и вскоре стал бояться этого вопроса. Часто его сопровождала какая-то абсурдная логика: один человек в местном кафе после этого поинтересовался, стану ли я поедать тела мертвых пассажиров, если останусь один после авиакатастрофы. (Конкретно его бы я покусал с удовольствием.) Однако еще я чувствовал, что у меня нет достойного ответа. Как и многие другие, кто ест мало мяса или совсем от него отказался, я не проводил подробных исследований и принял решение, прочтя несколько страниц бестселлера Юваля Ноя Харари Sapiens, где говорилось, что «современное промышленное сельское хозяйство может одновременно быть величайшим преступлением в истории». Это было второго января, и лучшего решения на Новый год было не придумать. После этого я просто пассивно впитывал заголовки об изменении климата и опасности красного мяса для здоровья. У меня было слабое представление о том, как выглядит жизнь животных на фермах и может ли животноводство быть этичным. Если ты вегетарианец, это еще не делает тебя экспертом в чем-то, кроме увиливания от бесед о том, почему ты им стал. В Великобритании, где я вырос, детские книги, теледрамы и реклама супермаркетов всегда изображают работу на ферме честной и веселой профессией. Почти везде, где я побывал, особенно в США, Франции и Колумбии, скотоводы были душой национального характера. Мне захотелось узнать правду. Надо было с чего-то начать, и я решил начать с самого основания.

* * *

Первое, что узнаешь о бойне, – это то, что туда легко устроиться на работу. Есть места, где от тебя требуют резюме, рекомендации и даже постоянный адрес. Есть вакансии, которые вызывают лавину откликов после каждого опубликованного объявления. Подсобный рабочий скотобойни к ним явно не относится. Я звоню по найденному в интернете номеру, и мне предлагают подъехать в удобное время.

Я сажусь в электричку и час еду на юго-восток от Лондона, а потом иду несколько сотен метров по загородной дороге. На деревьях поют птицы, мимо проходит поезд. Место выглядит вполне мило, если не считать, что неподалеку, в полудюжине простых зданий, каждый день «обрабатывают» больше тысячи овец и коров. Средних размеров бойня Forge Farm Meats расположена в двух шагах от рабочих пригородов. Там мне предстоит узнать, каково на самом деле убивать животных: запах, шум, психологию – все, что может помочь мне определиться.

Я стучу в дверь офиса и знакомлюсь с обходительным мужчиной средних лет, который представляется как Стив. Перед этим я разработал целую «легенду», чтобы объяснить, почему я – человек, который выглядит, говорит и ведет себя как журналист и представитель среднего класса, – решил сюда устроиться. Я зря себя утруждал. Стив не задает вопросов и даже не интересуется моей фамилией. «Нет смысла рассказывать вам об этой работе, – говорит он, поднимаясь с кресла. – Вам лучше просто попробовать. Говорят, это довольно грязное дело». Он делает паузу и поправляет себя: «Это и есть грязное дело».

В объявлении сказано: «предоставляется обучение». Курс оказывается очень простым. Стив выдает мне пару белых полукомбинезонов, белые резиновые башмаки и сетку для волос, открывает дверь в одноэтажное металлическое здание и ведет к конвейеру. Я оказываюсь рядом с линией обезглавленных овец.

Я постучал в дверь его кабинета всего четыре минуты назад. В лондонском офисе мне потребовалось бы больше времени, чтобы преодолеть стойку администратора. Не знаю, что убедило бы меня в серьезном отношении этого заведения к благополучию животных, но начать стоит с журнала посетителей.

Помещение без окон, не больше чем десять на десять метров. Овцы подвешены на автоматизированной линии, и примерно каждый метр рабочий отделяет от них какую-то часть внутренностей или туши, превращая животное из того, что видишь в поле, в то, что видишь на полке супермаркета. Вокруг все покрыто красными пятнами. В тот момент, когда я туда вошел, кто-то не уследил за ножом и задел кожу на костяшках, как будто срезая вареное яйцо. Он смотрит на красно-белый кружок размером с монетку, появившийся у него на пальце. «Да, это и правда неприятность!» – бросает, смеясь, сосед по конвейеру.

Меня ставят перед так называемой «шкуросъемной машиной». Когда овца поступает на конвейер, у нее уже перерезана шея, отделена голова и нижняя часть ног, а кожа на передних ногах отходит от плоти. У машины имеется два зажима, которые захватывают этот свободный лоскут и тянут шкуру вниз до половины туши. «Береги пальцы», – предупреждает коллега, не подозревая, что это уже стало делом всей моей жизни. Машина заставляет меня смотреть прямо в срезанную баранью шею. Я как с высоты птичьего полета вижу грудную клетку животного. Появляется мысль: «Это легкие или почки?»

Чтобы вставить кожу в зажимы и нажать педаль, которая двигает их вниз, снимая шкуру, у меня всего около двадцати секунд. Потом конвейер приходит в движение, овца переходит к следующему рабочему, а мне подается новая туша. Если все идет гладко, двадцать секунд – это много. И совсем не так много, если кожа не отделилась, или аппарат заклинило, или предыдущий рабочий не успел отрезать от овцы задние копыта, или свободный конец кожи оторвался до того, как машина закончит цикл. Все это отнимает время.

В таких случаях шкуру приходится сдирать руками: хватаешь столько кожи, сколько можешь, и наваливаешься всей массой, чтобы отделить ее от мышц. Бывает, что все идет гладко. Иногда даже слишком. Если стаскиваешь шкуру сзади прямо вниз, шея качается, и у тебя на щеке появляется красное пятно. Стив был прав, это и правда грязное дело.

Первое, что бросается в глаза на бойне, – это неопрятность. Мне приходилось видеть по телевизору сборочные линии на автомобильных фабриках и в газетных типографиях, и эти процессы казались предельно отточенными. «Разборочная линия» совсем другая. Вроде и оборудование сконструировано специально под этих животных, и их здесь убивают и режут на куски буквально миллионами, но кажется, что ничего не прилажено. На полу – подтеки жидкостей, смешанных с шерстью и неопределенными кусками туш. Теперь я понимаю, почему английским словом shambles – «полный бардак» – когда-то называли именно скотобойни. Можно было бы и догадаться.

Еще на скотобойне шумно: из-за грохота множества машин нам приходится кричать друг другу. И хотя играет Kiss FM, я не могу разобрать половину мелодий, а новостные выпуски узнаю по характерным позывным, но времени уже не слышу. В помещении стоит неприятный запах – такой густой, что мне кажется, будто я его вижу. Остается просто сдирать шкуры и надеяться, что в какой-то момент убьют и разделают всех животных и нам объявят перерыв.

Моя «легенда» заключалась в том, что я много лет жил за границей и теперь без рекомендаций не могу найти работу. Воспользоваться ею мне пришлось всего раз во время перерыва, когда один дружелюбный коллега решает завести со мной беседу.

– Ну а чем ты занимался до этого, если вообще работал?

– Я был за границей.

– А, сидел?..

Это справедливое предположение. Бойням не приходится выбирать, кого брать на работу. В США там иногда трудятся беженцы из Сомали, готовые мириться с еще худшими условиями, чем мексиканские иммигранты. В некоторых районах Великобритании 90 % сотрудников – мигранты из стран Евросоюза. Агентства по трудоустройству помогают разобраться с национальными номерами социального страхования и местом жительства. «Предлагаем непрерывную поддержку. В нашем британском офисе понимают по-польски, по-русски, по-литовски, по-румынски, по-португальски и по-испански» – гласит объявление конторы под названием 360 Recruitment незадолго до Брексита. В другом объявлении пишут, что «умение объясняться по-английски будет преимуществом» – иными словами, необходимости в этом нет. В Forge Farm Meats, однако, работают главным образом британцы.

Череда овец подходит к концу. Человек с пораненными пальцами показывает на коробку с волосатыми мешочками, берет один из них и демонстрирует, как выдавливать бараньи яички из мошонки. «Это что, шутка такая?» – думаю я, но присоединяюсь и тихо извиняюсь перед бараном. Потом я сметаю с пола клочья шерсти, кал и неопределенные куски мяса в металлическое ведро и выкатываю его на свалку снаружи, где вонь бьет в лицо, как хулиган на игровой площадке. Когда я вываливаю содержимое, меня на мгновение накрывает ужас, что я и сам окажусь на свалке. В офисе нашей газеты человек, готовый отнести на кухню чашки из-под чая, удостаивается чуть ли не всеобщих аплодисментов.

К этому моменту я уже пришел к выводу, что работник бойни из меня неважный, но начальник, Даррен, меня ободряет. «Не волнуйся, так бывает не всегда, – сочувствует он. – Просто попались дерьмовые овцы». Я улыбаюсь, хотя не могу избавиться от чувства, что после всего, что овцам только что пришлось испытать, они, наверное, не заслужили этого последнего оскорбления. У Даррена сверху на правой руке вытатуировано True Love Sophie, а на предплечье – женщина с обнаженной грудью. Меня подмывает спросить, та же это дама или нет.

На второй день я осознаю, что Даррен прав: овцы накануне и правда были дерьмовые. Сегодня поступила новая партия животных, и качество совсем другое: жир легко отходит от мышц, и шкуросъемная машина в какой-то момент выглядит даже элегантной. Линия овец начинается и идет, идет, идет. Утренняя смена на Forge Farm Meats кажется бесконечной. Халат почти сразу же становится мокрым от пота, и я хотя бы не чувствую, как в него впитываются жидкости. Говорят, на американских бойнях рабочие носят подгузники, потому что перерывы бывают очень редко. Не знаю, что бы я сделал, если бы мне вдруг захотелось в туалет. Откровенно говоря, мой разум где-то в другом месте. Мимо проходят сотни овец. «Ничего, привыкнешь», – говорит коллега. По его словам, он работает здесь уже восемнадцать лет.

В Forge Farm Meats есть и ветеринар, как того требуют британские законы. Это единственная женщина, которую я там видел. Она ходит в каске и ведет себя неловко, как студентка на практике. «Какой ветеринар пойдет работать на бойню?» – думаю я. Мужчины относятся к ней с ироничной снисходительностью и успокаивают ее небольшими жестами. «Обязательно мой руки», – сказал мне в первый раз примерно через четыре часа смены коллега, когда ветеринарша была рядом.

Наконец, когда я уже достаточно освоился, я увидел, как происходит сам процесс убийства. Овец выгружают из грузовика, гонят в металлический ангар и оглушают щипцами под напряжением, чтобы они не чувствовали боли. Затем им перерезают горло и подвешивают металлическими крючьями к моторизированной ленте. «Как люди до такого дошли?» – думаю я. На конвейере животное еще продолжает бить несвязанными передними ногами – часто это продолжается полминуты, а иногда минуту и дольше. Это просто спазм, оно не блеет и уже не чувствует боли. Так или иначе, на бойне чувствуешь гораздо больший долг перед соседним рабочим, а не перед животным. Этих овец завтра тут не будет, а коллеги останутся.

Forge Farm Meats обвиняли в мухлеже: в 2016 году предприятие оштрафовали на £8 тыс. за продажу двум мясникам из Западного Суссекса козлятины, которая оказалась бараниной. В 2017 году Animal Aid, благотворительная организация по защите животных, заявила, что тайно сняла там фильм, на котором рабочие ходят по овцам и бьют одну из них в морду. Компания это отрицала, и уголовное дело развалилось.

Традиционные кустарные скотобойни в Великобритании исчезают: число предприятий, занимающихся красным мясом, за последние полвека упало почти на 90 %. Как и в США, здесь происходит сдвиг в сторону «мегабоен», где можно обработать больше животных с меньшими затратами. Борцов за права животных, например Sustainable Food Trust, эта тенденция тревожит: из-за того, что боен становится меньше, скот приходится долго – часто за сотни километров – везти, подвергая стрессу. После того как животное, как принято выражаться в отрасли, «ушло с фермы», взрослых овец и коров разрешается транспортировать без перерыва четырнадцать часов, свиней и лошадей – сутки. Один фермер признался мне, что его овцы из-за обезвоживания и волнения теряют после четырехчасовой поездки на бойню около килограмма – 5 % массы тела. Организация Sustainable Food Trust призывает правительство ослабить регулирование, чтобы поддержать небольшие бойни, хотя это и связано с риском злоупотреблений.

В США федеральные правила перевозки животных не такие строгие. По принятому в 1906 году «закону двадцати восьми часов» животных можно перевозить такое время без выгрузки, чтобы их накормить и напоить. За тот же период пассажир самолета потребовал бы не меньше пяти перекусов и дюжину напитков. Но даже этот закон применяют редко. Перед международной торговлей живыми животными померкла бы даже перевозка через все Соединенные Штаты. Австралия экспортирует в год более двух миллионов овец и коров, многих из которых ждет путешествие на Ближний Восток длиной пятнадцать тысяч километров. На судах распространены болезни, в том числе пневмония и сальмонеллез. Животные покрываются так называемой «фекальной коркой» – слоем собственных экскрементов. Многие ломают ноги. Трупы просто выбрасывают за борт. На видео, снятом на одном из таких судов, видно, что животные буквально падают от недостатка воды. По закону допустимая смертность во время перевозки составляет до 2 % поголовья: это значит, что на одном судне может погибнуть от двух до трех тысяч. Время от времени суда тонут: в 2019 году такое кораблекрушение произошло у берегов Румынии, погубив более чем четырнадцать тысяч овец. Евросоюз упорно отказывается запрещать экспорт живого скота.

После обеда мой коллега объявляет, что сейчас мы будем «работать с хрюшками»: в предубойный загон снаружи доставили шестьдесят или около того свиней. «Хоть какое-то разнообразие», – пожимает плечами другой.

Свиньи и правда другие. Они очень социальные животные. Они не просто хрюкают, а общаются. Свиньи хотят не только еды и безопасности – им нужны стимулы и компания. Взаимодействуют они даже носом, нежно прикасаясь друг к другу пятачками и головами. Поскольку они предпочитают выбирать новые предметы, а не те, с которыми уже раньше имели дело много дней назад, у них, видимо, неплохая память. Свиньи – игривые существа: если дать им такую возможность, они будут толкать мячики и приносить палки, бегать кругами и устраивать бои. Они отличают людей, которые их кормят, от незнакомцев. Свиньи, как и собаки, умеют пользоваться зеркалами, чтобы находить предметы, а в некоторых экспериментах – например, где с помощью джойстика надо двигать курсор на экране, – даже превосходят собак. В других отношениях, в том числе умении понимать человеческие жесты, собаки оказываются лучше.

На бойне важнее то, что свиньи способны учуять кровь: нюх у них во много раз чувствительнее человеческого. Вполне вероятно, они чувствуют, что их ждет. Когда их отделяют от стада, это вызывает стресс. Американский фермер Боб Комис рассказывает об очень распространенном явлении: когда все свиньи убиты, последняя осознает, что осталась одна, и может буквально потерять рассудок и навредить себе. Свиньи не всегда покорно идут на смерть, но на бойне это вызывает не сопереживание, а побои и пинки.

Свиньи неспокойны и в этот день. Они визжат, когда их запихивают в загон. Они визжат, когда их тащат внутрь. Последние моменты их жизни полны стресса. Как и овец, их оглушают электричеством, вызывая нечто вроде эпилептического припадка. Животные цепенеют, перестают дышать и теряют сознание, после чего их можно убить. Однако этот метод подразумевает, что работник каждый день с каждым животным делает свое дело правильно. В хаосе конвейера этого не бывает никогда, и животных оглушают не так, как надо. На многих бойнях свиней вместо этого заталкивают в металлические камеры, наполненные на 80 % углекислым газом: он эффективно вытесняет кислород из организма животного и убивает его мозг. Организация Compassion in World Farming предлагает запретить этот метод, поскольку он, как утверждается, вызывает «жжение, а потом ощущение как у тонущего». Свиньи могут терять сознание на долгие тридцать секунд. На видео они визжат, когда их опускают в камеру. Многие дебаты вокруг животноводства исходят из того, что проблема не в убийстве как таковом, а в том, что безболезненных методов массового забоя не бывает: рабочий не может оборвать жизнь по щелчку пальцев.

В Forge Farm Meats оглушенные свиньи, подвешенные за задние ноги, идут по конвейеру, и я вижу, как коллега делает последний разрез: нож входит снизу шеи, и струя крови брызжет как из крана в ванной. Если бы мы не были бригадой рабочих в униформе, это казалось бы непростительным варварством. Но на самом деле я чувствую только оцепенение и то, что во мне теперь немного меньше человеческого, чем когда я сюда пришел. Кровь течет на металл. Она хлещет так обильно, что пол защищают специальной шторкой вроде той, которая в аэропортах не дает чемоданам упасть с ленты. Свиньи, как и овцы, продолжают бить ногами после разреза. Десять секунд, двадцать секунд, еще дольше. В конце концов их снимают с крюков и кладут в ванну, оттуда – на тележку. Все они ярко-розового оттенка, как будто слеплены из резины, и почти лишены волос.

В случае свиньи от шкуросъемной машины мало толку, поэтому мне вручают паяльную лампу и говорят пройтись ею по коже, чтобы щетину было легче соскоблить. «Если передержишь, позеленеет», – объясняют мне. Обработать надо обе стороны туши, и, чтобы ее повернуть, проще всего ухватиться за хвост. Это рискованная задача: мне постоянно кажется, что я обожгу рабочих по обе стороны от меня, а они выглядят способными уладить любой трудовой спор без лишних инстанций.

В конце концов я обрабатываю последнюю свинью, сметаю с пола копыта, снимаю комбинезон и начинаю мыть руки так тщательно, как еще никогда не мыл. Парень, который трудится на бойне уже год и любит громко болтать о своих успехах в спортзале, интересуется, собираюсь ли я тут остаться. «А какая работа тут самая хорошая?» – спрашиваю я, чтобы сменить тему. «Все зависит от того, что у тебя лучше получается, – отвечает он. – Лично я люблю потрошить».

* * *

Пол Маккартни как-то сказал, что «если бы у боен были стеклянные стены, все были бы вегетарианцами». По моим прикидкам, среди моих коллег по Forge Farm Meats вегетарианцев было немного. Мне хотелось бы написать, что работа там меня шокировала, но это было бы не вполне верно. В ручном труде есть какое-то удовлетворение, как минимум пока тебе не наскучит однообразие. Forge Farm Meats не самое чистое и безопасное место, и я не буду рекомендовать вам туда устроиться, но там был по-своему дух товарищества. Когда кто-нибудь говорил тебе перестать маяться дурью и работать нормально, это хотя бы сопровождалось признанием, что ты с ним в одной команде.

Моя первая реакция на работу на бойне была связана не с этическими или юридическими аспектами этого процесса. Дело было во власти – нашей власти над другими животными. Совершенно полноценные, чувствующие существа за десять минут превращались в груду съедобных кусков, и у нас, пары дюжин мужчин без особенной квалификации и подготовки, была власть делать это почти безнадзорно и без копания в себе. В коллективе бойни всякое чувство индивидуальной ответственности за происходящее быстро растворялось. Когда видишь, с какой готовностью мы сегодня манипулируем животными, совсем не так легко отвергать Декарта с его представлением о фундаментальном отличии животных или осуждать возниц XIX века, которые загоняли лошадей. На скотобойне любовь – отдаленная эмоция.

Меня никогда не убеждала мысль, что убивать животных – это плохо само по себе. Это всегда казалось мне упрощением. Взять, например, применение их тканей для спасения человеческих жизней. Свиные кровеносные сосуды уже сейчас используют в трансплантологии. За последние несколько лет запрет на исследования с использованием органов животных был снят в США, Австралии, Новой Зеландии и некоторых других странах. Ученые теперь пытаются пересадить от свиней человеку печень, легкие, почки и даже клетки мозга. Группа ученых из Мэрилендского университета пересадила сердце бабуинам, и они прожили больше года. Здесь есть свои этические и практические нюансы, но в принципе это можно оправдать, если вы, как и я, исходите из того, что человеческая жизнь важнее жизни свиньи.

Тем не менее осторожный, вдумчивый обмен одной жизни на другую и бездумное, массовое современное животноводство – это не одно и то же. В Великобритании забивают одиннадцать миллионов свиней в год, в Японии – шестнадцать, в Германии – пятьдесят семь. В США забивают целых сто двадцать пять миллионов свиней. Причем бойням разрешено убивать до тысячи ста шести голов в час – одну каждые три секунды. И даже этот лимит администрация Трампа предложила убрать, чтобы компании сэкономили средства. В США в год убивают тридцать три миллиона коров – в четыре раза больше, чем в Великобритании, Японии и Германии, вместе взятых. В случае кур масштаб больше на порядок: миллиард в Великобритании и девять миллиардов в США в год. Когда говорят, что мясо стоит недорого, на самом деле имеется в виду, что дешево стоит жизнь.

Существует мировая тенденция: когда страна богатеет, ее жители начинают есть больше мяса. Вопрос только в том, насколько больше. Британцы в среднем съедают восемьдесят килограммов мяса в год, немцы – почти девяносто. Средний американец тем временем потребляет в год сто двадцать четыре килограмма, то есть в три раза выше среднемирового показателя. Даже Япония, где традиционно едят рыбу, за последние сорок лет удвоила потребление мяса на душу населения – император Мэйдзи, наверное, был бы очень рад. Чтобы удовлетворить такой спрос, создана система, которая позволяет «обрабатывать» животных миллиардами.

Поскольку мы прячем эти убийства, а бойни по престижу находятся внизу списка вакансий, злоупотреблений не избежать. На YouTube можно найти клипы, где британские овцы застревают на конвейерной ленте, которая несет их к смерти, а свиней бьют металлическими воротами. Можно увидеть, как бельгийских коров гонят палками, а они скользят по металлическим механизмам и, кажется, пытаются убежать из замкнутого пространства. Если подобные вещи происходят на планете, где животных любят, не хотел бы я увидеть планету, где животных ненавидят.

Не одну неделю после работы на Forge Farm Meats я ловил себя на том, что в ресторанах и в гостях у друзей качаю головой из-за контраста между беспечностью скотобойни и утонченностью застольных ритуалов. Я осознал, что сумел выдержать это испытание, потому что относился к нему как к военным действиям и сосредоточился на выживании. Однако войны оправданны только тогда, когда они необходимы, когда есть некая высшая цель. В чем высшая цель всей этой крови, визга и испытания человеческой психики? Вместо того чтобы спрашивать людей, почему они вегетарианцы, не стоит ли спросить, ради какой высшей цели требуется есть мясо?

Некоторые мясоеды заявляют, что животных надо есть ради них самих. В конце концов, если бы свиней, коров и кур не убивали, их и не разводили бы, и, следовательно, мы не лишили бы их жизни. Может быть, неестественная смерть – просто цена, которую они платят за существование? Разве не было бы хуже, если бы этих животных вообще не было на свете? Такие вопросы заставляют меня вспомнить место почти столь же жестокое и бесконечное, как мои смены на Forge Farm Meats, – университетские консультации по философии. Но не буду вдаваться в долгие философские дебаты. Мой ответ таков: у нас нет обязанности вызывать появление новых животных. Животные, которых нет сегодня, не имеют и интереса существовать завтра. Если бы имели, у нас была бы обязанность создавать в этом мире как можно больше животных – и на чем тогда надо было бы остановиться? Заполонить все поля максимальным числом коров и баранов? В этом случае следует предположить, что нерожденные люди еще сильнее заинтересованы в своем существовании. Может быть, мы все обязаны иметь больше детей? Утверждение, что мы поедаем животных ради них самих, не менее ханжеское, чем заявления педагогов, будто бы телесные наказания вредят им больше, чем детям.

И уж тем более мы не обязаны обеспечивать появление новых животных, если у них не будет хорошей жизни. Естественные условия не может предоставить ни одна ферма, да и понятие естественности в случае одомашненных животных не имеет смысла. Вопрос в том, может ли ферма удовлетворить инстинкты, которые появились у животного в ходе эволюции. Дикие кабаны склонны передвигаться небольшими группами, а старшие самцы у них – одиночки. В США же три четверти свиней выращивают на агропредприятиях с как минимум пятью тысячами других свиней.

Развитие промышленных свиноферм, особенно в Айове и Миннесоте, примечательно. В 1992 году такое учреждение в США «отгружало» в среднем девятьсот сорок пять свиней в год, к 2009 году – более восьми тысяч трехсот. При такой интенсивности производства животных лишают пространства, а зачастую и солнечного света. Их окружает металл. Вести естественную жизнь и общаться они просто не могут. Многих свиней вынуждают жить на решетчатом металлическом полу: они не могут рыться в земле и именно из-за этого, видимо, часто кусают друг друга за хвосты, причиняя боль и вызывая инфекции. Чтобы справиться с этим явлением, хвосты поросятам часто купируют – операцию проводят без анестезии и в ущерб их дальнейшему благополучию. В Евросоюзе в 2008 году распорядились прекратить рутинную ампутацию хвостов и обязали фермеров обогатить обстановку, в которой живут свиньи. Прошли годы. Удаление хвостов остается обычным делом в большинстве стран Евросоюза, а на обогащении среды очень многие экономят. В Дании и Германии, успешно экспортирующих свинину, свиней содержат в еще худших условиях, чем в Великобритании и Швеции: пренебрежение животными оказывается выигрышной торговой стратегией. Купирование хвостов остается законным и в США. Фермеры отстаивают его как единственный способ не дать свиньям кусать друг друга, хотя было показано, что добавление соломы не менее эффективно. Болезненная операция просто дешевле, ведь лишние страдания животных ничего не стоят.

Популярной операцией является и кастрация. Дело в так называемом «запахе хряка»: у свиней мясо мужских особей имеет неприятный привкус. На некоторых фермах проблему решают отбраковкой молодых поросят, однако для приготовления прошутто животное должно быть старше девяти месяцев и уже достичь половой зрелости. Если вы когда-нибудь ели пармскую ветчину из самца свиньи, он прошел кастрацию – вероятно, с применением обезболивающих, но без анестезии. Страны Евросоюза движутся к введению обязательной анестезии, хотя и здесь долгосрочное воздействие на здоровье не берется в расчет.

Многих беременных свиней вплоть до опороса держат в «станках для свиноматок», которые чуть больше их тел. Эти устройства – справедливее было бы назвать их клетками – не дают животному развернуться и вообще сильно сковывают движения. Темпл Грандин, один из самых прославленных американских специалистов по разведению животных, говорит, что это как «поселить свинью на сиденье самолета». Свиньи не могут заниматься естественными для себя делами, например искать пищу. Они вообще лишены физической активности. Им приходится грызть прутья, они ранятся о твердый пол. Их мышцы слабеют, а кости на треть теряют прочность. Свиноматка может провести в этих металлических клетушках практически всю жизнь за исключением короткого периода опороса, когда ее переводят в «станок для опороса», где есть место, чтобы кормить поросят.

Евросоюз сейчас собирается принять постановление, ограничивающее содержание свиноматок в клетках до нескольких недель за всю беременность, но в США клетки по-прежнему остаются популярными. Некоторые компании обещают отказаться от этих «станков», но хитро переопределяют эту цель так, чтобы первые несколько месяцев беременности продолжать их использовать. Суммарно такая «свободная» свиноматка может провести в клетке около 40 % жизни. Корпорация Tyson, один из крупнейших в мире производителей мяса, заявляет, что 80 % свинины получает от животных, содержащихся в станках. Многих из оставшихся 20 % тоже держат в клетках, просто не постоянно. Совет «не вникать в производство колбасы» появился неспроста.

Почти половина мирового поголовья свиней живет в Китае. Исторически там преобладали мелкие крестьянские хозяйства, но теперь происходит сдвиг в пользу крупного производства – предприятий с несколькими тысячами животных, которых также зачастую держат в станках. В Европе проходят протесты против двух- и трехэтажных свиноферм, где свиньи еще больше оторваны от земли, в которой так обожают копаться, а в Китае никого не удивишь двенадцатиэтажными постройками, в которых на каждом этаже набито более тысячи двухсот свиноматок, до самой смерти не покидающих этого помещения. В СМИ какой-то остроумец придумал для этих металлических многоэтажек поразительное название «свиной отель». Это не вызывает у меня желания есть свинину – скорее, отбивает охоту жить в гостинице.

Промышленные фермы – единственный способ производить дешевое мясо в масштабе, удовлетворяющем мировой спрос. Большинство мясоедов не оправдывает такие методы – кур без выпаса, свиней в металлических клетках и коров, которых круглый год держат в стойле, – но утверждает, что есть более правильное животноводство, где животные живут счастливо вплоть до самой смерти (или хотя бы до начала многочасовой транспортировки). Этим аргументом обычно кончаются мои попытки побеседовать о вегетарианстве: «Я стараюсь есть мясо только из хороших источников» и «Животным там неплохо живется».

Возможно, есть способ решить квадратуру круга и примирить крайности, а возможно, это просто мираж, слишком хороший, чтобы быть правдой. Мне захотелось разобраться в этом вопросе, поэтому я снова отправился на сайты по трудоустройству и нашел вакансию свинопаса на ферме. Через несколько дней в лучах позднего осеннего солнца я ехал на северо-восток из Лондона, мимо Кембриджа и ипподрома в Ньюмаркете, – в самое сердце британского свиноводства.

* * *

Головной офис фермы расположен в маленькой деревушке, где есть только ряд больших домов с припаркованными автомобилями – ни магазинов, ни пабов. Я въехал во двор и подождал руководителя. Энди оказался похож на директора школы: стройный и умный, в чистом халате и с выпяченной грудью. «Что вызвало у вас желание заняться выпасом свиней?» – интересуется он. Наверное, на этот вопрос есть несколько правильных ответов, но я быстро понимаю, что вариант «пишу книгу о том, должны ли люди есть мясо» в этот список не входит.

Энди обожает свою работу и своих свиней – по крайней мере, если судить по тому, как часто он повторяет, что обожает свою работу и своих свиней. «Мы обожаем животных. Это они нам платят зарплату», – искренне признается он, пока мы едем на его пикапе вдоль свинарников. Он качает головой, вспоминая землевладельцев, которые видят в свиньях лишь способ «улучшить почву»: животные роют землю, поедают попавшиеся корешки и обильно удобряют участок навозом. (Производители картофеля считают это полезным, хотя в перспективе переворачивание почвы плохо отражается на плодородии.)

Энди останавливает машину, и мы входим на выпас, переступив через ограду. Проволока под напряжением протянута так низко, чтобы попасть в узкое поле зрения свиньи. Животные с любопытством к нам подходят. Они бледно-розовые, широкие и неожиданно подвижные.

Я тут же вспоминаю мамино предупреждение, что если тебя укусит свинья, то не отпустит, пока не упрется в кость. Я говорю об этом Энди, и он выглядит искренне озадаченным. Свиньи принюхиваются, хрюкают и вообще проявляют интерес – никаких признаков агрессии или непредсказуемости. Одна из них нюхает бедро хозяина и тычет пятачком в карман халата. «Девяносто процентов из них отличные», – заявляет он и шутит, что сотрудники доставляют ему больше головной боли, чем животные.

Британские фермы считаются хорошим местом для свиней по сравнению с тем, что происходит в других странах. В основном их здесь держат на воле, а не в мегасвинарниках, популярных в США, и кастрацию поросят мужского пола почти не практикуют, хотя закон этого и не запрещает.

Ферма Энди – питомник. Родившихся здесь поросят через четыре недели отправляют для откорма в другие места. Свиноматок в период опороса и на поздних сроках беременности держат в отдельных помещениях с полукруглыми металлическими крышами, похожих на маленькие бомбоубежища.

До меня доносится неприятный скрежет – свиньи жуют камни. Это выглядит довольно сюрреалистично: у каждой свиньи во рту горсть крупной гальки. Специалисты точно не знают, зачем они это делают. Энди считает, что для свиньи естественно весь день что-нибудь жевать, а кормят их всего раз в день концентрированными злаками. Он тоже считает, что жевать камни немного странно.

Энди знает и о том, что из-за голой почвы ферма выглядит совсем не идиллически, и планирует добавить траву, ведь именно это ожидают увидеть посетители. «Если миссис Домохозяйка приедет и увидит прыгающих вокруг свинок, она скажет: “Да, обожаю свинину”», – искренне признается он мне. Позже он устроит мне проверку в новой должности и снова подчеркнет свою страсть: «Мне хочется, чтобы вы полюбили это дело».

После одомашнивания мозг и зубы сельскохозяйственных животных постепенно уменьшились, а тела буквально раздулись. Последние несколько десятилетий фермы целенаправленно выводят свиней так, чтобы они были крупными, жирными и давали больше приплода. Дикие кабаны обычно приносят потомство раз в году и рожают в среднем пять поросят. Домашние свиньи поросятся раз в пять месяцев, и детенышей у них в два с лишним раза больше. По сравнению со Средневековьем племенные свиноматки стали в три раза тяжелее и в три раза плодовитее. Мы, люди, предпочитаем иметь все меньше детей, а сельскохозяйственных животных заставляем рожать все активнее. Странная форма любви.

Животноводство построено на числах. Если свиноматка приносит двадцать восемь поросят в год, Энди может расслабиться. Если нет, финансовые перспективы становятся туманными. Период вынашивания у свиньи продолжается сто сорок три дня, средний помет составляет одиннадцать поросят. Каждый поросенок стоит £16. Одиннадцать поросят – как раз предел: после тринадцати выживаемость падает, и у пятнадцатого поросенка всего лишь тридцатипроцентный шанс дожить до отлучения от свиноматки. Все стадии процесса упорядочены. Кормление и фертильность свиней подчинены достижению максимальной продуктивности. Каждые три недели их доставляют на грузовиках в разные части фермы. Описывая все это, Энди быстро переходит на жаргон, и я перестаю улавливать суть. «Система очень эффективная, но это система», – подытоживает он, и это я понимаю.

Размножение на ферме тоже представляет собой отлаженную процедуру. Самцы никогда не касаются самок: для этого есть готовые мешочки с семенем хряка. В первый день работы мы отправляем свиноматок по четыре в небольшой загончик. Я стою с мешочком, и жидкость медленно течет по вставленной трубке. Свиньи слегка протестуют. Чтобы поднять им настроение, по другую сторону ограждения ставят гормонального черного борова. Все опосредовано людьми. Чем бы свиньи ни занимались в этот момент, это точно не секс.

Что можно сказать про такую ферму? Поросята Энди получают одобрение RSPCA, а для этого необходимо соответствовать ряду стандартов в отношении хорошего содержания. Стандарты для свиней изложены на девяноста шести страницах. В них говорится, сколько места животное должно иметь у кормушки (в 1,1 раза больше ширины в плечевом поясе), сколько ей положено места для сна (половина квадратного метра на стокилограммовую свинью), сколько соломы должна иметь беременная свинья до опороса (как минимум два килограмма в течение сорока восьми часов, чтобы она смогла обустроить гнездо). Поросят можно отнимать от матерей только спустя двадцать восемь дней либо через двадцать один день с переводом в тщательно очищенное и продезинфицированное помещение. Фермеры обязаны сводить к минимуму травлю. Это золотой стандарт, и такая свинина премиум-класса в супермаркете получит прибавку в цене.

Принципы RSPCA не вмешиваются, однако, в общую рутину. Зачастую свиньям проводят искусственное осеменение с раннего возраста, а как только их производительность падает или они становятся громоздкими и душат собой неоправданно много с экономической точки зрения поросят, их отправляют на бойню. На этой ферме выбирать лишних свиней – одно из самых нелюбимых занятий. Дикие кабаны живут до четырнадцати лет. Вислобрюхие свиньи, которых держат в качестве домашних животных, доживают до двадцати пяти. На ферме свиноматку обычно впервые оплодотворяют уже на шестой месяц и примерно в трехлетнем возрасте, после шести пометов, отбраковывают. Ее поросята проживут пять-шесть месяцев. Если людей убивали бы на аналогичных стадиях жизни, мы бы не доживали до пятого дня рождения. Нам хочется верить, что животным на фермах живется неплохо, но они, можно сказать, вообще не живут.

Современные свиноматки такие огромные, что могут случайно лечь на собственных детей и убить их. (Здесь чувствуется некая метафора о влиянии людей на окружающую среду.) Одна из моих задач – проверять свинарники на предмет этих мертвых поросят – жертв «давления приплода». Я замечаю одного в углу свинарника, тянусь к трупику и понимаю, что под соломой лежат еще два, которые явно задохнулись много дней назад. В другом свинарнике свинья застыла на другом умершем поросенке, и я задумываюсь, есть ли привязанность между братьями и сестрами. Размером и оттенком поросята напоминают человеческих младенцев и такие же теплые. После пары дней лежания мертвыми в соломе они теряют цвет и мягкость и становятся серыми, с туго натянутой кожей.

В этом извлечении трупов из соломы есть что-то жуткое: смерть поросят – просто финансовый убыток, их исчезновения не замечает собственная мать. Я побросал тела в дурно пахнущее ведро, вокруг которого кружили мухи, и ушел. С отвратительной процедурой сбора тел я еще как-то мог справиться, зажав нос и отведя глаза, но бессмысленность переварить не мог. Несколько месяцев спустя я по электронной почте задал ряду европейских экспертов вопрос: бывают ли случаи, что самки кабанов в дикой природе душат свой приплод? Ответ был простой: мы не знаем, потому что на эту тему не было исследований, однако это представляется маловероятным, учитывая, что кабаны меньше свиней и имеют меньше детенышей. Еще у них не бывает постоянных убежищ. Они делают в лесу временные гнезда, где, в отличие от свинарников, нет стен, так что у поросят в случае чего больше шансов выбраться.

В 1964 году писательница и квакер Рут Харрисон опубликовала книгу Animal Machines – обвинение интенсивному животноводству в его ранней форме. Работа оказалась не слишком популярна, но пятнадцать лет спустя британские ученые пришли к мысли, что животные на фермах должны иметь «пять свобод»: не страдать от жажды, голода и недоедания; температурного и физического дискомфорта; боли, травм и болезней; страха и стресса, а также иметь возможность нормально себя вести.

Эти свободы сформировали наши представления о благополучии. До того как я устроился работать на ферму, они казались мне довольно исчерпывающим описанием хорошей жизни, но сейчас я осознал, насколько они недостаточны. Проблемы с разведением сельскохозяйственных животных гораздо глубже, чем форма помещений и качество корма, и начинается с интенсивной селекции мясных пород. Естественный эволюционный отбор направлен на то, чтобы животные не стали едой: у кабанов он, например, поощряет хитрость, подвижность и скорость. Наше животноводство поощряет прямо противоположные качества и искажает биологию до такой степени, что свиньи своими огромными телами непреднамеренно убивают потомство.

Хотя биология животных меняется, инстинкты у них остаются во многом такими же. Подобно кабанам, свиньи – если дать им такую возможность – будут переходить между открытыми и лесистыми участками. У кабанов самки целый год держат поросят рядом. Можно предположить, что одомашненные свиньи делали бы то же самое, будь у них выбор. Мы все дальше уводим этих животных от того, какими они эволюционировали. Современное животноводство приводит к деградации их жизни, лишает выбора и счастливых случайностей. Способность принимать решения, играть, образовывать отношения – то самое, что делает животных такими особенными, – на ферме только мешает. Это существование, а не жизнь.

В фермерской школе я взглянул на станки для опороса, и мне стало физически плохо. Окажись я на промышленной свиноферме, где таких станков сотни, я наверняка был бы возмущен. Но даже на этой ферме, где намерения добрые, меня не покидало мучительное чувство. Свиньям не хватает чего-то фундаментального. Их корм, продолжительность их жизни и паттерны разведения всецело под контролем человека. Пространство для проявления воображения и социального поведения строго регламентировано. На моем участке больше восьмисот свиней. Шанс понять их личность и потребности ничтожен. Мы не едим собак, потому что видим в них личность. Не лучше было бы есть животное, у которого была настоящая жизнь, был шанс развить свою индивидуальность, было что-то, кроме вынужденной покорности? Невозможно сформировать отношения, которые компенсировали бы жестокость убийства. Может быть, коровы, свиньи и овцы в чем-то уступают нам по умственным способностям, но они по-прежнему наделены чувствами, потребностями и инстинктами. Если нас самих подчинил бы другой вид, считали бы мы подобное обращение с нами справедливым?

В журнале New Yorker была карикатура. Хирург во время операции говорит молодой свинье: «Так, это ребра. Боюсь, они очень аппетитны». Однажды мы заканчиваем работу на ферме около четырех часов дня, и я отправляюсь в гости к дяде, который живет неподалеку. Он готовит на гриле свиные отбивные. У меня появляется порыв еще раз себя испытать, и я отодвигаю в сторону вегетарианские принципы. Свинина по консистенции очень похожа на хлеб. Она как жесткая губка и при укусе выделяет сок. «И правда вкусно», – думаю я. Но вкус длится всего несколько секунд. «И это все? Ради этого мы все это устроили?» – появляется следующая мысль. С тех пор я никогда больше не ел мясо. И никогда не жалел, что от него отказался.

* * *

В мире есть люди, для которых соблюдать вегетарианскую диету почти невозможно. Буддизм проповедует ненасилие в отношении животных, однако в Тибете, где хоть что-то вырастить очень трудно, буддистское население питается в основном мясом, предоставляя забивать скот профессиональным мясникам – мусульманам. Однажды я спросил одного монгольского монаха-буддиста, как ему живется в стране, где так мало пахотных земель. Он улыбнулся и ответил, что если убийство происходит не на твоих глазах, то это, может быть, не такой уж и грех. Буддийским монахам не откажешь в прагматизме.

Однако в современных богатых странах большинство людей могут отказаться от мяса – если только по-настоящему воспротивятся интенсивному животноводству, – но просто решают этого не делать. Некоторые потребители (судя по исследованиям, прежде всего женщины) испытывают все больший дискомфорт по поводу красного мяса, некоторые требуют улучшения стандартов содержания коров и свиней, но в основном у нас уже сформировались «слепые пятна». Они находятся на месте ложных предположений, что кроваво-красный стейк связан с бо́льшими страданиями, чем светлая куриная грудка, не говоря уже о рыбьем филе. В Европе неожиданно много – около четверти – тех, кто называет себя вегетарианцами и ест курятину как минимум раз в неделю.

В 1920-х годах средний американец съедал около двухсот граммов курятины в год. Теперь – сорок пять килограммов. В Германии, Великобритании и США среднестатистический житель ест более чем в два раза больше курятины, чем в 1980 году. Это произошло не из-за открытия какого-то неиспользованного источника кур: просто были построены огромные фермы, где птиц доводят до границ их биологических возможностей. В настоящее время существует два типа кур: бройлеры, которые идут на мясо, и несушки, которые производят яйца. Бройлеры представляют собой причуду генетики. Они растут так быстро, что лапы и сердце просто не выдерживают. Со времен Второй мировой войны их масса тела удвоилась, и теперь многие просто оседают на пол или внезапно умирают. Выживших держат в основном в закрытых курятниках без естественного освещения. Птиц там столько, что их мучения и деформацию мало кто замечает. Царят теснота и антисанитария, путь к чистому белому мясу усеян фекалиями. Способны ли куры понять страдания других кур? Ученые решили посмотреть, как они реагируют на обдувание их и их цыплят вызывающими дискомфорт облаками воздуха, и выяснили, что неприятности потомства повышали частоту сердечных сокращений сильнее, чем собственные неудобства. Куры начинали кудахтать, и их поведение соответствовало как минимум сопереживанию. Эти птицы не клюющие автоматы. У них своя социальная иерархия, острое зрение и разные сигналы тревоги для разных хищников.

В любой момент на свете живет более двадцати двух миллиардов бройлеров; вероятно, куры благодаря этому – самые многочисленные птицы в истории планеты. Дикая джунглевая курица живет несколько лет. Бройлеров – ее одомашненных родичей – убивают в пятинедельном возрасте. Это немногим больше, чем продолжительность жизни комнатной мухи. Птиц везут на бойню в тесных клетках и во время убийства травмируют, часто подвешивая вверх ногами в металлических кандалах. По британским законам они могут находиться в таком положении до минуты, прежде чем их оглушат или убьют. В США более полумиллиона птиц каждый год убивают ненадлежащим образом. Среди всех сельскохозяйственных животных они, видимо, больше всего уязвимы для злоупотреблений со стороны уставших, раздраженных рабочих – наверное, потому, что это птицы, а не млекопитающие. Инспекторы, как в США, так и в Европе, вряд ли это увидят, потому что им урезают бюджеты. Как писал Питер Сингер, «нет сомнения, что из всех животных больше всего страданий в глобальном масштабе мы причиняем курам».

Мясо меняет все наши отношения с животными. Говоря о своих животных, люди часто упоминают своих питомцев, но наш след в животном мире – это не могилки в саду и не фотографии на страницах в «Фейсбуке», а бойни и фермы. У человека за всю жизнь обычно бывает всего несколько домашних животных. При этом средний британец съедает около двадцати кур в год. Если потребление мяса останется на текущем уровне, родившийся сегодня британский младенец за свою жизнь успеет съесть эквивалент пяти коров, двадцати овец, двадцати пяти свиней и тысячи семисот восьмидесяти пяти кур. В этот баланс смертей не входят заболевшие и погибшие раньше времени животные, которые не успели добраться до бойни и оказались в ведре с отходами. В него не входят и куры, которые часами стоят без движения в своих курятниках, пока рабочий не вызволит их из этого незавидного положения.

В потреблении мяса лежит когнитивный диссонанс. Есть собаку и есть корову – одно и то же с точки зрения страданий, но мы убеждаем себя, что вид имеет значение. Однажды ученые провели эксперимент. Одной группе американцев сообщили, что в Папуа – Новой Гвинее живут кенгуру, а другой группе – что в Папуа – Новой Гвинее едят кенгуру. Обе группы затем спросили, могут ли кенгуру чувствовать боль. Оказалось, что те испытуемые, которым говорили, что этих животных едят, реже допускали такую возможность. Акт поедания меняет наше мнение. Если дать человеку поесть говядины и спросить, страдают ли коровы от боли, он с меньшей вероятностью скажет «да», чем после угощения орехами. Если перехвалить умственные способности тапиров – диких животных, которые с виду немного напоминают свиней, – люди будут говорить, что тапиры заслуживают большей заботы. Если сказать то же самое про свиней – нет. Иначе говоря, мы едим животных не потому, что принижаем их страдания, а принижаем их страдания, потому что хотим их есть. Это так называемый «мясной парадокс»: у людей, которым животные в целом небезразличны, получается не обращать внимания на сельскохозяйственных животных. Психолог Хэнк Ротгербер дал нескольким мясоедам прочесть короткий текст о вегетарианце, а еще нескольким – о человеке, который избегал клейковины. Оказалось, что первые после этого чаще отрицали умственные способности животных: само чтение о вегетарианцах переводит всеядных людей в защитный режим.

Отказ от мяса не новая идея. Вегетарианцами хотя бы какую-то часть жизни были Пифагор, Леонардо да Винчи, Бенджамин Франклин, Лев Толстой, Джордж Бернард Шоу, Махатма Ганди, Мэри Шелли, Адольф Гитлер, Стив Джобс. Любой список, в котором есть Гитлер, явно неидеален, а еще довольно много вегетарианцев предпочло бы, чтобы в нем не было такого перекоса в сторону чудаков. В XIX веке, когда было изобретено слово «вегетарианство», оно было синонимом религиозного воздержания. Сильвестр Грэм, пресвитерианский проповедник и один из создателей основанного в 1850 году Американского вегетарианского общества, был убежден, что здоровью вредит не только мясо, но и белая мука, алкоголь, кофе, чай, горчица, уксус и перец. Хочется верить, что у его последователей было мало вкусовых сосочков. Когда Ганди отправлялся учиться в Лондон, он дал матери три обещания: не есть мясо, не пить спиртное и не заниматься любовью вне брака. В 1970-х годах самые знаменитые вегетарианские рестораны Великобритании входили в сеть с самоироничным названием Cranks – «сумасброды». Вегетарианство по-прежнему воспринимается как отсутствие чего-то и отказ от удовольствий. Раз ты такой, ты не можешь присоединиться к компании.

В 1982 году журналист Брюс Фаерштейн написал книгу под названием Real Men Don’t Eat Quiche – пародию на современную мужественность, которая быстро стала бестселлером. Тем не менее мужчины действительно смотрят на мясо по-другому. Согласно одному исследованию, когда женщин просили обосновать свое потребление мяса, они старались убрать ассоциации между едой и страданиями животных. Мужчины, напротив, были склонны к прямым объяснениям и упоминали, например, о превосходстве человека. Это поразительно, но женщины в 2020 году составили 83 % участников акции Veganuary. Можно пошутить, что раз тебе так хочется быть мужчиной «старой школы» – вроде тех, которым нужны невероятные подвиги и которые «не потерпят такой фигни», – то лучше ругайся по поводу отсутствия в меню вегетарианских блюд.

Раскол проходит и по политическим линиям. Консерваторы реже бывают вегетарианцами и реже доброжелательно относятся к этой идее, а если все же решают не есть мясо, то с меньшей вероятностью сохраняют эти убеждения – наверное, потому, что знакомые их не разделяют. Однажды я брал интервью у Найджела Фаража, поборника выхода Великобритании из Евросоюза. Он предложил встретиться за обедом в бифштексной в лондонском Сити. Когда я заказал себе козий сыр, он чуть не упал со стула. В США есть межрасовые различия: белые намного реже говорят, что сократили потребление мяса.

В детстве я ел колбасу и куриные грудки. Подростком я работал в отделе деликатесов в супермаркете и однажды порезал кончик большого пальца правой руки, поспорив, что сделаю самый тонкий ломтик пармской ветчины. Я ел змею, кролика и сваренного заживо лобстера и лишь годы спустя почувствовал какие-то угрызения совести и желание измениться. Мы с женой обручились после сеанса дегустации мяса сухого посола (с вином). Когда я стал вегетарианцем, друзья завалили меня вопросами, чего мне больше всего не хватает. Конечно, бекона? Стейков? На самом деле самым сильным чувством было облегчение. Пища приносила мне удовлетворение уже тем, что я не удовлетворял голод за счет страданий других животных. Какой еще мясной парадокс? У меня был вегетарианский парадокс: убрав мясо, я ощутил, что продуктов, которых мне хочется, стало не меньше, а больше. Вегетарианство – это наличие, а не отсутствие.

«Только не становись веганом, – сказала мне моя жена Сьюзи, сама вегетарианка, – а то придется с тобой развестись».

Я был полон желания последовать ее совету, пока не узнал, как работает молочная индустрия.

* * *

Если вы всерьез беспокоитесь о благополучии животных, то придется отказаться от молочных продуктов. И лучше сделать это даже раньше, чем от говядины. Большинству молочных коров живется еще хуже, чем мясным. Человеком, который в конце концов меня в этом убедил, стал специалист в этой области, шотландский фермер по имени Дэвид Финли.

Финли – большой любитель поговорить. Каждая его фраза неизбежно ведет к следующей. Пытаться вставить слово бесполезно и даже жестоко, учитывая, как ему хочется рассказать мне историю своей фермы и своих коров. «Девяносто девять процентов фермеров считают, что “этого нельзя делать ни в коем случае”, это причуда, это так нелепо, что не стоит даже об этом думать, – рассказывает он, когда мы впервые беседуем по телефону. – Даже ребята, которые занимаются органическими продуктами, считают, что я немного задираю планку».

Финли – необычный молочный фермер. Этот стройный мужчина с полосой седых волос вокруг большой лысины проводит один из самых радикальных экспериментов в области производства молока. Он пошел на это, потому что обращение с коровами даже на органических фермах вызывает у него отвращение.

Коровье молоко для большинства европейцев и американцев – первый продукт животного происхождения, который они пробуют. Когда я был ребенком, по телевизору крутили рекламу с мальчиком, который хвастался, что поговорил с футболистом Ианом Рашем, игравшим тогда за «Ливерпуль». «Он мне сказал, что если я не буду пить много молока, то меня возьмут только в “Аккрингтон Стэнли”», – говорит мальчик. «“Аккрингтон Стэнли”? А что это за команда?» – спрашивает его сестра. «То-то и оно!» – отвечает он. В другом ролике добродушный молочник возглавляет строй пританцовывающих стеклянных бутылок с молоком и приводит улицу в порядок, пока их доставляет. Примерно в то же время в США запустили кампанию Got Milk?. Главный герой там не мог выиграть $10 тыс., потому что из-за забитого рта не мог ответить на вопрос про Александра Гамильтона. У него не было молока, чтобы запить хлеб.

Учитывая традиции и мощнейший маркетинг, никто, конечно, не ставил под вопрос процесс производства. Когда я отказывался от мяса, вопрос молочных продуктов для меня вообще не существовал: как и многие вегетарианцы, я начал есть их еще больше. Молоко – прекрасно, йогурт – тоже и сыр – тем более. Все это и вкусно, и полезно. Честно говоря, молочные продукты у меня вообще не ассоциировались со смертью. В большинстве ресторанов я, даже не открывая меню, знал, что закажу, – козий сыр!

Начнем с того, что пить коровье молоко не врожденная привычка. Если задуматься, это очевидно. Многие виды поедают мясо других видов, но только люди пьют и перерабатывает молоко других животных. (Хорошо, некоторые исключения все же есть: в Мексике ученые нашли морских птиц и одичавших кошек, которые воруют молоко у морских слонов. Они же едят у морских слонов плаценту. Во Французской Полинезии наблюдали, как афалина сосет молоко у бесклювого дельфина, которого научили вести себя таким образом. А еще в истории человечества было достаточно случаев, когда женщины вскармливали животных, например поросят и медведей.) В животном мире молоко вообще не предназначено для взрослых: после отлучения от груди большинство млекопитающих начинает вырабатывать меньше лактазы – фермента, который расщепляет содержащийся в молоке сахар. Лишь в последние несколько тысяч лет – по эволюционным меркам сравнительно недавно – многие люди, особенно в Европе, приобрели способность производить лактазу во взрослом возрасте. Но даже теперь две трети человечества, включая жителей большей части Восточной Азии, в зрелом возрасте плохо переваривает коровье молоко.

Вот еще один очевидный при ближайшем рассмотрении факт. Коровы вырабатывают молоко после родов. Следовательно, для его производства коров надо регулярно оплодотворять. Естественное размножение ограничило бы возможность контролировать их гены, поэтому фермеры применяют искусственное осеменение. Что происходит с телятами? Их отделяют от матерей. Учитывая, что коровы, как и мы, – млекопитающие, отношения между матерью и потомством складывались у них сотни тысяч лет, так как это помогает молодняку выжить. Конечно, такое разделение вредит, телки после этого мычат целыми днями. «Без сомнения, это неприятно для коров и телят», – соглашается Дэн Уири из Университета Британской Колумбии, профессор и специалист по благополучию животных.

Пытаясь свести страдания к минимуму, на молочных фермах телят отлучают в течение суток после родов – гораздо раньше, чем в случае свиней и овец. Предполагается, что за это время связь еще не успевает сформироваться. В США и Канаде так делают в более чем трех четвертях случаев, и уже в первые дни телята живут отдельно, хотя в природе они бы в это время учились у матерей и знакомились с другими коровами. Доказательств, что раннее отделение телят облегчает расставание, немного: более того, некоторые исследования указывают, что это надолго сказывается на их поведении. Австрийские ученые объединили группу коров, которых растили матери, с группой коров, которых отделили в течение суток и давали им молоко из автоматической поилки. Через двенадцать недель со всеми телятами обращались одинаково и потом присоединили их к молочному стаду. Но даже два года спустя те из них, кого растили матери, проявляли больше активности и склонности изучать окружающий мир.

Некоторых молочных телят убивают сразу. Других откармливают и убивают после второго дня рождения. Если вы вегетарианец, но пьете молоко и едите сыр, вы, в сущности, поддерживаете производство мяса. За несколько недель до разговора я побывал на английской молочной ферме, которая проводила день открытых дверей, чтобы покупатели гордились тем, что они едят. Больше всего опасений у меня там вызвало состояние матерей, которых держат в коровниках и дважды в день водят к большим роторным доильным аппаратам.

«А они вам показывали телят?» – интересуется Уилма Финли, жена Дэвида, когда я упоминаю о том визите. Нет, не показывали. «Легко устраивать экскурсии, если не показывать телят». Когда люди берут в супермаркете молоко, никто или почти никто не задумывается о разделении матери и теленка, но Уилма и Дэвид обнаружили, что для посетителей их фермы этот вопрос важен. «Чаще всего нас спрашивают, почему коровы тут, а телята там, – рассказывает она. – Это самая главная проблема, особенно для женщин».

У Дэвида самая большая претензия к традиционному молочному животноводству была другая. Во времена его детства корова могла выдержать от восьми до десяти лактаций. Теперь у самых «везучих» их всего три, после чего их забивают. Он не мог смотреть, как быстро изнашивается организм коровы из-за идущих друг за другом беременностей, он ненавидел мастит и хромоту. Как и у людей, мастит у коров представляет собой бактериальную инфекцию молочных желез – у них начинается воспаление вымени. По оценкам ветеринаров, в тяжелой форме это так же болезненно, как перелом, но, несмотря на это, обезболивающие дают не всегда. Заболевание бывает смертельным и может испортить вкус молока, что заставляет фермеров отбраковывать зараженных коров. Уязвимее те животные, которых держат в помещении. Чтобы повысить удои, фермеры ускоряют процедуру, и из-за большой скорости дойки вероятность развития мастита повышается в двенадцать раз. Более уязвимы и породы, специально выведенные для увеличения производства: гены, отвечающие за лактацию, коррелируют с плохим здоровьем. Тем не менее мы продолжаем гнаться за эффективностью. В Средневековье корова давала в день от одного до трех литров (жителям Реджо-Эмилии этого хватило, чтобы придумать пармезан). Сегодня фермеры в США в среднем получают в день тридцать литров, причем за последние два десятилетия удои выросли более чем на 30 %. На самых интенсивных молочных фермах, которые распространились в США, Великобритании, Германии, Дании и за их пределами, коровы дают в день шестьдесят литров молока.

Ради эффективности коров постоянно держат взаперти, интенсивно кормят и лишают богатой социальной жизни, которая, как уже известно, сложилась бы у них в естественных условиях. Коровы – стадные животные и, видимо, делятся на доминирующих и подчиненных. Когда незнакомых коров размещают вместе, они начинают вести себя агрессивно, проявляют больше признаков стресса – и производят меньше молока. Нахождение в помещении также вызывает у них напряжение.

Высокопроизводительные коровы трудятся гораздо тяжелее, чем большинство людей: с точки зрения энергозатрат они не слишком уступают велосипедистам на «Тур де Франс». Сегодня молочная корова, как выразился один ученый, – это «пакет молока на ногах, к тому же неустойчивых». Когда я увидел этих животных с их раздутыми животами и неловкой походкой, я предположил, что это какое-то биологическое отклонение. Конечно, это не так. Этих животных создали мы сами, поставив производительность превыше сострадания. Некоторым коровам раз в две недели вводят бычий соматотропин (BST) – гормон роста, который попутно повышает риск заболеваний ног. В большинстве стран мира он запрещен, но Управление по пищевым продуктам и лекарственным средствам США (FDA) его лицензировало.

В США до половины поголовья молочных коров страдает от хромоты, в том числе из-за язвы ног и копытной гнили. Язвы – открытые раны, в которые может попасть инфекция, – возникают в том числе и потому, что животные вынуждены часами стоять в моче, навозе или опилках, которые используют в качестве подстилки. Бетонные полы усугубляют проблемы с ногами, равно как и теснота и стресс. Хромые коровы выгибают спину и стараются ходить очень осторожно, а в тяжелых случаях вообще не передвигаться. Доводить организм животного до предела таким образом – это не любовь.

Семейству Финли с 1928 года принадлежит триста сорок гектаров земли на юго-западе Шотландии, в полутора километрах от Ирландского моря. На своей ферме Дэвид и Уилма теперь делают по-другому две вещи. Во-первых, матерей и телят не разлучают пять месяцев, а не стандартные двадцать четыре часа. Теленку обычно требуется около десяти литров молока в день. Современные молочные породы дают в три раза больше, так что надбавка все равно остается. Во-вторых, на ферме коровы могут пастись столько, сколько это возможно. Такой подход встречается все реже: у крупнейших британских производителей в Шотландии, Уэльсе и Северной Ирландии коров держат в помещении круглый год – так их удобнее кормить, проверять и доить. Вместо шести тысяч литров молока в год корова Финли теперь может дать на продажу всего около четырех тысяч, зато заболеваемость хромотой и маститом упала как минимум на три четверти, и коровам требуется на 85 % меньше антибиотиков.

Эксперимент Финли еще не завершен. В 2012 году – задолго до всплеска интереса к веганству – они уже пробовали делать нечто подобное, но сдались, потому что у них не сходился баланс. «Это был финансовый удар», – вспоминает Дэвид.

На этот раз семья взяла кредит, не сообщив банку о своих планах, и заново все продумала: коровы начинают приносить телят уже через два года, а не в два года и восемь месяцев, как раньше. Телят мужского пола быстрее откармливают и уже в шестимесячном возрасте продают на «розовую телятину». Первый год был «довольно скверный», и у них даже уволился пастух. Но на второй дела пошли на поправку. «Мы видим, что все получится, – говорит Дэвид. – Мы выкарабкаемся, но пока еще не добились своего».

Проблема отчасти в том, что молочную продукцию не маркируют так, чтобы покупатель в магазине задумывался о благополучии коров. Органическое молоко существует – в Великобритании это означает, что у животных есть доступ к выпасу и фермеров просят забивать после рождения меньше телят мужского пола, – однако в этих стандартах ничего не сказано об отлучении телят и нет целевых показателей заболеваемости маститом и хромотой. Особенной прибыли органическое производство не дает, поэтому Финли делают сыры и мороженое для специализированных поставщиков. Сыры у них в три раза дороже стандартной упаковки из супермаркета.

Через несколько дней после нашей беседы я вижу, как Дэвид представляет свое мясо лондонским покупателям. Мероприятие проходит в модном ресторанчике рядом с Олд-стрит, в сердце столичных стартапов и джентрификации. Гости сидят на скамейках за тремя длинными деревянными столами. Дэвид похож на вынутую из воды рыбу: о своих коровах он говорит слишком долго и слишком подробно. А может, недостаточно долго и недостаточно подробно, ведь людям нужна история, которой они будут доверять. Два года спустя три четверти сыров Финли продаются в Лондоне, 90 % покупают женщины, многие из которых близки к веганству. Финли почти сводят баланс – по крайней мере, так было до того, как из-за коронавирусного карантина закрылись рестораны и рынок для розовой телятины увял. Много ли любителей, готовых платить втридорога за такой базовый продукт, как сыр?

Есть еще одна проблема: любая пища животного происхождения неэффективна. Если взять пастбища и посевы кормовых культур, животноводство в настоящее время занимает 77 % всех сельскохозяйственных земель на планете, но дает при этом всего 18 % потребляемых нами калорий и 37 % белков. Чтобы произвести грамм коровьего или овечьего белка, нужно в двадцать раз больше земли, чем для производства белка из зернобобовых, например нута или сои. Для молочных продуктов земли должно быть приблизительно в четыре раза больше: не так плохо, как в случае говядины, но все равно менее эффективно, чем курятина и свинина. Молочные коровы вырабатывают метан путем ферментации в кишечнике, и их навоз тоже содержит мощные парниковые газы. Если взять мировую среднюю, литр молока – это выбросы, эквивалентные трем килограммам углекислого газа, а килограмм сыра – двадцати одному килограмму. Это столько же, сколько сто шестьдесят километров езды на новом автомобиле.

Говоря напрямую, если вас волнуют изменения климата, мало стать вегетарианцем. По оценкам ученых из Университета Джонса Хопкинса, это сократит выбросы парниковых газов из-за потребляемой вами пищи примерно всего на треть. Более того, вегетарианская диета с большим содержанием молочных продуктов даст больше выбросов, чем овощная в основном диета с некоторым количеством мяса. Если все люди в мире отказались бы в своей диете от молочных продуктов, парниковых газов, связанных с пищей, стало бы меньше примерно на четверть – результат почти в два раза лучше, чем если бы они отказались от красного мяса.

Молочные фермы, которые больше всего заботятся о благополучии животных – то есть те, где коровы могут пастись, – одновременно могут производить больше парниковых газов на килограмм молока. Землю, которую занимают пастбища, можно было бы использовать для удержания углерода, например посадить там деревья. Хорошего компромисса здесь нет: если вы хотите снизить выбросы углерода, придется, грубо говоря, загнать молочных коров в коровники и кормить их зерном. Если загнать их в коровники, это скажется на их социальной сфере. В большом масштабе у молочных продуктов нет шансов пройти «проверку животными».

* * *

Итак, мясное и молочное в отставку. Переходим к яйцам. Жизнь большинства мясных кур ужасна, но ведь несушкам должно быть лучше, не так ли? Если западные потребители и слышали что-то о проблемах с благополучием животных, то это, вероятно, тема кур в клетках. Люди все чаще покупают яйца свободного выгула, чтобы курам не приходилось сидеть в тесных клетках, которые очень смахивают на тюремные камеры.

Но свободный выгул не панацея. Несушки теперь такие большие и тяжелые, что если выпустить их и позволить двигаться, то до 86 % сломают килевую кость – ту, к которой крепятся грудные мышцы. Даже после выздоровления эта травма сковывает движения и вызывает постоянную боль. Куры на вольном выгуле чаще умирают рано, потому что другие куры могут на них напасть и удушить. Это наблюдается, предположительно, когда птицы начинают нервничать: обстановка на ферме очень далека от джунглей, в которых складывалась их психология. У всех вариантов есть серьезные недостатки: в курятниках высокая смертность и частые переломы, на свободном выгуле часто бывают повреждения кожи, а в больших птичниках с так называемыми улучшенными условиями куры не всегда могут вести себя естественно, например купаться в пыли. Часто птиц приходится калечить: в Евросоюзе многим несушкам срезают клювы, чтобы они не выщипывали друг другу перья.

Существа, которых мы создали из-за интенсивного фермерства, пугают. Все одомашненные куры произошли от джунглевой курицы, которая откладывает до одного яйца в месяц. Сегодня несушки в целом выдают одно яйцо в день. В возрасте примерно семнадцати месяцев производительность падает, и кур отбраковывают. Им на смену каждый год выводят миллиарды новых.

Но больше всего поразило меня даже не это. Несколько миллиардов кур ежегодно избавлены от продолжительных страданий. Они вообще не успевают что-либо почувствовать, потому что в однодневном возрасте их бросают в промышленные измельчители или травят газом. Это цыплята мужского пола, родившиеся в инкубаторах, предназначенных для несушек. Для производства яиц они не нужны, откармливать их на мясо тоже невыгодно – из-за породы им требуется слишком много корма. Поэтому их убивают – и неважно, будут ли несушки на этой ферме гулять в свободном выпасе и содержаться по органическим стандартам. Уничтоженную птицу перемалывают на корм для домашних животных или просто выбрасывают.

Система на инстинктивном уровне ощущается неправильной. Возникает этический вопрос: можно ли приводить животных в этот мир только для того, чтобы сразу же их убить? Возникает вопрос благополучия: болезненна ли их смерть? Но еще это затрагивает самую суть нашего отношения к другим животным. Можно ли так бездушно относиться к их существованию? Можно ли заявлять, что мы их любим, если мы так бездумно от них избавляемся?

Я хочу узнать, есть ли альтернатива. Я сажусь в поезд и отправляюсь в голландский университетский город Лейден, иду под виадуком и вдоль канала и вскоре оказываюсь в самом внушительном научном парке, который я только видел в своей жизни. Вокруг аккуратные ряды больших офисных зданий. Я обхожу их вдоль залитых светом теннисных кортов и объявления о новом методе лечения васкуляризированного рака и встречаюсь с Ваутером Брейнсом, одетым в худи предпринимателем с непослушными волосами. Он ведет меня по пустым корпоративным коридорам в небольшой офис с несколькими столами из IKEA и огромной фотографией кукурузного поля на рассвете. На вывеске написано, что это штаб-квартира компании The Eggsperts.

В 2011 году Брейнс не был экспертом ни в птицеводстве, ни в других вопросах. Он был студентом биологии в Лейденском университете и горел желанием основать собственную фирму. «Я подходил к разным людям и спрашивал: “Чем вы занимаетесь весь день? Я хочу заняться бизнесом и ищу проблему, которую надо решить. За что мне взяться?” – вспоминает он. – К людям обычно редко подходят с таким вопросом».

Среди его собеседников оказался друг родителей Брейнса, который разводил кур. «Он сказал: “Мне не нравится, что нам приходится убивать цыплят”. Многие говорят, что ребятам в инкубаторах все равно, но им не все равно. Они просто вынуждены этим заниматься». Для Брейнса тот разговор стал отправной точкой. Он решил избавить фермеров от необходимости отбраковывать цыплят мужского пола.

Одно из возможных решений проблемы – генетически модифицировать кур таким образом, чтобы яйца отличались в зависимости от пола, например вставить фрагмент, вызывающий флюоресценцию. Благодаря этому самцов можно было бы уничтожать еще до того, как они вылупятся. Такой подход Брейнса не устроил: «Люди увидят светящиеся яйца и подумают: “Они что, скрестили курицу с медузой? Так нельзя”». Были и другие варианты с генной модификацией – например, попробовать вывести несушек, которые откладывают исключительно яйца нужного пола, – но и они, по мнению Брейнса и его партнеров, навлекли бы гнев общественности. «Так что мы сказали ГМО нет», – рассказывает он.

Вместо этого было найдено другое решение. Оказывается, мужские и женские эмбрионы отличаются уровнем определенного метаболита, который участвует в превращении питательных веществ в энергию. Исходя из этого, команда Брейнса нашла способ определять пол будущего цыпленка по крохотным образцам яйца, которое потом снова запечатывают.

Точность стандартного теста составляет 98–99 %. Он проводится на девятый день после кладки, когда цыплята, как предполагается, еще не испытывают боли. «Мозговой ствол закрывается примерно через одиннадцать с половиной дней. Именно тогда цыпленок должен начать что-то чувствовать». От мужских эмбрионов можно избавиться, не дожидаясь этого.

Над той же проблемой трудятся и другие группы ученых в Германии и Канаде. Компания Брейнса, In Ovo, на сегодня потратила около €6 млн. Процедура «должна быть быстрой, низкозатратной, не влиять на выводимость и нравиться сотрудникам инкубаторов. Если получится, я довольно уверенно могу сказать, что большинство мировых производителей начнет ее применять».

«И когда это произойдет, вы спасете миллиарды цыплят?» – спрашиваю я. «Типа того».

По сценарию Брейнса, худший результат – это применение технологии исключительно в верхнем сегменте рынка, где практикуют свободный выгул. Сейчас ему надо решить другие проблемы. Бройлерные куры часто вылупляются до трех дней раньше срока и застревают в жарких инкубаторах. По голландским законам кормить и поить их первые шестьдесят часов необязательно, хотя после кампании, устроенной борцами за права животных, этот срок планируют сократить до тридцати шести часов. In Ovo разработала систему раннего кормления, которая уже используется в нескольких странах, включая США. Брейнс даже позволяет себе мечтать о производстве фуа-гра без насилия. «Это было бы очень приятное дело. Мне кажется, увеличить печень без принудительного кормления не так уж сложно. Ужасно об этом думать, но раз люди все равно будут есть фуа-гра, давайте сделаем его как надо, верно? Не знаю, может, надо вводить птицам какую-нибудь штуку, чтобы регулировать активность печени. Это реально, просто никто об этом не думает. Вырастить печень не так уж сложно».

К оправданиям жестокости животноводства привыкаешь. Когда человек вроде Брейнса утверждает, что ситуацию можно исправить, это сбивает с толку. Еще поражает, что через несколько десятилетий после начала промышленного разведения кур всего несколько предпринимателей занимаются этой проблемой. «Что-то не так с системой, – говорит Брейнс. – Нас всего шесть-семь человек, мы собираемся расшириться до пятнадцати. И мы – одна из ведущих компаний, которая занимается этими цыплятами. Мне сложно это понять».

Надеюсь, не за горами времена, когда цыплят мужского пола перестанут отбраковывать. Если это произойдет, это станет триумфом изобретательности, торжеством любознательных, неутомимых людей вроде Брейнса, которые верят, что решение можно найти всегда. Но даже если цыплята будут избавлены от смерти, масса отвратительных сторон производства яиц не исчезнет. Все куры уязвимы для новых вариантов птичьего гриппа, и из-за этого их приходится массово истреблять. При свободном выгуле повышается риск инфекций и ранней смерти – в тесных клетках хотя бы можно убрать экскременты.

Люди, судя по всему, более склонны голосовать за благополучие животных на выборах, чем поддерживать его в магазине. В 2008 году яйца свободного выгула занимали в Калифорнии менее 10 % рынка, зато 63 % калифорнийцев поддержали закон, согласно которому все несушки должны иметь возможность свободно поворачиваться. Это «разрыв между урной и прилавком»: избиратели требуют то, что в супермаркете бы не выбрали. В то же время у голосования есть два преимущества: оно заставляет остановиться и подумать о том, как живется животным, а также почувствовать свою принадлежность к движению, увидеть, что не придется себя ограничивать, пока другие ни в чем себе не отказывают. Часто говорят, что людей нельзя заставить изменить пищевые привычки, но люди могут захотеть измениться сами. Проблема в том, что, пока есть политический выбор и пока мы не столкнулись с вопросом нос к носу, мы готовы равнодушно пройти мимо.

* * *

Теперь для меня очевидно, что в животноводстве есть вдохновляющие, этичные люди, такие как Дэвид и Уилма Финли и Ваутер Брейнс. В то же время я не уверен, что сама эта отрасль сможет когда-нибудь стать этичной. Некоторые злоупотребления неизбежно вытекают из того, что бесправные животные сталкиваются с уставшими, плохо зарабатывающими людьми. Даже если как-то с этим справиться, останутся калечащие, болезненные процедуры, которые в некоторых случаях надолго отражаются на поведении животного и уровне стресса, зато позволяют фермерам управлять большим поголовьем и сокращать расходы. В большинстве стран Европы коров разрешено клеймить раскаленным железом и надрезать им уши для маркировки. Германия – единственная европейская страна, запретившая вставлять им кольца в нос.

В последние годы ситуация с законами о гуманном обращении с животными меняется к лучшему во всем мире. Невозможно не радоваться, например, отходу от станков для свиноматок, «батарейных несушек» и другим шагам в верном направлении. Однако перемены забюрократизированы и идут медленно. И достаточно ли их?

В последние десять лет ветеринары все чаще выходят за рамки пяти свобод и думают о том, как вызвать у животных хорошее психическое состояние – такой подход еще называют «позитивным благополучием». Накормить свинью легко, гораздо сложнее сделать так, чтобы он была счастлива. Но уместно ли вообще говорить об этом понятии в случае животных? Когда ученые исследуют человеческое счастье, можно просто провести опрос и выяснить, как люди в основном себя чувствуют и как они оценивают свою жизнь по сравнению с лучшим и худшим вариантами, которые можно себе представить. В случае со свиньей (и справедливости ради с нашими детьми тоже) этого сделать нельзя. Остается пробовать угадать позитивные состояния по физиологическим параметрам, например частоте сердечных сокращений и уровню гормонов стресса, а также по поведению. Возможным индикатором является проявление у животных оптимистичных ожиданий при принятии решений – грубо говоря, ждут ли они хорошего результата.

Я отправился в RSPCA – старейшую благотворительную организацию, занимающуюся благополучием животных. Она была образована в 1824 году. В те времена речь шла прежде всего о борьбе с жестоким обращением. Сегодня, если вы видите собаку, с которой плохо обращаются, раненого голубя, брошенного тюленя и так далее, RSPCA или одна из ее партнерских организаций по всему миру постараются помочь. Если вы британский фермер вроде Энди и хотите получить одобрение «золотого уровня», вы можете начать соблюдать стандарты благополучия RSPCA – им удовлетворяет четверть свиноферм в стране. Среди производителей молока таких всего 1 %, поскольку к этой области потребители менее требовательны.

Если кто-то способен убедить меня, что сельскохозяйственным животным на фермах неплохо, это должен быть Марк Купер – человек, который эти стандарты составляет. Он настроен оптимистично. Фермеры хотят быть лучше. Те, кто разводит кур на мясо, например, «до ужаса устали каждый день ходить в курятник и отсеивать от двадцати до тридцати птиц. Они не хотят этим заниматься». Тем не менее в настоящее время по стандартам RSPCA в Великобритании производится всего 1 % птичьего мяса. Купер охотно признает, что стандарты ограничиваются тем, во что фермеры готовы инвестировать. Другое ограничение – недостаток информации. «Такие вещи, как счастье – позитивные психические состояния, – это совершенно новая вещь… Мы пока просто мало что об этом знаем», – говорит он.

Я интересуюсь, правильно ли считать, что с точки зрения благополучия молочные продукты хуже говядины. «Если брать в среднем, вы бы хотели быть мясной коровой или молочной?» – спрашиваю я Купера. «Наверное, я бы выбрал мясную, – говорит он. – Молочным живется так себе. Тебя сильно доят, система не всегда поспевает за твоей генетикой, ростом и так далее. Инвестиции туда просто не добрались».

Корове сложно съесть столько корма, сколько требуется для нужных удоев. «Чтобы давать молоко в ущерб собственному организму, нужна генетическая предрасположенность. Именно поэтому бывает столько очень тощих молочных коров». Иначе говоря, коровы в ходе эволюции научились жертвовать здоровьем ради своих телят, а теперь жертвуют им ради человека.

Наша встреча подходит к концу. Я иду на выход мимо стойки администратора со шкафом мягких игрушек и жилетов с брендом RSPCA, которые используют в спонсорских пробегах. Поезд идет в Лондон, и я чувствую себя веганом больше, чем когда бы то ни было. Не только из-за этого разговора – просто накопилось. Работа на скотобойне заставила меня почувствовать, что убийство животных следует рассматривать как целый процесс, а не просто конвейер. Работа на хорошей свиноферме заставила меня почувствовать, что даже у здоровых сельскохозяйственных животных жизнь бессмысленная и искусственная. Общение с фермерами, производящим «этичное» молоко, и с ученым, занявшимся производством яиц, продемонстрировала, как медленно пищевая отрасль улучшает благополучие животных. Наконец, встреча в RSPCA заставила меня задуматься о том, что в науке еще слишком много неизвестных. Наши отношения с животными должны быть гораздо шире, чем все это, думаю я.

Свиньи, коровы и овцы – одни из немногих животных, которые позволили себя одомашнить. Они пережили селекцию и стали приносить столько мяса, молока и шерсти, сколько их диким собратьям было бы просто не нужно. Однако многие инстинкты, в том числе стремление к социальному взаимодействию, у них остались. Мы не знаем, как на самом деле они реагируют на искусственное осеменение, череду беременностей, отрыв от семейной группы и так далее. Раз мы после тысяч лет выведения так и не разобрались, как животные себя чувствуют, лучше ошибиться в сторону смирения. Может быть, когда-нибудь мы выведем животных, лишенных этих инстинктов и довольных положением неподвижного дышащего механизма, но желать этого, безусловно, не следует. Для людей жизнь обязательно должна иметь смысл, и смотреть, как животным приходится жить в состоянии машины, этому противоречит.

Отношения между производителями мяса и веганами зачастую очень едкие, но, беседуя с людьми в этой отрасли, я постоянно замечал подсознательное неприятие ненужных смертей. Когда разразилась пандемия коронавируса, американские свиноводы вдруг потеряли возможность поставлять своих животных на рынок. Подождать, пока ситуация придет в норму, было нельзя: свиньи к тому времени выросли бы до таких размеров, что не поместились бы в оборудование скотобоен, а продукты из них – на пенопластовые поддоны. Из-за этого убивать животных приходилось всеми доступными способами, а трупы оставляли гнить в компостных кучах. Было видно, что фермеров это злит и огорчает. Подобную реакцию я услышал в очередной раз, когда фермеры рассказывали о необходимости отбраковывать животных из-за болезней и правил: их возмущало, что жизни обрываются впустую. Когда цепочка поставок перестала справляться, миллионы литров молока пришлось вылить в канализацию, яйца разбивали ящиками. Все это выглядело слишком бессмысленным.

Что, если смысла не имеет вся система в целом? А что, если без скотобоен и ферм – а также всех этих брызг крови и неопределенных ошметков туш – в самом деле можно обойтись? В том-то и дело. Людям необязательно есть животные продукты. Американская диетическая ассоциация в 2009 году заявила, что продуманная вегетарианская и веганская диета «полезна для здоровья, достаточна в пищевом отношении и может принести пользу в виде профилактики и лечения определенных заболеваний». Всемирная организация здравоохранения утверждает, что белок должен давать лишь от 10 % до 15 % потребляемых человеком калорий. В среднем люди получают на 40 % больше белка, чем им требуется, а в большинстве стран Евросоюза его потребление более чем в два раза превышает рекомендуемую норму. Все незаменимые аминокислоты может дать и растительная пища. В 1898 году British Medical Journal с наглостью блаженного неведения уверял читателей: «Мы не намерены… слишком серьезно воспринимать вегетарианство». В наши дни в том же журнале говорится, что потребление красного мяса повышает риск смерти от большинства важнейших причин, включая рак и болезни сердца. Хорошо, что на эту вечеринку прийти никогда не поздно.

Я не буду вдаваться в преимущества веганской диеты для здоровья: мне кажется, не в этом дело и в любом случае все зависит от того, какие конкретно веганские продукты вы едите. Однако человечеству в целом избавление от животноводства принесло бы реальную пользу. Наше пристрастие к мясу порождает болезни. Коронавирус был связан с уханьским рынком, где диких животных держали в ужасающих условиях. Достоверно установлено, что некоторые вспышки других инфекционных заболеваний, например вируса Эбола, были вызваны потреблением дичи. Другие вспышки произошли из-за обезлесения: оно разрушило экосистемы и привело к контакту с патогенами. Некоторым людям на Западе поедание диких млекопитающих кажется варварством, и они хотят его запретить. Почему бы им не поискать рядом с собственным домом и не посмотреть на наши промышленные фермы? Повсюду, где животных держат близко друг к другу, болезням легче распространяться и мутировать. Повсюду, где животные подвержены стрессу, болезням легче закрепиться. Еще один усугубляющий фактор – содержание животных в помещении.

Болезни всегда распространялись между видами. Пандемия 1918–1919 годов, которая унесла жизни десятков миллионов людей во всем мире, была связана с птицами. Пандемию свиного гриппа H1N1 в 2009 году впервые выявили в США. По данным Американских центров по контролю и профилактике заболеваний, она погубила от 151 700 до 575 400 человек, в значительном большинстве младше шестидесяти пяти лет. Эта разновидность вируса продолжает циркулировать и убивать. В 2020 году коронавирус перешел от людей к норкам на европейских пушных фермах. В Дании, крупнейшем в мире производителе норкового меха, у норок была обнаружена мутировавшая разновидность вируса, заразившая несколько человек. Опасения, что это может поставить под угрозу вакцинацию, заставили датское правительство усыпить миллионы норок – кстати говоря, держали их в маленьких клетках вдали от озер и рек, к которым они инстинктивно стремятся. Все это шокировало, но удивляться здесь нечему. С 1940 года более чем половина заболеваний, переходящих от животных к людям, связана с интенсивным сельским хозяйством, включая ирригацию и промышленные фермы. Что будет, если вирус H5N1 – птичий грипп, который убил около половины зараженных, – станет легко передаваться от человека к человеку? Нам правда так интересно это выяснить? В последние десятилетия, еще до коронавирусной пандемии, зоонозы обошлись нам в более чем $100 млрд. А еще говорят, веганские продукты дорого стоят.

Мы предпочитаем все это отрицать. В разгар пандемии коронавируса администрация Трампа отнесла скотобойни к важнейшим предприятиям, и вскоре заражен был каждый пятый их работник в стране. Фраза «мясоперерабатывающая промышленность» вызывает в памяти довольно невинную картину расфасовки мяса по коробкам. В реальности это теснота и низкие стандарты. Бойни – благодатная среда для развития заболеваний не только в США, но и в Австралии, Бразилии, а также в Германии, где мигранты из Восточной Европы работали в антисанитарных условиях и ютились по семь-восемь человек в предоставленных субподрядчиком квартирах. Один из руководителей немецкого мясного предприятия в разговоре с Financial Times признался, что эти схемы, теперь поставленные вне закона, были «современным рабством». «Мясо слишком дешево», – запоздало признала Юлия Клекнер, министр сельского хозяйства ФРГ.

Фермы вредят нашему здоровью и в других отношениях. Антибиотики стали настолько популярны, что вводят их даже здоровым животным. Из всех препаратов этого типа, продаваемых в США, 80 % закупает сельское хозяйство. У животных развиваются резистентные бактерии. Они распространяются на людей, и эти лекарства им уже не помогают. По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, в США из-за устойчивых к антибиотикам бактерий каждый год умирает более тридцати пяти тысяч человек. При этом Счетная палата США считает, что подлинный масштаб проблемы по-прежнему «неизвестен» из-за недостаточного мониторинга на федеральном уровне. Страшно даже представить себе мир, где антибиотики потеряли массовую эффективность. Евросоюз запретил использовать антибиотики для стимулирования роста. США не запретили.

Однажды я читал дочерям упрощенную версию истории «Как Леопард стал пятнистым» из «Просто сказок» Редьярда Киплинга. В ней говорится, что у жирафа и зебры появились узоры, чтобы прятаться в лесу, и леопард им позавидовал. Тогда человек помог леопарду и покрыл его черными отпечатками ладоней. «Теперь мы с тобой тоже можем прятаться в тени», – сказал он.

Какая очаровательная фантазия для детей: люди дарят животным красоту! На самом деле животноводство делает совершенно противоположное. Мы вмешиваемся в эволюцию самым вредным образом, какой только можно себе представить. Мы взяли животных, приспособленных к дикой природе, и сделали их нездоровыми. Коровы и куры раздулись до такой степени, что у них нет никаких шансов при столкновении с хищниками, угрожавшими их диким предкам. Вместо того чтобы спрашивать, откуда у леопарда пятна, нам, наверное, лучше поинтересоваться, откуда у коровы мастит, почему свинья стала такой жирной, а птицы потеряли место обитания. Я бы не решился читать эту историю детям. В детских книгах подразумевается, что некоторые животные должны жить на ферме, но ни одно животное не эволюционировало для реалий современного животноводства. Еще мы создали огромную неэффективную систему, от которой страдают не только сельскохозяйственные, но и дикие животные, лишившиеся своих ниш. Мы исказили эволюцию не единожды, а дважды.

В моем представлении любовь к животным не должна мешать людям причинять им страдания в некоторых обстоятельствах. Я в какой-то степени мог бы смириться с жестокостью бойни и бессмысленностью ферм, если бы это было необходимо, например для спасения человеческих жизней благодаря пересадке органов. Но происходит совсем не это. В основном мы получаем необязательные для нас мясо, молоко и яйца, и это совершенно непропорционально ущербу, который мы наносим. Производить калории и белок с помощью промышленного фермерства – это как колоть орехи кувалдой, а учитывая сложную социальную жизнь сельскохозяйственных животных, из-за этих ударов вдобавок идут трещины по витражам.

Все, что я люблю в животных, – то, как они приспособлены к природной среде, как их мир непохож на наш, их скорость, их элегантность – на современных фермах урезано и стерто. Как мне изумляться ту́пиками и быть равнодушным к курам? Почему мы столько думаем о собаках и так мало о свиньях? Почему мы считаем, что наши дети заслуживают пить молоко, а телята молочных коров не заслуживают почти ничего? В детстве мы ходим в «контактные фермы» – небольшие идиллические места, ничем не напоминающие фермы настоящие. Мы учимся любить животных и одновременно принимать современное животноводство. Но если ты действительно любишь животных, с современным фермерством мириться не получится.

Если представить, что мы живем в веганском мире и кто-то в качестве альтернативы предложит разводить и убивать миллиарды животных и ради этого уничтожить дикую природу на значительной части земной поверхности, я с довольно большой уверенностью могу сказать, что венчурные капиталисты из Кремниевой долины не станут связываться с этим человеком. Но мы держимся за животные продукты из-за странного цикла: покупатели в магазинах думают, что мясо делают в приличных условиях, раз его производят и продают, а фермеры и супермаркеты уверены, что мясо – пусть и неидеальное – надо производить, раз оно нужно покупателям. Нам сложно представить другую систему, которая позволила бы прокормить человечество и одновременно сохранить отношения с животными без их селекции и убийства миллиардами. Я знаю, что многие мои друзья хотели отказаться от мяса, но вернулись к гамбургерам и козьему сыру. Мог ли я всерьез им сказать, что веганский мир стоит того?

3. Мир без мяса

Вегетарианцы – враги всего хорошего и достойного в человеческом духе, афронт всему, во что я верю, чистому наслаждению пищей.

Энтони Бурден

Без коров наш мир был бы другим и более скучным.

Нил Макгрегор

«Разве не чудесно?»

Я надеюсь, он имеет в виду не этот кабинет. Тут царит полный бардак. Передо мной горы бумаг, чехол от теннисной ракетки, две детские куклы, шесть поварских курток. Я всегда подозревал, что даже в самых изысканных ресторанах можно отыскать невероятный хаос. В лондонском Gauthier Soho он нашел пристанище в офисе шеф-повара на четвертом этаже. «Прошу прощения, – обаятельно пожимает плечами его хозяин, приглашая меня сесть, – но это рабочий беспорядок».

Алексису Готье около сорока пяти, и он переживает кризис среднего возраста самым жизнерадостным образом. Амбициозные французские шеф-повара мечтают о двух вещах: открыть собственный ресторан и заслужить звезду «Мишлен». Ближе к сорока Готье получил и то и другое. Но затем что-то изменилось. В 2016 году он решил перестать есть продукты животного происхождения: никакого мяса, рыбы, молочного и яиц. «В один прекрасный день я сказал “хватит” и выбросил это из головы». После этого он решил постепенно перевести свой ресторан на веганские рельсы. «Если бы я родился в 1920-х, это было бы невозможно», – говорит он с усмешкой. Он вообще много усмехается.

Я договорился встретиться с Готье, чтобы разобраться, может ли веганство широко распространиться. Мы едим мясо по самым разным причинам: потому что его ели родители, потому что считаем это нормой, потому что хотим получить питательные вещества. Но самое главное, для большинства людей отказаться от мяса – это пожертвовать наслаждением от еды. Вы когда-нибудь встречали человека, который стал веганом ради вкуса?

Готье верит, что его долг – сделать веганское питание «не менее, а то и более хорошим, чем поедание животных». «В конце концов, если я предложу что-нибудь неаппетитное, эгоистичный Homo sapiens просто скажет: “Нет уж, лучше пусть мне будет стыдно”. В этом-то и проблема, – объясняет он. – Конечно, не стоит убеждать людей превратиться в веганов, продавая им зеленый салат и белое тофу. Немыслимо!»

На Готье повлиял его дядя, продавец фруктов в Авиньоне. Приготовлением пищи он заинтересовался еще в детстве, когда делал печенье для сестры. Потом учился на повара во Франции, варил бесконечные мясные бульоны, работал в ресторанах со звездой «Мишлен» под началом знаменитых шеф-поваров и только после этого решил заняться собственным бизнесом в Лондоне.

Gauthier Soho – его второй ресторан – расположен в доме Георгианской эпохи. Мы сидим друг напротив друга в офисных креслах, вдали от кухни. На Готье рубашка в клетку, джинсы и кеды: ни пятнышка соуса, ни капли пота. Стройный, с коротко подстриженной седой бородкой. Легкий французский акцент – скорее добавка, чем густой соус.

Тремя этажами ниже последние посетители доедают обед и выходят из черных дверей, над которыми золотыми металлическими буквами написано Gauthier. «Какой смысл иметь собственный ресторан со своим именем над дверью и надувать посетителей, не делая что-то для тебя важное?» – спрашивает повар. Это «что-то» – веганская кухня.

«Для шеф-повара это просто мечта. Это как приехать в Кремниевую долину в 1979 году, когда революция только начинается, – продолжает он. – Мы будем менять мир намного радикальнее, чем любой политик, кинематографист и тому подобные… Или писатели вроде вас», – добавляет он, взглянув на мой блокнот. Я уже собираюсь обидеться, но в словах Готье есть доля правды.

Люди редко становятся вегетарианцами и веганами по какой-то одной причине. Чаще это сочетание притягивающих и отталкивающих факторов, серия экспериментов. При этом всякий раз, когда человека просят объяснить свой жизненный выбор – почему он бросил университет или порезал шины у начальника, – он склонен упрощать процесс принятия решений.

В случае Готье долгая история заключается в том, что он начал есть больше овощей после того, как у него диагностировали жировое заболевание печени («Классическая болезнь французского шеф-повара!»). Потом он обеспокоился, когда борцы за права животных устроили у его ресторана акцию протеста из-за того, что там подавали фуа-гра. Потом начинается короткая история. Он прочитал книгу Antispéciste французского журналиста по имени Эмерик Карон (наверное, писатели все-таки имеют какое-то значение) и из нее узнал про «Кембриджскую декларацию о сознании». «Могу вам сказать, что животные имеют чувства, – уверяет Готье. – И могу вам сказать, что мы достаточно умны, чтобы не иметь необходимости причинять боль и страдания любому другому виду на этой планете».

Любит ли он животных? Не то чтобы очень. «Мне кажется, надо просто оставить их в покое. Что это, любовь или равнодушие? У нас нет права решать, когда им жить и умирать, только и всего. Это на самом деле все. Я не хочу даже убивать спреем комара на юге Франции». Спросить про средство от мух на полке за ним было бы бестактно.

Почему шеф-поваров обычно не волнуют животные, из которых они готовят? «Если они, как и я, прошли классическую подготовку, кусок говядины или прекрасные лангустины – это не существо, которое жило и умерло, а инструмент, возможность выразить собственную креативность». Даже сейчас вид мяса не пробуждает в нем какой-то особенной реакции. «На кухне ничего не чувствуешь. Мне жаль, но у меня нет неприятных ощущений, когда я вижу у себя на кухне убитого голубя».

В традициях французской кухни веганство не просто непривлекательно, но и неприемлемо. Огюст Эскофье, шеф-повар и модернист, тщательно собирал классические рецепты и в 1903 году опубликовал их в своем труде Le Guide Culinaire – «Кулинарном путеводителе». Книга стала настоящей кулинарной библией, и большинство французских шеф-поваров интерпретируют ее буквально. «Нельзя заявлять, что ты готовишь очень хороший куриный бульон, – объясняет Готье, – если ты не следуешь правилам Эскофье в отношении куриного бульона, ясно?» До того как он стал веганом, он тоже считал себя последователем этого классика. «Я просто копировал то, чему меня учили. Так же поступали и сотню лет назад».

Поставив овощи на почетное место, Gauthier Soho потерял свою мишленовскую звезду. Готье тяжело вздыхает, когда я затрагиваю этот вопрос, и сетует на предвзятость инспекторов «Мишлен» и их привязанность к традиции. Французские гурманы, да и французы в целом, славятся враждебностью к вегетарианцам. Это отношение подытожил прямолинейный Энтони Бурден, учившийся во Франции шеф-повар, который перед смертью в 2018 году разоблачил ресторанную индустрию. Когда он в 1990-х годах работал в Нью-Йорке главным шеф-поваром, он закупал мясо на $10 тыс., а впоследствии, уже как телеведущий, ел буквально все, включая бьющееся сердце кобры. Как обожающий Бурдена веган, я представлял себе, что должна была чувствовать та кобра. Веганство было совместимо с палитрой Бурдена еще меньше: веганы были для него «фракцией вроде “Хезболлы”», отщепенцами, отколовшимися от вегетарианского движения. «Мне безразлично, что они, по их собственным словам, кладут или не кладут в еду в твоем любимом ресторане. Есть вероятность, что тебе дадут тонну сливочного масла», – писал он.

Я рассказываю все это Готье. «Я совершенно с ним не согласен, потому что сам вырос на масле, – говорит он. – Я больше, чем кто бы то ни было, могу вам сказать – да, масло это очень вкусно. Свежее масло просто вкуснейшее. В мучных изделиях оно вкусное, жженое масло вкусное, коричневое масло еще лучше, коричневое масло с пармезаном – вы не пробовали ничего подобного. Однако на этой планете есть столько других ароматов, и они не менее хороши, чем масло, и даже лучше!»

Очень может быть, что «вкусно» – любимое слово Готье. Меня восхищает его умение вставлять его множество раз в одном предложении: «Вкус говядины в собственном соку – это вкусно, клянусь, невероятно вкусно».

Второе излюбленное слово Готье, наверное, «креативность». «Быть веганским шеф-поваром – значит уметь поставить свою креативность на службу вкусным ароматам»; «Все дело в креативности. Смысл в том, чтобы быть креативным». Я побывал у него в середине осени, и в тот день дегустационное меню за £75 включало мускатную тыкву, обжаренную в шафране с тушеным плантаном, а также клюкву с желтым одуванчиком, крошенную тыквенными семенами.

В 2018 году Готье приготовил веганское фуа-гра: глубину аромата дал коньяк, текстуру – обжаренные грецкие орехи, а вкус умами – соевый соус. Он сделал и веганский козий сыр, а сейчас занимается изобретением альтернативы сен-нектеру, полумягкому коровьему сыру из Центральной Франции.

Такие имитации – лишь «первый шаг для веганского шеф-повара», подчеркивает он. «Я не хочу подавать фальшивую говядину и фальшивые копчености… Я хочу продавать подлинные сочетания ингредиентов… Речь идет о целой новой планете». (Для сравнения: «во французской кухне нельзя подавать клубнику в качестве холодной закуски. Это просто противозаконно, за такое и в тюрьму посадят».)

Gauthier Soho не совсем веганское заведение. Там по-прежнему найдется пара вариантов, если клиент захочет что-нибудь животного происхождения. Это создает слегка странную ситуацию: Готье не может есть некоторые продукты с собственной кухни. «Но готовить-то я их могу, – подчеркивает он. – Скажем, ризотто. Я делал его столько лет, что освоил методику. Просто теперь я не могу его попробовать».

Переход к веганству – «азартная игра», потому что клиенты не считают овощи достойными такой цены. «Когда тебе приносят морковь, сельдерей, трюфели, тофу и счет на £70, ты, скорее всего, придешь к выводу, что это немного дороговато, будь ты какой угодно веган». В то же время Готье уверен, что в верхнем эшелоне лондонских ресторанов у него нет конкурентов. (В Париже есть ресторан Arpège с тремя мишленовскими звездами. Там специализируются на овощных блюдах, но при этом подают «двойную птицу»: полкурицы сшивают с половиной утки. Готье твердо убежден, что тамошний шеф-повар, легендарный Ален Пассар, «не берет в расчет животных».)

В США, по крайней мере на 2005 год, бывших вегетарианцев было больше, чем просто вегетарианцев. Значительная доля сторонников вегетарианской и веганской диеты возвращается к прежним привычкам: они сталкиваются с проблемами со здоровьем, им становится скучно, меняются жизненные обстоятельства, и они снова начинают есть мясо. Я интересуюсь, может ли такое произойти с Готье. «Могу ли я себе представить? – смеется он. – Конечно нет, ни малейшего шанса. Меня ничуть не восторгает перспектива есть мясо или рыбу. Отнюдь! Да, мы едим животных очень давно, но мне кажется, что это будет вот столько, – он сжимает большой и указательный пальцы левой руки, – в масштабе существования людей на нашей планете… Сейчас происходит революция сострадания».

Впервые я попробовал стать веганом в 2018 году, последовав моде. Продержался меньше суток. Потом я согласился написать на эту тему статью в журнал. Первые дни приходил домой, заглядывал в шкаф и понимал, что мне не из чего соорудить простейший ужин. Я не мог приготовить даже макароны с сырным песто. Не мог сварить яйца. Большинство моих кулинарных книг сразу же стало бесполезно. «Каждый должен уметь пожарить курицу, свинину, говядину, дичь, ягнятину и знать, что делать с куском мяса», – пишет Найджела Лоусон в книге How to Eat. Я тосковал по вкусу сыра, текстуре сыра, простоте сыра.

Стать веганом в середине жизни – значит заново освоить готовку. Это как учиться ездить на мотоцикле: несколько дней или даже месяцев тебя шатает из стороны в сторону и все странно на тебя смотрят, но потом все получается само собой. Точно имитировать вкус мяса и сыра невозможно, и мне еще не попадался веганский сыр, который я вручил бы кому-нибудь в подарок. Зато ты учишься применять специи с бо́льшим воображением, чем требует большинство мясных рецептов. За пять или около того лет с момента, как я стал вегетарианцем, я нарезал, наверное, больше овощей, чем за предыдущие три десятилетия. Я однозначно начал есть больше сельдерея. Я поглощал все, что полагается есть: брокколи, коричневый рис, карри. Никогда не понимал, почему веганы насмехаются над заменителями мясных продуктов вроде колбасы и бургеров без мяса. Это как строительные леса, и мы за них, конечно, будем держаться: они дают вкус, текстуру и способы приготовления, которым мы учились всю жизнь.

«Если бы я мог, я отказался бы и от молока, но не могу», – признался Ганди, далеко не новичок в области самоконтроля. Теперь все изменилось. Я перепробовал такую гамму новых имитаций молочных продуктов, за которую веганы предыдущих поколений были бы готовы умереть, – например, йогурт CoYo, почти целиком приготовленный из кокосового молока. Мои поиски шли с переменным успехом, но в какой-то момент я осознал, что перестал получать от еды былое удовольствие. Однако мне всегда хотелось верить, что веганская диета может быть такой же хорошей, как диета с животными продуктами. Готье – первый человек, который дал мне основания для этой веры.

Он меня убедил, хотя не давал ничего попробовать. Наверное, дело в том, что все его устремления преисполнены важности вкусовых качеств, или, может быть, в том, что он так часто повторяет слово «вкусный». Однако главное было в серьезности и искренности. Мне довелось встречать дельцов фондовой биржи, торговцев хайпом из Кремниевой долины и напыщенных лидеров мнений – Готье был на них непохож.

Я спустился по лестнице и через пустой обеденный зал вышел на улицу сквозь двери с большой надписью Gauthier сверху. Ведь это действительно может произойти, думал я. Может быть, еще при моей жизни поедание животных станет исключением?

* * *

Движение Veganuary, участники которого соглашаются стать веганами на месяц, теперь стало всемирным. Наиболее популярно оно в Великобритании, США и Германии. За ними следует Аргентина, страна с самым большим в мире потреблением мяса на душу населения, где «вегетарианское блюдо» переводится как «салат к стейку». Высоко в этом списке стоит Южная Африка. Однако бодрые заголовки на протяжении последних двух лет скрывают неудобную правду: веганская диета существует в мире не первый век, но распространяется она в час по чайной ложке. Последняя волна начинается с очень низкой базы. В Германии с 2015 по 2020 год число людей, которые едят мясо каждый день, упало с одного из трех до каждого четвертого, но пропорция веганов и вегетарианцев при этом остается стабильной и составляет, соответственно, 1 % и 5 % всего населения.

Самая частая причина подключиться к Veganuary – это забота о здоровье, затем идут животные, затем окружающая среда. Самого улучшения благополучия животных явно недостаточно, чтобы поколебать большинство мясоедов. На самом деле есть свидетельства, что люди научились просто блокировать такие мысли. Когда опросили группу жителей Оклахомы, хотят ли они узнать, как выращивают свиней, около трети ответили отрицательно. Примерно столько же предпочли смотреть на пустой экран, а не на фотографии беременных свиноматок на типичной ферме. Ученые называют это «предумышленной неосведомленностью».

Люди держатся за идею, что можно есть только лучшее мясо. Это мираж. В США 75 % потребителей заявляют, что покупают «гуманные» продукты, но на непромышленных фермах выращивают лишь 1 % животных. Из тех потребителей, которые говорят, что благополучие животных для них очень важно, лишь около половины учитывают его при покупке мяса. Я помню, как мало я влиял на то, какое мясо ем, не говоря уже о молочных продуктах. Американцы получают вне дома 30 % калорий и целых 50 % мяса. Добавьте к этому обеды в гостях и готовые блюда из супермаркетов – и вы поймете, что разобраться в происхождении всего этого почти невозможно. Для этого пришлось бы заказывать вегетарианское блюдо каждый раз, когда нет конкретных подтверждений в отношении благополучия животных, а постоянные превращения из мясоеда в вегана и обратно требуют невероятной самодисциплины. Может быть, вы догадаетесь, что американские продовольственные компании Whole Foods и Chipotle Mexican Grill со своей политикой нетерпимости к станкам для свиноматок занимают высокие позиции в рейтингах Humane Society. Но кто знает, что Burger King хуже Taco Bell, Starbucks хуже Dunkin’ Donuts, а группа Hilton столь же плоха, как Walmart? Кто готов отменить броню в гостинице Hilton, услышав, что со стандартами в отношении благополучия животных у них не очень? Именно поэтому, когда люди говорят: «Я ем только хорошее мясо», это, по моему опыту, в лучшем случае пустые слова. В худшем случае это предумышленная неосведомленность.

Я уверен, что веганство – это не просто очередная мода. Слишком уж много молодежи разделяет эти убеждения. Однако меня беспокоит, что оно так и останется нишевым явлением. Общественное воздействие веганства может полностью сойти на нет, когда люди переключатся, скажем, на маловразумительную кетодиету, которая делает акцент на молочных продуктах и мясе. Веганство может быть признаком фрагментации общества, а не победы интересов животных. Потребление продуктов животного происхождения в последние десятилетия идет вверх даже в США и Европе. Может быть, сейчас на графике будет плато, хотя бы в пересчете на душу населения, однако в Азии и Африке бурный рост продолжится. В мировом масштабе общее производство мяса в 2019 году упало – в основном из-за того, что пятая часть поголовья свиней погибла от чумы свиней в Китае. В 2020 году оно опять немного снизилось из-за пандемии. Однако в целом картина тревожная. Наш скот уже весит в четырнадцать раз больше всех диких млекопитающих в мире, а куры и другая сельскохозяйственная птица – в три раза больше всех диких птиц, вместе взятых. Мы действительно ценим красное мясо в четырнадцать раз больше, чем удивительных диких млекопитающих? По прогнозам ООН, к 2028 году глобальный спрос на мясо вырастет до трехсот шестидесяти четырех миллионов тонн. Если темпы сохранятся, к 2035 году он будет составлять уже четыреста миллионов тонн – больше, чем весят все люди на планете. Как вид мы съедаем за год больше животных, чем весим сами. Организация World Resources Institute прогнозирует, что в следующие три десятилетия потребление молока и мяса будет расти быстрее, чем последние пять лет. Животных, которые влачат жалкое существование, будет все больше. Где же здесь место для так называемой веганской революции?

Наши ближайшие родственники – бонобо и шимпанзе – в значительной мере вегетарианцы, хотя какое-то мясо (а также насекомых, например термитов, выуживание которых наблюдала Джейн Гудолл) они все же едят. Если люди эволюционировали как мясоеды – что представляется вероятным, – все равно это не то количество мяса, которые мы поглощаем сегодня: в развитых странах его едят в три раза больше, чем в XIX веке! Коровье молоко вообще неестественно, а вкус к сыру мы приобретаем с возрастом. Пармезан, как и непереваренная пища, содержит масляную кислоту – именно из-за нее изысканные итальянские сыры иногда имеют привкус рвоты. Существует сардинский овечий сыр с живыми личинками (сейчас его запретили), так что не надо себя убеждать, что вкус не связан с культурой. Люди приучаются любить такие вещи, но даже и после этого не отрицают их странность. Во Франции камамбера едят больше, чем почти любого другого сыра, но его запах все равно остается синонимом потных ног.

«В начале жизни все пьют молоко. После этого бери что хочешь», – как-то сказала Би Уилсон, автор книг о питании. В реальности почти все дети начинают есть мясо до того, как получают возможность принимать самостоятельные решения. «Следовательно, – утверждает философ и сторонник освобождения животных Питер Сингер, – мы никогда не принимаем осознанное, информированное решение есть животную плоть, свободное от тех предрассудков, которые сопровождают любой давно устоявшийся обычай, подкрепленный всей мощью давления социума». В книге Meathooked журналист Марта Зараская выделяет несколько причин, которые сильнее всего мешают нам стать веганами. Мясо давно стало широкодоступным источником белка и витаминов. На мясе в значительной мере строится наша культурная жизнь. Производителей мяса субсидирует государство. Вкус мяса – умами и жир – сложно воспроизвести. Следовательно, самым простым способом преобразовать животноводство было бы изобретение другого метода производства мяса.

* * *

Я стою у вокзала в Голландии и встречаю будущее мяса. Оно оказывается одетым в кожаную куртку. Петер Верстрате – седовласый, импозантный, но немного усталый мужчина пятидесяти девяти лет. Бо́льшую часть своей карьеры он посвятил традиционной мясной отрасли, но если его технология сработает как надо, необходимость разводить на фермах коров, кур, свиней или рыбу практически исчезнет.

«Если то же самое можно сделать эффективнее, люди обычно так и поступают. История это доказывает, – говорит Верстрате, когда мы усаживаемся побеседовать за чашкой кофе с маффинами. – У меня нет сомнений, что так и будет».

Технология, о которой идет речь, – это мясо из стволовых клеток, также известное как «выращенное в лаборатории», «культивируемое» и «чистое». Я слышал, как в новостях с придыханием рассказывали о том, что за одно поколение оно придет на смену традиционному мясу. Действительно, мало какая технология имеет такой потенциал изменить наши отношения с животными: здесь в буквальном смысле будут и волки сыты, и овцы целы. Возбуждение стало еще сильнее в 2013 году, когда Верстрате и его партнер Марк Пост провели в Лондоне презентацию выращенного в лаборатории гамбургера. Заявленная стоимость была астрономической – $250 тыс. Здесь помог сооснователь Google Сергей Брин. Верстрате признает, что это число было «уловкой» и включало расходы на создание лаборатории.

Идею с гамбургером придумали люди Брина, поскольку это блюдо занимает центральное место в американской кухне. Изначально Верстрате и Пост хотели подавать колбасу, пока свинья, от которой были взяты стволовые клетки, бегает по сцене. «Пустить на сцену корову не так практично и везти ее на поезде в Лондон нецелесообразно», – объясняет он. Так или иначе, прародителя того гамбургера уже нет в живых: чтобы не связываться с лишней бюрократией, команда взяла стволовые клетки не от живой коровы, а с бойни.

В любой революции обещания могут довольно сильно расходиться с реальностью, и гамбургер 2013 года тому свидетельство. В нем не было ни крови, ни жира, ни аромата. «Текстура была похожа на мясо, но в остальном он был совершенно безвкусный», – признает Верстрате, один из немногих, кто его попробовал. При его создании все же не обошлось без использования животных: клетки выращивали на богатой питательными веществами эмбриональной телячьей сыворотке, которую получают от беременных коров. (Эта процедура приводит борцов за права животных в бешенство: корову убивают, а в извлеченном плоде некоторое время поддерживают жизнь, чтобы выкачивать кровь из бьющегося сердца.) Наконец, массовое производство таким способом невозможно: ученым пришлось бы выращивать каждую стволовую клетку вручную. «Это был, наверное, самый расточительный бургер в истории человечества, – говорит Верстрате. – Что довольно забавно».

Мы встречаемся через несколько лет после лондонской презентации, и меня поражает, сколько еще предстоит сделать для получения мяса из стволовых клеток. Mosa Meat, компания, которую Верстрате и Пост основали в 2016 году, хотела получить от инвесторов $13,5 млн., но едва ли собрала половину этой суммы. Все расходы мог бы покрыть Брин – Google зарабатывает столько за четыре часа, – но он однозначно дал понять, что заинтересован исключительно в прототипе. Поэтому «революцию» вытягивают как могут, и с 2013 года гамбургер Mosa больше никто не попробовал. Сейчас компания ищет замену миоглобину, белку, который придает говядине красный цвет и является ключевым элементом вкуса. Задача – создать гамбургер 2.0 с нужными жирами, правильного цвета и без применения эмбриональной сыворотки.

Конечная цель Mosa амбициозна – воспроизвести все ткани, которые есть в дорогой говядине. В лучшем случае компания должна стать статусным премиум-продуктом – Tesla в мире мяса, – более престижным, чем оригинал. Только после этого можно будет заняться массовым рынком. «У мяса и автомобилей общее то, что люди – особенно, думаю, мужчины – не хотят заменителей. Tesla это изменила, и мы хотим сделать то же самое с мясом».

Мы ждем уже несколько поколений. В 1932 году Уинстон Черчилль предсказывал, что через пятьдесят лет «мы избавимся от абсурдного выращивания целой курицы ради грудки или крылышка и будем создавать эти части отдельно в подходящей среде». (Согласно одному из объяснений, Черчилля вдохновил его современник Алексис Каррель, который в 1912 году был удостоен Нобелевской премии по медицине за свои работы по пересадке органов. Еще Черчилль предсказывал, что «климат будет слушаться наших команд». Этот прогноз тоже столкнулся с проблемами.)

Появление культивируемого мяса зависит от успехов в области стволовых клеток и инженерии тканей. В 1990-х годах ученые в голландских университетах начали выявлять стволовые клетки, которые можно взять у животных. Верстрате в то время работал в компании Sara Lee, занимающейся производством мяса. «Не буду врать – угрызений совести я там не испытывал», – признает он. Однажды в 2002 году у него офисе неожиданно появился пожилой человек. Это был Виллем ван Элен, теперь признанный крестным отцом культивируемого мяса. В позднем подростковом возрасте он попал в японский лагерь для военнопленных в Голландской Ост-Индии (теперешней Индонезии); потом он будет рассказывать, что заинтересовался производством мяса без разведения скота из-за ужасных сцен голода и насилия. «Сначала я решил, что он сошел с ума, – говорит Верстрате, – но у меня жена – биолог. Она работала с небольшими фрагментами сердечной мышцы для медицинских целей. Я хорошо помню, как в те выходные посмотрел в микроскоп и увидел сокращающиеся клетки». После этой картины Верстрате пришел к выводу, что ван Элен, может быть, не такой уж и чудак.

В 2006 году был опубликован эпохальный рапорт ООН, авторы которого подчеркивали воздействие производства мяса на окружающую среду и делали вывод, что оно поглощает 30 % суши и отвечает за 18 % выбросов парниковых газов (последующие исследования скорректировали второе число в сторону снижения). По вредности с большим отрывом лидировали говядина, баранина и козлятина. Тем временем мясом из стволовых клеток заинтересовались и борцы за права животных: в 2008 году PETA предложила $1 млн. тому, кто за четыре года разработает конкурентоспособную курятину, которая не будет требовать убоя птицы. Премия была слишком мала, временны́е рамки (даже после продления на два года) слишком жесткие, и, как и предсказывали многие ученые, награду никто не получил. У Верстрате и Поста кончились средства, и их проект умер бы, если бы его временно не поддержал Сергей Брин. Они выстояли, но фундаментальные проблемы остаются.

Mosa должна изобрести способ выращивать мясоподобные волокна в среде, не связанной с животными. Главный вопрос – сколько это будет стоить? «Получить бургер за €100 – это уже огромный шаг, но мы стремимся перейти от €100 к €10, к €5, к €2». Продукт должен быть настолько дешевым, чтобы его стали продавать в «Макдоналдсе». Это зависит от условий культивации. Mosa нужна технология, которая позволит заменить коровий кишечник и будет расщеплять дешевые белки и сахара на вещества, которые смогут усвоить отдельные клетки. Когда все будет готово, надо будет выстроить цепочку поставок и получить одобрение регулирующих органов. На это уйдет не один год. Так что до конца 2022 года купить мясо Mosa точно не выйдет – да и после этого его будут подавать лишь в немногочисленных ресторанах.

В случае стейка задача еще труднее: потребуется в том числе создать какую-то систему каналов, чтобы имитировать работу кровеносных сосудов, удаляющих из клеток отходы. Зато если все получится, принцип должен сработать для свинины, курицы и даже рыбы. «Вырастить можно все, что имеет мышцы, – объясняет Верстрате. – Мы выбрали говядину, потому что у нее самое большое воздействие на окружающую среду. В какой-то момент появится поколение, для которого будет совершенно нелогично делать с животными то, что мы делаем последние десять тысяч лет. Да… В будущем мы будем воспринимать животных скорее как живых существ. Мы не будем их есть, не будем причинять им зло, не будем делать с ними все что заблагорассудится».

Наверное, самый сильный конкурент Mosa – компания Memphis Meats, которая в 2016 году выпустила первые в мире тефтели из стволовых клеток, а год спустя – первую такую курятину. К 2019 году она получила $180 млн. от инвесторов, среди которых были Билл Гейтс, Ричард Брэнсон, а также Tyson Foods и Cargill – крупнейшие продавцы мяса в США. Фирма планирует построить испытательный завод, что позволит ей на шаг обойти Mosa, которая с тех пор привлекла еще восемьдесят пять миллионов инвестиций.

Мясо из стволовых клеток легко счесть неестественным и уступающим по качеству. Судя по опросам, доля людей, действительно желающих его есть, варьирует от 16 % до 65 %. Существенный вклад в эту разницу вносит даже название: «чистое мясо» выглядит привлекательнее, чем «мясо 2.0». Лично для меня «мясо без убоя» звучит лучше, чем оба варианта. В 1995 году отраслевое исследование показало, что три четверти британцев были готовы есть генетически модифицированные продукты, но прошло два десятилетия, и из-за призрака «пищи Франкенштейна» возделывать генно-модифицированные культуры в Великобритании запретили. В то же время, если вы сегодня спросите потребителей, купят ли они мясо животных, которых держат в тесноте и пичкают антибиотиками, они, вероятно, скажут «нет». Верстрате упоминает реакцию детей, когда им описывают мясо из стволовых клеток: «Один из первых вопросов: „А я могу съесть моего друга?” У них нет никаких комплексов. И да, съесть друга можно».

Но все это преждевременные разговоры. Мясо из стволовых клеток по-прежнему остается интригующей перспективой, а не дешевым заманчивым продуктом. В декабре 2020 года Сингапур стал первой страной, одобрившей его с точки зрения безопасности: разрешение получила курятина для изготовления наггетсов. Надеюсь, коммерческое внедрение будет успешным, но не думаю, что возможность появления «безубойного» мяса в данный момент влияет на наш выбор. Отказаться от мяса можно и сегодня, и в Калифорнии это можно сделать, не жертвуя вкусом бургеров.

* * *

«Кто здесь любит диких животных?»

Пэта Брауна сложно назвать прирожденным затейником, но он, по крайней мере, старается. Здесь, на лужайке в Кремниевой долине, он проводит мероприятие для семей своих сотрудников. Он стоит перед маленькой палаткой, одетый в зеленую куртку, джинсы и футболку с надписью: «Счастливых коров делают безумные ученые».

«Вопрос к детям. Кто тут обожает хот-доги, рыбные палочки и тому подобное? А кто рад, что все это делают из мертвых животных? Никто?»

Дюжина детей смотрит на него немного озадаченно. Для Брауна они – будущее, и в этом будущем мяса нет. «Если я не прав, можете потом прийти и меня побить, но я вам обещаю, что, когда вы, ребята, станете взрослыми, мясо вам будут давать не животные. Это я вам обещаю, хоть я и не кандидат в президенты».

Сначала о реальности. Браун – основатель Impossible Foods, одной из двух калифорнийских компаний, которая производит, как говорят, самые убедительные заменители мяса в истории. Вторая компания – Beyond Meat. В них можно запутаться: обе основаны веганами по фамилии Браун и в обе инвестировал Билл Гейтс. Impossible Foods продает бургеры и свинину; Beyond Meat – бургеры, колбасу и фарш. Это не земля обетованная с мясом из стволовых клеток: их можно купить уже сегодня.

Beyond Burger полагается на гороховый белок и придает кроваво-красный цвет с помощью свеклы. Impossible имитирует кровь гемом – соевым белком, полученным из генетически модифицированных дрожжей. Поскольку в таком «мясе» есть еще двадцать других ингредиентов и некоторые из них производят на фабриках, критики высмеивают его как продукт глубокой переработки.

Я впервые попробовал бургер Beyond Meat, когда был вегетарианцем уже четыре года. Он был похож на очередной вегетарианский бургер, чуть более правильной формы. А потом я его укусил и на долю секунды как будто увидел цвета после черно-белой эпохи. Он оказался так близок к настоящему мясу, что – по крайней мере, для меня – отличий не было. Impossible Burger был не менее хорош. Если бы мне дали на выбор их и традиционные гамбургеры и я не думал бы о животных и окружающей среде, я бы просто подбросил монетку.

Пэт Браун не хочет давать такой выбор. Он считает, что скотоводство – это катастрофа для окружающей среды, и хочет положить ему конец – во всем мире – к 2035 году. Именно это в нем так интригует: он один из немногих, кто представляет себе мир, в котором мы перестали видеть в животных еду. Пока RSPCA и другие активисты говорят об улучшении стандартов содержания, пока Veganuary делает акцент на личном выборе, Браун обещает экономическую войну. Более чем два миллиона лет назад наши предки собирали мясо с трупов, брошенных другими животными. Позже Homo sapiens научились охотиться. Современные люди одомашнили скот около одиннадцати тысяч лет назад. За два десятилетия положить конец двум миллионам лет человеческой истории довольно смело даже по меркам Кремниевой долины.

Я вспоминаю многочисленные животноводческие фермы, на которых мне приходилось бывать: валлийских овцеводов, которые веками живут на своих холмах, бразильских владельцев ранчо, которые ведут наступление на Амазонию, монгольских пастухов, для которых лошади – и члены семьи, и источник пищи. В глазах Брауна жизнь всех этих людей изменится радикально. Веганство перестанет быть уделом голливудских звезд, гиперрациональных активистов и тех, кто решил в январе сесть на диету: оно охватит всех и навсегда. И это произойдет незаметно, потому что мясоеды перейдут на продукт, по вкусу в точности похожий на мясо.

Я приехал в Кремниевую долину по работе. Когда Браун закончил свое стандартное выступление перед детьми – к моему и их облегчению, – мы нашли спокойное место в шатре, и я поинтересовался, есть ли в его взглядах что-то большее, чем рекламная уловка.

«Мы пытаемся справиться не просто с проблемой, а с уже начавшейся катастрофой. Изменения климата не оставляют нам времени на раскачку, а разрушение биоразнообразия, наверное, еще более срочное дело», – говорит он немного по инерции. Есть другие способы сократить связанные с животноводством выбросы парниковых газов и обезлесение. Из коровьего навоза можно получать энергию. Можно урезать количество пищевых отходов: во всем мире около трети предназначенной для людей пищи так и не попадает на наши тарелки. Полная замена мяса – больше, чем любая другая мера.

К 2035 году? Серьезно? «Во-первых, – объясняет Браун, – если добиться достаточной прибыльности и инвестировать все эти прибыли в развитие, получаешь экспоненциальный рост. Во-вторых, между нами и существующей индустрией есть конкурентная динамика. Наша экономика лучше с точки зрения структуры. Из-за обилия товаров это крайне обезличенная отрасль, так что, к сожалению – или к счастью, – они не могут значительно снизить затраты на производство. Земля, вода, удобрения, пестициды, рабочая сила – всего этого нам требуется меньше, причем намного».

На момент нашего разговора в одних только США коров на мясо разводят более чем семьсот двадцать тысяч ферм. Еще свыше шестидесяти тысяч содержат девяносто пять миллионов коров. Этот масштаб Брауна не впечатляет. Сентиментальность не в его стиле. Никаких сомнений: дело просто в экономике.

«Они в неустойчивом положении, понятно? У них низкая маржа. У производителей говядины, в США уж точно, маржа – буквально несколько процентов. Цикл планирования там два с половиной года, потому что столько времени проходит от зачатия до убоя средней коровы: проще говоря, приходится предсказывать спрос на два с половиной года вперед. А мы развиваемся быстро, каждый год с удвоением, и конечной точки я не вижу, потому что наша продукция все лучше и лучше. Мы постоянно внедряем инновации, а коровы перестали это делать миллион лет назад».

Из-за таких упрощенных заявлений Браун, уважаемый ученый, в мясной индустрии нелюбим, как вспышка ящура. На самом деле благодаря селекции и интенсивному сельскому хозяйству производительность крупного рогатого скота растет. Гектар пастбища сейчас дает более чем в два раза больше мяса или молока, чем в 1960-е годы. Производство говядины в Европе и США порождает намного меньше выбросов парниковых газов, чем в Южной Америке и Африке южнее Сахары. Когда я затрагиваю этот вопрос, Браун просто отвечает, что фермеры «довольно близки к максимуму» производительности. Что ж, я видел воздействие борьбы за производительность на благополучие животных, так что поверить в это несложно. Эффективность отчасти связана с тем, что животных держат взаперти и кормят зерном. Действует и базовый закон термодинамики: чем выше в пищевой цепочке, тем меньше доступно энергии. Сельскохозяйственные животные используют энергию, чтобы жить. Куры и свиньи более эффективно превращают растения в мясо, чем коровы. Но для людей нет ничего более эффективного, чем есть растения самим. Каждый грамм белка из мяса – это от двух до четырнадцати раз больше парниковых газов, чем белок из растительных заменителей. В случае тофу, гороха и чечевицы соотношение еще выше.

В США растительные заменители составляют около 1 % розничных продаж мяса. Impossible имеет меньше 0,1 % рынка говяжьего фарша. Ближайшая цель Брауна – 20 %, и он считает ее «вполне реальной». После этого, предполагает он, начнется коллапс индустрии говядины. В настоящее время производители мяса и молочных продуктов получают почти $100 млрд. в год от инвестиционных фирм, пенсионных фондов и банков, например Barclays и JPMorgan Chase. Когда растительное мясо приживется, «их инвесторы, кредиторы, страховщики и партнеры просто начнут говорить: “Да этот бизнес отправляется на свалку”. Им будет все сложнее и сложнее собирать деньги, находить партнеров и прочее, поскольку отрасль будут считать умирающей». Судя по этому заявлению, Браун предвидит довольно жесткий переход.

Мировой рынок скота – это $1,2 трлн. в год, что приблизительно соответствует ВВП Мексики. Все это Impossible хочет заменить, а потом взяться за молоко, сыр и морепродукты. Известны ли эти цифры Пэту Брауну? Он утвердительно кивает. Сможет ли Impossible все это заменить? Он качает головой и говорит о потенциальных партнерах, которым Impossible может предоставить лицензию на свои технологии.

Цель Брауна – добиться ежегодного удвоения влияния Impossible. Звучит разумно, но только до тех пор, пока не осознаешь, что Google это не удается как минимум с 2006 года, а «Фейсбук» достиг такого результата лишь дважды с 2007 года. Impossible Foods, по словам Брауна, совершенно необязательно будет зависеть от небольшого числа культур: белок можно получить из шпината, салата ромен и люцерны. Люцерна особенно хороша. Согласно моделям Брауна, если отдать под нее 3 % мировой суши, она полностью обеспечит человечество белком. При этом, по его же словам, компания не использует эту культуру, потому что ее выращивает слишком мало ферм.

Может, из-за крайней уверенности в том, что он делает, или из-за того, что он повторяет свои речи по многу раз, но к Брауну сложно пропитаться симпатией. Чтобы хотеть снести бульдозером целую отрасль, нужен особый склад личности. У палатки дети – или, скорее, их родители – хотят с ним сфотографироваться, и растительного пророка уводят. Я отхожу и закусываю бургером Impossible с веганским сыром под возгласы: «Раз… два… три… Гем!»

Я вызываю Uber и еду на железнодорожную станцию. Водитель ничего не слышал о гамбургерах Impossible. Год 2035-й кажется ужасающе близким сроком для исчезновения животных ферм. Но это вовсе не значит, что само устремление неправильное.

* * *

В 2019 году в США прекратило деятельность почти 10 % молочных ферм – в среднем они закрывались по девять в день. Подал заявление о банкротстве самый большой производитель молока в стране, Dean Foods; за ним последовала другая некогда крупнейшая в стране молочная компания – Borden Dairy. В обоих случаях винили отчасти растущую популярность заменителей коровьего молока, например миндального и соевого. В 1974 году Ричард Никсон запил стаканом молока свой последний обед на посту президента. С тех пор средний американец стал пить его на 40 % меньше – шестьдесят пять литров в год вместо ста десяти. Веганский апокалипсис настал.

На самом деле нет. Спрос на коровье молоко в США продолжает расти. С 1975 года потребление молочных продуктов увеличилось на одну пятую: чистое молоко более чем компенсировали сыры и йогурты. (По грубой оценке, на изготовление ста граммов сыра уходит примерно литр молока.) В закрытии ферм не стоит винить веганов: реальная проблема в том, что отрасль консолидируется в несколько гигантских корпораций и у малых и средних фирм в любом случае были бы проблемы.

Отказ от мясного и молочного часто изображают как нечто радикальное. На самом деле этот путь менее радикален, чем сохранение текущей траектории. Пэт Браун прав в том, что выращивать одно животное, чтобы кормить им другое, невероятно неэффективно. Мировое население растет, развивающиеся страны богатеют. Совершенно непонятно, откуда взять еще больше мяса, молочных продуктов и яиц. По данным вашингтонского аналитического центра World Resources Institute, если не изменять систему, в 2050 году нам будет нужно дополнительно примерно шестьсот миллионов гектаров пашни и пастбищ по сравнению с 2010 годом. По площади это больше, чем весь Евросоюз, и создавать их придется за счет лесов и других природных экосистем, которые в настоящее время запасают углерод.

Либо мы перестанем есть мясо в таких количествах, либо надо готовиться к крайне опасному росту выбросов парниковых газов. Будет нанесен огромный урон животному миру. Согласно исследованию Нидерландского агентства по оценке окружающей среды, 60 % потерь биоразнообразия в последнее время связано с производством пищи. Мне не хочется говорить дочерям, что мы уничтожили природный мир потому, что он оказался вкусным. Мы и так уже исказили эволюцию промышленным животноводством и не собираемся сходить с этого разрушительного пути, нагревая планету и превращая леса в сельскохозяйственные угодья. Это наиболее веская причина, по которой борцам за права животных и защитникам окружающей среды нет смысла воевать друг с другом. Для обеих групп веганство должно стать высочайшим приоритетом.

Каков был бы мир без мяса? Само собой, в нем не держали бы на фермах миллиарды чувствующих существ – коров, кур, овец, свиней и всех остальных, – отнимая приличный кусок поверхности планеты. Миллионы гектаров, на которых сейчас выращивают корм для скота, особенно в США и Бразилии, отдали бы под производство человеческой пищи или использовали для возрождения дикой природы и связывания углерода. Если мы заменим чем-нибудь мясные и молочные продукты, сельскохозяйственных земель станет меньше примерно на три четверти. Может быть, некоторые фермы превратятся в рощи для туризма или природные заповедники, а фермеры и их дети, многие из которых все равно не интересуются животноводством, будут на них работать. Это может заложить основу для природоохранного движения – об этом я расскажу ниже.

(Необходимые площади можно сократить еще больше с помощью, например, вертикальных ферм – ангаров со светодиодным освещением, в которых растения выращивают друг над другом. Это гениальное решение, ведь пищу можно производить рядом с местами проживания людей круглый год и независимо от климата. Берлинская компания Infarm, привлекшая более $300 млн. инвестиций, утверждает, что ее вертикальным фермам требуется на 99 % меньше земли, на 95 % меньше воды, на 90 % меньше транспорта и на 75 % меньше удобрений по сравнению с традиционными. Поскольку среда под контролем, пестициды не нужны. Урожайность пшеницы в десятиэтажной вертикальной ферме может в шестьсот раз превысить текущую мировую среднюю. Проблема в том, что расходы на строительство и энергоснабжение таких предприятий просто астрономические по сравнению с тем, чтобы засеять поле и положиться на солнце. На данный момент, специализируясь на дорогих малопитательных травах и сортах салатов, они едва сводят концы с концами. До пшеницы и других пищевых продуктов еще очень далеко.)

В мире без мяса исчезнут скотобойни и мясоперерабатывающие заводы, хотя большинство людей их все равно не видит и не заметит перемен. Я представляю, что на месте Forge Farm Meats построят пригородный квартал: поначалу жилье там будут покупать неохотно, но уже через несколько лет местные начнут с удовольствием рассказывать гостям: «Никогда не угадаете, что было тут раньше…» Может быть, там откроют бар «Конвейер» с крафтовым элем.

Вырастут урожаи овощей, фасоли и фруктов. Появятся заводы по производству новых продуктов – например, мяса из стволовых клеток или ферментированного белка, в том числе для гамбургеров Impossible. Финская компания Solar Foods стремится получить муку, используя водород, солнечную энергию и бактерии. Успех таких продуктов будет зависеть от их цены и вкусовых качеств, а также от производства чистого водорода. Тони Себа, писатель из Кремниевой долины, – один из немногих, кто принимает планы Impossible Foods по поводу 2035 года всерьез. Он утверждает, что ферментированная пища будет в два с лишним раза дешевле животной и средняя американская семья сэкономит благодаря этому $1200 в год. В супермаркете в нашем районе продукция Beyond Burger – в ней используют свекольный сок, а не ферментацию – в пересчете на грамм по-прежнему стоит почти в два раза дороже любого другого гамбургера. Одним из ограничителей является горох, которому компания отдает предпочтение, – стоит он дороже, чем, скажем, соя. Однако дешевый веганский фастфуд уже есть. Бургеры Impossible в США можно купить в Burger King, наггетсы Beyond Meat продают в KFC. Британская сеть пекарен Greggs пришла к выводу, что роллы с веганской колбасой крайне успешны, и даже выплатила сотрудникам премию в £300. Иногда веганство называют модой элит, иногда критики говорят, что оно вынуждает бедных отказываться от мяса из-за дороговизны. В реальности это альтернативный источник белка, который может позволить себе каждый, если только его устраивают вкус и сама концепция.

Скот никогда не был просто мясом. Однажды я сидел в юрте монгольского пастуха за чашкой чего-то, отдаленно напоминающего чай. Он объяснял, что в дело идут все части животных, и показывал на стены из шкур и шнуры из верблюжьей кожи. Монголы очень изобретательны: другой бывший пастух рассказывал, что после убоя барана он достает из его желудка полупереваренную траву, засаливает ее и скармливает зимой другим баранам.

На Западе скот дает людям одежду и лекарства и используется для полудюжины других целей. В этих странах каждый сознательный потребитель знает о проблеме с натуральным мехом – во многом благодаря кампании PETA «Лучше ходить голым, чем носить мех», которая началась в 1990 году и привлекла таких звезд, как Тайра Бэнкс и Деннис Родман. Другая одежда животного происхождения не привлекает такого внимания. Я знал, что в моих зимних куртках, одеялах и подушках есть натуральный пух, но никогда по-настоящему не связывал эти мягкие белые и серые перья с мясной индустрией.

Это странно, если вспомнить, что именно использование перьев послужило стимулом к созданию одной из старейших природоохранных организаций. Британское Королевское общество защиты птиц было основано в 1889 году женщинами, которых тревожили перья на модных шляпах. Его члены давали обязательство не носить перьев, если они не взяты от птиц, убитых ради пищи, «за исключением страусов». Те перья были на виду. Перья, которые мы используем сейчас, – нет.

Сегодня почти весь пух одежная промышленность получает от гусей и уток, убитых на скотобойнях. «Однодневные гусята – они как дети, – рассказывает один управляющий фермы. – Сразу же тебя запоминают и пытаются встроить в стаю». У уток и гусей в ходе эволюции перья стали линять, отчасти чтобы делать теплые гнезда. Как и коровье молоко, эта адаптация была призвана облегчить жизнь потомству. В наших же руках потомство из-за нее стало жить недолго и лишилось всего. Гуси часто умирают в восьминедельном возрасте, так и не достигнув половой зрелости. Люди, которые никогда не стали бы есть гусятину, с радостью носят куртки на гусином пуху, но с точки зрения птицы нет особой разницы, какую часть ее тела ты используешь: они не заполняют согласие на посмертное донорство органов. Хочется думать, что этих птиц все равно бы забили на мясо и использование перьев не влияет на их судьбу, однако прибыли от продажи перьев способствуют окупаемости мясной индустрии.

Но и это не самый плохой источник перьев. На некоторых фермах гусей и уток ощипывают живьем, чтобы они отрастили перья еще раз и процедуру можно было повторить. Борцы за права животных говорят, что это как рвать человеку волосы на голове. Для утки само то, что ее берет человек, уже достаточный стресс. Видео с утиных ферм просто душераздирающи.

По крайней мере, мясо можно покупать у местных производителей в надежде на высокие стандарты. В случае пуха 80 % мирового производства дает Китай, где стандарты зачастую низкие, да и те соблюдают далеко не всегда. Растущая в этой стране любовь к утятине напрямую связана с нашим желанием покупать теплые куртки. Даже в Евросоюзе Patagonia – этичный бренд туристического снаряжения – обнаружил, что часть пуха для производства курток поступала с венгерских ферм, где гусей насильно откармливают на фуа-гра. Гуси и утки – водные птицы, но на фермах у них не всегда есть возможность поплавать. Их ногам тяжело от непрерывного стояния. Мы мало знаем о том, откуда берется наше мясо, но про кожу мы знаем даже меньше. Компаниям по производству одежды трудно отследить путь этого материала до бойни, не говоря уже о ферме.

Ничто не иллюстрирует это слепое пятно лучше, чем кожа из Индии. По индуистской традиции преуспевание людей зависит от счастья коров. Этих животных надо не забивать, а благодарить за молоко. «Защита коров занимает центральное место в индуизме… Индуизм будет жив до тех пор, пока будут берегущие коров индусы», – говорил Ганди. Он же называл корову «чистейшим типом жизни ниже человеческой» и «матерью миллионов индийцев». При этом Ганди считал, что индуистам можно пользоваться уже умершими коровами. Каждый знает, что Индия – это страна автомобилей, стоящих в пробках из-за коров. Но, кроме большого поголовья коров, на фермах Индии разводят больше буйволов (не священных), чем во всех остальных странах, вместе взятых, и она является одним из крупнейших производителей кожи.

В год в Индии убивают двадцать один миллион представителей подсемейства бычьих – коров и буйволов, – что сопоставимо с тридцатью тремя миллионами в США и в шесть раз больше, чем в Германии. Поскольку в большинстве индийских штатов коров забивать нельзя, последним часто приходится выдерживать жуткие переходы туда, где это легально. Их отправляют даже в соседнюю Бангладеш, где буйволов убивают больше, чем во Франции коров. PETA удалось задокументировать, как с мертвых животных сдирают кожу прямо на глазах у живых. В последние годы правительство Нарендры Моди приняло жесткие меры в отношении боен. И все бы хорошо, если бы не а) рост напряжения между индусскими националистами и мусульманами, которые эти бойни держат, и б) усугубление проблемы из-за увеличения расстояния до ближайшей бойни. Мрачный урок индийской кожевенной промышленности в том, что воздерживаться от мяса мало: надо вообще перестать использовать продукты животного происхождения. Миру без мяса потребуются тысячи альтернативных продуктов. Расцвет заменителей меха и кожи говорит о том, что это возможно.

В веганском мире были бы выигравшие и проигравшие. Если из меню убрать продукты животного происхождения, в пищевой отрасли, вероятно, по-прежнему будут доминировать сегодняшние корпоративные гиганты – Monsanto, Unilever, Tyson Foods, – у которых есть способность скупать фирмы-выскочки вроде Memphis Meats и Impossible Foods. Наверное, они купят их так или иначе, просто на всякий случай. Сети фастфуда вроде «Макдоналдса» переключатся на других поставщиков, но в целом там мало что изменится. В 2014 году компания Hellmann’s подала в суд на одного производителя веганского майонеза, утверждая, что майонез по определению должен содержать яйца. Дело уладили, и теперь Hellmann’s продает собственный веганский майонез, который, по ее (корректному) описанию, имеет «тот же отличный вкус», что и оригинал. Может быть, некоторым традиционно мясным компаниям будет сложно пройти такую эволюцию – точно так же, как крупные американские автопроизводители не могут угнаться за инвестициями в электромобили. У некоторых экспортеров мяса, например Аргентины, дела пойдут плохо. Некоторые страны, зависящие от импорта продовольствия, – в том числе Китай – справятся лучше. Некоторые, такие как Монголия, имеют слишком мало пахотной земли, и полный отказ от животноводства разрушит их продовольственную безопасность. В Эфиопии финансовое положение людей связано с животными. По всей Африке южнее Сахары строить и поддерживать предприятия для ферментации намного сложнее, чем предполагает модель франшизы Пэта Брауна. На данный момент имеет смысл говорить об отказе от животноводства в богатых странах, где уже есть альтернативные источники белка и рабочих мест. Когда Европа и США справятся с сокращением потребления продуктов животного происхождения, за ними последуют другие.

А что с самими животными? Миллиарды овец, свиней и коров перестанут быть нам нужны, поэтому их популяция сократится. Однако эти породы не были предназначены для существования в своей текущей форме и не приспособлены к миру природы. Наши экосистемы в целом не нуждаются в них. Благодаря отходу от животноводства нам будет проще сосредоточиться на тех животных, которые адаптированы к естественным условиям, а не на мутантах, которых мы сами создали для удовлетворения аппетита.

Человеческое общество уже совершало подобные переходы: от китового жира к керосину, от лошадей к автомашинам, от ископаемых видов топлива к альтернативным, от традиционных газет к веб-сайтам и так далее. Некоторые проходили быстро (за тридцать пять лет удалось заменить 95 % китового жира), другие были растянуты во времени или оказались иллюзией (ядерная энергия, вопреки ожиданиям некоторых, так и не возобладала).

Если мясо исчезнет, оно будет исчезать медленно – неоправданно медленно. Эта отрасль распространена по всему миру. Создание новых цепочек поставок потребует огромных капиталовложений. Продукт вплетен в нашу культуру и традиции, а мясо из стволовых клеток, возможно, принесет большую пользу обществу, но не слишком большую отдельному потребителю. Производство мяса из стволовых клеток, которое на вкус и по цене не будет отличаться от фермерской говядины, будет триумфом, но не скачком, подобным переходу от гужевого транспорта к автомобильному. Хотя сегодня на свете нет тех коров, свиней и кур, которые будут давать людям пищу в 2035 году, сама система – от скотобоен до авторефрижераторов и мясных магазинов – построена крепко, и если мощные предприятия сталкиваются с проблемами, то они просят поддержку правительства – и получают ее. В конце XIX века растущая популярность дешевого маргарина ударила по продажам масла в США. Производящие молочные продукты штаты, включая Нью-Йорк, а за ними и федеральное правительство, ввели запреты и налоги на маргарин. В Висконсине производить и продавать желтый маргарин было незаконно до 1967 года.

Тем не менее продукты животного происхождения уже испытывают давление. Супермаркеты начали вычислять углеродный след товаров, которые они продают, и это должно подтолкнуть их к уменьшению количества говядины за счет растительных альтернатив. Правительствам по чисто экологическим соображениям следует обложить мясо серьезными налогами аналогично уже имеющимся налогам на табак. Если гамбургер Impossible будет на доллар дешевле традиционного, сделаем ли мы выбор в пользу страданий и загрязнения? Однако пока от мяса отказывается так мало людей, это сложно политически. Налоги на табак в США подняли лишь в 1980-х и 1990-х годах, когда курильщиков стало на одну пятую меньше по сравнению с пиковыми значениями 1960-х. Но даже когда эта привычка переживала расцвет популярности, она охватывала лишь половину взрослых американцев, а мясо ест более 90 %. Государства должны будут отказаться от субсидирования животноводческих ферм: сейчас в мире эта отрасль получает $600 млрд. в год и мало регулируется с точки зрения экологии. Однако субсидии настолько прижились, что проще молочной корове пройти через игольное ушко, чем от них отказаться.

Льюис Боллард – специалист по благополучию животных из Open Philanthropy, благотворительной организации, которая придерживается утилитарной философии и стремится сделать столько хорошего, сколько возможно. По его словам, государству проще «ассигновать дополнительные средства, чем забирать у кого-то деньги», поэтому активистам лучше призывать к увеличению поддержки растительной пищи, а не уменьшению субсидирования мяса. Согласно программе инноваций Horizon 2020, Евросоюз обязуется выделять на исследования в области растительного белка около $10 млн. в год. По мере расширения ассортимента у растительных продуктов появляются собственные сторонники: Канада, крупнейший производитель и экспортер сушеного гороха, теперь имеет сельскохозяйственную отрасль, заинтересованную в лоббировании веганских альтернатив.

Боллард сравнивает развитие производства растительных продуктов с энергетическим сектором, где энергия ветра и солнца стала более конкурентоспособной благодаря субсидиям и инновациям, а уголь – менее рентабельным из-за экологического регулирования. «Да, это будет требовать инноваций, – говорит он. – Это также потребует много шагов с другой стороны. Как сделать мясо с промышленных ферм менее привлекательным? Как заставить его производителей учитывать больше издержек?» В качестве примера здесь можно привести Кори Букера, сенатора от штата Нью-Джерси, который в 2020 году стал первым веганом, всерьез боровшимся за то, чтобы стать кандидатом в президенты от Демократической партии. Тогда ему пришлось четко заявить, что он не считает, что правительство должно указывать людям, что им есть. Он даже не мог сказать, что больше американцев должно стать веганами. При этом он собирался ввести ограничения для промышленных ферм. Почему бы правительству не наложить запрет на худшие методы, которые потребители едва осознают? У животных должно быть пространство для движения и общения, а работники боен не должны подвергаться ненужному риску. И то и другое поддерживают не только веганы, но и владельцы этичных семейных ферм, на которых давят крупные производители. «Разрыв между урной и прилавком», когда калифорнийцы голосуют за свободный выгул несушек, но предпочитают не покупать их яйца, свидетельствует, что как граждане люди бывают готовы действовать независимо от своих потребительских привычек.

В какой-то момент экономика промышленных ферм даст сбой. В 2018 году калифорнийцы проголосовали за введение с 2022 года запрета на продажу мяса, полученного с использованием станков для свиноматок. В бюллетенях вопрос был сформулирован достаточно конкретно, чтобы исключить отраслевое определение бесклеточного содержания, позволяющее держать свиней в клетках только 40 % жизни. Но даже в случае компромисса свиноводам стоит задуматься, будут ли эти станки разрешены через пять или десять лет. «Эта отрасль продолжает строить новые фермы, оборудованные станками. По-моему, они потеряют на этом много денег», – говорит Боллард. Tyson Foods, которая продает мясо на примерно $40 млрд. в год, располагает зданиями и механизмами для скота, рассчитанными на десятилетия. Теоретически эти активы могут стать бесполезными и обесцениться, и расходы понесут их владельцы.

Бургеры Impossible не положат конец животноводству, но этого можно добиваться различными стратегиями. «Людям всегда нравится думать, что есть одна “серебряная пуля”, – говорит Боллард. – Может, Пэт Браун ближе всего к этому подошел, но лично мне кажется, что серебряных пуль потребуется целая дюжина».

Отказываясь от продуктов животного происхождения, отдельные люди предоставляют государству свободу действий. Правила, в свою очередь, помогают обществу осознать ситуацию, связанную с мясом, и не мешают производителям выдавать все более дешевые продукты. Сегодняшней веганской волны не было бы без прошлых кампаний против станков для свиноматок и «батарейных кур». Мы должны бороться за то, чтобы в школах и общественных учреждениях были доступны веганские обеды. Наши действия как потребителей и граждан могут ускорить закат потребления мяса.

* * *

Пища определяет то, кем мы являемся. Одна из характеристик животных – это поедание других организмов. Это отличает их от растений, которые сами делают себе пищу. Согласно теории Файнберга и Маллатта, сознание как таковое возникло потому, что первым хищникам надо было ловить первую дичь, а дичи – убегать от хищников. В веганском мире люди стали бы любопытной разновидностью животных: ни хищниками, ни добычей. И как же это на них скажется?

То тут, то там можно услышать, что веганское общество должно быть более мирным, но при этом более осуждающим. Мне же кажется, веганский мир выглядел бы неожиданно похоже на то, что мы имеем сегодня. Мы просто сменим некоторые продукты на потенциально очень похожие альтернативы, но в социальном отношении перемены будут гораздо менее драматичны, чем, скажем, после изобретения посудомоечных машин, что привело к увеличению доли работающих женщин. Тот успех изменил саму природу человеческих отношений, а переход к веганству не повлияет на то, куда мы будем ходить и с кем и о чем разговаривать. Содержимое тарелки необязательно должно отражаться на беседе за обедом. Если человек хочет вести себя как подонок, это с тем же успехом можно делать и с веганским меню, и со стейком «ти-боун». Можно быть веганом и оставаться гурманом. На самом деле, веганство – это логичное продолжение представления, что то, что лежит у тебя на тарелке, должно отражать то, кем ты являешься как человек. Изменение диеты не означает изменения личности. Это просто значит мыслить логически. Если ты хочешь решить проблему изменений климата, вегетарианство здесь мало поможет. Но если тебя заботит благополучие животных, молоко и яйца должны, вероятно, стать первыми продуктами, от которых надо отказаться, а не последними.

Нам кажется, будто мясо – это часть нашей культуры и традиций. На самом деле важна еда как таковая, а веганы от еды не отказываются. Веганство изменило мои ощущения от Рождества куда меньше, чем появление видеостриминга. Веганство может преобразить жизнь животных и изменить будущее нашей планеты, но когда мы привыкнем к нескольким новым рецептам, его воздействие на нашу собственную повседневность будет едва заметно.

Для меня веганство стало не любовью с первого взгляда, а единственным оставшимся вариантом. Веганские блюда, которые я теперь готовлю, полезнее и, по моим прикидкам, как минимум на 90 % такие же вкусные, как любые блюда с молоком и мясом. Я не читаю проповеди: вас ждут свои битвы в этой области. Вы хотите действовать в полную силу? А что с медом? С одеждой? Чем кормить детей?

Я не навязываю веганство дочерям (они вегетарианки), хотя и пытаюсь приучить их к вкусу соевого и овсяного молока, чтобы когда-нибудь им, возможно, стало легче принять это решение. В одной серии «Симпсонов» Лиза становится вегетарианкой, и ей приходится объяснять Гомеру, что ей нельзя есть бекон, ветчину и свиные отбивные, потому что все это делают из того же самого животного. «Все так, Лиза, – смеется он. – Какое удивительное, волшебное животное!» Реакция моей дочери Элизы была противоположной. Она знает, что некоторые вещи я не ем, и ей интересно расширить границы. «А макароны тебе можно? А баклажаны?» – спрашивает она. Мне это показывает, как сложно детям связать свою еду с животными из книжек с картинками.

Лично я стараюсь не делать исключений. Я купил веганские ботинки и веганский кошелек, хотя сохраняю слабость к невеганским тортам, когда меня приглашают на день рождения. Один из самых твердых веганов среди моих знакомых – в гостях он проверяет упаковки с едой, чтобы его не угостили даже каплей животных продуктов, – делает паузу, когда едет отдыхать за границу. «Быть веганом пятьдесят недель в году достаточно», – говорит он. Мне это кажется довольно странным, но я не считаю его лицемером. Прежде всего, надо менять систему, менять представления о норме, а для этого показывать, что веганство – это радость, а не постоянный источник невроза. Важнее показать, что быть веганом вполне реально, а не соблюдать полную чистоту. Если готовишь вкусную веганскую еду, люди будут ее есть. Внимание, спойлер: в целом она им по душе.

Чтобы перейти от уменьшения потребления мяса к вегетарианству, мне потребовалось несколько лет и еще несколько лет, чтобы стать веганом. Это процесс небыстрый. Однако, с моей точки зрения, это самый важный шаг, чтобы показать любовь к животным. Ничто не проваливает тест животных так грубо и масштабно, как современное животноводство. Ничто не должно объединять защитников природы и борцов за права животных так полноценно. Оттого что вы смотрите документальные фильмы о природе и ролики с котиками, животным нет никакой пользы. Если вы откажетесь от мяса, вы спасете от страданий животных на фермах и подарите диким животным больше места.

Говорят, французский философ Жак Деррида однажды сказал что-то вроде «по духу я вегетарианец». Я часто это слышу. Это заставляет меня думать, что чем больше людей откажется от мясного и молочного, тем больше людей будет к ним присоединяться. Я встречаю тех, кто уже отказался от мяса, но с оговоркой. «Мясо я не ем, – иногда признаются они, – но позволяю себе рыбу». Так считается ли рыба?

4. Океан проигрывает всегда

Подумайте также о кровожадности, царящей в море, ведь все его обитатели охотятся друг за другом и от сотворения мира ведут между собой кровавую войну.

Герман Мелвилл

«Ничего, ты все делаешь правильно!» – кричит мне Брайан, инструктор по рыбалке, когда крючок приземляется всего в паре метров от меня на гладь озера.

Он имеет в виду технику. Я же в это время думаю об этике. Но, так или иначе, что-то здесь явно не так.

Я поднимаю зеленое удило, пока оно не оказывается рядом с ухом, как мобильный, и забрасываю еще раз – скорее в надежде, чем в ожидании. На мне защитные очки, чтобы я случайно не подцепил самого себя. Крючок снова падает в воду всего в паре метров – я бы забросил дальше даже словарь, и, наверное, для рыбы это было бы опаснее.

Весь день моросит дождь – тот самый, который принес Шотландии дурную славу, а ее обитателям подарил хорошее чувство юмора. Именно в этот день я решил научиться рыбачить.

В моей «проверке животными» рыба представляет отдельную проблему. Легко почувствовать отвращение к мучению молочных коров и несушек. С треской или тунцом это намного сложнее. Они не умеют кричать, и их чувства от нас скрыты.

Отчасти поэтому рыбалка – это не только индустрия, но и хобби. В США рыбачит почти тридцать шесть миллионов взрослых – седьмая часть всего населения страны и каждый пятый в Алабаме, Кентукки и Теннесси. Эти люди тратят на свое увлечение в среднем тринадцать дней и $1290 в год. В Великобритании двадцать лет назад закидывать удочку было самым популярным видом спорта, в котором люди участвовали не в качестве зрителей. Примерно в то же время Джереми Паксман, тогда самый знаменитый ведущий новостей в стране, написал книгу о своей любви к этому делу под названием Fish, Fishing and the Meaning of Life (имелся в виду смысл его, а не рыбьей жизни). В ней он обрушился на борцов за права животных, которые противились рыбалке, назвав их «новой породой пуритан». «Им невыносима сама мысль, что люди доставляют себе удовольствие. Их цели подразумевают, что рыба чувствует боль так же, как любое теплокровное создание». Рыболовы по-прежнему склонны полагать, что рыба не имеет сознания и не может испытывать боль. И хотя в последнее время это занятие теряет популярность, в Британии оно остается в числе двадцати самых распространенных видов спорта.

«Ничего сложного! Любой научится!» – продолжает щебетать Брайан, у которого, в отличие от меня, наверное, не промок левый ботинок. Он дружелюбный, полный и румяный, среди его клиентов был Брюс Уиллис. На этом озере, вклинившемся между железной дорогой и какой-то вересковой пустошью, он рыбачит уже тридцать с лишним лет.

Где-то в глубине перед нами плавает радужная форель весом до нескольких килограммов. Форель хочет есть и не хочет, чтобы съели ее. Мы с Брайаном хотим ее обхитрить и поймать на золотистый крючок, а потом на несколько секунд – может быть, на минуту – вырвать на берег. Этого должно хватить, чтобы почувствовать вкус победы и сделать фотографию.

Это ловля нахлыстом, поэтому здесь нет приманки, только крючок, имитирующий муху. Смысл в том, чтобы он оказался так близко к рыбе, что она не смогла перед ним устоять. Брайан учит подождать, пока крючок успокоится, а затем равномерно тянуть леску, чтобы блесна показалась на поверхности. Мы оба надеемся, что леска натянется под массой рыбы.

Забросил, ждешь, тянешь, надеешься.

Забросил, ждешь, тянешь, надеешься.

Проходит полчаса. Есть дождь, но нет везения. Мы покрыты водой – хуже то, что рыба тоже.

Брайан решает изменить тактику и говорит тянуть леску рывками. Он надеется, что движение собьет форель с толку.

«Мы пытаемся заставить рыбу думать!» – говорит он.

Видимо, рыба думает недостаточно, а может быть, наоборот, но по-прежнему ничего не происходит. Дождь продолжает лить.

Я спрашиваю Брайана, не умнее ли радужная форель, чем другие…

…и в этот момент леска натягивается. Рыба! Настоящая рыба! Я замираю в предвкушении. Брайан хватает удочку и поднимает ее. Форель бьется, а потом успокаивается. Она снова появляется над линией воды в двух метрах от нас. Ее тело бьется в спазмах и переливается.

«Тащи ее сюда!» – командует Брайан.

В моем воображении рыба уже лежит на берегу. Но в реальности через три секунды она пропадает. Леска замирает. Крючок снова пуст.

«Все иногда упускают рыбу, – говорит Брайан. – Даже я».

Я продолжаю забрасывать удочку. Со стороны Северного моря дует восточный ветер, температура явно ненамного выше нуля. Мысли блуждают. Мою леску хватает еще одна форель, но и она исчезает, чтобы больше не появиться. Мы сдаемся несолоно хлебавши. «Две мы должны были поймать, – говорит инструктор. – Обычно даже новички ловят с полдюжины». Из-за дождя – точнее, из-за потоков с близлежащих полей – вода стала мутной. «Хорошо ловить в мае-июне», – говорит Брайан. Сейчас февраль. Мы бредем в деревянное здание клуба. Мой левый ботинок так набух от воды, что мне никак его не снять.

Для меня рыбалка была чем-то вроде метафоры. Связанные с ней выражения вполне прижились в повседневной жизни: «поймать на крючок», «выудить компромат», «лови там, где есть рыба». Как рассказывал Брайан, рыболов в буквальном смысле никогда не входит дважды в ту же реку, потому что может сдвинуться берег или приплыть бревно.

Для Брайана рыбалка – это способ убежать от мира. Рассуждая о независимости Шотландии (он за) и большинстве политиков (он против), он задумывается о том, как разделены современные люди. «Вот для этого нам и нужна рыбалка», – делает он вывод. Лицензия на ловлю в реке неподалеку стоит £45 в год, что, с его точки зрения, очень выгодно. «За £45 нельзя даже пойти выпить!»

У рыболовов есть свод правил о том, какую рыбу можно брать и какое оборудование допустимо использовать. На озере запрещены «вабики», потому что из-за них рыба насаживается на крючок так глубоко, что отпустить ее не всегда получается. То же самое с двойными крючками, которые повышают шансы рыболова, но рыбу могут зацепить и через глаз, и через рот. Рыболовам нельзя брать дикую озерную форель и выбирать только самую крупную рыбу. Лучшие из них считают себя хранителями природного мира. Простояв два часа у озера, действительно чувствуешь себя ближе к природе, настраиваешься на гусей, лебедей, ветер.

Раньше Брайан соревновался с другими рыбаками, но теперь конкуренция ему наскучила. «Постоянно слышишь: “Я лучше всех”, “Он лучше всех”. Меня это сильно нервирует. Если рыбачишь в реке, всегда выиграет река. Она в лучшем случае может одолжить себя нам на денек и позволить поймать две-три рыбины».

«Река всегда выигрывает» – очаровательная фраза. Лишь позже я осознаю, насколько она обманчива. Она мешает нам увидеть в рыбе животное. Мы думаем, что имеем дело с водоемом, но на самом деле мы сами – сила природы. Мы берем слишком много рыбы, выбрасываем слишком много загрязнений, наносим слишком большой ущерб.

Реки и океаны выигрывают не всегда. По текущим прогнозам, они проиграют вместе со своими обитателями.

* * *

Представьте, что мы убиваем свиней медленно и без предварительного оглушения.

Представьте, что попутно мы тащим на бойню белок, кроликов и волков и убиваем заодно и их.

Представьте, что убитых свиней никто не считает: их просто взвешивают, как зерно.

Представьте, что мы стремимся добиться максимального «урожая», пусть ценой дополнительных смертей.

Представьте, что в ресторане официант подает нам курицу вместе с головой.

Представьте, что мы держим домашних свинок, но почти не водим их к ветеринару, потому что непонятно, когда они болеют.

Представьте, что мы ловим диких свиней и отправляем их в зоопарки.

Ладно, хватит отдавать дань уважения Джону Леннону. Я просто хочу сказать, что к рыбе мы относимся не так, как к другим животным. Рыболовные суда добывают огромное количество «прилова» – животных, которые не являются целью, но попутно попадаются в сети и на крючки, включая акул, дельфинов и черепах. Продовольственная и сельскохозяйственная ООН, главный источник мировой статистики по пищевым продуктам, каждый год подсчитывает забитый скот, но не может даже приблизительно оценить число рыб и приводит только миллионы тонн. Правительства и даже Гринпис отказываются говорить о возможном ограничении ловли рыбы в океанах в долгосрочной перспективе, так как от рыболовства зависят рабочие места, и говорят только об «устойчивом вылове», а ведь даже такие гиганты мясопереработки, как Tyson и Cargill, не хвастаются попытками забить столько скота, сколько экологически возможно. В ресторанах уже давно стало моветоном подавать к столу куриную голову, а целая рыба – с глазами и всем остальным – продолжает считаться восхитительным блюдом. Ах да, и для аквариумов рыбу берут прямо из дикой среды, хотя многие зоопарки отказались от такой практики по этическим соображениям. Связанные с нашей деятельностью загрязнения и изменения климата разрушают лучшие места обитания рыбы, например коралловые рифы. Поскольку рыба явно не очень нас волнует, гораздо проще нанести ей неконтролируемый ущерб.

К некоторым животным относятся бесчеловечно, рыб же не считают даже животными. То же самое можно сказать и о других морских существах, в том числе крабах и омарах. Проблема в том, что мы не знаем и не понимаем рыбу. Уилл Маккаллум, который устраивает в Гринпис акции в защиту океанов, рассказывал мне, что несколько лет назад организация попросила британских потребителей оценить размер тунца. Оказалось, что «большинство людей представляют себе рыбку размером с консервную банку». Во всем мире Великобритания ассоциируется с жареной рыбой и картошкой фри, но британские потребители в своей массе не знают, как выглядит треска. Честно говоря, я сам смогу уверенно отличить треску от селедки, исключительно заглянув в Google Images. Описанных видов рыб почти столько же – больше 35 500, – сколько всех видов млекопитающих, птиц, земноводных и пресмыкающихся, вместе взятых.

Все это помогает объяснить, почему многих людей, называющих себя вегетарианцами, поедание мертвой рыбы не беспокоит. В конце концов, Римско-католическая церковь призывает верующих не есть мясо по пятницам из уважения к Иисусу, но ничего не имеет против рыбы. В среднем человек теперь ест двадцать килограммов рыбы в год. Даже если исключить Китай, который потребляет треть мирового улова, останется пятнадцать. Все это воспринимается так легко, что мы очерствели и значительную часть пойманной рыбы просто перемалываем на корм свиньям и для рыбоводческих ферм. Мы ведем себя так, как будто рыба в море не переведется никогда.

Я в значительной мере отказался от рыбы еще до того, как стал вегетарианцем. Знакомые думали, что я перепутал приоритеты – как героиновый наркоман, который отказался от жевательных конфет. Правда, однако, заключается в том, что меня обеспокоили заголовки об обрушении популяции. С 1974 по 2015 год избыточный вылов вырос с 10 % до 33 % – больше всего это касается Средиземного моря и юго-восточной части Тихого океана. Исторических данных о численности рыбы мало: по одной (оспариваемой) оценке, мы добываем 90 % крупной рыбы в океане. Очевидно то, что мы вылавливаем сверххищников, хищников среднего уровня и их добычу и даже криль и ракообразных всего нескольких сантиметров длиной.

Поскольку популяция рыбы начинает испытывать напряжение, мы уже наблюдаем уменьшение численности морских птиц от альбатросов до ту́пиков. Крупнейшее исследование на эту тему показало, что их мировая популяция с 1950 по 2010 год упала на 70 %, и важная причина здесь – избыточный вылов. В Антарктике пингвины питаются в том числе крилем. Его коммерческий вылов, даже в научно обоснованных рамках, сказывается на пингвиньей популяции так же, как тяжелые климатические явления. Среди морской мегафауны – самых больших и узнаваемых океанских существ, включая акул, китов, черепах, пингвинов и осьминогов, – треть видов находится под угрозой вымирания. Даже если они и выживут, их будет меньше, и их роль в океане, например перенос питательных веществ, будет сильно подорвана.

Рыболовство беспечно до безразличия. Океаны переполнены старыми сетями и лесками, брошенными из-за повреждения или потому что они за что-то зацепились. Эти предметы образуют почти половину Большого тихоокеанского мусорного пятна – архипелага отходов размером с три Франции. В рыболовных снастях и другом мусоре каждый год запутываются десятки тысяч тюленей и китов и, вероятно, миллионы черепах, птиц и других животных. Именно за это мы платим, когда выбираем в меню рыбу.

Для европейцев и британцев атлантическая треска – базовая, самая популярная рыба. Но наш аппетит оказался слишком велик, и ее запасы уже не первое десятилетие резко падают, затем слегка восстанавливаясь. Каждый раз, когда ученые начинают бить тревогу, государства идут на поводу у рыболовной отрасли и действуют недостаточно решительно. В целом как минимум треть запасов рыбы в Евросоюзе продолжает подвергаться избыточному вылову вопреки научным рекомендациям. И подобную близорукость субсидируем именно мы: правительства всего мира вкладывают в отрасль $35 млрд. в год, и эти деньги в значительной мере идут на повышение объемов. Рыболовство нельзя переместить географически: треть запасов вылавливается избыточно, а из оставшихся двух третей почти все вылавливается на полную мощность (до математического оптимума). Проще говоря, брать из морей столько рыбы, сколько берем сейчас, в будущем не получится.

В 1995 году специалист по биологии океана Дэниел Поли придумал термин «синдром смещения точки отсчета». Он утверждает, что каждое следующее поколение ученых, занимающихся проблемами рыболовства, не замечает снижения популяции, потому что берет за точку отсчета численность рыбы на начало своей карьеры. «Мы преобразуем мир, но не помним, каким он был», – говорит Поли. Двести лет назад залив Мэн давал, вероятно, в десять раз больше трески, чем сегодня, но в каком плане вылова это учтено?

Избыточный вылов очевидно вреден и должен быть скорректирован. Надо проводить больше исследований, устанавливать квоты, отслеживать суда и создавать охраняемые зоны (в океанах защищено всего 7 % поверхности по сравнению с 15 % на суше). Почему мы бездействуем? Отчасти потому, что считаем рыбу неисчерпаемым ресурсом. Эта мысль появилась по довольно понятным причинам. Одна самка трески мечет до миллиона икринок в месяц. Вода покрывает две трети поверхности планеты. Разве наш аппетит может всерьез на это повлиять? Теперь снижение стало таким, что отрицать конечность этого ресурса уже нельзя. Поэтому, наверное, есть и усугубляющий фактор: рыба нас особенно не заботит. Избыточный вылов – это вопрос компьютерных моделей, не жизней. Я был виновен в «деанимализации» рыб не меньше любого другого. Даже перестав их есть, в глубине души я не воспринимал их как животных.

В школе мы читали «Моби Дика» – классическое произведение о том, насколько океан отличается от суши. Рассказчик, Измаил, описывает его не просто как «врага» человека, а как «противника собственного потомства». Он противопоставляет «царящую в море кровожадность» «зеленой, доброй, смирной земле» и задумывается, не представляет ли оно худшую сторону нас самих. Мысль, будто под водой пищевые цепочки более варварские, нелепа, но гарпунные пушки тогда еще не изобрели, а киты периодически таранили суда, так что отношение Измаила отчасти можно понять.

Сегодня «Моби Дик» читать немного жутко, поскольку мы распространили наше сопереживание на китов. В 1975 году Гринпис начал всерьез протестовать против китобойного промысла, а уже семь лет спустя путем голосования на него был введен международный запрет. Хотя Япония и еще некоторые страны играют с правилами, популяция нескольких видов китов восстановилась: горбатые киты, которых когда-то было меньше пятисот, могут вернуться к допромысловому уровню в течение десятилетия. После того как в фильме «Черный плавник» показали ужасы вылова диких косаток для SeaWorld, оператор этого аквапарка пообещал перестать использовать этих животных в театрализованных представлениях. Выпуски новостей сходят с ума всякий раз, когда на берег выбрасывает кита, – мы думаем об этих случаях охотнее, чем о выброшенных на берег мигрантах.

Кампания Save the Whales выросла именно из представления о том, что киты – животные, хотя, конечно, была и удручающая статистика о надвигающемся вымирании голубых и горбатых китов, подобная той, которая есть сегодня об избыточном вылове. «Кита убивают каждые двадцать минут», – говорилось в швейцарской петиции против китобойного промысла в 1970-х годах. Пол Спонг, новозеландский психолог, который стал ведущим активистом Гринпис, до этого работал с косатками в Ванкуверском аквариуме. Одной из них он включал песни Rolling Stones и утверждал, что этот вид способен чувствовать боль и радость и имеет сложные социальные отношения. Мы не всегда интересовались китами, нашими собратьями-млекопитающими, но научились этому. Должны ли мы сделать это в случае рыб? Мы обожаем их за красочность, скорость, за переливающиеся косяки, но чтобы полюбить их так, как мы любим китов, надо поверить в то, что они существа, наделенные чувствами. Первая часть «проверки животными» – это разобраться, что они чувствуют и чувствуют ли что-то вообще.

* * *

Линн Снеддон помнит своих первых рыб: это были домашние золотые рыбки с именами вроде Лук и Стрела. Они были веселыми подругами, пока однажды кошка Гизмо не вытащила их на коврик в спальне. «Маленькая тварь, – вспоминает она о том случае. – Я просто взбесилась».

Теперь Снеддон работает биологом в Гетеборгском университете. Свою карьеру она посвятила тому, чтобы разрушить наши предубеждения о рыбах и бросить вызов отношению, которое она считает видовой дискриминацией, не дающей нам в полной мере признать их способности. Мы встречаемся в аквариуме в пригороде Ливерпуля, где она проводит часть своих исследований.

«С рыбами проблема в том, – говорит она, когда мы стоим у экспериментальных резервуаров, – что мы их едим, разводим, ловим, используем в качестве хобби, платим £15, чтобы на них посмотреть, и ставим на них опыты. В головах у людей умещаются все эти сложные вещи». Какой образ утвердится, может зависеть от самых первых детских впечатлений. «Я видела в рыбах домашних питомцев, причем очень красивых, и обожала смотреть документальные фильмы про морских биологов», – говорит Снеддон.

Понять, что происходит в голове рыбы, далеко не так просто. У животных – если не считать людей – ученые определяют боль как отрицательную реакцию на фактическое или потенциальное повреждение тканей. Сложность в том, чтобы отличить это от ноцицепции – реакции на негативные стимулы того типа, которые заставляют отдернуть руку от горячего утюга. Снеддон предполагает, что для боли характерно быстрое изменение поведения животного, так как оно стремится ее уменьшить и предотвратить урон. Этого изменения не происходит, если дать обезболивающее.

На первом этапе Снеддон должна была показать, что рыбы физически способны воспринимать негативные стимулы. У млекопитающих болевые сигналы, видимо, обрабатываются в неокортексе, части головного мозга, связанной со сложными эмоциями и у человека расположенной в верхней части головы. У рыб неокортекса нет. Но его нет и у птиц, даже у ворон и попугаев, которые тем не менее способны к сложному обучению. В то же время у млекопитающих и птиц есть ноцицепторы – нервные клетки, предупреждающие о потенциально вредном стимуле. С помощью микроскопа Снеддон обнаружила, что у рыбы тоже есть ноцицепторы, аналогичные человеческим. Затем путем измерения электрической активности нейронов она сумела показать, что у радужной форели (того самого вида, который мы с Брайаном пытались поймать в Шотландии) неприятные стимулы обрабатываются централизованно – другими словами, это не автоматические рефлексы.

Есть и другие указания, что рыбы чувствуют боль. Когда команда Снеддон применяла к форелям болевые раздражители, а затем возвращала их в емкость, дыхание у рыб ускорялось, и требовалось уже не один, а три часа, чтобы они начали есть. Обезболивающее устраняло эти эффекты. Другие ученые обнаружили, что золотые рыбки избегают тех областей, где получали электрический удар. Чтобы унять боль, люди идут в аптеку и платят деньги, и если боль серьезная, то мы готовы сознательно принять возможные побочные эффекты. Снеддон и ее коллеги помещали рыбок данио-рерио, которых используют в медицинских исследованиях, в резервуар, где они могли выбирать между пустым пространством и областью, украшенной галькой и растением. Подопытные предпочитали обогащенную область, но когда им вводили кислоту, а в пустой области растворяли обезболивающее, они переплывали туда. Принцип бритвы Оккама гласит, что верным обычно является самое простое объяснение. Поведение данио-рерио проще всего объясняется тем, что они испытывают боль, эквивалентную нашей собственной. Если что-то выглядит как утка и крякает как утка, наверное, это и есть утка. В конце концов, чувство боли должно быть эволюционным преимуществом, так как позволяет рыбам избегать хищников и других угроз.

У некоторых видов уже выявили свидетельства самосознания. Небольших рифовых рыбок из семейства помацентровых ест флейторыл – длинная рыба, родственная морским конькам. Ученые выяснили, что помацентровые умеют различать флейторылов по размеру: они игнорируют мелких, которые не могут их съесть, но пристально следят за крупными. Более того, мелкие рыбки реагируют на хищников сильнее, что указывает на понимание собственного размера.

В 2018 году губанчик, известный тем, что чистит других рыб от паразитов, стал первой рыбой, проявившей поведение, которое можно интерпретировать как узнавание себя в зеркале. Это ставит его в один ряд с орангутанами, афалинами и немногими другими видами. Губанчикам на голову или шею ставили точку красного цвета и помещали их в емкость с зеркалом. Увидев свое отражение, некоторые из них явно начинали вести себя необычно и скреблись шеей о дно. Франс де Вааль, специалист по приматам, по уровню самосознания сравнил губанчиков с макаками.

Научные исследования последних двух десятилетий говорят о том, что рыбы способны к сложному мышлению и социальным взаимодействиям. Рыбы сотрудничают. На Большом Барьерном рифе сиганы работают парами: один высматривает хищников, а другой кормится вниз головой в щелях коралла. Затем они меняются местами. Видимо, друг с другом они общаются взмахами плавников. Нам рыбы кажутся невыразительными и молчаливыми, но различные их виды издают звуковые сигналы: скрипят зубами, трутся плавниками и головами. В косяке рыбы поддерживают нужное расстояние друг от друга благодаря зрению, звукам и ощущению пульсации воды. Уже это, видимо, требует сложного мышления, а еще им надо решать, когда занять положение в передней части косяка, где выше риски, но больше и награда.

«У рыб можно найти любое поведение, на которое способны млекопитающие, – заявляет Снеддон. – Если я скажу вам, что это делает слон, это будет казаться очевидным. Но когда речь идет о рыбе, сразу возникают сомнения».

Некоторые ученые и правда думают, что рыбы фундаментально отличаются. Тодд Файнберг и Джон Маллатт, теоретики раннего сознания у животных, предполагают, что рыбы, как и все остальные позвоночные, имеют сознание, но насчет боли уверенности нет. Нейробиолог Джеймс Роуз поставил под вопрос и принципы работы рыбьих ноцицепторов, и постановку поведенческих экспериментов. Он и его коллеги утверждают, что боль не дала бы рыбам эволюционных преимуществ, ведь они вынуждены непрерывно искать пищу и не могут спрятаться от хищников.

Последние научные статьи по этой теме, однако, в основном склоняются к тому, что рыбы боль чувствуют. Учитывая, насколько мы расширили свои представления о чувствах животных, можно смело предположить, что узнаем еще больше. А раз рыбы чувствуют боль, сразу становится сложно не признавать в них животных. Люди и современные рыбы произошли от общих предков, и в наших организмах по-прежнему остаются свидетельства этой эволюции. В книге Your Inner Fish палеонтолог Нил Шубин писал: «У рыб два глаза, череп и позвоночник; у них четыре конечности, пусть и в виде плавников, а не рук и ног; тело у них билатерально симметричное, точно как у нас; в момент стресса рыбы и люди вырабатывают гормон кортизол, в то время как у мышей и крыс вырабатывается другой гормон – кортикостерон. Само то, что рыб используют в медицинских исследованиях, красноречиво подчеркивает, сколько между нами общего. Все это помогает мне уменьшить пространство, разделяющее меня и рыбу. Это не плавающий урожай. Их жизни имеют ценность».

Если рыбы чувствуют боль, любителям животных необходимо подумать не только об их численности, но и о том, как им живется в этом мире. Рыбалка с Брайаном происходила по принципу «поймал – отпусти»: если бы мы выудили какую-нибудь рыбу, мы не стали бы ее убивать напрямую, а просто вынули из естественной среды, подвергли стрессу и снизили шансы на выживание после возвращения в воду – все ради фотографии и триумфа. Но покой у озера можно найти и без этого. Ловля на удочку, даже если рыбу отпускают, не выдерживает «проверки животными». Но главная проблема даже не в этом. По мнению исследователя Элисон Муд, каждый год в мире убивают от 800 миллиардов до 2,3 триллиона диких рыб, и делаю это не я и даже не Брайан.

* * *

В Галисию приезжают не ради хорошей погоды. Вопреки легенде, дожди в Испании идут в основном в этой северо-западной провинции, расположившейся выше Португалии. Галисия специализируется на двух вещах: паломниках и рыбе. Здесь расположен город Сантьяго-де-Компостела – важнейшее в Европе место для верующих католиков. И здесь же находится крупнейший в Европе рыболовный порт Виго. Пилигримов прибывает каждый год более трехсот тысяч. Рыбы добывают шестьсот тысяч тонн. Разница в том, что люди попадают в Галисию более или менее добровольно.

Я приехал ради рыбы. Мне захотелось посмотреть, как выглядит на практике самый большой в Евросоюзе рынок свежих морепродуктов. Я прихожу туда в шесть утра. Со стороны доков тянется ряд просторных, размером с футбольное поле, павильонов. Торговля к тому времени идет уже почти два часа. Чтобы рыба была свежей, температура должна быть 4 °C, но портовые власти согласились на 12 °C, иначе сойдут с ума люди. Ящики рыбы стоят на бетонном полу. Есть ведра сардин и удильщиков. Есть уже выпотрошенные скаты. В лужицах черной туши шевелится кучка оранжевых осьминогов: они как будто наплывают друг на друга телами и со стороны похожи на одно прямоугольное желе.

«Как убить осьминога?» – спрашиваю я продавца. «А вот так», – говорит он, берет одного за голову и выворачивает наизнанку, выжав внутренности на щупальца. Я понимаю, что сейчас не лучшее время рассказывать, какие осьминоги игривые компаньоны, и вместо этого спрашиваю, мертвы ли вон те, в другом ящике. Никто не может сказать точно, но, наверное, уже мертвы. Зато более чем живы крабы майя: большие, темные, оранжевые и цепкие. Они почти неподвижны, пока помощник не хватает одного за лапу.

Дальше в этом огромном павильоне меня ждут горы акул – синих и мако. Мако – самые быстрые из всех акул. Они способны разгоняться до тридцати двух километров в час, что в несколько раз быстрее олимпийских рекордсменов. Они могут вырасти до четырех с лишним метров в длину, ныряют глубже восьмисот метров и выпрыгивают из воды на несколько метров, чтобы поймать добычу. Здесь, однако, важен их вес: тридцать, сорок, пятьдесят килограммов.

Главное событие – это примерно дюжина меч-рыб, самая большая из которых весит сто пятьдесят семь килограммов. «Это еще немного, – говорит мой проводник, портовый рабочий по имени Хесус. – Попадаются по двести с лишним». Рыба так велика, что ей, чтобы уместить в торговом ряду, пришлось отпилить меч. На этикетке сказано, что она выловлена в северо-восточной части Атлантики.

Фраза «как вынутая из воды рыба» немного несправедлива. Конкретно меч-рыба – ее размер, изгибы, сияние – и вне родной среды выглядит величественно. Здесь мы можем оценить ее так, как, наверное, никогда не смогли бы сделать в ее естественной среде. Мы редко видим морских обитателей, пока их не убьем.

Я спрашиваю одного продавца, как оценить качество рыбы. «Нужен опыт, – вздыхает он. – Годы опыта». Он представляется как Пако и, от жалости или от скуки, начинает краткий инструктаж. Самое главное, объясняет он, это понять, как давно рыбу достали из воды. Судно может пробыть в море целую неделю, и улов первого дня иногда стоит в два раза дешевле, чем второго.

Он тычет меч-рыбу в глаз, чтобы проверить блеск, и раздвигает жабры, чтобы я увидел, черная ли внутри плоть. Он стирает лед с ее боков, чтобы я смог оценить кожу. Мне кажется, что я что-то уловил, но тут Пако начинает с энтузиазмом рассказывать о форме живота меч-рыб. Ну да, думаю я. Мне в любом случае не нужно сто пятьдесят семь килограммов мертвой рыбины.

Пако жалуется на китайских рыбаков, которые применяют сети, не пропускающие молодняк. Он жалуется на пластмассу и изменения климата. Сам он был в море всего раз. Он щиплет себя за шею. «У тебя cojones подскакивают досюда, – говорит он. – Море сурово, надо быть мужиком с яйцами. Судно – это просто ореховая скорлупка».

Начинается аукцион. Числа идут вниз.

«Девять евро… Восемь девяносто пять… Восемь девяносто… Восемь восемьдесят пять».

Люди с громкоговорителями читают цены со страстностью парковочного инспектора – здесь явно не «Сотбис». Мне больше всего нравится тот, который периодически делает паузы и отрывает глаза от записной книжки с разочарованием человека, который въехал на машине в собственную гостиную и ушиб палец, вылезая из обломков. Никто из торговцев не обращает на него особого внимания, но я восхищаюсь старанием.

На этих аукционах цена будет падать до тех пор, пока кто-нибудь не проявит интерес. После этого потенциальный покупатель как следует проверяет рыбу: перекладывает ее из одного ящика в другой в поисках изъянов. Преимущество такой системы в том, что торговец может решить, что рыба не стоит заявленной цены, и отсчет возобновляется там, где остановился. Это происходит неоднократно. Люди кладут руки в карманы, а и без того разочарованный аукционист расстраивается еще больше, будто он не только разбил машину и ушиб палец, но и забыл разморозить себе обед.

Виго – хаб для рыбаков. Часть рыбы попадает сюда через Португалию, часть привозят издалека, даже из Ирландии, в надежде на хорошую цену. Тем не менее свежая рыба здесь – верхушка айсберга. Еще в 1960-х годах группа галисийцев осознала, что будущее рыболовства лежит не у этих густонаселенных берегов, а в тысячах миль отсюда, в Южной Атлантике. Они сделали ставку на набиравшие популярность плавучие базы – целые рыбопромышленные фабрики с морозильными камерами и расфасовкой на борту. Заморозку позаимствовали у мясной отрасли: это позволяло сразу же паковать рыбу для хранения и вести лов неделями. Практически каждый житель Виго знает кого-то с тех первых судов.

Образованная рыбаками компания Pescanova согласовала доступ в воды Аргентины, Намибии, Мозамбика и Анголы и стала крупнейшей в мире в своей отрасли. Этот титул она сохраняла вплоть до финансового кризиса, когда выяснилось, что ее налоговые декларации попахивают, как просроченный товар, и пришлось прибегнуть к неотложной корпоративной хирургии. Pescanova по-прежнему остается гигантом: наряду с двенадцатью другими компаниями она вылавливает более десятой доли рыбы, добываемой из мировых океанов. Современное рыболовство – примечательный вид деятельности. Некоторые морепродукты теперь приходят в порт в том же виде, что и в супермаркет, – замороженные и в картонных пакетах. Иногда их перегружают прямо в море, чтобы рыболовное судно могло продолжать лов месяцами.

Я отдаляюсь от рынка и иду вдоль берега к огромным траулерам, которые недавно вернулись с Фолклендских островов, груженные полутора тысячами тонн замороженного кальмара. Они такие колоссальные, что кажутся почти мифическими. В порту, безусловно, есть свои мифы. Его обходительный начальник, бывший политик по имени Энрике Лопес Вейга, рассказывает мне, что «люди моря не слишком дисциплинированный народ, и они хотят дисциплины».

Поездка в Виго заставила меня осознать, как мало рыбаки связаны с рыбой. Животноводы знают своих животных и во многом стараются учитывать их интересы, насколько позволяют экономика и традиции. Рыболовство сосредоточено на извлечении животных из воды, а не на выращивании, поэтому внутренним ограничениям здесь появиться сложнее. Виго показывает, почему нам так сложно задавать вопросы рыбной отрасли. Мы просто не чувствуем сопереживания к рыбам, к тому же рыболовство в гораздо большей степени, чем животноводство, обращается к чувству борьбы человека со стихией. Мы рыбачим дольше, чем разводим животных. Рыба, попавшаяся в сети, может быть, всего несколько часов назад, еще позволяет ощутить связь с природой, но замороженная рыба, которую везли через полмира, олицетворяет нашу борьбу с бурными морями. Мы существа, которые эволюционировали на суше и сумели покорить две трети земной поверхности, покрытые водной гладью. Мы не умеем ходить по воде, но мы научились жить за ее счет.

В Виго сомневаться в рыболовстве – не говоря уже о том, чтобы возражать против него, – это значит ставить под вопрос существование самого города. Город отличный: кофе здесь стоит треть лондонской цены и подают его с бесплатным куском торта, а рождественскому освещению, по крайней мере по мнению мэра, завидует весь мир (там и правда есть серебряное дерево размером с четырехэтажный дом). Если бы мы не рыбачили – если бы наши предки взглянули на океан и сказали «нет, мы туда больше не вернемся», – Виго не был бы таким, каким мы его знаем. Не существовало бы и тысяч других прибрежных городов, поселков и деревушек, в том числе Амстердама, Абердина и Ольборга, которые как минимум на одном из этапов своей истории были, образно говоря, «вытянуты» из океана.

Сомневаться в нужности животноводов – честных трудяг, соли земли – достаточно тяжело. Сомневаться в необходимости рыболовства – ставить под вопрос целеустремленность и жертвы моряков, которые много веков рискуют жизнью, чтобы добыть нам пищу. Рыболовство уже не связано с таким риском, как было когда-то, но от Шотландии до Аляски его часто называют одной из самых опасных профессий. В США число несчастных случаев на коммерческих судах по-прежнему в двадцать девять раз выше, чем на среднестатистическом рабочем месте. Около половины смертей связано с кораблекрушениями, многие другие – с падением за борт без спасательного жилета. Во всем мире экипажи рыболовных судов зачастую укомплектованы плохо обученными рабочими, с которыми дурно обращаются. Иэн Урбина, репортер из The New York Times, познакомился с камбоджийцем по имени Ланг Лонг, которого продали на принудительную работу в Таиланд и три года держали в море, а когда он попытался бежать, приковали к палубе в металлическом ошейнике. Такие истории не редкость: рыболовная индустрия – рассадник эксплуатации и рабства.

На суше мы начинаем чувствовать к животным больше сострадания, когда они перестают непрерывно угрожать нашему существованию. Океан по-прежнему угрожает существованию рыбаков, поэтому им, и всем нам, сложнее сопереживать рыбе.

Я попытался отбросить весь этот культурный багаж и обдумать то, что видел в порту. Акулу можно поймать по-разному, но в Атлантике более 90 % (по весу) акул-мако ловят на ярус – огромные лески с металлическими крюками каждые три метра, которые тянутся сорок – пятьдесят миль за судном. Ярусы оставляют на один-два дня, иногда используя в качестве приманки живую рыбу. Потом леску сматывают, извивающиеся длинные акульи тела захватывают металлической петлей и вытаскивают из воды на палубу, а потом забивают. Выглядит это гораздо хуже, чем бойня. Даже если мако отпускают, треть из них после этого гибнет. Акулы и скаты относятся к пластиножаберным рыбам, которые отделились от предков – так называемых костных рыб вроде форели и тунца – более четырехсот миллионов лет назад. Мы мало знаем о том, как они испытывают боль, но если исходить из того, что они ее испытывают, перед смертью их ждет долгая агония: ярусный лов длится часами. Эта судьба, наверное, постигла и тех мако, которых я видел на рынке. Мы не просто охотимся на этих гепардов моря, но и делаем это варварски.

Хуже рыбаков, ловящих акул-мако на ярусы, только рыбаки, которые ярусы не используют, так как после них вообще мало что остается. С 2015 по 2018 год вылов мако в Северной Атлантике упал на четверть. В 2018 году было объявлено, что вид под угрозой. Из всей морской мегафауны акулы сейчас наиболее уязвимы: вымереть может четверть видов. Большая белая и китовая акулы рискуют исчезнуть уже в этом столетии. Некоторым людям акулы нравятся, но в целом прогресс человечества плохо на них сказался. Новостные репортажи иногда наводят на мысль, что самая большая проблема – это азиатский суп из акульих плавников, но на самом деле больше вреда наносит вылов акул на мясо.

Обычный человек по-прежнему считает акул опасностью. Когда я смотрю с Элизой и Клео мультфильмы, я вижу наследие «Челюстей», где это животное убило шесть человек. За всю историю США акулы, несколько нам известно, никогда не убивали больше пяти человек за год; может быть, мои дочери подрастут и узнают, что в год от акул в среднем гибнет четыре человека, а от людей, может быть, сто миллионов акул. Когда в 1970-х годах начиналась кампания Save the Whales, косаток тоже считали опасными для человека и называли «китами-убийцами», поэтому защитники природы так настаивали на научном названии.

Может быть, из-за страха перед акулами нам труднее о них беспокоиться, но вовсе не в нем причина жестокости и избыточного вылова. Никто не снимал триллеров про тунцов-убийц, но эти рыбы тоже жертвы грубого вылова. Голубого тунца часто ловят на ярус, и его популяция балансирует на грани катастрофы. В Японии, с ее любовью к рыбным блюдам, первого голубого тунца в году продают на аукционе, который служит рекламой для богатых рестораторов. В 2019 году за рыбу массой двести семьдесят восемь килограммов дали рекордные $3,1 млн. – даже в пересчете на килограмм это в несколько раз больше, чем охотники за трофеями платят за львов и слонов. Представляете такую рекламную акцию с участием коровы или свиньи? Самое похожее, что мне приходит в голову, – это ежегодная традиция Белого дома объявлять помилование индейки на День благодарения.

Гуманный убой в промышленном рыболовстве не просматривается. Пока траулер тащит сеть, много рыбы он просто давит, обрекая на многочасовое умирание. Если сеть поднимают на поверхность из глубины, из-за декомпрессии у рыбы может лопнуть плавательный пузырь, и кишки выдавливает через рот и задний проход. (Образцовый пример этого явления – рыбы-капли. Их иногда называют самыми уродливыми животными на планете, но на самом деле они становятся похожи на бесформенный желатиновый шар только после того, как их достали с шестисотметровой глубины океана. Своему питомцу такого не пожелаешь.) Если рыба все же добирается до судна живой, ее ждут мучения. Некоторых потрошат, но других просто оставляют задыхаться – для рыбы это один из самых медленных способов умереть, он может продолжаться часами. «Я считаю, что то, как мы убиваем рыбу, просто безумно. Млекопитающих так убивали в Средневековье», – возмущается Льюис Боллард из Open Philanthropy.

Сегодня три четверти европейцев убеждены, что рыба испытывает боль, но на отрасль это пока не влияет. Правил убоя дикой рыбы не существует, а если они появятся – например, будут уменьшены сети траулеров и тем самым время их изнурительного вытягивания, – рыбаки не смогут давать столько дешевой продукции. Аппараты для электроглушения, обычные в случае скота, имеются на считаных рыболовных судах.

Больше всего о гуманном усыплении рыбы заботятся японские рыбаки. У них есть специальная методика икэдзимэ: рыбе в мозг вставляют острие, делают надрезы через жаберную артерию и у основания хвоста, прижимают хвост к телу и продевают металлическую проволоку сквозь спинной мозг, чтобы исключить передачу ощущений. Затем рыбу оставляют истекать кровью на льду.

Икэдзимэ выглядит кошмарно. На одном видео на YouTube тунца вытаскивают из воды металлическим крюком и швыряют на палубу. Пока ему вставляют в голову стержень, он отчаянно борется. «Ему это явно не по душе», – говорит рыбак. Чтобы методика сработала, надо знать, где у рыбы мозг.

Сторонники икэдзимэ утверждают, что мясо получается лучше на вкус, поскольку рыба бьется недолго и тем самым не подскакивает уровень молочной кислоты в мышцах. Кроме того, благодаря спуску крови рыба дольше сохраняет свежесть. Применяют такой способ для рыб, из которых потом приготовят высококлассное суши. Меня поразило, однако, какими потрепанными и кровавыми выглядят их тела: хвост надрезан, иногда даже надорван. Давайте посмотрим правде в глаза: рыбу, которую нам подают, в основном убивают негуманно. Рыба страдает. Подавляющее большинство тех, которых подают в ресторанах, просто бросили задыхаться. То, что я видел в Виго, не было похоже на романтичную, овеянную легендами борьбу человека и морской бестии. Это был промышленный убой, и я не хочу иметь с ним ничего общего. В то же время альтернативный способ получения рыбы может оказаться еще хуже.

* * *

Я слышал о разведении лосося, форели, а также тилапии – африканского вида, который питается в основном растениями и является одним из наиболее эффективных с точки зрения превращения корма в мясо. Однако представления о том, как выглядит рыбоводческое хозяйство, у меня не было. В отличие от животноводческой фермы, выращивание рыбы не появлялось в моих детских книжках – про него не рассказывают и книги дочерей. Может быть, дело в том, что, в отличие от настоящих ферм, здесь нет идиллического прошлого и разборчивому западному потребителю совершенно не нравится думать о том, что рыбу для него массово производят в бетонном бассейне или морской клетке.

Официально аквакультура сегодня дает нам половину всей рыбы – впервые в человеческой истории. В реальности она, вероятно, до этого недотягивает из-за широкого распространения нелегального океанского лова, который в государственной статистике не учитывается. Тем не менее численность культивируемой рыбы составляет от 51 до 167 млрд., а десятиногих – в том числе больших и малых креветок и крабов – от 255 до 605 млрд. Если они страдают, то сумма страданий здесь другого порядка, чем даже у кур, самых многочисленных сельскохозяйственных животных.

Рыбоводческие фермы нужны нам потому, что океан неспособен удовлетворить наши потребности. По оценкам Продовольственной и сельскохозяйственной ООН, уловы перестали расти с 1980-х годов и стабилизировались на уровне от семидесяти восьми до восьмидесяти шести миллионов тонн. Реальная тенденция может быть хуже. Согласно исследованию, проведенному морским биологом Дэниелом Поли, с 1950 по 2010 год мы добыли из океанов на 50 % больше рыбы, чем показывает официальная статистика. Если это так, уловы резко упали и рыбные ресурсы в более плачевном состоянии, чем принято считать.

Рыбоводческие фермы – будущее отрасли. Для потребителей, думающих о животных, пользы от них куда меньше. Это не должно удивлять. Если увидеть недостатки животноводства и психические способности рыб, отсюда рукой подать до понимания проблем разведения. В мире таким образом получают более пятисот видов морепродуктов. Создание идеальных психологических и социальных условий для каждого из них не приоритет для индустрии. Путешествие лосося вверх по реке для нереста – один из самых невероятных подвигов в мире природы – задача, требующая памяти и стойкости. И этих рыб предлагают держать в клетках?

Лососей выращивают в емкостях с пресной водой, а затем переносят в прибрежные загоны – клетки и сети, которые сверху похожи на огромные стальные круги. Там они проводят около трех лет. Среда пустая, в ней мало стимулов, которые рыбы нашли бы на воле. Большинству ферм сложно справиться и с более насущной задачей – сохранить физическое здоровье рыбы. Чтобы лосось рос быстро, рыбоводы проводят селекцию, включают постоянное освещение и применяют концентрированные корма. Мясо от такого питания сереет и плохо воспринимается покупателями, так что для получения розового мяса приходится добавлять в корм еще и пигмент. По неизвестным причинам у культивируемого лосося происходит необратимое повреждение слуха: в Норвегии было проведено исследование, показавшее, что частичная глухота поражает 100 % крупной рыбы.

Культивируемый лосось в Шотландии и Норвегии часто покрыт ранами. Особенную проблему представляют собой «лососевые вши» – ракообразные менее двух сантиметров в длину, которые прикрепляются к рыбе и кормятся ее слизью, кожей и тканями. Они встречаются и в природе, однако в тесноте рыбоводческих ферм распространиться им гораздо легче. Уже в небольших количествах они вызывают стресс, а иногда и стойкие повреждения. На одной рыбе иногда находят сотни таких паразитов, а кожа бывает повреждена настолько, что обнажается красная плоть. Этими вшами и личинками может заразиться дикий лосось, мигрирующий к местам нереста. На некоторых норвежских фермах для борьбы с проблемой используют губанчиков, которых затем миллионами убивают вместе с лососем. В целом из-за различных заболеваний на шотландских фермах преждевременно погибает около четверти всего «урожая» – более чем десять миллионов рыб ежегодно. Их тела, часто больные и изуродованные, сваливают на берегу – это аналог ведра, в которое я отправлял мертвых поросят, только в промышленных масштабах. Иногда прибрежные загоны повреждает шторм, и десятки тысяч рыб вырываются на свободу: по заявлению шотландского правительства, рыболовы могут отличить их по деформированным плавникам, покрову жабр и рылу.

Даже если рыбоводческие фермы решат проблему благополучия, их ждет та же ситуация, что и животноводство: производить мясо неэффективно. Рыбу нужно кормить либо другой (пойманной на воле) рыбой, либо растительной пищей. Бесплатных обедов не бывает. По данным борцов за права животных из организации Feedback, на каждую тонну своего лосося шотландские фермы тратят две с половиной тонны дикой рыбы – часть этого улова мы могли бы съесть напрямую, получив то же количество омега-3 жирных кислот, а более половины оставить в океане.

Если разборчивые потребители знали бы, как выглядят рыбоводческие фермы, они, безусловно, умерили свой аппетит. Тем не менее в Виго я обнаружил, что все движется в другом направлении: вместо отказа от разведения морепродуктов мы стараемся расширить их ассортимент.

В других млекопитающих мы ценим сходство с нами. Даже в рыбе можно разглядеть наше эволюционное наследие. В случае осьминогов приходится ценить непохожесть: невозможно не изумляться созданию, эволюция которого разошлась с нашей более пятисот миллионов лет назад. Осьминоги так отличаются от нас, что мы даже не умеем их правильно изображать. Я однажды познакомился с мультипликатором Джейсоном Димером, художественным директором по персонажам мультфильма «В поисках Дори» студии Pixar. «Пока не нарисуешь осьминога четыреста раз, не поймешь, как раздражает рисовать осьминога, – рассказывал он. – Думай графично, да? Когда нарисуешь где-то четыре [щупальца], у тебя не остается места, чтобы вставить все остальное. Посмотрите на любой рисунок, где осьминог показан не в строго анатомической манере: большинство художников опускает некоторые щупальца». И действительно, осьминог Хэнк, герой «В поисках Дори», в итоге оказался «семиногом», и потерю щупальца пришлось вписывать в сюжет. Ни одно из животных в книжках моих дочерей, кажется, не изображают так неточно, как красные «шарики с лапками», которые выдают за осьминогов.

До недавнего времени немногие знали о том, что с числа конечностей примечательные отличия осьминогов от нас только начинаются. В щупальцах находится бо́льшая часть из пятисот миллионов нейронов этого животного. У некоторых щупальца отрастают. Осьминоги, как и каракатицы, умеют менять цвет кожи не только для маскировки, но и для демонстрации своего настроения – эта черта заставляет по-другому взглянуть на уникальность человеческой способности краснеть. Цвет осьминог может поменять за тридцать миллисекунд.

Осьминоги не рыбы. Вместе с кальмарами и каракатицами они являются головоногими – представителями одного из классов моллюсков. К другому их классу относятся, например, улитки. Осьминоги настолько умны, что могут съесть всех крабов в рыбацкой ловушке, а затем улизнуть в безопасное место. Они умеют маскироваться раковинами, чтобы их не поймала акула. Они учатся решать загадки и запоминать решение. Они способны отличать людей друг от друга, и в аквариумах именно с ними сотрудникам бывает проще всего завязать отношения.

Осьминоги – это другой путь к разуму. Они одиночки, и при содержании с другими осьминогами могут даже проявлять каннибализм, но при этом любят, когда их гладит человек. При всей своей разумности живут они обычно всего год. Нам предстоит еще многое узнать о том, как работает осьминожий мозг и как эти животные воспринимают окружающий мир, или просто любоваться точностью, с которой они охотятся, иногда в тандеме с рыбами. Эти игривые и любопытные существа проявляют интерес к новым предметам и пристально наблюдают за людьми. Осьминоги понимают, что могут видеть другие: биолог Дэвид Шил рассказывал, как они прячутся за предметами и показывают только глаза.

В последнее десятилетие мы сами открыли глаза на способности осьминогов. В 2012 году только у них из всех беспозвоночных Кембриджская декларация признала наличие биологических предпосылок для сознания. В 2016 году осьминог по имени Инки сумел совершить невероятный побег из Национального аквариума Новой Зеландии: он нашел длинную водоотводную трубу, которая вела в океан. Осьминогам были посвящены документальные фильмы на BBC и Netflix и книги-бестселлеры, например «Чужой разум. Осьминоги, море и глубинные истоки сознания» Питера Годфри-Смита.

Это пробуждение мало помогло самим осьминогам. У людей должно возникнуть столько вопросов об этих существах, но пока они, похоже чаще всего спрашивают: «А как их есть?» В интернете можно найти ужасающие видеоролики поедания осьминогов живьем – или их расчленения заживо щупальце за щупальцем. Многие из этих роликов сняты в Азии, но ничто не мешает ресторанам в США подавать осьминогов аналогичным образом. Корейский ресторан Sik Gaek, который открылся в 2010 году в нью-йоркском Куинсе, импортирует осьминогов из Южной Кореи и держит их на всеобщем обозрении, прежде чем подать живыми или свежеразделанными. Извивающиеся щупальца осьминогов – развлечение для гостей. Мы никогда не поступили бы так бездушно даже с крысой, а ведь у обычного осьминога нервных клеток в шесть раз больше.

С 1980-х годов вылов головоногих моллюсков утроился и достиг четырех миллионов тонн в год. Перенимать эту привычку начинают даже страны, где осьминогов традиционно не едят: потребители становятся все привередливее в отношении поедаемых видов. В официальном отчете о разведении осьминогов в Австралии говорится, что аппетит на этих животных умножился «по мере сокращения потребления красного и белого мяса».

Полакомиться осьминогами любят и галисийцы, но из-за дороговизны первых все реже встретишь в меню даже высококлассных ресторанов. Рыболовные суда с трудом их находят, поэтому в 2018 году оптовая цена поднялась до $18 за килограмм. В начале 2020 года уловы рухнули на 90 %. А что, если наладить стабильные поставки? Что, если разводить осьминогов, как лосось?

Именно это пытается сделать Анхель Гонсалес, харизматичный биолог чуть старше пятидесяти. Когда я встречаюсь с ним в пятницу после обеда в бетонном блоке его лаборатории, он борется с уже знакомой проблемой: как вырастить осьминога в искусственной среде?

Самка осьминога может отложить двести тысяч яиц. На воле молодь живет в океанских потоках, которые выносят их на сотню метров в море, и их рацион попутно меняется. «Мы знаем, чем питаются в природе молодые осьминоги, и хотим разобраться, что происходит у них в желудке», – поясняет ученый.

Гонсалес работает в Armadora Pereira, одной из крупнейших рыболовных фирм в Виго. На вопрос, когда стоит ожидать появления разведенных в неволе осьминогов на тарелке, он отвечает неохотно. «Может, через два года, а может, через три или пять». Другая команда работает в компании Pescanova и надеется поставить такой товар в магазины к 2023 году. Какой бы ни была дата, назревает катастрофа.

Осьминоги, кажется, совершенно не подходят для ферм. Они хотят одиночества. Они хотят новизны. Их склонность совершать побеги говорит о том, что в неволе они жить не желают. В «Чужом разуме» Годфри-Смит приводит историю Чарльза, обыкновенного осьминога, который отказался слушаться команд и тянуть за рычаг в обмен на еду и вместо этого «бо́льшую часть времени сидел, выставив глаза над поверхностью, и плевался струями воды в любого, кто к нему приближался». Что касается самого процесса убийства, есть доказательства, что боль осьминоги чувствуют. В одном эксперименте им давали еду, если они атакуют белый шарик. Когда им давали красный шарик, осьминоги атаковали и его – и их за это выборочно били током. Некоторые после этого быстро переставали трогать красный шарик. (Признаки чувства боли есть и у кальмаров.)

Гонсалесу известно, что осьминоги любопытные, удивительные создания. Однажды утром он обнаружил осьминога сверху на дверном проеме. Он показывает мне фотографию в своем айфоне. Но это его не останавливает. Во время разговора у меня появляется щемящее чувство, что разведение осьминогов действительно не за горами. Я смотрю наружу, на большой склад без окон. Осьминожья ферма будет выглядеть как-то так?

«Надеюсь», – отвечает исследователь.

Я спрашиваю, волнует ли его, что будут испытывать осьминоги. Он отвечает, что жизнь осьминогов коротка. «Они животные, так что плакать я не собираюсь! Мы ученые, животные для нас важны. Но, в конце концов, надо попытаться принести какую-то пользу обществу».

Я чувствую, как во мне поднимается глубокий протест против исследований Гонсалеса. Дело не в том, надо или не надо разводить осьминогов: мне кажется, их вообще не надо есть. Смысл еды не просто во вкусе и питательных веществах – иначе можно было бы поедать трупы домашних животных и родственников. Наступает момент, когда на первое место следует поставить наше изумление нашими живыми собратьями. Для меня любовь к осьминогам заключается в том, чтобы оставить их в покое, а каждый укус приближает их разведение в неволе. Если мы не сможем отступить и поставить необычность осьминогов выше их вкуса, мы не сможем говорить, что любим животных.

* * *

В Галисии у меня остается последняя остановка. Я еду из Виго в соседний порт Буэу по другую сторону залива. В море передо мной механический ковш, как экскаватор на стройплощадке, перегружает черно-золотых мидий с кормы рыболовецкого судна на грузовик. Кричат чайки. Эволюция допустила редкий просчет, поэтому открывать моллюсков эти птицы не умеют, но уже раскрытых едят с удовольствием. Вокруг суетятся крабы.

На судне я встречаюсь с его хозяином – Матиасом. Он фермер и разводит мидий.

«Это как земледелие, – говорит он, держа в руках моллюска. – Прямо как сбор урожая».

Мидии, устрицы, гребешки, сердцевидки и «клемы», к которым относят разные виды с твердыми раковинами, принадлежат к классу двустворчатых моллюсков. «Не ешь ничего с мордой», – советуют некоторые, и это вполне оправданный отправной пункт, если вы, подобно Дарвину, видите связь между выражением лица и базовыми эмоциями. Непохоже, чтобы у мидий были лица. Вблизи самыми заметными особенностями является дюжина нитей – иногда ее называют бородкой, – которая выходит между створками и крепит раковину к скале.

В мидиях странно сочетаются культивируемое и дикое. Их не достают из воды сетями и не черпают драгой, как диких гребешков, разрушая морское дно. В этом месте они растут в устье реки на больших канатах под огромными деревянными платформами. Питаются планктоном и другой взвешенной органикой. Фильтруя воду, они попутно очищают ее от азота из сточных вод и удобрений.

Галисия дает Испании более чем 90 % мидий. Это семейный бизнес: обычно семье принадлежит одна-две платформы. Платформы Матиаса расположены в нескольких сотнях метров от залива. Они прикреплены канатом к паре тонн цемента на дне и удерживаются на плаву благодаря стальным поплавкам.

В отличие от овеянного духом отваги и опасности рыболовства, разведение мидий – легкое дело. Матиас показывает мне спат – крохотные «семена» мидий. Они меньше ногтя на мизинце. По его словам, он на маленькой гребной лодке плавает вокруг скал, чтобы их найти, прикрепляет к канатам на своей платформе, спускает канаты в воду, и мидии начинают расти сами. Вмешиваться в процесс почти не нужно. Летом он любит ходить с голым торсом вокруг плотов и купаться в солнечных лучах. Друзья прозвали его «Тарзаном рифов». Со временем на раковинах появляются все новые мидии. Если их немного – все в порядке, но если они начинают умножаться бесконтрольно, может произойти перегрузка каната. Матиас научился от отца трюку: надо найти морскую звезду и привлечь ее к работе – поедать маленьких мидий. Каждое лето он покрывает платформы разновидностью дегтя, чтобы они не стали слишком скользкими от водорослей.

Тем утром Матиас вытащил из воды пять тонн мидий и продал их примерно по €1 за килограмм. Он берет сумку размером с большой рюкзак, и мы идем к нему в квартиру обедать. Мидий он готовит на пару в сковороде, добавив чуточку воды и лимона. Вскоре они раскрываются, и их розовая плоть становится оранжевой. Я съел свою порцию, не вполне уверенный, надо ли мне чувствовать вину или нет.

Я знал, что ракообразные, вероятно, боль чувствуют. В одном эксперименте ракам-отшельникам предлагали новую раковину для переезда, и они селились в ней чаще и не так долго ее обследовали, если перед этим получали удар током. Изменение поведения проявлялось, даже если новую раковину предлагали через день после шока. Есть доказательства, что омары живут целую минуту после того, как их бросили в кипяток. Это не окончательные данные, но сомнений достаточно, чтобы их пощадить. В 2019 году Швейцария запретила варить заживо омаров и других ракообразных, так что поварам пришлось поискать менее болезненный способ умерщвления, например удар ножом в голову или охлаждение, чтобы притупить ощущения. Согласно тому же распоряжению, перевозить ракообразных следует в естественной водной среде, а не на льду.

Есть ли сознание у мидий? Чувствуют ли они боль? Так ли жестоко готовить их живьем на пару, как варить омаров и крабов? Бессердечно ли перевозить их грузовиками? Мидии – это моллюски, как осьминоги. Но моллюски – большой, разнообразный тип животных, в который входит около пятидесяти тысяч известных морских видов (каждый год открывают почти пятьсот новых). У осьминогов и других головоногих моллюсков в ходе эволюции появился большой мозг, а у мидий и других двустворчатых – нет. Более того, у двустворчатых моллюсков нет даже центральной нервной системы, так что, по крайней мере согласно теории Файнберга и Маллатта, они не могут объединять сенсорную информацию и не могут иметь сознания и чувствовать боль.

Есть другая причина думать, что мидии не ощущают боли. Дело в том, что многие двустворчатые моллюски неспособны свободно передвигаться. Роберт Элвуд, почетный профессор биологии из Королевского университета Белфаста, чьи работы помогли швейцарцам ввести запрет на варку живьем ракообразных, указывает, что в такой ситуации боль дает меньше эволюционных преимуществ. Убежать и спрятаться мидии и устрицы все равно не могут, а для поддержания нервной системы, необходимой для восприятия боли, потребовались бы серьезные дополнительные энергозатраты. «Я бы задался вопросом, какие преимущества болевой системы окупают затраты на ее существование», – говорит Элвуд.

Мидии умеют закрывать раковину, но для этого может быть достаточно простого рефлекса. Вполне вероятно, что раковины стали у них альтернативой боли. Двустворчатые моллюски и морские усоногие, которые тоже имеют такую броню, «видимо, избрали иной эволюционный путь и другие способы защиты. И те и другие просто закрываются, когда их беспокоят, а потом открываются и возобновляют питание, – говорит Элвуд. – У двустворчатых и усоногих потребность в боли меньше, чем у кальмаров и лобстеров». Осьминоги, которые физически не защищены от хищников, для выживания стали умны. Двустворчатые пошли другим путем.

Элвуд делает оговорку, что двустворчатым моллюскам – и усоногим тоже – посвящено не так много исследований, поэтому сегодняшние спекуляции могут быть опровергнуты. PETA указывает, что мидии умеют медленно двигаться, переставляя свои нити. «Мы пока не знаем, чувствуют ли устрицы боль, но если да, они представляют очень большое число страдающих животных», – добавляет организация.

Как я полагаю, вероятность, что двустворчатые моллюски боли не чувствуют, велика. Их добыча экологически устойчива и, насколько мы можем видеть, лишена жестокости. Мидии, устрицы и им подобные – если их разводить, а не черпать драгой, – могут оказаться единственными морепродуктами, которые веган может есть с чистой совестью.

(Креветки, которые являются не рыбой, не моллюсками, а ракообразными, показывают аналогичные признаки боли, что и рыба. Если на усики креветке нанести кислоту, она реагирует и начинает бить хвостом, а потом усиленно за ними ухаживает, а если до этого провести обезболивание, это поведение проявляется меньше.)

В этой области есть хорошие новости. В Нью-Йорке устричные рифы восстанавливают от Бруклина до Бронкса, где они нужны еще и для защиты жителей от шторма. Первая масштабная ферма по разведению мидий у берегов Великобритании построена в заливе Лайм в графстве Девон. Главное ограничение здесь в объеме потребления. «Мидии растут практически повсюду», – говорит сооснователь этой фермы Джон Холмиард. По его оценке, британцы едят в год всего десять тысяч тонн мидий, в то время как французы – в пятнадцать раз больше, а испанцы – больше в двадцать пять раз.

Итак, вот морепродукты, которые веганы могут есть в уверенности, что не причинят никому боль. Это ощущается как странная отсрочка, как единственный пункт в списке дел перед свадьбой, который не отталкивает и не стоит £500.

Но у этого спектра есть еще один конец, где причинение даже самой жестокой боли может быть оправдано.

* * *

Кажется, что учреждение, в котором ставят опыты на животных, должно быть зловещим местом неопределенного вида где-то в глуши – что-то вроде мусорных полигонов или складов Amazon. Может быть, некоторые так и выглядят, но есть и другие – ярко освещенные, заурядные офисы прямо у нас под носом.

В цокольном этаже Guy’s Hospital неподалеку от Лондонского моста ожидают своих процедур тысячи мышей. Они в основном белые с красными глазками и носами. Когда с ящика снимают крышку, они карабкаются к краю и пытаются посмотреть, что лежит за его пределами. Пересечь порог они не осмеливаются. Легко представить, что в другом мире они стали бы очаровательными домашними любимцами.

В учреждении нет окон и стоит тяжелый затхлый запах. Внутри – комнаты, в комнатах – семь с половиной тысяч ящиков, расставленных по шестьдесят штук на стеллажах. «Многие говорят, что у нас все комнаты одинаковые, – рассказывает Стивен Вудли, который всем этим заведует. – Мы к этому и стремимся. Это клинические условия».

Тестирование на животных, наверное, самая токсичная тема в области наших взаимоотношений с другими видами. Она делит людей куда больше, чем поедание мяса и охота за трофеями. Получить доступ в лабораторию само по себе непросто, так как ученые знают, что малейшее освещение их деятельности может навлечь ураган оскорбительных писем и постов в интернете. Некоторые любители животных приходят в ярость, узнав, например, что для разработки человеческих лекарств вредят собакам. Во времена учебы в Оксфорде я какой-то период почти ежедневно проходил мимо протестующих против новой лаборатории, где должны были проводиться исследования на животных, и плакаты с ранеными, несчастными зверями, особенно шимпанзе в клетках, засели у меня в голове.

В студенческом возрасте я сам однажды согласился принять участие в медицинских тестах – объявление в журнале предлагало быстро заработать £2 тыс. Я передумал, когда понял, что не имею представления, на что конкретно соглашаюсь. В отличие от людей, которые задействованы в медицинских исследованиях, животные не имеют выбора и не получают никаких преимуществ. Они не могут дать информированное согласие или отступить в последнюю минуту. Мы можем струсить, животные – нет. В конце эксперимента их обычно убивают, даже если они совершенно здоровы.

«У меня бывали такие моменты. Работаешь с приматами, и потом вдруг исследование заканчивается. Скажу честно, мне просто хотелось расплакаться. У меня всегда было чувство, что они знают, – признается Вудли, проводя для меня экскурсию. – Я обожал работать с приматами, но не скучаю по тому времени».

Британские лаборатории стараются не проводить исследования на собаках, хотя у Вудли есть опасения, что эти эксперименты просто делают в странах с менее строгими правилами. «Мне кажется, так нельзя», – добавляет он. Еще он рассказывает, что жалуется, когда в зоомагазине животные плохо выглядят. Такой подход не редкость среди зоотехников, убеждает он. «Мало кто из нас не влюблен в своих подопечных».

В лабораториях без окон – таких, как эта, – как минимум некоторым подопытным животным живется намного хуже, чем на фермах. В оправдание можно сказать, что польза для человечества здесь может оказаться гораздо больше: животные страдают и погибают не ради нашего удовольствия, а для нашего выживания, и их нельзя заменить другими, нечувствительными существами – или, по крайней мере, так это аргументируют.

Мы с Вудли надеваем целлофановые фартуки, сетки на волосы и бахилы, обрабатываем руки дезинфицирующим средством и переступаем порог лаборатории. Учреждение занимается разработкой генетических методов лечения заболеваний, в том числе рака. В коридоре я сталкиваюсь с Джеймсом Арнольдом, ученым, который заявляет, что раковые опухоли настолько сложны, что их невозможно симулировать на биочипах и в чашках Петри. «Найти замену [опытам на животных] будет очень сложно, как минимум при нашей жизни».

Меня не отталкивает, когда я вижу мышей, но потом мы сворачиваем в небольшое помещение, и мне все же становится плохо. В комнате стоят баки размером с две обувные коробки. Внутри них – восемь шпорцевых лягушек. В емкостях нет ничего, кроме воды, лягушек и икры. Ни растений, ни дополнений, ничего похожего на их родную среду – пруды и реки к югу от Сахары.

В 1930-х годах ученые обнаружили, что если ввести каплю мочи беременной женщины, то у этого вида лягушек к следующему дню начнется овуляция. Получился первый массовый тест на беременность, который использовали вплоть до 1960-х годов. Из-за торговли домашними животными и лабораторных утечек шпорцевые лягушки в США, Японии, Чили, Великобритании, Италии и других странах стали инвазивным видом, к тому же они могут распространять смертельный грибок, убивающий земноводных по всему миру. Тем не менее их продолжают использовать в исследованиях, потому что они откладывают много икры, с которой ученые могут производить генетические манипуляции.

У шпорцевых лягушек странно раздутое тело. («Их очень трудно брать в руки – они как кусок мыла и вдобавок шевелятся», – поясняет Вудли.) Они лежат друг на друге с вытянутыми лапами. Судя по ярлыкам, многие провели здесь, в этой пустоте, как минимум два года.

Вудли говорит, что в некоторых лабораториях используют искусственные листья лилий – настоящие «вызывают проблемы с фильтрацией» и все равно не могут расти без естественного освещения. «Мы собираемся им построить какие-нибудь коридоры. В идеальном мире они жили бы в бассейне вот таких размеров», – показывает он руками. Сегодняшний мир явно далек от идеала.

Когда я смотрел на лягушек и их жилище, у меня не было никакого представления о том, как они воспринимают мир и вызывает ли их состояние какие-то страдания. Антропоморфизация не казалась мне особенно полезной. Однако исследования показали, что обогащенная среда может уменьшить у лягушек желание заниматься каннибализмом. Есть психические процессы, о которых мы не подозреваем. Проблема в том, что вниманием, которое привлекают приматы и мыши, лягушек не удостаивают.

Наконец мы направляемся к рыбам. Когда люди представляют себе медицинские исследования, о рыбах они не вспоминают, но данио-рерио размножаются быстро, стоят дешевле мышей и имеют эквиваленты более чем 80 % генов, связанных с человеческими заболеваниями. Эти тропические представители семейства карповых получили свое английское название – zebrafish – по темно-синим и серебряным полоскам (на зебр они похожи не больше, чем морские коньки на лошадей). За последнее десятилетие они стали постоянными участниками медицинских опытов: в Великобритании на каждый эксперимент на приматах приходится сто шестьдесят процедур на рыбах. Данио-рерио используется в такого рода опытах шире, чем любой другой вид, за исключением мышей. Эти данные не включают эмбрионов до пяти дней, так как те считаются неспособными к страданию и не включены в юридические ограничения.

Лаборатория оборудована по последнему слову техники – это крупнейшее в Европе выделенное учреждение, проводящее исследования на рыбах. Робот проходит вдоль линии резервуаров, сканирует штрихкоды, проверяя число и возраст рыб, и в соответствии с этим выдает порцию корма. В каждой емкости в паре литров воды плавает от шести до двенадцати данио-рерио. Как и в случае лягушек, они совсем пустые, только в паре есть маленькие пластмассовые листья зеленого цвета.

Единственным обогащением среды можно считать текущую воду и живую пищу. Бруно, заведующий лабораторией, показывает мне на телефоне видео с резервуарами, в которых установлена трубка. Рыбки не хотят в нее заплывать. «Им это просто неинтересно!» – говорит он. Кроме того, он беспокоится, что лишние элементы будут мешать лабораторным техникам проверять состояние здоровья подопечных.

Типичный эксперимент заключается в том, чтобы вывести данио-рерио с генетическими мутациями, позволяющими изучить развитие раковых опухолей и мышечных деформаций. Это позволяет ученым разобраться, какие гены способствуют развитию заболевания, а какие его замедляют, а также протестировать возможные подходы к терапии и лекарственные препараты. Как утверждается, большинство процедур причиняет всего лишь «легкие» страдания, но около сорока тысяч оценивают как умеренные или тяжелые. В случае данио-рерио умеренные страдания – это что угодно: от проблем с плаванием из-за индуцированной лейкемии (рыбу умерщвляют, как только обнаруживают малейшие проблемы) до стресса от громких звуков, призванных вызвать звон в ушах. Тяжелые страдания возникают при тестировании токсичных веществ и препаратов. В некоторых случаях закон не дает гуманно усыплять рыб, даже если они страдают, – ученые обязаны дождаться «смерти как конечной точки».

Поскольку научные лаборатории скрыты от глаз публики, не исключены злоупотребления. В 2019 году активисты добыли видеозапись из хорошо известной лаборатории в Гамбурге, на которой видно, что макак там держат в металлических ошейниках, а в клетках нет ничего, кроме прутьев, – обезьяне нечем заняться и негде прилечь. Несколько животных выглядели тревожными, даже когда не подвергались процедурам: они бегали по своим клеткам, а та, которую держали в ошейнике, периодически крутилась на месте. Гончие собаки лежали в клетках с кровью на полу. Ту лабораторию закрыли, но вполне возможно, что, пока вы читаете эти строки, из-за плохих процедур и недостаточных инспекций в таких же ужасных условиях находятся другие животные.

Как минимум в некоторых западных странах можно плохо обращаться с лабораторными животными, не нарушая никаких правил. В начале 2020 года ученые из Гарвардского университета и Университета Сан-Паулу попали в новостные заголовки благодаря исследованию, которое показало, что от стресса действительно можно поседеть. В этих репортажах не говорилось о том, как ученые пришли к такому выводу, а они подвергали огромному стрессу мышей. Некоторые животные были ограничены в движениях: их на четыре часа в день в течение двадцати дней помещали в маленькие трубки из органического стекла едва длиннее их тела. Другие подвергались непредсказуемому стрессу – например, им наклоняли клетку, мочили подстилку, включали и выключали свет. Третьей группе вводили препараты, которые вызывают боль, а также определенные обезболивающие.

Причинять мышам сильную боль в надежде найти средство от седины, безусловно, неприемлемо. В принципе, такие эксперименты должны проходить через этические комиссии, но две трети их членов сами занимаются исследованиями на животных и, что неудивительно, склонны давать на них добро. Официальные расследования показывают, что надзорные советы в США одобряют опыты, не соответствующие федеральным стандартам. Причем сами эти стандарты сложно назвать строгими: они, например, не ограничивают экспериментирование на головоногих. Одна лаборатория в Чикагском университете выводит для научных исследований тысячи кальмаров, каракатиц и осьминогов и называет их «новыми ребятами на районе». Недавно в Университете Джонса Хопкинса провели эксперимент с асоциальными осьминогами: им давали экстази и смотрели, как наркотик влияет на их поведение (как и люди, они чаще касаются друг друга). Уникальность осьминогов делает их захватывающим объектом для исследований в области чувствительности и регенерации конечностей. Но из-за той же уникальности ученым сложно разобраться, как с ними надо обращаться, и даже понять, помогают ли анестетики унять боль, которую им причиняют.

В других местах стандарты выше. С 1991 года в Канаде и с 2013 года в Евросоюзе головоногие в научных учреждениях имеют ту же защиту, что и позвоночные. Экспериментировать на мышах для изучения седины вряд ли разрешили бы в Великобритании, где каждое исследование проходит оценку этического комитета, а затем еще и Министерства внутренних дел, которое смотрит на баланс потенциальной пользы и ущерба. Страна гордится строгостью правил: совсем не используют в исследованиях шимпанзе и горилл, на животных полностью запрещено тестировать косметику, и все животные за небольшими исключениями – вроде мальков и дрозофил – входят в ежегодную статистику, которую публикуют государственные органы.

Удивляет то, насколько общественность желает прогресса в этой сфере. В 2001 году медицинские тесты на животных считало морально приемлемыми 65 % американцев и всего 26 % были с этим не согласны. К 2019 году разрыв сократился – 51 % и 44 % соответственно, – и проводить тесты стало не более приемлемым, чем носить меха. Женщины преимущественно против, мужчины – за. В Великобритании лишь две трети жителей одобряют применение животных в медицинских исследованиях, где им нет альтернативы. Поскольку против тестов на животных чаще выступает молодежь, вероятно, вскоре против них будет большинство населения. В данный момент отдельный потребитель почти ничего не может сделать, даже если придерживается этого мнения: не принимать рецептурные препараты было бы нелепо. Можно, однако, отказаться от косметических инъекций ботокса, который отчасти продолжают тестировать на мышах, вызывая у них паралич. Запрет тестирования косметики на животных на эту процедуру не распространяется, так как она представляет собой укол.

Что интересно, от всех исследований и тестов на животных хочет отойти RSPCA, которая не возражает против животноводства и разведения рыбы. Пенни Хокинс, глава соответствующего отдела, начала работать в этой области еще в 1990-х годах, когда мышей в основном держали в пустых клетках и редко давали им достаточно болеутоляющих. Сейчас ситуация стала лучше, но Хокинс утверждает, что очень многие текущие эксперименты невозможно воспроизвести – может быть, как раз из-за пустой обстановки в лабораториях. «Это некачественная наука, – считает она, – и животные отдают жизни впустую». По ее мнению, на поиск альтернативы использованию подопытных животных выделяют слишком мало средств. В конечном счете эти варианты сводятся к сокращению заболеваемости раком путем улучшения политики в сфере здравоохранения вместо излишнего применения лекарственных средств.

В то время как Вудли подчеркивает генетические различия между животными в лабораториях и за их пределами, Хокинс утверждает, что подопытные животные имеют ровно те же эволюционные потребности, что их дикие собратья. «Если вы придете к кому-нибудь в гости и увидите такого домашнего питомца, что вы подумаете?» Галька – даже изображение гальки – уже помогла бы рыбам, считает она.

Мой визит в лабораторию еще больше убедил меня в том, как легко мы пренебрегаем видами, которые сильно от нас отличаются. Исследования на животных представляют особенный риск для рыб, чье восприятие мира мы плохо понимаем и которые редко вызывают у нас сопереживание. Ученые под действием эмоций стремятся сократить число обезьян в своих лабораториях, но сложно поверить, что по отношению к данио-рерио они испытывают те же чувства.

Животные – если не по отдельности, то в целом – тоже могут получить пользу от экспериментов на животных: процедуры со стволовыми клетками уже делают лошадям, химиотерапию проводят домашних питомцам. В случаях, где специальных препаратов не существует, некоторые ветеринары применяют человеческие лекарства. Однако рыбы не видят и этой светлой стороны: немногие из них попадают к ветеринару.

При серьезном отношении к жизням животных надо по-другому подходить к делу. Если животные полезны для науки тем, что они биологически схожи с человеком, мы обязаны признать и то, что они аналогичны нам в эмоциональном отношении и, следовательно, нуждаются в стимулах и испытывают дискомфорт. Учитывая пользу, которую мы от них получаем, было бы справедливо ошибиться в сторону осторожности.

В 1959 году британские ученые Билл Расселл и Рекс Берч придумали следующий подход к улучшению жизни подопытных животных: заменить их там, где это возможно, меньше использовать животных, имеющих сознание, а также отработать методы уменьшения страданий. Эти принципы с тех пор укоренились и стали известны как «Три R» (replacement, reduction, refinement). Но этого мало. Более широкий подход, который уже включен в правила Евросоюза, включает подтверждение необходимости исследования и делает акцент на обеспечении хороших условий содержания в лаборатории. Животных ни в коем случае нельзя подвергать продолжительным тяжелым мучениям. Новые методы приживаются медленно, поэтому ученых надо к ним подтолкнуть.

Я видел живую рыбу в документальных фильмах о дикой природе и мертвую рыбу на рынках. Но, наверное, именно в той лондонской лаборатории я больше всего ощутил связь с рыбами и понял, что между нами есть что-то общее. Опыты на животных, если и необходимы для человеческого здоровья, не означают, что надо перестать их любить. Они означают необходимость признать наш долг перед ними. Нам следует подумать, как отдать должное животным, внесшим вклад в наши разработки. Если бы на баночках с лекарствами печатали список видов, на которых препарат был протестирован, мы, безусловно, ощущали бы бо́льшую ответственность.

* * *

В Северной Калифорнии живет индейское племя виннемем-винту. В 1940-х годах во время строительства плотины Шаста – на тот момент второй по высоте бетонной плотины в мире – 90 % их родовых земель было затоплено. До этого чавы́ча каждый год десятками тысяч поднималась по реке Макклауд (индейцы называют ее Виннемем-Вейвакет). После завершения проекта этот путь стал для рыбы закрыт.

У виннемем-винту было пророчество: когда не станет чавычи, не станет и племени. Учитывая, что сейчас этих индейцев осталось всего сто двадцать шесть человек, такая перспектива не кажется преувеличенной. Согласно их истории сотворения мира, чавыча отдала свой голос людям, поэтому люди взяли на себя обязанность говорить за нее. Виннемем-винту считают, что они не исполнили свой долг, так как не сумели предотвратить постройку плотины. В 2010 году небольшая группа индейцев на самолете отправилась в Новую Зеландию, где веком ранее была успешно введена чавыча. Там они принесли рыбам извинения и попросили их вернуться в Северную Калифорнию. Это жест проблему не решил – никто этого и не ожидал. С помощью краудфандинга виннемем-винту собрали более $100 тыс. для поддержки плана по возвращению чавычи, а Калифорнийское бюро мелиорации выделило еще несколько сотен тысяч для перевозки рыбы из Новой Зеландии и постройки обходного пути вокруг плотины. Впрочем, то же бюро собирается поднять плотину и затопить оставшиеся родовые земли индейцев.

Для тихоокеанского лосося в Калифорнии перспективы невеселые даже там, где никакие плотины не мешают. Виноваты в этом засуха, излишний вылов и фермы (от миндаля до марихуаны), забирающие речную воду для орошения. Даже если все эти проблемы как-то удастся решить, калифорнийские реки становятся просто слишком теплыми. Попытка виннемем-винту сохранить связь с чавычей кажется обреченной на провал, но само желание взять на себя ответственность за животных, которые могут оказаться вне их контроля, – это урок для всех нас.

Единственными из всей морской и речной фауны, за кого мы по-настоящему взяли на себя ответственность, оказались киты. Остановить китобойный промысел стало возможно отчасти потому, что от китового мяса и жира зависело очень мало людей, а отчасти потому, что численность этих видов упала до такой степени, что отрасль перестала существовать. К 1970-м годам почти 90 % добытых китов приходилось всего на два государства – СССР и Японию. Если сегодня кто-то захочет поесть китятины, он сам быстро откажется от этой затеи: из-за повышенного содержания ртути это мясо ядовито.

Китобойный промысел теперь часто кажется чем-то очень далеким. Когда-то центром испанских китобоев была Галисия, и борцы за права животных в 1980 году потопили там два китобойных судна. В музее на старых фотографиях люди стоят у туш на берегу, а женщины в розовых перчатках и красных фартуках рубят огромные куски плоти. В океане последствия нашего китобойного прошлого чувствуются сильнее. Из-за охоты на больших китов у берегов Аляски косатки стали нуждаться в новых источниках пищи и остановили свой выбор на каланах. Это породило каскад последствий, так как каланы перестали контролировать популяцию морских ежей, которые поедают леса ламинарии. (Калан может съесть тысячу морских ежей в день.) Остается только гадать, как избыточный вылов скажется на суше и море.

Проблема в том, что рыболовство сократить куда сложнее, чем добычу китов. По некоторым оценкам, рыба – важнейший источник белка для трех миллиардов человек, причем в бедных странах, особенно в Африке и Азии, других вариантов просто нет. Вскоре, однако, из-за изменений климата доступной рыбы станет гораздо меньше. Межправительственная группа экспертов по изменению климата считает, что потепление уже сократило количество рыбы, которое можно устойчиво вылавливать из океанов. Падение популяции ожидается в Латинской Америке, Африке, Индии, а также в южной части Тихого океана, которая относится к регионам с наиболее интенсивным рыболовством. Для нас, жителей Евросоюза и США, это проверка. Из-за чрезмерного лова нельзя продолжать получать достаточно рыбы в собственных водах, а продолжать ввозить такие объемы из тропиков не выйдет из-за изменений климата и местного спроса.

За мир без рыболовства придется платить. Нам потребуется больше сельскохозяйственных земель для производства пищи, а значит, меньше пространства останется для дикой природы. Мы не умеем точно взвешивать важность разных видов и на практике решаем, например, что лучше убить тысячу рыб, чем одного кита, хотя по массе кит даст столько же мяса. В этом есть некоторая произвольность. Можно попробовать действовать осторожно и оставлять как можно больше рыбы в море и при этом возвращать как можно больше фермерских земель дикой природе. Океан уже не так страшен, как во времена Германа Мелвилла, и он не сможет бесконечно снабжать нас изобилием рыбы.

Рыболовство должно обращаться с рыбами так, как подобает обращаться с животными. Убивать их следует гуманно, держать в голых загонах нельзя. Рыбоводство может оказаться таким же адом, что и животноводство. Если будет найден этичный способ ловли и умерщвления, это может поднять цены. Но если бы мы не принимали никаких мер предосторожности при забое скота, мясо у нас тоже могло бы быть дешевле. На данный момент отрасль, которая дает нам больше всего рыбы, жестока и расточительна. Единственные морепродукты, которые последовательно проходят «проверку животными», – это культивируемые мидии, устрицы и другие двустворчатые моллюски.

При всем ущербе, который она наносит, рыбную отрасль по-прежнему принято считать скорее идиллической, а не жестокой – когда-нибудь об этом будут рассказывать на мастер-классах по связям с общественностью. У очередного способа убийства животных, который мы обсудим, проблема противоположная. Охота имеет кошмарную репутацию, но в реальности она может быть не такой жестокой, как мы себе представляем.

5. Праздник для психопатов

Человек, который не любит наблюдать за птицами и животными, охотиться на них, фотографировать или стараться обхитрить их как-то по-другому, едва ли нормален. Он сверхцивилизован, и лично я, например, не знаю, как иметь с ним дело.

Альдо Леопольд

Когда я впервые в жизни отправился убить оленя, стоял холодный ноябрьский понедельник. Я договорился с загородной усадьбой и теперь шнуровал туристические ботинки, размышляя, действительно ли я смогу пробить животное пулей.

Я никогда не ожидал от себя такого поступка. Сколько себя помню, я никогда не убивал ни млекопитающих, ни птиц и у меня никогда не возникало такого желания. В детстве я не смывал в унитаз морских свинок, подростком не сбивал машиной лис. Когда я видел, что моя кошка Крамбл играет с мышами, я – как любой мягкотелый либерал – пытался устроить гуманитарную интервенцию в стиле ООН. Как-то раз мне довелось стрелять по тарелочкам – их иногда называют «глиняными голубями», – и даже тогда у меня было ощущение, что это пустая трата керамики. Справедлива ли охота на животных? Категорически нет.

Все это, наверное, началось с «Бэмби». Когда я был маленький, этот диснеевский мультфильм был для меня почти единственным контактом с охотой. Это история про олененка, который резвится в лесу до тех пор, пока не появляется огнестрельное оружие. Сам момент убийства его матери не показывают, но видно, как до него доходит, что центр его мира исчез. «Мама больше не сможет с тобой быть», – говорит Бэмби отец, и сложно представить себе что-то более жестокое. Момент безошибочно человеческий: мультипликаторы вдохновлялись изображениями детских лиц. Я смотрел «Бэмби» с трехлетней Элизой, но Сьюзи настояла, чтобы эту сцену мы перемотали. Наверное, так было безопаснее для нас всех.

«Бэмби» вышел на экраны в 1942 году, вывел из себя американских охотников и оказался убыточным. Что интересно, Уолт Дисней собирался сделать его еще более жестоким и показать, как охотник погибает в лесном пожаре. Думаю, понятно, почему эта суровая карма не попала в окончательную версию детского мультика. Тем не менее «Бэмби» все равно вдохновил борцов за права животных и просочился в мейнстрим. «Мне кажется, именно из-за него я рос с мыслью, что охота это не круто», – вспоминает Пол Маккартни. В 2018 году судья в Миссури обязал браконьера, убивавшего оленей, смотреть «Бэмби» как минимум раз в месяц в течение годового срока, чтобы осознать всю тяжесть содеянного[1].

Когда мне исполнилось двадцать, а потом тридцать, наследие «Бэмби», видимо, продолжало сидеть у меня в подсознании. Я радовался, когда в 2004 году в Великобритании запретили охоту на лис. Зачем люди надевают цилиндры и отправляются мучить этих животных, часто на выходных? Когда американский стоматолог в 2015 году застрелил льва Сесила, интернет взорвался яростью в ответ на агонию и смерть. «Что в этом интересного? – возмущался комик Джимми Киммел в одном из самых популярных клипов. – У тебя такие проблемы с эрекцией, что нужно обязательно убить кого-нибудь сильнее тебя?» Правильную сторону выбрать было нетрудно. После этого моя лента в «Твиттере» периодически переполнялась негодованием по поводу очередного случая, когда бездушный охотник позирует с трофеями – оленями, жирафами или слонами.

Охота вызывала моральные вопросы и до появления «Фейсбука». Но социальные сети, казалось, еще не сталкивались с более простым случаем. «Проверка животными» онлайн была делом очевидным. Пошатнулись даже те, кто поддерживает охоту. С 1996 по 2016 год число охотников среди взрослых американцев упало на два с половиной миллиона – до менее чем 5 % населения. На Восточном и Западном побережьях их меньше 3 %. Большинство американцев предпочитает охоте на птиц наблюдение за ними. В Австрии, где сильны охотничьи традиции, лицензию имеет меньше одного из шестидесяти жителей. В Германии – один из двухсот сорока. Большинство британцев уже в 1958 году выступали за запрет охоты на оленей и лисиц: сельское население к тому времени составляло лишь 20 %. В 2019 году 85 % общественности поддерживало запрет на трофейную охоту – это больше, чем число потребляющих алкоголь.

Охота стала символизировать власть человека над другими видами и его умение – или неумение – себя сдерживать. В нашем обществе, где бойни, рыбоводческие фермы и лаборатории по тестированию лекарств скрыты от глаз посторонних, охота на удивление демонстративна, поскольку охотники, в отличие от персонала скотобоен, сами любят постить кровавые фотографии в «Инстаграме». Мысль, что убивать животных ради развлечения аморально, существует не первое столетие: ее исповедовали и пуритане. Сегодня мало что провоцирует такую эмоциональную реакцию, как видео с падающим на колени смертельно раненным слоном или безжизненным леопардом, лежащим на земле. Организаторы Campaign to Ban Trophy Hunting заявляют, что убивать животных ради удовольствия «жестоко, ненужно, и этому нет места в цивилизованном обществе». Комик Рикки Жерве высказывается еще резче: охотники – это психопаты. Я думаю, выезды на охоту в таком случае можно назвать праздниками для психопатов.

После работы на бойне и фермах мне было уже не так комфортно среди всего этого единодушия. Животноводство и рыболовство напомнили мне, что некоторые формы смерти неизбежны. В фермерстве меня отталкивала не столько смерть, сколько бессмысленность жизни. Лов рыбы отталкивал неразборчивостью и бесчеловечными методами. Был ли я против любого убийства животных человеком? Нет, не был. Я был против бездумного массового забоя, особенно если животные полностью лишены достойной жизни. В отличие от сельского хозяйства и зоопарков, животные, на которых люди охотятся, живут в дикой природе (за некоторыми исключениями), и им проще вести тот образ жизни, для которого они эволюционировали.

Более того, у охоты теоретически есть рациональное обоснование. По всему миру экосистемы несбалансированны: в США слишком много диких лошадей, в Италии – два миллиона кабанов и так далее. Это во многом наша вина: мы убиваем некоторых хищников, распространяем инвазивные виды и застраиваем естественные места обитания. Если не отстреливать животных, мы спасем отдельные особи, но разрушим экосистему. Мы убрали хищников – мы же должны их заменить. Мы уже вмешались в природу настолько, что отступать поздно. Охота обнажает сложность природного мира и разнообразие подходов к нему.

Однажды – я тогда жил в Колумбии – автобус, на котором я ехал, вдруг затормозил. Это всегда плохой знак: обычно водитель останавливается потому, что появились проблемы. Я осмотрелся и стал размышлять, что плохого могло с нами случиться, но вместо этого увидел, как мои попутчики припали к заднему стеклу. Мы были в болотистом районе, богатом разной живностью. Может быть, кто-то увидел колибри? «Божественно!» – сказала одна из пассажирок. «Он такой красивый!» – добавила другая. Тут до меня дошло, что они фотографируют оленя – одного белохвостого оленя.

Поразительно! В Британии оленей полно, потому что наши предки ввели для охоты новые виды и истребили хищников – рысей, волков и медведей. Никто даже примерно не знает точное число, но их поголовье, видимо, намного больше миллиона. Олени любят жить по краям леса, и в современной Британии для них нашлось множество подходящих мест, так как фермы с деревьями и лесозащитными полосами теперь поощряются сельскохозяйственными субсидиями и животные могут свободно пастись и перемещаться. Я считаю, что олени прекрасны, но едят они столько, что подавляют другие виды.

То же самое происходит в США. Когда-то белохвостые олени были истреблены на большей части территории страны, но теперь их, как оценивается, уже тридцать миллионов, и хищники им в целом не угрожают. Если эта статистика недостаточно наглядна, подумайте: в США происходит почти два миллиона дорожно-транспортных происшествий с участием животных в год, и три четверти из них связаны с оленями. В Колумбии оленя увидишь редко, но в других штатах даже сбить его не так уж невероятно: каждый год это происходит с одним из ста пятидесяти водителей. Ущерб составляет более чем $1 млрд., аварии уносят сто пятьдесят человеческих жизней. В Шотландии происшествий, связанных с оленями, около тридцати в день.

Олени оказывают внушительное воздействие на другие виды. В областях, где они пасутся, на земле примерно на 40 % меньше насекомых и вполовину меньше паутины. И никакого секрета в этом нет: олени съедают кусты и побеги, на которых пауки плетут свои сети. Певчим птицам становится негде вить гнезда. Когда пищи мало, из-за оленей сокращается популяция бурундуков и белок, которые с ними конкурируют. После лесных пожаров олени могут помешать восстановлению. Эксперимент с контролируемым выжиганием показал, что разнообразие деревьев снижается, так как олени поедают ростки, например дубов.

Я был веганом и любил животных, но хотел жить в реальном мире. Я не считал, что существование оленей должно сталкивать на обочину все многообразие других видов. Может быть, кому-то все же надо убивать оленей? Какая разница Бэмби, получает ли человек, нажимающий на спусковой крючок, удовольствие? Какая животным разница, если человеком, нажимающим на спусковой крючок, буду… я?

* * *

Поместье Cornbury Park, расположенное примерно в часе езды на запад от Лондона, рекламирует возможность отстреливать лишних оленей. Я прохожу между каменными строениями и встречаю мужчину моего возраста по имени Том, который ведет меня в небольшой офис. На стене висит дюжина рогов и плакат с надписью: «ВЕГЕТАРИАНЕЦ: свободный перевод старинного индейского слова, означающего ПЛОХОЙ ОХОТНИК». Не самое идеальное начало.

Так получилось, что сегодня День перемирия. Я не вижу прямого противоречия между памятью о жертвах войн и попыткой убить невинного оленя, но все же чувствую, что момент можно было бы выбрать и получше.

Том нескольких дней не брился и несколько лет занимается богатыми горожанами, которые хотят подстрелить оленя – в теории, но не всегда на практике. «Посмотрим, как вы отреагируете, когда перед вами окажется живой зверь, – говорит он. – Кто-то чувствует, что не может его убить, а кто-то приходит в такое возбуждение, что ствол начинает мотать во все стороны». Заметка для себя: не нервничай так, что не сможешь нажать на спусковой крючок, но и не проявляй рвения, как начинающий серийный убийца. Найди гармонию.

«В конце концов, это живое существо. Некоторые могут его застрелить, некоторые не могут, – говорит Том. – Совершенно никакого давления».

Вообще, некоторое давление все же присутствует в виде любителя охоты по имени Питер, который остановился у офиса и собирается поохотиться на оленей самостоятельно. На Питере твидовая кепка, твидовая куртка, твидовые штаны – я сам бы надел такой наряд только на карнавал. Его распирает вальяжное добродушие.

«Генри, я тут видел самца, на нем прямо написано твое имя, – он сует мне свой айфон и показывает нечеткую фотографию. – Ты его завалишь прямо из машины», – подмигивает он. Я делаю в уме еще одну заметку: что бы ни говорил Питер, не обращай внимания.

Мы с Томом садимся в гольф-карт и едем к небольшому карьеру, который служит стрельбищем. Он крепит к мишени лист бумаги и устанавливает ружье. Я прижимаю щеку к деревянному прикладу и гляжу в прицел. «Вот оно, – думаю я. – Настоящее оружие». – «Не торопись, – говорит Том. – А потом нажимай».

У меня не хватает слов выразить, насколько чувствителен спусковой крючок. «Не особо», – говорит Том. Да, он прав. Чтобы нажать, нужно меньше усилий, чем разрезать морковку, но твое движение высвобождает силу рушащегося потолка. Физически стрелять из ружья немногим тяжелее, чем вписать запрос в Google. Вы лично убиваете животное в том же смысле, как лично ищете информацию в интернете – всю тяжелую работу делают технологии.

Питер тем временем с удивлением обнаруживает, что его пули почему-то не попадают в цель. Еще он жалуется на пользователей «Фейсбука», которые называют охотников «свиньями».

Мы готовы пострелять по живым мишеням. Том ведет меня по тропе в перелесок. Три оленя поднимают голову и тут же убегают. Если бы они решили вернуться, то мгновенно бы передумали, потому что я с хрустом наступаю на ветку, а потом у меня начинается кашель. Пешая охота провалилась.

Поэтому мы едем к вышке – небольшой деревянной коробке на ходулях, выходящей на узкую прогалину между деревьями. Неподалеку пасется пара оленей. Том говорит, что это хороший знак.

В двадцати метрах перед нами в зарослях папоротника появляются два оленя-мунтжака. Туловище у них расположено низко к земле, как у больших грызунов. Эти уроженцы Восточной Азии были завезены в Великобританию в XIX веке. Из-за небольших размеров они не вызывали особенного интереса у охотников, пока их численность несколько десятилетий назад не вышла из-под контроля. Я вижу, как один гонится за другим. Том поднимает ружье. Более крупный олень – это мать. Ее стрелять нельзя, так как у нее могут остаться голодные оленята. Меньший – законная цель. Мы хотим убить не мать Бэмби, а Бэмби-подростка. Я задерживаю дыхание.

Принцип охоты на оленей заключается в том, что надо не просто попасть, а убить. Этим она резко отличается от охоты на птиц, где допустимо любое попадание: «подранков», вероятно, принесут собаки, или они отлетят и будут мучиться в другом месте. Ни один уважающий себя охотник на оленей не обрадуется, если раненое животное убежит в лес и будет обречено на долгую болезненную смерть. Цель – это круг в десять сантиметров на груди животного. Поэтому нам надо, чтобы олень развернулся «правильным бортом» – подставил хорошую позицию. Если мунтжак сейчас это сделает и я выстрелю метко, боль должна быть очень короткой. Однако олень остается в папоротниках, просто коричневой тенью в прицеле, а потом с шелестом уходит, так и не заподозрив опасности.

После этого не происходит ничего. Олени не появляются. Мы с Томом тихо сидим на вышке. Нас соединяет только некий дух старинной мужественности: может, то же самое чувствовали отцы и сыновья, когда отдыхали в 1950-х. Проходит полчаса, затем еще полчаса, а момент убийства и не думает приближаться. Если бы это была бойня, мы бы обанкротились. Тело охватывает холод, и я думаю больше о том, чтобы не уснуть и не подстрелить самого себя.

В конце концов вдали появляется олениха. Я поднимаю ружье, и ее грудь оказывается в перекрестье прицела. В этот момент у меня гораздо меньше эмоций, чем мне казалось. Но зверь так далеко, что гарантий нет. Он удаляется в лес, и я чувствую укол разочарования. «Будь она метров на пятьдесят поближе, можно было бы попробовать», – говорит Том.

Холод кусает, небо темнеет. Проходит почти два часа, и Том наконец теряет терпение. «Давай закругляться, а то станет совсем темно». Он винит холод, дождь и ветер, который, по его словам, кружит, попадает в ноздри оленям и не дает им спокойно пастись. Я киваю.

Он везет меня обратно в офис, где я вручаю пачку банкнот. Полдня ходьбы плюс инструктаж – £180. Многовато за удовольствие замерзнуть в деревянном ящике.

Попрощавшись с Томом, я никак не могу заказать такси до станции и бреду по загородной дороге в свете луны. За мной в кустах шуршит олень. Он гораздо ближе, чем те, которых я видел в прицел ружья.

В пабе я заговариваю с местным жителем. Он признается, что ненавидит охотиться на животных и ненавидит пафосных ребят, которые этим занимаются. «Они ужасные люди. Некоторые из них», – говорит он. В его словах есть доля истины: в Британии охота связана с социальным положением. Точнее, это вопрос владения – господства над землей и живущими на ней людьми. Можно провести линию, которая соединит средневековых королей, закрывавших леса с оленями для простолюдинов, с теми, кто сегодня охотится в крупных поместьях.

Я понял, что мне было бы несложно привыкнуть к оружию и возможности убить. В роли охотника больше всего мешало чувство, что на самом деле я чужой в поместье Cornbury Park, что это не мой круг общения. Другими словами, животные тут были вообще ни при чем. Когда я сосредоточился на животных, я увидел охоту без этого исторического багажа и без инстаграмного фильтра и понял, что она может выполнять свою функцию – контролировать популяцию дичи.

* * *

Почему охота кажется аморальной? Ни один человек, который любит животных, не должен смаковать страдания и смерть. Он не должен наслаждаться и уменьшением изобилия животных. Можно с большой долей уверенности сказать, что охота сыграла значительную роль в истреблении крупных млекопитающих, например мегатериев – гигантских ленивцев размером с современного слона – в конце последнего ледникового периода. Эти создания были такими колоссальными, такими фантастическими, что мне и сейчас трудно поверить, что люди когда-то жили рядом с ними.

Чем больше дисбаланс между охотниками и животными, тем, кажется, труднее оправдывать охоту. В XIX веке оружие стало гораздо более совершенным, а популяции животных рухнули. В Северной Америке охотники отправили на тот свет целые виды. Миллионы бизонов были сведены к нескольким сотням. За век были доведены до вымирания странствующие голуби – когда-то самая распространенная птица на континенте. Их были миллиарды, и они были способны, по свидетельству Генри Дэвида Торо, целиком проглатывать желуди. Из-за бесконтрольной охоты их не стало: последняя птица умерла в зоопарке Цинциннати в 1914 году.

Тем временем британские империалисты разгуливали по Африке и разносили в пух и перья все, что попадалось под руку. Роэлин Гордон-Камминг, выпускник Итона, путешествовал по Южной Африке в 1840-х годах и похвалялся своими подвигами так, что иначе как садизмом это назвать нельзя. Об убийстве одного носорога он говорил следующим образом: «Я научил его манерам, всадив пулю прямо в ребра». Таких любителей приключений считали героями, а они сами видели в себе просто людей, которые применяют теорию Дарвина на практике и убирают наименее приспособленных. В реальности их охота не имела никаких оправданий, если не считать желания развлечься. Один охотник, Фредерик Селус, оказался хотя бы достаточно честен, чтобы смущаться тем фактом, что в слона попасть проще, чем в британскую дичь.

Но охота не всегда была праздным занятием. В глубокой древности люди сами рисковали стать добычей всевозможных хищников и еще не научились выращивать растения в пищу. Вопрос о том, есть ли у людей моральное право убивать животных, предположительно, возник не сразу. Лишь по мере того, как человеческое общество усложнялось, у охотников и собирателей сформировались сложные правила и верования, связанные с этим занятием. У юпиков на Аляске, например, люди считаются равными животным, а не превосходящими их. Смерть животного объясняют как элемент уважительных отношений, опеки, иногда реинкарнации. В мифологии этой народности животное само дает себя убить, и его душа сосредоточивается в мочевом пузыре и впоследствии продолжает существовать в другой форме. Зимой до сих пор проводят празднества, связанные с пузырями.

Некоторые из этих убеждений и обычаев сохраняются и сегодня. Представители канадского племени чипевайан уверены, что животное нельзя убить без его согласия. Это снимает с человека вину, но при этом обязывает убивать правильно, иначе животные могут отказаться идти навстречу охотнику. Правильное убийство – необязательно убийство без страданий. Народность кунг в Калахари охотится отравленными стрелами, от которых антилопа гну или жираф будут умирать как минимум сутки.

Охотники и собиратели наделяют животных разумом, намерениями и настроением, но они же убивают некоторых животных, которых многие западные экотуристы сочли бы неприкосновенными. В Амазонии племена яномама охотятся на обезьян, туканов и попугаев; представители народности кунг в Калахари убивают жирафов и страусов. Этим они ставят под вопрос нашу классификацию животных. Мы думаем, что некоторые животные так умны, что убивать их нельзя. Охотники и собиратели могут полагать, что умны все животные и все – законная добыча. По всему миру от Арктики до Амазонии остались традиционные общества, для которых охота жизненно важна из-за осложненного сельского хозяйства, но даже в этих местах охота оказалась под угрозой, отчасти из-за наших представлений о потребностях животных. Эскимосов защитники природы и борцы за права животных винят в жестоком убийстве китов и тюленей, хотя Гринпис теперь поддерживает их китобойный промысел. Кунг охотятся меньше, чем раньше: на них распространили ограничения, связанные с охраной природы, к тому же некоторых животных приходится оставлять для охотников за трофеями. Индейцы из резервации Лутсел-Ке-Дене – один из «первых народов» Канады – раньше находили карибу «везде и всюду». Теперь они временно перестали их убивать, потому что численность этих оленей резко упала из-за изменений климата и деятельности человека.

В XIX веке западные охотники сами увидели, какое разрушение посеяли их ружья. Фредерик Селус в 1870-х годах стал защитником природы, осознав, что в Южной Африке исчезают слоны – отчасти из-за его же собственных действий. Западная аргументация в пользу этичной охоты формировалась вокруг двух идей: надо отдавать должное животным, уменьшая их страдания, и надо отдавать должное окружающей среде, поддерживая экологический баланс. Наверное, двумя ведущими представителями здесь были Альдо Леопольд и Теодор Рузвельт, друг Селуса.

Леопольд, великий американский защитник природы, любил стрелять волков, койотов, оленей и птиц. Охота была типично американским занятием – напоминанием о том, как люди заселили эту страну. У охотников нет зрителей, нет вождей, «нет судьи кроме Всевышнего». Ими, как и любителями наблюдать птиц, движет «трепет перед красотой» американского ландшафта. Леопольд подчеркивал важность самоограничения – не выстрелить в животное бывает столь же благородно, как и убить его, – и сам зачастую выбирал лук и стрелы домашнего изготовления, а не более надежное ружье.

Для Леопольда охота не требовала каких-то оправданий. Она была частью «биологической основы человеческой природы». Еще она связывала людей с землей. «Вся эта земля – охотничья земля, лежит она между вами и бордюрным камнем или в бескрайних лесах, где несет свои воды Орегон», – писал он. Охотиться должно как можно больше людей: Леопольд жаловался, что в Европе ею занимаются исключительно высшие классы, хотя она должна быть «правом бедняка». Сегодня девять из десяти американских охотников – мужчины, и 97 % из них белые. Но, в отличие от Великобритании, охота остается примечательно демократичным увлечением. Она приблизительно одинаково популярна среди выпускников колледжа и тех, кто не получил высшего образования, среди тех, кто зарабатывает $30 тыс. в год, и тех, кто получает больше $150 тыс.

В XXI веке сложно себе представить, что великий защитник природы может одновременно быть охотником-энтузиастом. Представьте, что Дэвид Аттенборо в перерывах между съемками на BBC смахивает пыль с помпового ружья, а Джейн Гудолл позирует с мертвым жирафом для «Фейсбука». Век назад это тоже вызывало определенные споры. Джон Мьюр, один из ведущих американских защитников природы той эпохи, в 1903 году писал: «Мистер Рузвельт, когда вы наконец вырастете из этого мальчишества и перестанете убивать?» Рузвельт был знаменит тем, что стрелял во все что ни попадя. Марк Твен, хоть и был республиканцем, считал Рузвельта худшим президентом в истории и написал сатирический рассказ о том, как тот отважно охотится на медведя и обнаруживает, что это была корова. При этом Рузвельт защитил девятьсот тридцать тысяч квадратных километров территории страны – без его одержимости охотой этого бы не произошло. Сегодня лицензии на охоту и рыбалку – плюс налоги на оружие, боеприпасы, оснащение для стрельбы из лука, снасти для рыбалки и топливо для лодок – дают агентствам штатов, которые занимаются охраной дикой природы, около 60 % бюджета. В их ведении находится почти миллион девятьсот тысяч квадратных километров территории США.

Рузвельт вдохновил создателей плюшевых мишек – в честь него их называют Тедди. Дело в рисунке, на котором он милует попавшегося в петлю медвежонка во время охотничьей экспедиции в Миссисипи в 1902 году. Это был символ этики и самоограничения, хотя в реальности медведя беспардонно зарезал один из спутников Рузвельта. Не вызывает сомнений, что Рузвельт, как и Леопольд, необычайно ценил природу. Он ненавидел жестокость по отношению к животным, обожал естественную историю и даже в зрелом возрасте хоронил своих домашних питомцев на особом кладбище.

Этичные охотники хотят верить, что у каждого животного есть шанс убежать. Светить на оленя прожектором, чтобы он замер на месте, считается браконьерством, а в США зачастую просто запрещено. Сегодня некоторые охотники, оснащенные чудесами вроде GPS, приборов ночного видения и ружей, поражающих цель с пятисот метров, иногда задумываются, не стало ли их преимущество чрезмерным. Это вопрос не только совести, но и управления поголовьем дичи, и он поддерживает дух ограничения. Этичная охота – это не только кого ты убиваешь, но и как ты его убиваешь.

Итак, рецепт этичной охоты следующий. Охотиться надо для защиты земли и популяции диких животных. Охота не должна быть кровожадной и слишком легкой. Надо ценить природу. Животных надо умерщвлять относительно безболезненно. При соблюдении всех этих условий, для полного понимания истории Бэмби нужно выяснить, «чисто» ли убили мать олененка, была ли в лесу устойчивая популяция оленей и был ли риск, что без охоты землю отдадут под сельское хозяйство. Не думаю, что Netflix бросится покупать права на мой сценарий.

Мне захотелось посмотреть, живо ли сегодня наследие Леопольда и Рузвельта, поэтому я написал в компанию Diana Hunting Tours, которая называет себя крупнейшим охотничьим турбюро в мире. Критики считают такую саморекламу позорной. Пострелять можно на всех шести континентах – от мускусных быков в Гренландии ($4695 за три дня) до крупной дичи в Зимбабве ($14 495 за пять дней). Компания обещает, что охота будет «этически оправданной» и «устойчивой» – более того, некоторые выезды даже рекламируют как охоту «ради животных». Несколько дней спустя я купил тур в Польшу.

* * *

Праздник для психопатов начался на Берлинском вокзале. Йенс Хег, жилистый мужчина с жесткой бородой и в штанах цвета хаки, ждет меня под большим знаком «Макдоналдса».

Вскоре до меня доходит, что Йенс – самый большой энтузиаст охоты, какого я только встречал. Все шесть часов, пока мы едем из Берлина в наш домик в Центральной Польше, он без умолку говорит на эту тему. Во всяком случае, я так думаю, потому что часть пути я проспал.

Годом ранее он чуть не умер от легочной эмболии – «доктор сказал, что не понимает, почему я до сих пор жив», – и это убедило его посвятить жизнь популяризации правильного понимания охоты. Он рассказывает об охоте на диких кабанов рядом со своим домом в Швеции, об охоте на проблемного слона в Зимбабве, об охоте на жирафов в Намибии. Жираф, по его словам, оказался просто «кучей мяса забавной формы».

С точки зрения Йенса, охотники не были готовы к бурной реакции на убийство льва Сесила. Они не предполагали, как поколение, выросшее на видеороликах про милых зверушек, воспринимает фотографии охотников с добычей. «Это было крайне закрытое сообщество. Охотничьи организации совершенно не привыкли общаться с посторонними… Два года назад любой охотник не задумываясь делал памятные фотографии с трофеями, но предназначались эти фото только для охотников. Теперь 99 % людей, которые их видят, охотой не занимаются. Охотники продолжают фотографировать, но постепенно учатся не выкладывать снимки в социальные сети».

Поэтому Йенс вел бой с антиохотниками. Он попробовал трюк с продажей крупной дичи на аукционе и написал открытые письма знаменитостям, выступающим против охоты, – Тревору Ноа, Рикки Жерве, Кевину Питерсену, – интересуясь, не хотят ли они спасти южноафриканского носорога (стартовая цена $680 тыс.). В ответ последовала «гробовая тишина», говорит Йенс. Это его, видимо, искренне озадачило.

Потом невозмутимый Йенс написал письмо еще более значительной группе борцов за права животных, включая Льюиса Хэмилтона, Эда Ширана и партнершу Бориса Джонсона Кэрри Саймондс, предлагая перебить охотников на аукционе и спасти десять жирафов в Намибии. Неудивительно, что ответа опять не последовало. Йенс видит в этом подтверждение своей правоты: «Никто не хочет старого жирафа. Зачем он им нужен? Что они с ним будут делать?» Он со своей группой отправился в Намибию и, как планировал, застрелил все десять животных.

«Я никого не прошу любить охоту, но я прошу принимать ее или найти ей альтернативу. Людям не нравится охота, сколько я себя помню, так что у них было время поискать другие варианты».

Нельзя сказать, что охота у Йенса в крови. Он вырос в Дании, где его отец, инженер-механик, в приступе ностальгии по деревенской жизни купил небольшой участок земли, но запретил своему маленькому сыну на ней охотиться. Поначалу Йенсу нравилось просто фотографировать животных, но после разговора с одним пожилым человеком, которой выполнял какую-то работу на отцовской ферме, он заинтересовался стрельбой. Однажды он подождал, пока отец уедет, взял взаймы у этого знакомого ружье и сам подстрелил оленя. Ему тогда было одиннадцать. Четыре года спустя он охотился уже легально.

«Как только я получил свою лицензию, я стал настоящим браконьером на отцовской ферме. Отец любил поговорить о разных вещах, поэтому у нас были жаркие дискуссии на эту тему», – вспоминает Йенс. Чем больше был его энтузиазм, тем тверже возражал отец. В какой-то момент Хег-старший даже отказался от мяса, чтобы проверить и доказать свою правоту. Тщетно. Сын уже заразился охотничьей лихорадкой.

Сейчас Йенсу сорок восемь, и он, по собственной оценке, провел на охоте больше двух тысяч дней – пять с половиной лет. «Это в гораздо большей степени образ жизни, а не спорт», – считает он. Воспринимать охоту как спорт «очень по-британски и по-американски».

В Польше мы встретились с группой шведских охотников, которые заплатили за три дня отстрела диких кабанов и оленей приличную сумму. Охота будет загонная: охотники стоят по местам, а егеря с псами гонят дичь на ружья.

Кроме воздействия на окружающую среду, кабаны могут представлять угрозу для здоровья людей и сельскохозяйственных животных. Поскольку к этому району приближается африканская чума свиней, польское правительство, которому в этих местах принадлежит почти десять тысяч гектаров полей и лесов, решило истребить столько кабанов, сколько возможно. Есть доказательства, что любительская охота не слишком хорошо сокращает популяцию: кабаны отлично умеют обходить человека и убегают по окрестным полям, а охотники хотят легкого убийства, из-за чего землевладельцы заинтересованы в обилии дичи. Однако в данном случае необходимость избавиться от кабанов выглядит вполне насущной.

«Они повсюду!» – говорит Хуберт, большой мужчина с планшетом, который отвечает за организацию мероприятия. Он периодически выражает свое презрение к «экотеррористам», правительству и всем остальным, кто якобы разбирается в лесном деле лучше него.

Обижает Хуберта, в частности, запрет на отстрел волков, которых в его стране становится все больше. «Легче признаться, что ты случайно подстрелил загонщика, чем волка!» Он вспоминает, что тремя неделями ранее в Польше действительно погиб загонщик – пуля, вероятно, отрикошетила от камня. Несмотря на это, мне все-таки кажется, что мои шансы выжить выше, чем у кабанов.

В первый раз меня ставят рядом с человеком по имени Эрланд. Он снимает камуфляжный рюкзак и начинает размечать свое положение на замерзших листьях. Мы стоим в тишине и ждем, когда покажутся животные.

В пятидесяти метрах от нас появляется самка – она намного больше, чем я ожидал. Она нерешительно стоит за деревом, а потом рысью бежит прочь. За ней следует шесть или семь маленьких поросят. Из-за расстояния Эрланд не решается стрелять, но человек в сотне метров от нас все же хочет попытать счастья. Я не готов к звуку ружейного выстрела. Он бьет мне по ушам – остается только догадываться, каково ощущение от самой пули.

Затем следует еще два выстрела с других направлений, и нам сообщают по рации, что кабан застрелен. Мы шагаем туда и видим тушу большой серой свиньи с окровавленным, как у боксера, ртом и пулевым отверстием между глаз. Выстрел убил животное, но оно каким-то образом продолжало бежать, пока охотник, Пер, не выстрелил ему в грудь. «Они полминуты не понимают, что уже умерли», – поясняет Йенс. Он тыкает кабану в открытый глаз, чтобы показать, как проверить, жив он или нет.

От тела идет пар. Кабана разрезают вдоль и вынимают ему внутренности, чтобы мясо не испортилось. Окровавленное животное всегда выглядит не очень, но дикий кабан оказался менее жуткий, чем туши, которые я видел на бойне и на ферме. Животное выглядело так, как должно выглядеть в природе: волосатое, с правильными пропорциями. Совсем непохоже на его двоюродных братьев, которых мы одомашнили и превратили в миниатюрные мясные дирижабли.

Мы переходим к следующей позиции, и все повторяется: надо выстроиться в линию через каждые пятьдесят метров и ждать появления животных.

Небо голубое, под ногами замерзшие листья. Вокруг буки и дубы. Природа здесь не слишком дикая – где-то работает лесопилка и ездят машины, во все стороны расходятся тропинки. Несмотря на это, у нас много времени, чтобы задуматься о чем-то важном. В моем случае этот важный вопрос следующий: почему я не надел вторую пару носков?

«Многих загонная охота затягивает: много действия, много эмоций», – говорит Эрланд, пока мы стоим у ствола дерева. Это не то возбуждение, которое возникает во время футбольного матча или хорошей беседы. Это тихая, экзистенциальная связь с миром природы. Это тот мир, от которого я был оторван, когда в эпоху перед появлением коронавируса каждый день ходил на работу в офис. Это мир, от которого зависит человеческое существование. Мои чувства – слух, обоняние, зрение – обостряются. В лесу я чувствую себя более внимательным, чем даже во время пеших походов. Пока я стою в ожидании кабанов, есть какая-то непосредственность, есть понимание, что жизнь имеет начало и конец, действия имеют свои последствия. Если все делать правильно, охота имеет смысл.

Наверное, больше всего охота похожа на войну в том отношении, что в основном приходится просто стоять и ждать. Мы слышим шелест, и, раздвигая ветви, из-за деревьев появляется группа оленей. Один, два, целых десять, все с ветвистыми рогами. В этом сезоне стрелять их категорически запрещено. Они направляются на близлежащее поле и там с видимым облегчением замедляют шаг.

Мы сделали еще пару подходов. Каждый раз, когда охотник стрелял кабана, Хуберт находил рядом веточку, ломал ее, половину вставлял в рот животному, а другую вручал охотнику. Эта центральноевропейская традиция называется «последний укус». Конечно, ветка сама по себе ничего не значит для свиньи, но все же это говорит об уважении, которого в мире ферм почти не встретишь.

За три часа одиннадцать охотников добыли всего трех кабанов. По сравнению с этим даже онлайн-знакомства кажутся эффективными. Наши успехи в сокращении популяции и борьбе с чумой свиней очень скромные. К моему удивлению, никакого возбуждения нет – те охотники, которым сегодня не повезло, не выглядят даже озабоченными. Отсутствие гарантий – неотъемлемая часть процесса.

Туши везут обратно в небольшом зеленом прицепе. Ногу одного кабана вставляют в живот другому, чтобы тот быстрее остыл. На базе мы кладем кабанов на ложе из сосновых веток. Кто-то позирует рядом со своей добычей, кто-то ботинком показывает призовой клык. Эти люди не борцы за права животных, но и не психопаты. Атмосфера веселая, но без буйства, что-то вроде окончания деревенского матча в крикет или начала свадьбы.

В хижине все заняты своими делами. Один охотник повесил на двери спальни шуточный пластмассовый знак: «Внимание, переход для пьяниц». Другой принес литр водки с ароматом лимона и присоединился к пению песен группы Wham!. Третий признается, что тому, кто способен понять женщину, надо дать Нобелевскую премию, и говорит, что, когда ему хочется показать жене какую-нибудь эмоцию, он находит подходящую песню и включает ее на айфоне. Четвертый рассказывает, что на войне 90 % лучших снайперов – охотники, потому что они уже «перешли черту». Пятый с ним совершенно не согласен.

Охотники знают о лесе куда больше меня и больше меня делают для его сохранения. За трехдневную охоту каждый из них заплатил больше €2 тыс. плюс еще где-то €80 за убитого кабана – по весу. Тони, фанат «Ливерпуля», сделал удачный выстрел, но говорит, что больше всего в тот день его впечатлило зрелище убегающих благородных оленей. Несколько мужчин жарко осуждают отстрел птиц в Британии и охотников, которые прилагают мало физических усилий. «Это просто стрельба, а не охота. Это совсем не то же самое», – говорит один из них.

Но и на этой охоте не обошлось без боли. На следующий день в шесть утра охотники выпивают по рюмке «Егермейстера» и завтракают. В утренней дымке мы выходим в лес и занимаем позиции над ложбиной. Красотой мы любуемся недолго. Один из охотников – он всегда казался мне не лучшим стрелком – попадает в кабана, но не убивает его. Животное падает на обочине тропинки и корчится. Собака впивается ему в заднюю ногу. Хуберт походит и перерезает кабану горло. Тело продолжает биться в спазмах: задние ноги изображают невозможный теперь галоп, голова склоняется как будто для еды.

Но для меня самый тревожный момент той охоты был связан не с кровью. Он наступил, когда мне пришлось вместе с егерями гнать кабанов к охотникам. Именно тогда я почувствовал ответственность за то, что мы делаем: толкаем диких животных к смерти. Можно оправдывать охоту заботой об интересах популяции, но ты все равно произвольным образом выбираешь, какой особи жить, а какой погибнуть. Мы шли через кустарник, громко разговаривали и периодически издавали возгласы. За этим следовали топот, хруст листьев и приближение смерти. Не то чтобы это казалось неправильным, но чувство было мрачное.

Зачем люди охотятся? Противники подозревают в этом темный изъян психики. Ученые пытаются анализировать на предмет искренности фотографии охотничьих трофеев – их называют снимками «покажи и улыбнись». Есть попытки искать эволюционные причины охоты. Результаты не впечатляют. Является ли охота способом повысить социальное положение и привлекательность для половых партнеров – так же как владение домашними животными? У австралийского племени мириам удачливые охотники имеют больше детей и больше партнерш, чем другие мужчины. Коррелирует ли охота с социопатическими наклонностями, например желанием причинять животным боль? Если да, доказательств у нас нет.

Я могу сказать, что эта группа шведов не показалась мне психологически неадаптированной. Они не были одержимы жестокими убийствами и оправдывали охоту желанием бывать на природе и ее необходимостью для окружающей среды, что довольно правдоподобно.

Это очень мужское занятие. Исследования охоты у шимпанзе говорят о том, что от 70 % до 98 % убитых животных приносят самцы. Гендерный перекос есть и у охотников-людей, хотя грубая сила здесь требуется редко (даже охотникам и собирателям тяжелее всего выследить дичь). У племени кунг в Калахари мужчина не может жениться, пока не совершит ритуальное убийство крупного самца и самки. Женщины считаются для охоты плохой приметой: стрела, до которой они дотрагиваются, никого не убьет, а мужчина, который в ночь перед охотой имел половую близость, обречен на неудачу. Женщины у кунгов, конечно, приносят значительную часть пищи, но это овощи, а не мясо. Антрополог Лорна Маршалл наблюдала, как мужчин, возвращающихся домой с убитым страусом, женщины приветствуют танцем. «Осмелюсь заявить, что женщин с овощами так никогда не встречали», – отмечала она в 1970-х годах. Несколько десятилетий спустя отголоски этой традиции не исчезли. Тем не менее среди охотников мужчины преобладали не всегда. В обеих Америках были найдены места погребения, которым как минимум семь тысяч лет, где две пятых людей, похороненных с охотничьими принадлежностями, составляют женщины. Чтобы охота стала этичной и социально приемлемой в сегодняшней западной культуре, в ней должно стать меньше мачизма.

Я уезжал из Польши с мыслью, что охота, наверное, не для меня: у меня есть и другие поводы выпить. Но я много месяцев не чувствовал такой близости к природе. Я слышал и видел так, как, возможно, слышал и видел Леопольд столетие назад.

У меня сложилось уважение к охоте. Я не позволил бы детям заниматься некоторыми видами спорта, например регби и американским футболом, потому что это просто опасно. Некоторые виды спорта, например бокс, по-моему, вполне можно запретить. Есть виды спорта, например коррида, настолько кровожадные, что мне сложно представить человека, которому они доставляют удовольствие. Охота – по крайней мере, то, что видел я, – лучше, чем все это. Она ощущается нужной, сдержанной, связанной с реальностью.

Когда мы ехали обратно в Берлин, Йенс рассказал мне, что охота помогла ему восстановиться после эмболии. «Я не боюсь смерти как таковой. Я вообще ничего не боюсь», – признался он.

Для этих охотников убийство кабанов не было жестоким и даже пугающим. «Современное общество просто не ожидает такого отношения. Подразумевается, что смерть – это зло и уродство», – говорит Йенс. Ментальность «Бэмби» требует надеяться, что смерти можно избежать. Охотникам виднее.

* * *

Если у животных есть способность чувствовать боль, принимать решения и строить социальные отношения, их смерть имеет значение. Мир теряет живое существо, другие кабаны теряют товарища. Мне сложно поставить себя на место кабана, представить себе, что кабан мог чувствовать тем утром. Когда охотники убивают самку с молодняком, они убьют и поросят, чтобы избавить их от более мучительной голодной смерти, но даже в этом случае что-то должно остаться, кто-то должен заметить отсутствие.

Есть люди, которые убеждены, что убивать животных неправильно в принципе. И никто не зашел в этом дальше, чем джайны, приверженцы близкородственной индуизму религии, которые полагают, что любое животное несет в себе что-то духовное. Верующие джайны не вегетарианцы и даже не веганы: они не едят чеснок, картофель и другие корнеплоды, потому что это помешало бы растению вырасти вновь. Они хранят пищу в плотно закрытых емкостях, чтобы не привлекать мух и избежать искушения их прихлопнуть. Они не ездят на автомобиле, чтобы не давить насекомых. Монахов-джайнов редко встретишь за пределами Индии, потому что они стараются не пользоваться механическим транспортом. Однако пара монахинь получила особое разрешение учиться в Школе востоковедения и африканистики Лондонского университета, и я решил посетить одну из них. Здание, куда я отправился, расположено в северной части города; раньше оно служило местным филиалом футбольной ассоциации. Центральное отопление греет сильно, рождественские открытки в апреле еще не убраны, и атмосфера немного сюрреалистична.

Монахиня по имени Пратибха одета в белое. «Я была кошкой, я была собакой. Во Вселенной нет формы жизни, в которой мы бы не рождались, – рассказывает она мне. – У нас было множество перевоплощений во множество форм».

Пратибха говорит, что один знакомый джайн сейчас постится в ожидании смерти. Он решил, что пришло его время, и стал воздерживаться от пищи и общения с другими людьми. «Это может продлиться два дня, четыре дня, может и две недели. Он не ответит даже движением глаз». Мне трудно скрыть шок. Мы меняем тему и начинаем беседовать о промышленном животноводстве и ее надеждах на движение к духовному освобождению.

После встречи с Пратибхой я испытываю благоговение перед твердостью джайнов и понимаю, почему эту религию исповедует меньше процента индийцев. Ненасилие (ахимса) в своей чистейшей форме делает практически невозможной обычную жизнь в современном обществе. Даже самые ревностные джайны могут раздавить насекомое: они и сами признают, что у них получается делать далеко не всё.

Джайнизм показался мне скорее стремлением к доброте, чем жизнеспособным вариантом существования: по-моему, он не отвечает экологической реальности мира, в котором доминируют люди. В Нидерландах, где охота на гусей запрещена, властям сложно справиться с их растущей популяцией, которая вредит посевам и представляет собой угрозу для авиации. На данный момент они решили ликвидировать полмиллиона гусей и травят их газом, но запрет на охоту остается в силе. Иногда единственный способ не убивать животных – это не встречать никаких других животных, кроме них, а именно такого мира нам хочется избежать.

Ганди, который сам испытал влияние джайнизма, проводил различие между истинной ахимсой и ахимсой как слепым фетишем. Подлинное ненасилие – это, например, убить животное, чтобы не дать ему умереть от голода. Может быть, если мы подумаем о зависимости экосистем от контроля популяций, возможностей для такого подхода станет больше.

Охота не безболезненна. Я помню ту загнанную кабаниху в Польше – я видел, как она корчилась на земле, пока ей не перерезали горло. Но я сказал бы, что лучше так, чем если бы ее вообще не было на этом свете из-за уничтожения леса или чем если бы ее задрал волк. Тем не менее охотник несет ответственность. Сегодня группа охотников Safari Club International пропагандирует альтернативные виды оружия, например пистолеты и арбалеты, ставя жажду новизны выше уважения к животным.

От убийства расходятся круги. В слоновьем обществе у старших животных есть особая роль. После их отстрела в национальном парке Эддо-Элефант ученые выявили вспышку смертности самцов, сломанные бивни и колотые раны. Один самец слона решил заняться сексом с носорогом. Убийство возрастных самцов явно оставило молодое поколение без наставников.

Пострадать от охоты могут даже животные, которые в природе являются добычей: в конце концов, они эволюционировали не для того, чтобы на них охотились мы. Благородные олени и косули в районах с хаотичным человеческим присутствием, видимо, испытывают больший стресс, чем там, где имеют дело со своими естественными хищниками. Боялись ли нас звери в Польше? Да, у меня было такое впечатление. Кабан колебался, детеныш зигзагами убегал от собак. Благородные олени, в которых охотники по закону не могли стрелять, казалось, были очень рады, когда от нас отдалились.

Похоже, у животных сложное восприятие охотников. Одна женщина рассказывала мне, что в ее шотландском поместье благородный олень начинал приходить за едой, как только в конце октября заканчивался охотничий сезон. «Они просто знают. Им по десять – двенадцать лет, и они просто помнят эти сезоны». Я слышал историю про шведского охотника, который брал в лес бензопилу, потому что – как он был убежден – лоси привыкли не бояться лесорубов. В Кении слоны научились отличать мужчин-масаев, которые нападают на них с копьями, от прочих местных жителей по цвету одежды.

Даже если убийство помогает поддерживать экологический баланс, оно неизбежно меняет животных. Во время пребывания на Галапагосских островах Дарвин отмечал, что ружье было «почти излишне, потому что я столкнул хищную птицу с ветки прикладом». Охотясь на животных, мы проводим отбор и убираем тех из них, которые нам доверяют. Мы поощряем виды бояться нас. Поскольку охотники убивают самые крупные особи, популяция может измельчать. В Канаде действует запрет на отстрел медведей с медвежатами. В результате оказалось, что медведицы остаются с детенышами лишний год, тем самым защищая самих себя.

Моя самая отрезвляющая мысль была гипотетической. Если какие-то высшие существа посмотрят на нашу планету и решат отбраковать виды, численность которых вышла из-под контроля, не станут ли люди первыми в перекрестье прицела? Согласимся ли мы, чтобы кого-то из наших соседей убрали по дороге в магазин во имя экологического баланса? Пока из штаб-квартиры Google не вырвался какой-нибудь робот с монструозным IQ, мы единственные, у кого есть ружья. Мы – единственный вид, который может думать об экосистемах в целом, и мы несем ответственность за защиту популяций диких животных.

Любовь к животным не может свестись к миру фантазий, где нет смерти и страданий. Смысл в том, чтобы уравновесить наши собственные потребности и благополучие и изобилие животных. Нам не приходится охотиться ради пищи. Если мы ценим только оленей и диких кабанов, мы можем предоставить им бесконтрольно плодиться, но если мы дорожим лесной жизнью в более широком смысле, их численность надо держать в рамках. Раз кто-то готов платить тысячи евро за контроль популяции диких животных, у меня нет принципиальных возражений.

Есть, однако, еще более веский аргумент в пользу охоты: она позволяет сохранить дикие места, в которых животные будут процветать.

* * *

Лев Сесил окончил жизнь в ужасающих муках. Если бы его застрелили из ружья в грудь, он умер бы сразу, но его убийца, Уолтер Палмер, вместо этого выбрал гораздо менее точное оружие – блочный лук. Приличный охотник может убить животное из крупнокалиберной винтовки с двухсот семидесяти метров. Палмер, как говорят, самоуверенно стрелял с девяноста. Что бы там ни происходило в действительности, дантист промазал, и лев умирал много часов.

Но возмущение вокруг смерти Сесила – все эти вирусные посты, петиции и демонстрации у стоматологического кабинета Палмера в Миннесоте – было немного произвольным. Сесил, который жил в национальном парке Хванге, был не первым львом, убитым в этом районе: с 1999 по 2015 год их там застрелили шестьдесят пять. Сесилу ученые надели ошейник. Когда в 2019 году охотники убили в Ботсване слона с аналогичным ошейником, такой шумихи не было.

Негодование по поводу Сесила подпитывалось и рядом неверных представлений. Наверное, самое главное из них – будто смерть Сесила поставила под угрозу популяцию львов. Нетрудно догадаться, почему люди так считают. Как и в случае большинства крупных млекопитающих, тенденции здесь кошмарные: львы потеряли за счет сельскохозяйственных земель и человеческих поселений 90 % своего исторического ареала. Это не вопрос отдаленного прошлого: между выходом первого диснеевского «Короля Льва» в 1994 году и ремейка в 2019 году общее число диких львов сократилось где-то наполовину. (Саундтрек все равно отличный.) Но на юге Африки, где на львов охотятся и где застрелили Сесила, их численность не только не падает, но и растет. В Южной Африке двести тысяч квадратных километров занимают частные охотничьи заказники – это примерно шестая часть площади страны. В Кении, где охоту запретили в 1977 году, львам везет куда меньше.

Когда Джимми Киммел бушевал по поводу убийства Сесила, он показал на экране сайт WildCRU – научного центра Оксфордского университета, который отслеживал этого льва, – чтобы зрители сделали пожертвования. Они перевели $1 млн., и сайт рухнул. WildCRU исследует популяцию львов в «Хванге» более двадцати лет. Зрители Киммела, наверное, удивились бы, если бы узнали, что организация не возражает против охоты; более того, в 2019 году работающий там ученый Эми Дикман возглавила группу из ста двадцати восьми ученых, публично заявивших, что трофейную охоту запрещать не следует. Запреты, утверждали они, поставят под угрозу большие области обитания животных, а также лишат местное население источника доходов, который позволяет им не охотиться на диких животных.

Судя по импортно-экспортным данным, охотники за трофеями убивают ежегодно менее двухсот диких львов. При этом самая большая угроза для многих крупных млекопитающих – вовсе не иностранцы. Это местные жители, которые не видят в существовании этих животных никакой экономической выгоды и испытывают от жизни рядом с ними неудобства, так как звери портят им посевы, крадут скот и даже нападают на детей. Дэвид Макдональд, глава WildCRU, подчеркивает, что после запрета на трофейную охоту убивать львов не перестанут: во многих случаях это значит, что их просто будут убивать другие люди, а конкретно фермеры. Дикман, сама вегетарианка, говорит, что такие случаи не попадают в нашу новостную ленту в соцсетях. По их прикидкам, трофейная охота – в определенных условиях – способствует защите природы.

Первое условие – охотники должны приносить деньги, причем столько, чтобы землевладельцам хватало на сохранение природных мест обитания и чтобы преимущества обязательно видели соседние сообщества. Странам южнее Сахары охота, вероятно, приносит более $200 млн. ежегодно. Палмер, как сообщали, уплатил за право застрелить льва $50 тыс. Часть из этой суммы идет государству, часть – организаторам охоты. Охотничьи экспедиции и их доллары достигают более отдаленных районов, чем туристы – любители дикой природы. При всех недостатках мачизма эта черта характера, судя по всему, заставляет охотников мириться с ездой по ухабам и назойливыми мухами цеце. Хочешь не хочешь, приходится смеяться над трудностями.

В Намибии большинство природоохранных организаций, созданных местными сообществами, без доходов от охоты – в частности, охоты на слонов – потеряло бы возможность оплачивать свою деятельность. На протяжении последних двадцати пяти лет популяция слонов выросла в целых три раза. Туристы и охотники отпугивают браконьеров путем финансирования рейнджеров парков и местных общин, а также самим своим присутствием в отдаленных районах. Многие страны не имеют возможности регулировать охоту и бороться с браконьерством. В Танзании популяция львов сократилась до такой степени, что в заказниках теперь практически не в кого стрелять. Если отстреливают слишком много животных, охота теряет устойчивость.

А сколько это – слишком много? В случае львов правильную квоту установить сложно, так как неизвестно, какова их популяция. Некоторые эксперты предлагают для грубой оценки правило «один лев на две тысячи квадратных километров». Другими словами, чтобы убить одного льва в год, понадобился бы заказник почти в два с половиной раза больше Нью-Йорка. Поскольку охотники готовы дорого платить за возможность подстрелить льва, это по-прежнему создает достаточный стимул не использовать землю для сельского хозяйства и поддерживает львов, а также все остальные виды, которые живут в этих местах.

Южнее Сахары охотничьи угодья занимают 1,4 миллиона квадратных километров – это больше, чем национальные парки, и в два раза больше Техаса. Благодаря им животные и дикая природа начинают представлять ценность для людей, которые в противном случае имели бы мало причин о них заботиться.

Вскоре после того как я побывал на охоте в Польше, меня отправили в командировку в Монголию. Самый дорогой легальный трофей там – это алтайский горный баран с витыми рогами. В Монголии плотность населения меньше, чем в любой другой стране мира: всего два человека на квадратный километр по сравнению с почти тридцатью двумя в США и более чем двумястами пятьюдесятью пятью в Великобритании. Места для других видов должно быть вволю. Бо́льшая часть страны, по сути, представляет собой пастбище для скота, и, к сожалению, монголы обожают охотиться и разносят дикую природу буквально в щепки. Кожи и меха стали экономической страховкой в годы хаоса, последовавшие за распадом Советского Союза. Раньше на окраинах Улан-Батора паслись благородные олени. Теперь их в столице нет. Один человек рассказывал мне, что когда-то видел бегущих вдоль дороги волков. Исчезли и они. Численность горных баранов после краха коммунистической системы тоже спикировала.

В последние годы Монголия пытается защитить этих животных, выдавая немного – меньше сотни в год – охотничьих лицензий. Охотники платят за такую честь до $150 тыс. Мне становится интересно, нет ли тут лишнего нуля. Конечно, алтайские горные бараны – самые большие на планете, но они все равно бараны. Кто заплатит столько денег, чтобы убить овцу?

Монгольский организатор охотничьих туров по имени Тугсо пытается мне на это намекнуть. «Слышали про Дональда Трампа-младшего? – говорит он мне. – Не могу вам сказать, был он клиентом или нет, но вот скан его паспорта».

Тугсо поворачивает свой айфон и показывает мне снимок чего-то очень похожего на паспорт Дональда Трампа-младшего. «Из ваших королевских особ здесь тоже кое-кто бывает». Еще Тугсо упоминает, что «шестой по состоянию человек в России» – без уточнения имени – довольный клиент его турфирмы, и философски добавляет: «Не все богатые люди – хорошие люди».

Охота на горных баранов стоит столько, что всего несколько убитых особей могут сделать многое. На YouTube можно увидеть ролики с американскими охотниками, которые пешком или верхом на коне подбираются к животным, а затем делают одиночный выстрел в область диафрагмы. Один из них вспоминает: «Вблизи я искренне не мог понять, как дикая овца может вырасти до таких размеров… Сто восемьдесят килограммов, по-моему, очень скромная оценка».

Ничто не вызывает в социальных сетях такой гнев, как картина охоты на крупных животных. Большие особи – самые престижные. Если подумать, это немного нелепо, ведь чем больше животное, тем легче в него попасть, а когда стреляешь в овцу со ста восьмидесяти метров, размер не подразумевает опасность.

Тугсо утверждает, что крупные самцы с огромными бивнями или рогами – лучшие кандидаты на отбраковку. Старый баран может не пережить зиму. «Мы выбираем тех, кто на следующий год все равно сдохнет, – говорит он. – Вместо того чтобы дать старой овце умереть, мы ее убиваем и получаем деньги». Он показывает на айфоне картинку с большим рогатым бараном. «У этого очень, очень закрученные рога. Просто превосходный экземпляр».

«Что чувствует человек, когда убивает такое животное?» – спрашиваю я Тугсо. «Некоторые ждут этого момента всю жизнь. Какие тут могут быть эмоции? Это охота мечты. У одной женщины, которая сама не охотилась, умер муж. Он не успел закрыть список своих трофеев, поэтому она научилась стрелять и добыла гобийского горного барана. Когда это случилось, она подбросила пепел мужа в небо со словами: “Я исполнила твою мечту”».

С точки зрения охраны природы охота на алтайских баранов – это история успеха. В 2003 году в заказнике «Гулзат» их было всего сто шестьдесят один. В 2010 году, когда начала действовать программа охоты, – семьсот двадцать четыре. Четыре года спустя численность удвоилась и составляет более полутора тысяч.

Тугсо тоже доволен своим бизнесом. «Места распроданы на три года вперед».

Через несколько месяцев после нашего разговора американский сайт ProPublica написал, что Дональд Трамп-младший действительно подстрелил в Монголии горного барана, причем лицензию ему выдали задним числом. Эта история вписывается в обычную схему, по которой Трампы используют политические рычаги для получения личных привилегий: младший Дональд просто влез в очередь. Его турне обошлось американским налогоплательщикам в $77 тыс. Через несколько месяцев после этого выяснилось, что за убийство алтайского горного барана заплатил и Уолтер Палмер – тот самый стоматолог, убивший Сесила.

Но я не могу не отметить, что критики упускают положительные побочные эффекты. Заплатившие такие деньги за овцу Дональд Трамп-младший и Уолтер Палмер неожиданно поспособствовали охране природы.

* * *

В этом месте я был бы рад сделать вывод, что охота работает и надо ей радоваться. К сожалению, все далеко не так просто.

На американском ландшафте белохвостые олени доминируют за счет очень многих других видов, и вина за это, как ни парадоксально, лежит на охотниках, которые их убивают. Охотоведов взрывной рост оленьей популяции начал беспокоить с 1940-х годов: дело было в вырубке лесов, которая открывала пути для этих животных, и в истреблении охотниками волков и пум – естественных хищников в этом регионе. Ближе к концу жизни с этой проблемой столкнулся Альдо Леопольд: он осознал, что охотники, в том числе он сам, пошатнули баланс, вычистив волков на большей части американской территории. «Теперь я подозреваю, что так же, как оленье стадо живет в смертельном страхе перед волками, гора живет в смертельном страхе перед оленями», – писал он.

Со времен Леопольда охотников мало заботит сокращение популяции оленей. Чем больше дичи, тем легче ее добыть, каким бы ни был ущерб для окружающей среды. Чтобы контролировать численность, нужно убивать и самок, и самцов и позволять большему числу самцов жить больше двух лет, чтобы некоторые особи стали доминирующими и сформировали структуру стада. Однако охотникам хочется стрелять не самок, а именно самцов, особенно с большими рогами. Поскольку именно охотники финансируют комиссии штата, занимающиеся промысловыми животными, они решают, что будет с популяцией оленей. В 1950-х годах биолог Роджер Латэм, входивший в такую комиссию в Пенсильвании, попытался побудить охотников сосредоточиться на самках. Он даже построил специальные загоны, чтобы продемонстрировать, как другие виды процветают, когда рядом нет оленей, но был исключен из числа членов. В начале 2000-х годов аналогичную политику попробовал внедрить другой биолог из той же комиссии, Гэри Алт. «Охотники явно желают иметь больше оленей, чем способна выдержать среда обитания», – жаловался он. Алт призывал охотников «перестать смотреть на оленей и начать видеть природу». Сопротивление оказалось таким яростным, что он начал ходить на встречи с охотниками в бронежилете и, с большим трудом добившись некоторого прогресса, раньше времени вышел на пенсию. Хотя численность оленей, по сути, вышла из-под контроля по всем Соединенным Штатам, охотники не позволяют принимать меры. Для них в приоритете изобилие дичи, а не гармоничная окружающая среда.

Довольство охотников связано с числом оленей, которые им попадаются, а не с экологией в целом, которая состоит из множества менее заметных насекомых, земноводных, птиц и растений. Сегодня некоторые любители охоты покупают кукурузу и всю зиму подкармливают оленей, еще больше подрывая идею, что охота поддерживает сбалансированную экосистему. Американские охотники стареют: с 1996 по 2016 год их общее число упало, а число лиц старше шестидесяти пяти лет выросло с миллиона до миллиона шестисот тысяч. И им хочется легких целей.

«Охота – дело привычки, – объясняет Дональд Уоллер, профессор экологии из Висконсинского университета. – Это главным образом пожилые белые ребята с ружьями, и с возрастом они теряют желание уходить далеко от своих пикапов».

На Аляске ситуация еще более вопиющая. По закону цель управления ресурсами дикой фауны заключается в «достижении и бессрочном поддержании высокого уровня добычи дичи человеком». Другими словами – черт с ней, с другой фауной! Мы хотим стрелять оленей! Охотники лоббируют право отбраковывать бурых медведей, барибалов и волков, чтобы получить больше лосей и карибу для отстрела. С 1980-х годов Совет Аляски по дичи выполняет их пожелание. Волков ловят в капканы, травят газом и стреляют с воздуха, что никак не вписывается в представления об этичной охоте. Некоторые охотники приманивают бурых медведей пончиками, убивают волков и койотов вместе со щенками летом в период размножения и заходят в логова барибалов с прожекторами, чтобы убить матерей с медвежатами. Аляска – единственное в мире место, где люди стремятся сократить популяцию бурых медведей на большой территории: в год там погибает до девятисот особей. Служба национальных парков постоянно просит исключить свои участки из контроля популяции хищников, поскольку максимизация численности дичи «не соответствует» ее юридической обязанности защищать естественные процессы. Совет по ресурсам дикой фауны игнорирует эти просьбы. В 2015 году администрация Обамы вмешалась и взяла под охрану некоторые федеральные земли, но шесть лет спустя администрация Трампа сняла эти ограничения. Охота оправданна, когда она помогает поддерживать естественный мир. В данный момент на Аляске она настроена на его уничтожение и ставит оленей на первое место.

В Висконсине нашли способ сократить численность оленей. В 1996 году Департамент природных ресурсов этого штата ввел программу «Заслужи самца», по которой охотник должен сначала убить безрогого оленя и только потом получает право убить оленя с рогами. Это была та самая разумная политика, которая может уменьшить популяцию. Однако обязанность проходить мимо самцов просто потому, что ты еще не убил самку, охотникам не понравилась, и в 2011 году под их давлением законодательный орган штата при поддержке губернатора Скотта Уокера признал программу нелегальной. Чиновники, отвечающие за дикую природу, попытались вернуть ее в 2020 году, но на консультационном референдуме охотники проголосовали против.

Уоллеру, который сам стал охотиться на оленей, видя стабильный рост популяции, сложно скрыть отчаяние – отчасти это связано с тем, что перспективы других видов гораздо важнее отдельного оленя. Это вопрос ценностей, но стремление к восстановлению баланса кажется мне правильным. В некоторых частях Висконсина плотность популяции сейчас, вероятно, приближается к сорока оленям на квадратный километр. Уоллер считает, что она должна быть примерно от четырех до семи в зависимости от среды.

«Лучший способ сдержать бурный рост числа оленей, – говорит Уоллер, – заключается в том, чтобы заставить людей охотиться подобно волкам. Поскольку мы убрали хищников на большей части ландшафта, мы сами обязаны стать хищниками». Это значит убивать не только оленей с самыми большими рогами – то есть перестать гнаться за лучшими трофеями. Он отмечает, что в областях, находящихся под управлением американских индейцев, например племени оджибве, оленей меньше, возможно, из-за терпимости к волкам и готовности убивать все виды оленей. «Мы должны стрелять самок, не самцов, – говорит Уоллер. – Мы должны расширить охотничий сезон и просить охотников убивать больше одного оленя». Но охотники на это не пойдут.

Альтернативой могло бы стать введение волков – либо медведей и пум – в тех районах, где олени чересчур расплодились. Это сократило бы популяцию, хотя, может быть, и не очень быстро. Страдания оленей это не уменьшит. Самый страшный момент в «Бэмби» – и при этом я не был готов его перемотать – это не когда охотник убивает мать олененка, а когда волки угрожают разорвать на части его подругу. Возможно, появление хищников даже не снизит потребность в отбраковке. Некоторые их виды, например волки, причиняют неприятности фермерам, так как нападают на скот, и те могут начать на них охотиться. Волкам не рады и в городских районах. У некоторых животных, на которых сегодня охотятся, например у слонов, естественных хищников нет вообще.

Еще один вариант – хирургическая стерилизация олених, двадцатиминутная процедура удаления яичников. Она особенно уместна в пригородных районах, где охота запрещена. Борцы за права животных предпочитают стерилизацию отбраковке, потому что она не забирает у животного жизнь, но можно возразить, что эта инвазивная стрессовая процедура с потенциальными долгосрочными эффектами менее этична, чем отбраковка, и вдобавок требует времени и больших средств. Если США всерьез настроены сократить численность оленей и управлять лесами во имя благополучия всех живущих там видов, потребуется сочетание развлекательной охоты, стерилизации оленей и профессиональной отбраковки. Энтони Деникола, защитивший диссертацию по контролю популяции белохвостых оленей и теперь привлеченный местными властями для сокращения их численности, говорит, что регулярно убивает сто пятьдесят оленей за ночь. «У охотника хороший день, если получается убить оленя. У меня плохой день, если я не перебил всех оленей, которых встретил», – говорит он. Дениколу наняли для того, чтобы уменьшить число дорожно-транспортных происшествий и распространенность клещевых заболеваний. Здоровье леса в целом «обычно забалтывают», считает он. «Люди ни черта в этом не смыслят. Они думают, что если он зеленый, то и хорошо».

Америка не единственное место, где охотники стали создавать проблемы. В Шотландии власти с 1959 года заявляют, что в охотничьих поместьях убивают недостаточно благородных оленей. В 1963 году Комиссия по благородным оленям, которая занимается надзором над лесным хозяйством, жаловалась, что на ее призыв откликнулись немногие землевладельцы и «из-за чрезмерного внимания к любительской охоте в ущерб качественному управлению страдают леса, где живут олени». Но охотники с деньгами – многие из которых приезжали из Западной Германии и США – хотели убивать самцов, а не самок, а цены на дичь были слишком низкие, так что у крупных поместий не было стимулов избавляться от олених. К 1986 году в Шотландии было почти в два раза больше самок оленей, чем самцов, и популяция с тех пор продолжает расти. Это почти невероятно: защитники природы десятилетиями призывают отстреливать оленей, а охотничья индустрия тянет время. В Дании большинство охотников на гусей удовлетворяются одной-двумя птицами зараз, и в целом этого недостаточно для контроля популяции.

Тем временем в США, которые буквально наводнены оленями, в нескольких штатах их начали разводить для охотников на фермах. Животные там имеют положительные тесты на хроническую изнуряющую болезнь – смертельное заболевание, родственное губчатой энцефалопатии крупного рогатого скота, которое ведет к резкой потере массы тела. Если вы вдруг подумали, что хуже уже некуда, вот вам еще факт: в Техасе на ранчо уже вывели более миллиона зебр, ориксов и других неместных копытных для отстрела. Охотники уже вызвали перенаселенность оленями и теперь еще больше усугубляют положение.

Проблема в том, что люди охотятся так, как им хочется, а не так, как это нужно окружающей среде. Сложившаяся практика управления ресурсами может стать оторванной от всех экологических потребностей. В Англии на лис изначально охотились для контроля популяции вредителей, но потом забава стала настолько популярной, что диких лис перестало хватать и охотники начали их разводить и выпускать на волю. Иногда охоту прерывали, чтобы убить лису в другой день – в сущности, увеличивая страдания животного. (Ирония, однако, в том, что лисы в Великобритании не вымерли, как волки, рыси и медведи, как раз потому, что на них любили охотиться.)

Что-то аналогичное происходит с охотой на фазанов, которых часто разводят в тесных клетках, прежде чем отпустить для отстрела богачами. В Великобритании каждый год таким образом выпускают как минимум сорок семь миллионов фазанов и куропаток – их биомасса может быть в двадцать пять раз больше любой другой птицы в стране, а выпущенные фазаны перевешивают всех британских диких птиц, вместе взятых (а люди еще думают, что чаек слишком много!). Благодаря этому поместья могут гарантировать богатому клиенту сотню птиц после обеда, даже если он не самый лучший стрелок: это как вывалить на поле несколько грузовиков парниковой клубники и устроить сбор ягод. В случае охоты на куропаток птицы живут на воле, но чтобы стимулировать рост растений, из которых они строят гнезда, приходится выжигать богатые углеродом торфяники. Это явно не восстанавливает баланс окружающей среды, а, скорее, выводит ее из равновесия. Еще абсурднее то, что фермы нанимают профессиональных охотников тысячами отстреливать вяхирей, так как они вредят посевам. Эти голуби подвижны, и на них можно было бы охотиться ради спорта, но английские охотники предпочитают традиции с фазанами и куропатками.

В Средиземноморье охотники стреляют певчих птиц, популяция которых уже сокращается. Даже больше: они приманивают их, проигрывая записи их трелей. Это не управление популяцией, а смерть на промышленной основе. Оправдать разрушение мест обитания и причинение боли животным просто невозможно – особенно учитывая, что мясо фазана даже не особенно популярно. Франция наконец запретила охотникам ловить певчих птиц путем установки в лесу смазанных клеем палок, обрекая их тем самым на медленную агонию.

В Южной Африке для иностранных туристов «про запас» выращивают в неволе львов. Такая «консервированная охота» обходится дешевле, чем охота на диких животных, и эквивалентна промышленному животноводству. Недавно в этой стране тридцать три вида, в том числе жирафы, гепарды и львы, были переведены в категорию сельскохозяйственных, чтобы заводчики получили возможность их «генетически улучшать», то есть делать привлекательнее для охотников. Это не просто идет вразрез с духом охоты, но и создает серьезный риск, что такие животные смешаются с дикими. У самих иностранных охотников южноафриканский подход пока вызывает справедливое возмущение.

Тем временем мнение о необходимости охоты нелегко точно сформулировать. Сколько слонов «слишком много»? Зимбабве в 1990-х годах объявила, что достигла максимума, но с тех пор их численность удвоилась. Ботсвана запретила охоту на слонов в 2014 году, а в 2019 году решила, что популяцию необходимо сократить после нескольких смертельных случаев с их участием. Где провести черту – вопрос оценки. В случае Ботсваны учитывали, наверное, и тот факт, что запрет охоты не вызвал притока более миролюбивых туристов.

В Испании власти позволяют отстреливать несколько сотен волков ежегодно. Их там больше, чем в других странах Европы, и фермеры их люто ненавидят за то, что они нападают на скот. Однако не исключено, что охотиться на волков вообще не нужно: в одной провинции, где численность пошла вверх, ущерб для скота стал снижаться (вероятно, волки просто переключились на диких животных). Тем не менее квоты на охоту увеличили. Деньги государство получает ничтожные: лицензия на отстрел волка в настоящее время стоит около €3,5 тыс.

В теории мне легко оправдывать охоту. На практике не хватает решающих исследований: их либо нет вообще, либо они были проведены лишь в определенных районах с определенной динамикой, либо мы не знаем альтернативного сценария, то есть того, что произойдет в этом районе, если охоту запретить. Окончательный ответ, как юркий кабан, постоянно ускользает из виду.

В этой путанице я на стороне тех, кто призывают к осторожности. Я за то, чтобы критиковать и регулировать охоту и, надеюсь, избавиться от ее бессмысленных видов вроде отстрела фазанов и куропаток и «консервированной дичи». Эти злоупотребления надо убрать с государственных земель и оказывать давление на частных землевладельцев. Надо бросить вызов вредным подходам некоторых охотников, например найти способ покрывать значительную долю бюджета соответствующих органов штата из других источников и тем самым дать голос людям, которые охотой не занимаются. При этом нужно сохранить охоту, которая согласуется с экологией, – ту, которая нацелена на управление популяциями и помогает оплачивать защиту диких видов. Запрет этих форм, может быть, улучшит наше самоощущение, но не сократит число убийств и не увеличит изобилие животных.

* * *

Нормально ли наслаждаться убийством животных? Для меня это по-прежнему странно. В целом было похоже, что самцы убивают самцов на основе сомнительной идеи соперничества между людьми и природой. Я подписался на любителей охоты в «Инстаграме» и посмотрел на их фотографии с трофеями – те самые снимки «покажи и улыбнись». Мне они показались такими же упрощенными и неубедительными, как посты противников охоты. Но, честно говоря, я не уверен, что охотники бо́льшие чудаки, чем любители наблюдать за птицами, которые пересекают континенты ради галочки в личных списках с сотнями видов.

У меня в голове охота делится на разные категории: ради пропитания, ради удовольствия, ради трофеев, ради контроля популяции. Такая классификация не решает проблему. Даже у шимпанзе охота не только приносит пищу, но и играет социальную роль. Охота может быть и приятной, и функциональной: охотникам и собирателям она помогает выжить и одновременно является общественным событием со смехом и мужским общением. Охота ради пищи необязательно значит, что без нее человек умрет от голода. Антропологи обнаружили, что индейцы из кочевого племени куиба на пограничье Венесуэлы и Колумбии работают меньше двадцати часов в неделю и от пятнадцати до шестнадцати часов в день лежат в своих гамаках, а мяса каждый день едят столько, что хватит на пять бигмаков. Охота у них даже не выглядит сколько-нибудь опасным занятием.

Охотиться можно и ради пропитания, и ради трофеев одновременно. Племя яномама получает трофеи уже на кухне – от голов обезьян до костей броненосцев. Эти предметы демонстрируют триумф и отгоняют неудачу. Трофейных животных можно употреблять в пищу, а почти любым млекопитающим, включая маленьких оленей-мунтжаков, можно украсить стену. Когда западные охотники говорят о «величественных животных», они почти всегда имеют в виду старых самцов. Критики и правда считают, что убивать старых самцов хуже, чем молодых самок? Ради трофеев охотятся на львов масаи в Восточной Африке – для них это ритуал инициации и доказательство мужественности.

Короче говоря, трофейная охота не самый удачный термин. Говоря об этом, обычно имеют в виду не аспект трофеев, а бездумное убийство и доведение животных до грани вымирания – что-то вроде того, чем когда-то занимался в Африке Гордон-Камминг. Противники называют охоту «индустрией вымирания», но сегодня охота – по крайней мере, на бумаге – это вопрос лицензий и устойчивых популяций. Это правильно, что нас возмущают нелицензированные убийства вроде случая со львом Сесилом. Тем не менее в целом ненависть к охоте устарела. Важен контекст. В современном мире на каждого дикого льва приходится десяток американских дантистов. Если каждый американский дантист решит подстрелить льва – быть беде. Но если каждый из них решит подстрелить оленя, это может стать решением проблемы, а если подстрелит десять – даст реальный шанс другим видам.

Трофейная охота сумела мобилизовать знаменитостей, политиков и общественность на борьбу за права животных, но их возмущение непропорционально возможным злоупотреблениям. Если кто-то хочет остановить массовое убийство ради удовольствия, ему лучше сосредоточиться на животноводстве. Поедание мяса тоже приводит к убийствам для наслаждения, в данном случае наслаждения вкусом. Разведение скота – это подлинная индустрия вымирания. Трофейной охоте противятся 85 % британцев, но вегетарианцев в стране меньше 5 %. Это глубоко ошибочная расстановка приоритетов. (К тому же в анкетировании не упоминалось о пользе для охраны природы.) Промышленное животноводство имеет все негативные стороны охоты – заставляет отдельных животных страдать и доводит виды до вымирания – и полностью лишено его положительных сторон, так как не приближает нас к миру природы, не восстанавливает экологическое равновесие и не приносит денег для сохранения диких видов. Я предпочел бы съесть дикого кабана или оленя, чем выращенное на ферме животное или рыбу, и купил бы его, если бы мне понравился вкус и я доверял бы охотнику. Я в любой момент готов обменять бойню на загонную охоту.

Когда человек оторван от природы, он рискует воспринимать ее как серию отдельных побед и трагедий, набор историй про мать Бэмби и льва Сесила. Но по-настоящему большая трагедия – это когда из-за человеческой деятельности уменьшается или вымирает целый вид. Я не надеялся, что мои дочери вырастут в мире, где живет Сесил – ему было тринадцать лет, а львы на воле редко живут больше пятнадцати, – однако я надеюсь, что в их мире будет много диких львов. Грустно не то, что погиб Сесил. Грустно то, что его смерть не привлекла внимания к по-настоящему важному делу – выделению мест, где популяции животных будут процветать. Охота заставляет признавать, что в некоторых ситуациях мы можем убить животное и даже получить от этого удовольствие. Но при правильном подходе она становится трамплином к пониманию других животных и признанию нашего места в мире природы.

Когда я увидел охоту вблизи, она подтолкнула меня смириться с доминированием человека. Это было некомфортное чувство: я начал замечать «избыточных» и «пригодных к отстрелу» животных и понял, что смерть довольно многих животных, которых я считал почти священными, бывает оправданна. Ежей, за выживание которых борются по всей Великобритании, в Шотландии отбраковывают, чтобы защитить гнездилища морских птиц. Такова современная реальность: жить рядом с животными означает иногда их убивать. Мы обязаны подумать о том, как причинять им при этом как можно меньше страданий.

Я увидел людей, которые были готовы провести день в полях и возвращались домой с чувством удовлетворения, даже никого не подстрелив. Я увидел людей, которые чувствовали гармонию окружающей среды. Охотники и собиратели умеют узнавать животных по голосу, следам, поведению. Яномама могут по следам мочи не только определять животное, но и как давно оно прошло. Охотники с ружьями обходятся без некоторых тонкостей, но все равно знают животных лучше, чем многие из нас, и им приходится задумываться об их жизни и разуме.

«Проверка животными» заставила меня полностью отказаться от продукции животноводства и одежды животного происхождения. Она подтолкнула меня к мысли, что нам нельзя разводить рыбу и надо брать ее из моря в гораздо меньших количествах. Но есть ситуации, когда у убийства животного есть оправдание, и, вполне возможно, охота входит в их число. Это может стать лишь началом наших попыток восстановить связь с миром природы. Вторая часть привела меня в те места, где мы стремимся не дать животным умереть.

Часть II

Как мы любим животных

6. Ковчег истории

Зоопарк неизбежно разочаровывает.

Джон Берджер

«Мне в наследство досталось лицемерие! Не бюрократия, а лицемерие!»

Дамиан Аспиналл уверен в себе. Такая уверенность приходит, когда ты очень богат, очень высок и довольно хорош собой. Лицемерие, которое он имеет в виду, – это два зоопарка. Парки животных «Хоулеттс» и «Порт-Лим» на юго-востоке Англии создал в 1970-х годах его отец, авантюрист и игрок Джон Аспиналл. После его смерти в 2000 году Аспиналл-младший пришел к выводу, что держать животных в неволе расточительно и вдобавок неправильно с моральной точки зрения.

«Я взял эти парки на себя исключительно потому, что решил вернуть как можно больше животных дикой природе», – объясняет он.

Пока звучит по-фрейдистски. Аспиналлы – далеко ли первая семья, где сын с радостью рушит отцовское наследство. Отличает его смелость замысла. Он стал, наверное, самым видным противником зоопарков в мире. Это как если бы Дональд Трамп-младший возглавил крестовый поход против уклонения от уплаты налогов. Дамиан Аспиналл хочет запретить зоопарки, хотя сам владеет двумя.

Мы встречаемся в его великолепном офисе рядом с лондонским Слоун-сквер. Он сидит под одним из произведений Дэмьена Хёрста. Я сижу напротив открытки на день рождения с личной подписью Пеле.

«Когда ты ведешь детей в зоопарк, ты подсознательно им говоришь, что можно смотреть на тигра в маленькой клетке. Можно смотреть на этих несчастных слонов, можно смотреть на львов, и это нормально, ведь все эти животные здесь именно для вас, дети, и у них меньше прав, чем у вас. Мы можем поработить их просто ради вашего удовольствия. Разве не пришло время посмотреть на себя как на вид и сказать: “Все, хватит, нам это больше не требуется”? Мы засоряем разум наших детей».

Я явно выгляжу встревоженным, потому что Аспиналл продолжает меня заверять: «Я не порицаю людей – это не их вина. Это впитывается с культурой».

Философия Аспиналлов – ее разделяют и обожающий зоопарки отец, и ненавидящий зоопарки сын – гласит, что все животные, или по крайней мере все млекопитающие, не менее важны, чем люди. Согласно ей, человек может жить в гармонии даже с самыми свирепыми видами. Эта семья, подобно элитным маугли, окружила себя тиграми и человекообразными обезьянами. Дом буквально кишел животными. Джон Аспиналл был неприятным типом, который восхищался взглядами Гитлера на евгенику и однажды заявил, что предпочтет оставить своих детей с гориллой, чем с соцработником. Дамиан тоже устроил первым двум детям сеансы знакомства с гориллами, хотя, когда у него родился третий, он решил не рисковать и не раздражать власти.

Такой подход иногда приводил к трагедиям. С 1975 по 2000 год в «Хоулеттсе» и «Порт-Лиме» тигры и слоны убили пять смотрителей. Животных в зоопарках не всегда усыпляют после несчастных случаев, поэтому шимпанзе, который оторвал в 1989 году руку двухлетнему мальчику, в 1994 году сумел откусить большой и указательный пальцы двадцатипятилетнему студенту зоологии. Были и другие инциденты. Первой жене Дамиана, Луизе, однажды пришлось наложить пятнадцать швов, после того как ее укусил тигренок, хотя развелась пара не из-за этого. Второй жене, Виктории, волк нанес глубокую рану над глазом. Семья по-прежнему вместе.

Короче говоря, воспитание Аспиналла было безумным, но позволило ему сделать вывод, что зоопарки для животных не идут ни в какое сравнение с сохранением их естественных мест обитания. «Когда приходишь в зоопарк, тебе говорят: “Мы занимаемся защитой природы, мы разводим животных, мы спасаем их от вымирания, как Ноев ковчег”, – продолжает он. – Но как именно это происходит? Где данные? Зоопарки могут похвастаться, что спасли от вымирания около десяти видов млекопитающих. Всего десять видов!» Его собственные исследования свидетельствуют, что из около восьмиста пятидесяти видов млекопитающих, которых содержат в европейских зоопарках, лишь сорок пять в критической опасности, в шаге от вымирания, и лишь три из них имеют жизнеспособную популяцию для разведения. В зоопарках животные часто представляют собой гибриды: скрещивание родственных видов между собой происходит случайно (например, потому что ученые еще их не разделили) или для удобства. В других случаях имеет место генетическое «бутылочное горлышко»: вся популяция происходит от слишком малого числа особей. Гибриды встречаются и в естественных условиях, но, согласно природоохранной практике, тех, которые родились в неволе, выпускать нельзя.

«Бенгальские тигры – сто процентов индийских тигров, которых мы содержим, – гибриды. Для охраны природы их ценность нулевая. В зоопарке вам об этом не расскажут! Если у тебя есть £10 млн. на вольер для тигров, лучше потратить их в зоопарке или в Индии и на Суматре? Больше всего меня беспокоит, насколько это все нечестно».

С точки зрения Аспиналла, зоопарки должны тщательно обдумывать, должен ли данный вид быть в неволе. Те, которые можно сохранить в дикой природе, следует там и оставить. Те, которые мы уже содержим, следует вернуть в природу, если только им не угрожает неизбежное вымирание.

«А что же нам делать, если комиссия скажет: это животное уже редкое? Можно ли защитить его в природе? Если это невозможно ни в какой форме и ни в каком виде – что само по себе нонсенс, – ну тогда можно отправить кого-то в зоопарк. Однако ничего подобного не происходит».

Африканские слоны критерию Аспиналла не соответствуют. Целое поколение в западных странах выросло с ожиданием видеть этих животных в зоопарках и знает об ужасах охоты за слоновой костью. Международный союз охраны природы считает, что африканским слонам угрожает вымирание. Их численность упала с примерно 650 тысяч в 2007 году до 540 тысяч в 2016 году, отчасти из-за непрекращающегося браконьерства. Всемирный фонд дикой природы предупредил, что в естественных условиях вид может полностью исчезнуть к 2040 году, и дополнительную весомость этому сообщению придали такие влиятельные лица, как принц Уильям.

Однако Аспиналл не согласен, что это повод держать слонов в неволе. «Их осталось полмиллиона. В некоторых областях на них охотятся браконьеры, но в заповедниках Южной Африки в полной безопасности живет двадцать тысяч слонов. Раз есть запас слонов, который спасет их от вымирания, зачем сажать слона в зоопарк? Причины нет!» (И это не говоря о Ботсване и Зимбабве, где, как мы видели в предыдущей главе, популяция слонов растет.)

Даже восточный подвид черного носорога, который, как считается, уже почти исчез, не проходит этот тест. Из-за рогов охотники истребили его в Судане, Южном Судане и Эфиопии, и с 1973 года популяция сократилась примерно на 90 %. В 2002 году существовало пятьсот двенадцать взрослых особей – это меньше, чем членов Конгресса США. Однако с тех пор ситуация немного улучшилась. «Вместо того чтобы тратить миллионы фунтов на постройку вольеров для носорогов и еще миллионы на зарплату тех, кто будет за ними присматривать по всему миру, давайте создадим четыре заповедника где-нибудь в Танзании и Кении, – предлагает Аспиналл. – Климат лучше, питание тоже».

Избавиться от зоопарков оказалось не так легко, как рассчитывал Аспиналл. Некоторые животные умерли или были переведены в другие места («когда был жив отец, у нас было тридцать тигров, а теперь всего четыре»), другие размножаются так быстро, что их не успевают отправлять на волю. Из-за этого у Аспиналла по-прежнему остается около тысячи четырехсот животных восьмидесяти разных видов, включая самую большую в мире коллекцию западных равнинных горилл и солидное число черных носорогов. Его зоопарки как магазин, который вечно рекламирует скидки перед ликвидацией.

«Мы над этим работаем, – заверяет он. – В любой момент у нас где-то десять видов, которыми мы занимаемся [перемещая в дикую природу]. Мы маленький бизнес и не можем себе позволить сразу пятьдесят. Там, куда мы их посылаем, все крайне сложно». Когда Аспиналл получил в наследство «Хоулеттс» и «Порт-Лим», парки приносили целых £4 млн. убытка в год. В последнее время дела идут лучше, но в год перед нашей встречей убытки все равно составляли почти £1 млн.

Запуск программы по возвращению в Индонезию находящихся под угрозой яванских гиббонов занял десять лет. Аспиналл жалуется, что истеблишмент зоопарков его не поддерживает. Если ситуация вида неблагополучная, его популяцией во всех зоопарках управляет человек, который ведет племенную книгу. «Я сказал бы, что среди них девять из десяти не согласны отправлять животных в их среду обитания, – объясняет он, – а без их согласия переместить животное нельзя».

Когда я обсуждал деятельность Аспиналла с одним руководителем зоопарка, он закатил глаза и сказал, что это дорого и мало чем помогает виду. «Им легко изображать меня безумцем, чудаком, помешанным. Отца тоже многие таким считали», – вздыхает сам Аспиналл.

В настоящее время он надеется, что зоопарки закроются в течение тридцати лет, то есть через пятьдесят лет после того, как он получил «Хоулеттс» и «Порт-Лим». «Почему для сворачивания деятельности нужно двадцать – тридцать лет? Потому что животных нельзя просто усыпить».

До пандемии коронавируса, да и после ее начала, зоопарки в США привлекали каждый год больше посетителей, чем большие лиги американского футбола, баскетбола, хоккея и бейсбола, вместе взятые. В мире в 2008 году – последнем, когда Всемирная ассоциация зоопарков и аквариумов (WAZA) провела приблизительный подсчет, – в зоопарках побывало семьсот миллионов человек. Реальное число, вероятно, выше, так как в эту организацию входят не все зоопарки: в одном только Китае с того времени открылись десятки новых заведений. Если определять зоопарки и аквариумы как открытые для публики места, в которых держат животных, в мире их более чем две тысячи триста, из которых всего четыреста аккредитованы как члены WAZA и обязаны соблюдать определенные стандарты. Если учитывать фермерские парки и рестораны с вольерами для животных, число может достигать десяти тысяч, утверждает группа активистов Born Free.

Идея упразднить зоопарки далеко не так амбициозна, как предлагаемая Impossible Foods ликвидация животноводства к 2035 году, но масштаб сопоставим. Теперь Аспиналлу за шестьдесят, и он не ожидает дожить до ее воплощения.

На момент нашей беседы он заканчивал отправку двух рожденных в Англии гепардов в Южную Африку. Он проехал тысячи километров, чтобы найти для них подходящий заповедник, и потратил больше года на переговоры с южноафриканским правительством. «Мы отчасти родители, но эти животные не одомашнены, мы не можем заставить их мочиться и испражняться там, где нам захочется. В любом случае гепарды уходят от родителей, когда вырастут».

Свою близость к животным он считает преимуществом. «Если угодно, я для них брат, а моя жена – мать. Когда гориллы, которых мы отпустили, заболевают, они приходят к реке, и мы можем дать им лекарство, потому что они нас знают. Мы ходим на прогулки с гепардами и показываем им долины, показываем, где есть антилопы… Даже если они не смогли научиться хорошо охотиться, даже если нам приходится их немного подкармливать, что из того? Разве не лучше, чтобы гепарды жили там, на воле, со своими самками, а не торчали в парке диких животных?»

Различные исследования показывают, что рожденные в неволе животные реже выживают после возвращения в дикую природу, чем те, которые были перевезены из других областей. Некоторые инициативы Аспиналла явно пошли не по плану. Пять из десяти западных равнинных горилл, выпущенных в Габоне в 2014 году, были найдены мертвыми: вероятно, их погубил стресс от нахождения рядом с родившимся на свободе самцом. Черный носорог по кличке Замбези в 2019 году умер в самолете по дороге в Танзанию, хотя другие носороги успешно выдержали транспортировку. Аспиналл потратил годы на возвращение в природу пары яванских гиббонов в надежде, что там они будут размножаться, но самка бросила своего товарища и сбежала с диким самцом. «Чему я научился, так это тому, что они всегда тебя чем-то удивляют».

Что будет, если освобождение гепардов не сработает?

«Я не остановлюсь. Я расскажу, что мы сделали не так, и предложу перейти к следующим двум и сделать все лучше. Я никогда не откажусь от своих целей. К черту репутацию. Моя задача – вернуть природе столько животных, сколько я в состоянии вернуть. Если я вижу животное, которое, как мне кажется, не должно быть в клетке, это означает, что я не сделал все как надо».

* * *

Родители не передавали меня гориллам, как Аспиналла, но я тоже рос в зоопарке. Мы жили в Лондоне, и меня туда водили, потом я вступил в группу поддержки и начал ходить туда сам. Когда я не был в зоопарке, то рассматривал фотографии, которые там сделал.

Я помню слонов. Я помню поднимающиеся над оградой головы жирафов. Лучше всего я помню гигантскую панду Чиа-Чиа и еще одну, Мин-Мин, которая прибыла вскоре после того, как мне исполнилось девять, в зените моего интереса к зоопаркам. У меня все это никогда не вызывало сомнений. Это было просто благословение.

Мне казалось, что я довольно серьезный любитель зоопарков, пока не познакомился со своей будущей женой Сьюзи. Как выяснилось, она написала в зоопарк письмо с поздравлениями, когда Чиа-Чиа успешно принесла потомство в Мексике, и хранила ответ. Вот это истинное увлечение!

После двадцати я в какой-то момент разлюбил зоопарки и точно не знаю, почему это произошло. Физически там все было как раньше, но их эмоциональное воздействие изменилось. Мы с Сьюзи совершили паломничество в зоопарк Эдинбурга, чтобы увидеть там двух панд. Место было довольно милое, но не было души, не было движения. С точки зрения природы это был аналог полицейского опознания: сравни животное с картинкой, которую ты увидел в National Geographic.

Поэтому дочерей я старался в зоопарк не водить. Это было нелегко. Детская книга Dear Zoo, в которой рассказывается о ребенке, который пишет в зоопарк и просит (успешно) прислать ему животных, разошлась во всем мире тиражом более восьми миллионов экземпляров. Зоопарки пытаются поставить себя на сторону ангелов. Зоологическое общество Лондона, которое управляет Лондонским зоопарком, заявляет: «Мы стремимся к миру, в котором процветает дикая природа». Зоопарк Сан-Диего, самый популярный в мире, согласно TripAdvisor, называет себя даже не зоопарком, а «природоохранной организацией, приверженной спасению видов на всей планете». Парижский зоопарк считает себя «современным местом охраны природы».

Нам хочется верить в зоопарки, поэтому о сомнительных инцидентах мы быстро забываем. Людям было грустно, когда белый медвежонок Кнут, звезда Берлинского зоопарка, упал и утонул всего в четыре года. Потом оказалось, что у него было редкое аутоиммунное заболевание. Люди были возмущены, когда в 2014 году зоопарк Копенгагена отбраковал самца жирафа, провел публичное вскрытие и скормил куски мяса львам, но это объяснили датскими особенностями. Общественность пришла в ярость, когда в фильме «Король тигров» на Netflix была показана жестокая, зловещая реальность разведения этих хищников, но там речь шла прежде всего об американских придорожных зоопарках, а не о приличных учреждениях, в которые ходят состоятельные горожане. Если кому-то хочется усилить связь с животными, первым шагом по-прежнему остается поход в зоопарк.

Мне отвергать зоопарки тоже было откровенно неловко. Нет ничего более естественного, чем пойти туда с детьми. Это как живая книжка с картинками. В Великобритании и Ирландии зоопарки ежегодно посещает тридцать два миллиона человек – почти половина населения. В отличие от них, мне приходится думать, куда бы еще отвести дочерей солнечным субботним деньком. Почему же я не могу с чистой совестью сводить их посмотреть на животных?

Для начала, держат ли другие виды животных в неволе представителей чужих видов? Единственный пример, который я смог найти, – это какие-то муравьи, пасущие тлей и поедающие падь, которую те производят. Чтобы колония тлей не улетела, муравьи иногда откусывают им крылья, а также выделяют химические вещества, чтобы их успокоить и отбить охоту к побегу. В свою очередь муравьи защищают тлей от хищников. Если не брать это исключение, люди, по-видимому, единственный вид, который занимается чем-то подобным.

Зоопарки могли бы показаться неестественными, если бы не история Ноева ковчега, где люди запирают животных, чтобы их спасти. Ее повторяют в церквях и во многих школах. О Всемирном потопе повествует не только Библия, но и «Эпос о Гильгамеше», однако в христианской версии Ной узнает, что Бог хочет затопить мир и убить все живое. Неудивительно, что эта метафора распространилась по миру охраны природы. С ковчегом связаны названия инициатив ARKive, сохраняющей фотографии всех находящихся под угрозой видов, и Amphibian Ark, которая пытается спасти земноводных от вымирания. Заведения с вывеской Noah’s Ark Zoo есть в Сомерсете на западе Англии и в Джорджии на юге Соединенных Штатов. Сам Лондонский зоопарк, расположенный в северной части Риджентс-парка, изначально прозвали Ark in the Park – «Ковчег в парке».

Когда идешь в зоопарк, мало узнаешь про историю их возникновения. Может быть, дело в том, что единственное, с чем, наверное, согласится каждый, – это то, что истоки возникновения этих учреждений не очень благовидны. Откровенно говоря, родословная у них не очень. Здесь можно было бы отправиться на тысячелетия в прошлое и найти там примеры ужасающего обращения с животными в неволе, но история, которая шокировала меня больше всего, произошла всего три столетия назад.

Август Сильный – правитель Саксонии и Польши – любил ни в чем себе не отказывать. Он коллекционировал предметы искусства и дворцы, а после его смерти в 1733 году – разумеется, от злоупотребления алкоголем – у него осталось, как говорят, более трехсот внебрачных детей. Он собирал и животных, ради некоторых экземпляров оплатил экспедицию в Северную Африку.

В те дни рисунки экзотических видов, не говоря уже о документальных фильмах, еще не получили широкого распространения, поэтому зверинцы, такие как у Августа, наверняка поражали воображение. Для посетителей они были местом соприкосновения дикой природы и цивилизации. Еще недавно люди гадали, реальны или легендарны бегемоты. Теперь, впервые с римских времен, в Европе можно было увидеть, как ведут носорога: один в 1515 году добрался до Лиссабона, другой в 1684-м достиг Лондона. Интересно, каково было взрослому человеку той эпохи увидеть носорога? И что чувствовал при этом сам носорог?

Августу было мало просто смотреть на животных. Он был любителем того, что сегодняшние музейные кураторы, наверное, назвали бы «интерактивной экспозицией». В 1719 году по случаю свадьбы сына с дочерью императора Священной Римской империи Август устроил представление с боями между львами, тиграми, быками, медведями, вепрями и обезьяной. Зрителям подавали варенья и освежающие напитки. Заинтересованы были все, кроме самих животных: журнал Mercure de France писал, что один из львов решил прилечь и тихо уснул.

Когда с Августа Сильного было довольно, он застрелил всех оставшихся животных за исключением льва, которого задушили, и еще одного неуказанного животного, которое истекло кровью само. Вспомните об этом случае, когда на свадьбе вам покажется, что тесть слишком много себе позволяет. «Так и окончились эти празднества, после чего мы отправились в итальянский театр», – довольно резко обрывает повествование Mercure de France. На другом устроенном Августом мероприятии более тысячи животных, в основном лис и зайцев, были подброшены высоко в воздух (и неизбежно погибли).

История Августа, далеко не единственного любителя жестокости, демонстрирует полное равнодушие наших предков к жизни и смерти животных в клетках. Содержание зверинца не несло в себе никакой моральной ответственности. По прихоти владельца подопечных можно было выставлять на всеобщее обозрение или просто убить. Мы одержали победу над дикими животными и вправе распоряжаться трофеями.

Зоопарки были вариацией на тему зверинцев. В период становления, в XIX веке, они не пытались спасать животных от катастрофы. Кто в 1840-х годах посмотрел бы на диких львов в африканской саванне и сказал бы: «Скорее! Если мы не запрем их в сердце Лондона, они исчезнут!»? Зоопарки были просто продолжением страсти эпохи Просвещения к коллекционированию, категоризации и колонизации мира.

Первым зоопарком современного типа обычно называют парижский. Роскошный зверинец Людовика XVI пришелся не по душе французским революционерам, поэтому животных оттуда перевели в здание Музея естественной истории. Условия там оказались так плохи, что большинство не прожило и года – не лучшее начало эры зоопарков. Тем не менее в 1828 году зоопарк открылся в Лондоне, за ним последовал Берлин. Наконец, в 1864 году Нью-Йорк обзавелся зоопарком Центрального парка.

Хотя зоопарки отличались от предшествовавших им зверинцев, некоторые сложности у них были общие. Первой проблемой стала добыча экзотических животных, которых желали видеть покровители. Это сводилось к тому, чтобы организовать выезд в места обитания и взять детенышей, попутно перебив значительное число их родственников.

Карл Гагенбек, один из самых прославленных торговцев экзотическими животными, продавал львов, медведей, слонов и прочих зверей тысячами. Число убитых им многократно выше. Все это кровопролитие посетителям зоопарков не показывали. Директор Бронкского зоопарка Уильям Хорнадей прямо сказал Гагенбеку не упоминать, что за поимку четырех молодых индийских носорогов пришлось заплатить смертью сорока взрослых. Оправдывал он это убийство тем, что носороги принесут миру больше пользы в Нью-Йорке, чем «бегая в диких джунглях Непала, где их лишь изредка видят немногочисленные невежественные туземцы».

Был случай, когда германские колониальные войска отправили ловить слона для Берлинского зоопарка. Военные нашли стадо, выстроили вокруг него ограждение, чтобы животные не сбежали, и перестреляли всех взрослых. Из оставшихся семи слонят выжило три, до Берлина добрался один. «Мы казались такими крохотными, такими незначительными по сравнению с могучими животными и величественной природой», – вспоминал армейский капитан Ганс Доминик, участник той операции. Странное описание. Наше возмущение расточительными охотами XIX века должно распространяться и на зоопарки.

Бывало, что выжившие животные могли бы позавидовать мертвым. Морской слон, которого перевозил Гагенбек, сорок дней жил без купания и кормежки. Когда животные попадали в зоопарки, их ждали тесные клетки и голые загоны. Вольеры были распланированы так, чтобы зрители располагались вокруг животных и могли их как следует разглядеть – страшное переживание для существ, которые привыкли прятаться от хищников. (Такая схема существовала еще долго и была применена, например, в открытом в 1974 году зоопарке Торонто.)

На заре существования зоопарки нуждались в значительных поставках животных, так как не могли их сохранить. Большие кошки в Лондонском зоопарке жили в среднем два года. Первая горилла там умерла в 1887 году, когда ее накормили сэндвичами с сыром, сосисками и пивом. Заведения были не слишком озабочены такими преждевременными смертями не в последнюю очередь потому, что многие натуралисты с удовольствием работали на мертвых животных. Это не были просто болезни роста: даже после Второй мировой войны большинство обезьян в Париже умирало в течение двух лет содержания в неволе.

Ради чего все это? Исторически «единственные периоды, когда наблюдается массовое перемещение животных, – это времена империй», рассказывает Наоми Сайкс, профессор археологии Эксетерского университета. Зверинцы удовлетворяли любопытство богачей и их жажду престижа. Зоопарки утвердились в эру европейских империй и стали витриной для плодов империализма. Альфреда Рассела Уоллеса помнят как естествоиспытателя, а Фредерика Селуса как охотника, но образцы в Музей естественной истории отправляли оба. Перевозка животных в разных направлениях была символом человеческой власти.

Колониализм зиждился на чувстве морального превосходства. Зоопарки прекрасно этому соответствовали. Как и колонизаторы, зоологи могли заявлять о каких-то благородных научных целях. Лондонский зоопарк, созданный Зоологическим обществом Лондона, был, как утверждалось, первым в мире научным зоопарком. Изначально посещать его могли лишь состоятельные люди, но постепенно подход стал более демократичным, не в последнюю очередь потому, что владельцам нужно было продавать больше билетов.

Потребность в деньгах вообще толкала зоопарки к сомнительным практикам. Лондонский зоопарк обслуживал не только ученых, но и селекционеров и вместо спасения диких животных пытался выводить одомашненных. За определенную сумму заведение предоставляло животных для коллекций и охоты, а также пробовало различные схемы скрещивания, в том числе между ослами и зебу (горбатыми коровами из Южной Азии). Заводчики имели возможность оплатить Зоологическому обществу случку с зебу или зеброй для самостоятельного выведения скота. Была попытка одомашнить гималайского монала – фазана с яркими перьями: тем, кто ее поддерживал, включая саму королеву Викторию, не терпелось подстрелить эту птицу. В природе были пойманы тысячи моналов, большинство из которых в дальнейшем погибли при перевозке. Вывезти удалось лишь немногих. Этот вид сегодня живет по всем Гималаям и, видимо, прекрасно обходится без Лондонского зоопарка.

К концу XIX века надежды зоопарков на одомашнивание животных были перечеркнуты, но желание играть с их естественным состоянием никуда не делось. В разгар XX века тюленей переодевали в русалок, а ослов раскрашивали полосками под зебру. С шимпанзе любили устраивать чаепития. (Это вдохновило переодевать их в человеческую одежду и использовать в рекламе чая: ролики PG Tips стали самой долгоиграющей кампанией на британском телевидении и выходили с 1956 по 2002 год. Из-за травмы, вызванной таким обращением и необходимостью играть, последнему выжившему шимпанзе было сложно снова адаптироваться к зоопарку.)

Зоопарки видели себя непохожими на цирки, однако часто сотрудничали с последними. В 1882 году Лондонский зоопарк продал самца слона по кличке Джамбо Финеасу Барнуму, шоумену и владельцу цирка. Тот отправил его в США выступать на арене. Барнум, который на раннем этапе своей карьеры выставлял напоказ негра, а потом стал сторонником отмены рабства, принадлежал именно к тому типу морально гибких персонажей, которые хороши для открытия цирка. Он знал, что в американском цирке слон стоит больше, чем в английском зоопарке. Джамбо пользовался коммерческим успехом три года, пока во время погрузки в вагон в Онтарио для транспортировки к следующему месту выступления его не сбил поезд. Лондонский зоопарк тем не менее с радостью продал цирку замену в виде Элис, подруги Джамбо. Барнум показывал живую самку и мертвого самца вместе, пока Элис не погибла в пожаре в 1886 году.

Животные были расходным материалом. В 1943 году владельцы токийского зоопарка «Уэно» убили двадцать семь животных. Бойня была устроена властями, чтобы показать, что военное время требует жертв. Трех слонов, отказавшихся есть отравленный корм, заморили голодом. В честь животных-«мучеников» была проведена памятная служба. Другие зоопарки Японской империи последовали примеру.

Невежество было распространено больше, чем злонамеренность. Лондонский зоопарк устраивал чайные приемы с детенышами млекопитающих, оторванными от своих родителей, и позволял катать детей – на этот раз человеческих – на спине гигантской черепахи. Посетителям было разрешено кормить животных, эту практику запретили лишь в 1960-х, после того как африканский слон перевернулся и погиб, потянувшись за булочкой. Зоолог Эдвард Хиндл, первый научный директор этого зоопарка, в 1950 году утверждал, что животным в неволе не нужно слишком много места, поскольку в природе их территория тоже ограничена конкуренцией и хищниками. «Вообще, как правило, можно сомневаться в том, может ли отсутствие пространства быть очень серьезной помехой при надлежащем размещении животных», – считал он. Хиндл полагал, что слоны и хищные птицы – «одни из самых простых существ для содержания в зверинцах, и в целом они доживают до старости».

Наверное, самым влиятельным содержателем зоопарка в истории был Хайни Хедигер – директор Базельского и Цюрихского зоопарков в 1940-х и 1950-х годах. В каких-то отношениях Хедигер был модернизатором: он писал книги, призывая зоопарки делать вольеры для животных не такими пустыми (многие заведения его игнорировали), и открыто возражал против того, что слонам не дают места для купания, из-за чего у них высыхает кожа и выпадают волосы. Но даже Хедигер считал, что слонам «важно привыкнуть к тому, что их на ночь приковывают цепью» и научиться подчиняться. Это оказалось очень неверным подходом.

Кроме животных, у зоопарков были другие приоритеты. Прежде всего надо было привлекать посетителей. На следующий день после того, как в Лондонский зоопарк в 1836 году прибыли первые жирафы, посмотреть на них явилось более пяти сотен школьников, но поддерживать новизну было все сложнее. Когда поэт Эдвард Каммингс в 1925 году жаловался, что зоопарки «бедные, тихие, бесцветные места», на самом деле его раздражал в них недостаток «яростной насыщенности» цирка.

Все это время хозяева зоопарков, кажется, верили, что в неволе можно держать любое животное, каким бы большим оно ни было и в какой бы природной и социальной среде оно ни эволюционировало. «Чтобы в Европе стало целесообразно держать китов, требуется лишь несколько человек с достаточной инициативой и соответствующими средствами в распоряжении», – говорил Хедигер. Китов! Считалось, что всю животную жизнь можно и следует освоить. В своем первом телесериале Zoo Quest Дэвид Аттенборо ездил по всему миру и привозил в Лондонский зоопарк для изучения множество различных существ, включая лемуров с Мадагаскара, попугаев из Новой Гвинеи и броненосцев из Парагвая. «Большинство зоопарков исходило из того, что на воле для них есть неограниченный запас экспонатов», – вспоминал он позже. На протяжении практически всего времени существования зоопарками двигал дух удовлетворения нашего любопытства.

Если даже лучшие зоопарки вели себя не лучшим образом, общая практика просто шокировала. В 1973 году американский коллекционер по имени Питер Баттен передал зоопарку Глэдис Портер в Техасе двадцать четыре животных (среди них были млекопитающие и птицы). Всего шесть недель спустя он увидел, что пять животных мертвы, а шесть травмированы или покалечены из-за плохого содержания. Он устроил турне по почти двумстам американским зоопаркам и с гневом обнаружил, что в них «за животными ухаживают некомпетентно, а в некоторых случаях не ухаживают вовсе».

Если рассказать ребенку эту историю перед посещением зоопарка, он, скорее всего, захочет пойти куда-нибудь еще. При создании этих учреждений животные пострадали. Это еще не значит, что сегодня зоопарки не могут быть хорошим способом почувствовать связь с животными. Но когда осознаешь, что изначально защита и благополучие животных обычно в их задачи не входила и еще относительно недавно там все было однозначно плохо, легче признать, что там бывает не все гладко и сейчас.

* * *

Я полагал, что если зоопарки и могут что-то дать животным, то это долгую жизнь. Я заблуждался – по крайней мере, в случае слонов. В журнале Science вышла статья, сравнивающая судьбу четырех тысяч пятисот слонов, живших в США с 1960 по 2005 год, и их сородичей в других местах. Результаты поражают.

В зоопарках медианная продолжительность жизни африканских слонов составляла 16,9 года. В одном из национальных парков Кении этот показатель – 56 лет или около 36, если учитывать смерти по вине человека.

Для индийских слонов медиана в зоопарках составила 18,9 года. В Мьянме, где слонов используют на лесозаготовках, – почти 42 года. Если работающие слоны живут дольше, чем слоны в зоопарках, здесь явно что-то совсем не так.

«В целом, – делают вывод ученые, – размещение слонов в зоопарках глубоко отражается на их выживаемости». Исследование вышло в 2008 году. Если бы ожидаемая продолжительность жизни с тех пор выросла, Ассоциация зоопарков и аквариумов – отраслевая организация в США – наверняка опубликовала бы новые данные. Этого сделано не было. Я неоднократно писал им с просьбой объяснить причину, но они этого не сделали и отослали меня к более свежим статьям, где анализировали благополучие слонов при различных условиях содержания в неволе, то есть без сравнения с дикими животными. (В одной из этих работ говорилось, что три четверти слонов в зоопарках США имеют лишний вес.)

Другое исследование посвящено тому, как слоны в зоопарках проводят время. Оказывается, после кормежки чаще всего наблюдается поведение, которое не наблюдается в дикой природе и, судя по всему, не служит какой-то определенной цели. Слоны качаются и колышутся. В течение дня это делало целых 85 % особей в американских зоопарках, ночью – две трети. Одно из возможных объяснений – слонам в неволе больше не приходится искать пищу. Биологи называют подобное поведение «стереотипным»: странное определение, учитывая, что для диких слонов это нетипично. Ненормальное поведение более распространено у слонов с больными ногами, что часто встречается из-за твердого пола. Более того, раньше было принято приковывать зверей на ночь, якобы чтобы избежать агрессии, а ночь – важное время для общения слонов друг с другом. Спят они в ночное время всего два – четыре часа, причем иногда взгромоздившись друг на друга. В зоопарках многих слонов по-прежнему запирают или размещают в отдельных стойлах, заставляя вписываться в наш режим дня.

А что с разведением? Хотя мне и кажется, что я помню множество газетных фотографий со слонятами, которые застенчиво трутся о ноги матери, в действительности размножаются слоны в неволе неохотно. У некоторых самок отсутствует овуляция, а самцы страдают от плохого либидо и низкой концентрации сперматозоидов. Поэтому единственный способ поддерживать генетическое разнообразие популяции – это импортировать еще больше слонов или возить уже имеющихся по всему миру.

В 2010 году Джанин Браун, эксперт по размножению слонов в Вашингтонском национальном зоопарке, прогнозировала, что все виды слонов в североамериканских зоопарках «всего через несколько десятилетий» вымрут из-за бесплодия. Команда ученых берлинского Института Лейбница по исследованиям зоопарков и дикой природы под руководством ветеринара Томаса Хильдебрандта предложила новый метод искусственного осеменения, но для животных с такой сложной психикой, как у слонов, процедура довольно инвазивна, и проблему она не решает. Некоторые американские зоопарки продолжают завозить диких африканских слонов. Зоопарк Далласа, зоопарк Генри Дурли в Омахе и зоопарк округа Седжуик в Канзасе в 2016 году импортировали из Свазиленда восемнадцать слонов, которых местная служба дикой природы собиралась отбраковать. Возможно, зоопарки спасают этим животным жизнь, но одновременно подвергают их долгой, изнурительной транспортировке и не могут создать в США самовоспроизводящуюся популяцию. Согласно базе данных Species360, в североамериканских зоопарках в данный момент находится суммарно около ста пятидесяти африканских слонов и девяносто пять индийских. Усилия по обеспечению генетического разнообразия обходятся все дороже, и их все сложнее оправдать: в 2018 году Мельбурнский зоопарк самолетом отправил слона по кличке Онгард в зоопарк Майами в грузовом контейнере, заплатив за это $0,5 млн.

Почему слоны в зоопарках живут меньше, хуже размножаются и ведут себя неестественно? Условия в зоопарке – такие расслабляющие и такие близкие детям – чреваты различными опасностями. Слоны вынуждены терпеть долгую перевозку между зоопарками и часто теряют контакт с матерями. У диких слонов сложные семейные отношения: они живут в матриархальных стадах, объединяющих матерей, дочерей и молодняк (хотя между видами есть ожидаемые различия, ведь индийские слоны более родственны вымершим шерстистым мамонтам, чем африканским слонам). Без этих связей способность к размножению у них падает. Как и людям, взрослым слонам проще заботиться о детях, когда рядом есть бабушка: у слонов в бирманской лесной промышленности и в африканских парках благодаря этому ниже младенческая смертность, в Мьянме самки также рожают больше слонят. В зоопарках животных перевозят туда-сюда по плану разведения, по финансовым соображениям или из-за недостатка места. В этом есть какая-то горькая ирония: зоопарки строят для семей – только вот не для семей животных, которых там содержат.

Большинство европейских и североамериканских зоопарков, имеющих самца слона, держат всего одну особь и тем самым лишают ее возможности учиться у других самцов. Это отчасти связано с представлением, что самцы – от природы агрессивные одиночки. На самом деле при раздельном содержании агрессия может усилиться, а на воле многие самцы держатся рядом со стадом и образуют группы. Как показало одно исследование, взрослые самцы слонов половину времени не отходили от других слонов дальше тридцати метров. У них формируются социальные отношения, которые потом сохраняются годами. Еще больше зависят от компании молодые самцы: они отделяются от семейной группы и переходят в чисто мужскую лишь в пятнадцать лет. Слонам в зоопарках не дают заниматься этим естественным изучением и выбором спутников. Их впихивают к тем особям, которые в данный момент есть в наличии, а когда становится слишком тесно, отправляют в другие заведения. Может быть, некоторые животные кажутся «агрессивными» и «проблемными» отчасти из-за того, что не могут выбирать себе компаньонов или держаться от них на расстоянии. Любой, кому приходилось снимать квартиру совместно с кем-то, им посочувствует. В принадлежащем Дамиану Аспиналлу парке «Хоулеттс» животных, по крайней мере, держат в стаде, время от времени приводя туда самцов. По их заявлению, там удалось вывести больше слонов, чем любому другому зоопарку в мире, и больше, чем всем остальным британским зоопаркам, вместе взятым. Но даже они пытаются управлять сложными отношениями, которые пока не вполне изучены.

Очевидная реальность заключается в том, что в зоопарке мало места. Ассоциация зоопарков и аквариумов США рекомендует выделять слону как минимум пятьсот квадратных метров открытого пространства. В дикой природе индийские слоны пасутся по территории в несколько сотен квадратных километров – это как сравнивать кабинку в туалете и несколько футбольных полей. В местах обитания слонов климат теплее, чем во многих городах США и Европы, где их держат. Из-за холодной погоды в северных широтах у них выше концентрация гормонов стресса, чем в зоопарках, расположенных ближе к температурам, к которым они приспособлены.

Проще говоря, зоопаркам физически сложно измениться так, чтобы удовлетворить социальные и психологические потребности слона. Невозможно дать ему обширное место обитания и при этом находиться неподалеку от станции Лондонского метрополитена. Мы не истязаем животных намеренно, подобно Августу Сильному, но делаем это из-за смеси себялюбия и невежества и переоцениваем свою способность дать диким животным комфортное жилище. Если это любовь, то в своем самом неуклюжем проявлении.

Зоопарки учатся скрашивать слонам жизнь: например, животным лучше, когда они могут выбирать между помещением и свободным пространством, а хорошие отношения с работниками снижают уровень гормонов стресса. Когда-то вместо этого они пробовали вводить иерархию. «Мы и слоны – одно стадо, но мы в нем занимаем высшее положение, и так должно быть», – рассказывал зрителям в 1994 году один сотрудник Лондонского зоопарка в документальном фильме BBC. Европейская ассоциация зоопарков и аквариумов постановила, что все контакты между слонами и персоналом должны осуществляться через защитный барьер, чтобы люди не так доминировали, а слоны приобрели больше независимости, хотя на внедрение этой практики у зоопарков есть время до 2030 года. Несмотря на все это, есть серьезные доказательства, что в сегодняшних зоопарках слоны не могут жить так же хорошо, как на воле.

Джорджия Мейсон, профессор биологии из Гуэлфского университета и одна из авторов опубликованного в Science исследования о слоновьем долголетии, уверена, что если вложить в эту проблему достаточно денег, то придумать способ сохранить слонам в зоопарках здоровье получится. Сомнения у нее вызывает целесообразность затрат. «Стоит ли оно того? Чтобы хорошо содержать слонов, нужны десятки миллионов долларов. Не лучше ли потратить их на создание заповедников на Шри-Ланке? Или вложить их в другие виды, которые могут потрясающе хорошо выживать в неволе, а в дикой природе находятся под угрозой?»

Для меня ответ довольно очевиден. Он как слон в комнате, которого никто не хочет замечать, и заключается в том, что слонам в неволе не место. Они не должны жить в маленьких открытых вольерах, да и вообще в зоопарках их быть не должно.

Рон Каган, директор Детройтского зоопарка, осознал это далеко не сразу. Каган – необычная фигура в мире зоопарков. В детстве у него было две страсти: автогонки и животные. Стать успешным гонщиком у него не получилось. «Я был готов сказать, что это глупое решение, зато мое собственное. Поэтому я стал тем, кем стал», – говорит он мне по телефону.

В первые годы работы в зоопарках Каган видел слонов с отклонениями поведения. Он посетил Кению и познакомился там с Джойс Пул, пионером полевых исследований самцов слонов в национальном парке Амбосели. «Я спросил ее: “Вы когда-нибудь видели проблемных слонов в дикой природе? Вы видели у них поражения ступней, кожи, ненормальное поведение?” – “Что за ерунда? Конечно нет”, – мило, но твердо сказала она. Мне надо было это услышать. В то время мне приходилось нелегко. В зоопарках я видел слонов с массой проблем, и никто в отрасли не хотел этим заниматься». Как-то раз слон, прибывший в зоопарк, ревел во время разгрузки.

Главным прозрением для Кагана стало то, что зоопарки понимают желания животных хуже, чем владельцы домашних питомцев и фермеры. А животные хотят, как он предположил, иметь свободу выбора: возможность принимать решения и контролировать важные для себя аспекты жизни, например быть им рядом с людьми или отдельно, в помещении или снаружи.

«Можно посадить мужчину и женщину в тюрьму и очень долго поддерживать их жизнь и здоровье, но это не значит, что им там будет хорошо».

Детройтский зоопарк увеличил размер слоновьих вольеров, но зимы в городе суровые, и животные могут поскользнуться на льду и получить серьезную травму, так что им нельзя было разгуливать на открытом воздухе по своему желанию. В 2004 году Каган пришел к выводу, что зоопарк не в состоянии обеспечить двум своим слонам ответственный уход, и объявил, что отправляет их в специальное убежище в Калифорнии. «Мы не можем создать правильное матриархальное стадо и не можем изменить климат, хотя он и меняется. Мы не можем выделить двадцать квадратных километров, или пятьдесят, или семьдесят, или что угодно. Это просто нонсенс», – делится он. Ассоциация зоопарков и аквариумов, которая надзирает за слонами в аккредитованных американских зоопарках, не согласилась с этим решением и потребовала отправить слонов в зоопарк в Колумбусе, штат Огайо, где нет ни простора, ни теплого климата, ни мягкой почвы и вдобавок применяют крюки. Каган настоял на своем и отправил слонов в убежище. Ассоциация приостановила ему членство на три месяца.

С тех пор другие зоопарки – зоопарк Сан-Франциско, Аляскинский зоопарк, Лондонский зоопарк – тоже начали отходить от демонстрации слонов, хотя они обычно прикрывают это решение собственными ограничениями и не признают, что люди в принципе не умеют заботиться о слонах. Лондонский зоопарк отправил своих животных в дочерний сафари-парк в Уипснейде. В некоторых отношениях ситуация там лучше – гепарды, например, находятся дальше от львов и поэтому размножаются, – однако фундаментальных отличий нет. В Уипснейдском парке слоны по-прежнему имеют в своем распоряжении всего двенадцать гектаров территории. Тем временем другие зоопарки держатся за своих слонов. В Варшаве в попытке снизить уровень стресса экспериментируют с назначением им каннабидиола – медицинской марихуаны.

Являются ли слоны исключением или правилом, если говорить о содержании в зоопарках? Их размеры и общительность действительно создают специфические проблемы. Большинство млекопитающих в неволе живут дольше, чем в дикой природе, не в последнюю очередь благодаря отсутствию хищников. Некоторые, например львы, в зоопарках хорошо размножаются, однако многие виды мы держим сотни лет и не можем добиться потомства. В американских зоопарках с 1970 по 2011 год три четверти гепардов умерли бездетными. Этот вид находится под угрозой, и зоопарки не в состоянии увеличить популяцию.

В зоопарках так тесно, что при ближайшем рассмотрении нельзя не заметить, что там что-то не так. Посетители вряд ли увидят бегущих жирафов и оленей: переходя от вольера к вольеру, мы движемся больше, чем животные в них. В дикой природе попугаи проводят бо́льшую часть своего времени в стайках. В ранний период существования Лондонского зоопарка птиц привязывали к столбам, чтобы посетители могли ими любоваться. Теперь этого уже не делают, но попугаев держат в авиариях, которые многократно меньше их естественного пространства. Морские черепахи в природе ныряют до трехсот метров и глубже. Ни один аквариум не может этого воспроизвести. У полярных медведей территория такая огромная, что ни один зоопарк никогда не сможет к этому приблизиться.

Если вы когда-нибудь бывали в зоопарке, вы наверняка видели животных, которые ведут себя как-то неправильно. Жираф лижет ограду. Тигр меряет шагами свой вольер. Птица выщипывает слишком много перьев. Все это стереотипное поведение, подобное покачиванию слонов. Любителям зоопарков хочется, чтобы животные вели себя так же, как на воле, но имитировать природу невозможно. Животных сгоняют в искусственные группы и в корне меняют их питание. Дикие жирафы приходят и уходят, не образуя постоянного стада. Они весь день щиплют траву, а не получают корм в указанное время. Сам корм тоже зачастую неправильный. Всем известно, что панды едят только бамбук, однако в дикой природе они едят и другие виды пищи, включая найденное мясо, а на бамбуковую диету переходят, когда теряют место обитания. «В сущности, это для них голодный паек», – утверждает Наоми Сайкс, которая изучает скелеты погибших в зоопарках животных, чтобы понять, как их кормили в течение жизни. Хищники в зоопарках лишены возможности охотиться не в последнюю очередь потому, что мы не желаем показывать это детям. «Живую козу не пустят в вольер ко льву, хотя для льва это был бы лучший вариант», – говорит Сайкс. Как максимум больших кошек могут заставить тянуться за пищей. Что же касается мигрирующих видов, они, разумеется, прикованы к одному месту.

Затем фактор человеческого присутствия. Некоторые виды, например рыжие кенгуру, становятся настороженнее, когда число посетителей растет. Другие, подобно орангутанам, начинают вести себя более робко. Третьи, например сурикаты, похоже, не обращают внимания. В случае большинства животных в зоопарках мы просто не знаем, как люди влияют на их благополучие.

Коронавирусные ограничения, однако, позволили предположить, что как минимум некоторым редким животным без нас лучше. В 2007 году в Океанский парк развлечений в Гонконге прибыли Ин-Ин и Ле-Ле – детеныши гигантской панды. Это был дар китайского правительства по случаю десятой годовщины возвращения провинции Великобританией. Медвежата приехали из знаменитого заповедника в округе Волонг в КНР и получили все причитающиеся почести: церемонию прощания, клетки под заказ, пять смотрителей. «Мы надеемся, что у них вскоре родятся дети», – говорил китайский министр внутренних дел. В первый день посмотреть на панд пришло более двадцати тысяч посетителей.

Однако панды не проявляли никакого интереса к размножению, хотя, после того как они достигли половой зрелости, сотрудники парка десять лет пытались их к этому подтолкнуть. В конце января 2020 года зоопарк закрыли из-за коронавируса. Прошло несколько недель, и в начале брачного сезона поведение панд изменилось: Ин-Ин, самка, стала больше играть в воде, а самец Ле-Ле вынюхивал ее запах. Они впервые спарились в начале апреля. Мы не знаем, что именно изменилось, но будет ли неожиданностью, если окажется, что животные просто отдохнули от сотен тысяч настырных чужаков?

Некоторые зоологи утверждают, что возможность вести себя естественным образом животным не нужна: в дикой природе они ходят и летают так далеко в поисках пищи и чтобы спастись от хищников, а в зоопарке двигаться для этого необязательно. «Я просто обожаю этот аргумент! Обожаю! Потому что он донельзя дурацкий! – восклицает Рон Каган из Детройтского зоопарка, когда я об этом упоминаю. – Если я вам скажу: “Генри, вот вам очаровательный дом. Назовете пять-шесть своих любимых блюд, и они вам будут обеспечены. Я буду вас чудесно кормить, так что из дома вам выходить совершенно необязательно!” Понятно, что любой съедет с катушек».

Детройтский зоопарк решил держать крупных птиц – орлов, грифов, фламинго – вне помещения. «Большинство птиц летает, – объясняет Каган. – Если лишить большую птицу возможности летать, это наносит сильнейший удар по ее образу жизни. Я не понимаю ее язык и не знаю, говорит ли она мне “я тебя ненавижу”, но я убежден, что это ее очень огорчает».

Каган считает, что некоторым видам в зоопарке действительно может быть лучше, чем на воле. «Пингвинов в дикой природе все беспокоит, а то и убивает, – приводит он пример. – А здесь у пингвинов высочайшее качество жизни. Я хотел бы сказать то же самое про всех до единого животных, которых мы держим, но у меня нет такой уверенности».

Детройт хочет стать для таких животных «пожизненным убежищем». После того как слоны уехали, ежегодное число посетителей выросло с одного миллиона до 1,4 миллиона. Тем не менее Каган по-прежнему не видит, что его призыв нашел отклик в других зоопарках. «Мне хочется, чтобы усилия были общими, но мы имеем то, что имеем».

Архитектор Дэвид Хэнкокс родился в Британии и всю свою карьеру проектировал зоопарки и управлял ими. Во главе зоопарка «Вудленд-парк» в Сиэтле он попытался сделать жизнь животных лучше: для приматов были построены новые вольеры с живыми деревьями и кустарниками, чтобы они могли их исследовать и лазать по ним. Но Хэнкокс избавился от иллюзий. «Стало ясно, что другие зоопарки ничуть не заинтересованы следовать нашему примеру. Когда я подготовил концептуальный проект для горилл в Мельбурнском зоопарке, никто не пытался сделать ничего подобного более десяти лет», – рассказывает он.

Хотя зоопарки все же создают гориллам обогащенную среду, то есть дают предметы, с которыми можно взаимодействовать, «это обогащение такого рода, которое дают старикам в доме престарелых». В целом «условия, в которых животных держат сегодня, не отличаются коренным образом от условий, в которых их держали в 1960-х годах».

Я часто задумываюсь, скучают ли животные в неволе. Как минимум двадцать часов в день слонам в вольерах приходится искать себе занятие. Людям заключение кажется скучным, но что мы знаем? Джорджия Мейсон и ее коллега Бекки Мигер поместили норок в клетки, аналогичные тем, которые используют на меховых фермах. В некоторых были какие-то интерактивные элементы, например ванночки с водой и резиновые собачки. В других этих предметов не было. Когда ученые предложили норкам другие стимулы, оказалось, что те, которых содержали в пустых клетках, реагируют активнее. Исходя из этого, Мейсон и Мигер сделали вывод – осторожный, как обычно бывает в науке, – что такое поведение «может соответствовать скуке». Если нам наскучит зоопарк, можно оттуда просто уйти. У животных такой возможности нет.

Как ни странно, благополучие животных в зоопарках – новая область исследований, и не все заведения интересуются этой темой. «Существует много кошмарных мест, которые следовало бы закрыть», – рассказывал мне глава одного очень известного зоопарка. В этой среде каждый признает, что плохие зоопарки есть, но никто и никогда не называет их напрямую, если не считать самых вопиющих примеров. Зоопарк в Амневиле на северо-востоке Франции держит трех белых бенгальских тигров и заставляет их выступать в ночном шоу огней перед сотнями зрителей. Это не мешает ему входить во Всемирную ассоциацию зоопарков и аквариумов.

Идти на компромиссы и мириться с неизвестностью вынуждены даже лучшие зоопарки. В Детройте живут два белых медведя, и из коридора снизу посетителям разрешается смотреть, как они плавают. Рон Каган причислил пингвинов к видам, которым хорошо в неволе, но исследования говорят о том, что как минимум одному виду – малому пингвину, обитающему в Австралии и Новой Зеландии, – посетители мешают. Нет доказательств, что всем двадцати с чем-то видам пингвинов лучше живется в зоопарке, а не в естественной среде, для которой они эволюционировали. Некоторые животные, по словам смотрителей, любят присутствие посетителей, но дело может быть отчасти в том, что без этого стимулов остается совсем мало.

Самое меньшее, что мы можем сделать, – перестать держать взаперти животных, которые не нуждаются в неотложной защите. Но погодите, разве нахождение животного в зоопарке само по себе не вносит вклад в сохранение вида?

* * *

Во время бесед с руководителями зоопарков я слышал три основных оправдания их деятельности. Номер один: мы занимаемся просвещением и рассказываем о дикой природе. Номер два: мы сохраняем виды благодаря программам разведения и сбору средств на полевые проекты. И номер три, самый откровенный: что делать с сотнями тысяч уже имеющихся животных, если зоопарки перестанут существовать?

Другими словами, аргументация отчасти строится на том факте, что одними животными приходится жертвовать ради других. Сто лет назад, когда не было такой угрозы вымирания видов, а популяции в зоопарках еще не устоялись, оправданий быть не могло. Теперь, согласно этой логике, эти заведения нам все же нужны. Может быть, не следовало накапливать животных в неволе, но остановиться уже невозможно.

Первый аргумент – просвещение – проверить сложно. Сегодняшние посетители зоопарков действительно что-то о животных узнают, но не очень много. В крупнейшем в истории опросе 5661 человека попросили заполнить анкету о биоразнообразии на входе в зоопарк, а потом еще одну на выходе. Авторы назвали свое исследование «самым захватывающим на сегодня свидетельством» образовательной ценности этих заведений. Но на самом деле результаты не впечатляют. Доля тех, кто проявлял какое-то понимание того, как конкретный человек может поучаствовать в сохранении биоразнообразия, после посещения выросла с 51 % до 59 %. Хороший документальный фильм, безусловно, дал бы тот же эффект, если не больший. Нам необязательно смотреть, как выглядит тигр или носорог, именно в зоопарке: для этого есть мягкие игрушки и телевидение.

Наблюдение за животными вблизи может выйти боком. В одном исследовании людям демонстрировали фотографии шимпанзе в естественных условиях, а потом просили оценить, под угрозой ли эти человекообразные обезьяны. Другой группе показывали те же фотографии, но на этот раз шимпанзе были рядом с людьми. Вторая группа на треть реже относила шимпанзе к угрожаемым видам.

Это можно объяснить инстинктом: чем доступнее кажутся животные, тем менее правдоподобно выглядит их исчезновение. Возьмите жирафов – самых заметных обитателей зоопарков. В Лондоне их вольер можно увидеть с улицы, поэтому они стали своего рода «пробником» для прохожих, раздумывающих, стоит ли заплатить за входной билет. В результате они выглядят безмятежными и надежно защищенными. В начале 1990-х годов, когда зоопарк начал испытывать финансовые трудности и был вынужден сократить коллекцию, Дэвид Аттенборо сказал: «Разве можно представить себе Лондонский зоопарк без жирафов?» Он был прав. Но поскольку представить себе зоопарк без жирафов невозможно, мир без жирафов представить тоже сложно. Наверное, именно поэтому так удивляешься, когда узнаешь, что в дикой природе их численность с 1985 года упала более чем на 40 %, а некоторым подвидам теперь грозит вымирание.

Второе оправдание зоопарков – их роль в сохранении животных – сразу же сталкивается с проблемой. Если есть желание выпустить животных на волю, обычно лучше взять их из другого места, а не выращивать взаперти. В 1993 году правительство Намибии решило спасти черных носорогов, положение которых там критическое. В местных зоопарках их не нашлось, поэтому одиннадцать особей взяли из национальных парков и перевезли на ранчо. Теперь, по некоторым оценкам, на частных территориях живет приблизительно пятьсот шестьдесят носорогов. (По закону они принадлежат государству, но землевладельцы зарабатывают деньги на продаже охотничьих лицензий.)

Есть ряд чистых примеров спасения животных в зоопарках. Белые ориксы, один из видов антилоп, вымерли в дикой природе к 1972 году, главным образом в результате охоты. Однако защитники окружающей среды поймали небольшое число этих животных и отправили в зоопарки, начиная с города Финикс в Аризоне, выбранного по принципу схожести климата с Аравийским полуостровом. Зоопарки вывели «мировое стадо» ориксов, а затем выпустили их в Иордании, Омане и других странах. Черноногий хорек, единственный местный вид хорьков в Америке, считался вымершим, пока в Вайоминге в 1981 году не обнаружился молодой самец. После этого некоторое количество особей было выслежено, размножено и отправлено в Национальный зоологический парк в Вашингтоне, который провел подготовку к возвращению вида в прерии США, а также в Мексику и Канаду. В качестве примера можно привести и калифорнийского кондора, к истории которого мы еще вернемся в этой книге. Тем не менее такие успехи происходят не очень часто. Под угрозой находятся десятки тысяч видов. Сколько из них было успешно размножено и возвращено в дикую природу зоопарками? Одна группа исследователей говорит о семнадцати, включая упомянутого кондора и лошадь Пржевальского в Монголии. Другие ученые с этим не согласны и считают, что зоопарки участвовали только в трех из этих случаев. Дамиан Аспиналл прав, когда сомневается в послужном списке зоопарков.

Зоопарки не сосредоточены на разведении животных в неволе. Суммарно в них, а также в центрах дикой природы по всему миру содержится около двадцати пяти тысяч видов позвоночных (оценка слегка завышена, так как учитывает подвиды и породы). Чуть более семисот из них включены в программы управляемого разведения. Из всех видов, подвидов и пород позвоночных в зоопарках лишь примерно один из семи находится под угрозой вымирания или близок к этому. Большинство программ возвращения животных в дикую природу не полагается на зоопарки: животных берут из других мест обитания, в научных центрах и службах дикой природы.

Самый большой вклад зоопарки внесли в сохранение земноводных. Но и здесь есть темная сторона. В конце 1990-х годов биологи заметили, что некоторые популяции лягушек исчезают. Причиной этого явления, как теперь стало ясно, был хитридиевый грибок, который воздействует на кожу: он возник в Восточной Азии в начале ХХ века и распространился в мировом масштабе, видимо, из-за торговли лягушками в качестве домашних животных и для медицинских исследований. Этот грибок – одно из самых разрушительных для дикой природы заболеваний в истории – поражает лягушек, жаб и саламандр почти по всей планете. Не исключено, что распространению патогена способствовали американские зоопарки, которые лоббировали неограниченный импорт земноводных. Для спасения пораженных видов – например, путем создания резервных популяций – они тоже сделали немного.

Мне казалось, что зоопарки должны быть хотя бы «страховым полисом»: держать много животных, которых можно разводить и при необходимости выпустить. Однако в 2011 году трем четвертям видов млекопитающих, птиц, земноводных и пресмыкающихся в зоопарках ничего не угрожало. Когда идешь мимо сурикатов, рыжих кенгуру и бурых медведей, проходишь мимо животных, относящихся к низшей категории приоритета с точки зрения охраны природы. Они занимают в зоопарках место, которое можно было бы отдать тем, кто нуждается в нем больше. Земноводные маленькие, хорошо размножаются в неволе, и 40 % их видов может вымереть, но в том же 2011 году в зоопарках держали меньше одного из двадцати известных видов земноводных по сравнению с четвертью известных видов млекопитающих и птиц. Наибольшую природоохранную ценность на затраченный доллар дали бы небольшие и быстро размножающиеся животные, например беспозвоночные, земноводные и летучие мыши, но нет признаков, что зоопарки сосредоточены именно на них.

Даже те зоопарки и аквариумы, где обитают находящиеся под угрозой виды, обычно содержат менее пятидесяти особей. Это число считается пороговым для производящей популяции. Калифорнийские кондоры были восстановлены из менее чем тридцати особей, но в случае других видов для поддержания генетического разнообразия будет требоваться гораздо больше. Однако и эти полсотни особей, как правило, рассеяны по нескольким зоопаркам, которые иногда находятся слишком далеко друг от друга для единого, целесообразного плана разведения. В 2011 году ученые пришли к выводу: «большинство популяций в зоопарках не обладает достаточным размером, скоростью размножения, генетическим разнообразием и прогнозируемой долгосрочной жизнеспособностью, чтобы внести позитивный вклад в сохранение вида». Другими словами, в страховом полисе полно дыр.

Чем дольше эти животные находятся в зоопарках, тем сложнее выпустить их на волю. Есть и реальный риск, что зоопарки частично их одомашнят: отбирают, как правило, самых смирных, а не обладающих качествами, необходимыми в естественной среде. В этом отношении поучителен опыт по переселению рожденных на свободе кузу в Австралии: чаще всего выживали те особи, которые больше всего боялись людей. Содержание в неволе может лишить животных навыков, которые им полезны в дикой природе. Птицы, например, утрачивают некоторые виды поведения, которые позволяют им избегать хищников.

Зоопарки действительно тратят деньги на сохранение животных как в неволе, так и в полевых условиях. В 2008 году около трехсот связанных с WAZA зоопарков и аквариумов сообщили, что в совокупности направили на охрану природы $350 млн. Какая часть из этих денег израсходована – неизвестно. Общая сумма ставит эту группу в верхние строки рейтинга благотворительных природоохранных организаций – ниже The Nature Conservancy, но перед WWF International. Однако для американских зоопарков это где-то 2–3 % дохода. Некоторые из них не дают вообще ничего. Даже добросовестным заведениям приходится тратить бо́льшую часть прибылей на обслуживание коллекции. Лондонское зоологическое общество, которому принадлежат Лондонский и Уипснейдский зоопарки, в 2018–2019 годах израсходовало на свою популяцию животных около £38 млн. Продажа билетов и членские взносы принесли всего £36 млн. Поэтому около £20 млн., действительно потраченных организацией на научные исследования и охрану природы, во многом были собраны за счет пожертвований и правительственных грантов, а не выделены самими зоопарками. По всей видимости, демонстрация людям животных в неволе – неэффективный способ сбора средств: многие благотворительные фонды на каждый фунт расходов на обеспечение деятельности вкладывают £5 в свои проекты.

На самом деле в 1990-х годах Лондонский зоопарк испытывал финансовые трудности как раз потому, что полагался на государственные субсидии. После того как они перестали поступать, поползли слухи, что зоопарку придется усыпить некоторых своих животных. Отголоски той ситуации появились после вспышки коронавируса. Ноймюнстерский зоопарк в Германии признал, что если денег станет совсем мало, то планируется скормить некоторых животных другим и усыпить тюленей, которым нужна свежая рыба. Экономическая ситуация зоопарков неустойчивая, и это не самое надежное дело для финансирования охраны природы.

В 2019 году Financial Times отправила меня в качестве репортера в Монголию, чтобы я осветил роль Зоологического общества Лондона в решении проблемы нелегальной торговли ресурсами дикой природы. Монголия зажата между Россией и Китаем: когда-то оттуда шли меха в СССР, теперь животных по частям отправляют на лекарства и украшения китайцам. Мы видели, как на городском рынке продают мертвого степного орла. Мы слышали, что Лондонский зоопарк обучал таможенников и ищеек выявлять на границе диких животных. Несколько месяцев спустя одна из собак обнаружила мужчину-монгола, который вез в Китай четыре куска хвоста недавно убитого оленя, примотав их пленкой к животу. Его напарник спрятал в носке три медвежьих зуба. Другая собака на железной дороге помогла предотвратить поставку в Монголию сорока девяти патронов, почти наверняка предназначенных для нелегальной охоты. Это важная работа, но чтобы ее проводить, не нужно держать животных в клетках в парке развлечений на другом конце планеты.

Мне неловко ругать зоопарки. Они полны дружелюбных смотрителей и благих намерений. Они не причиняют конкретным животным и доли того вреда, какой наносят фермы. Однако они претендуют на высокое положение и благородную цель, и именно по этим меркам их надо оценивать.

Худшие зоопарки представляют собой почти бесконтрольные современные зверинцы. GW Zoo в Оклахоме, который показывали в «Короле тигров» на Netflix, с точки зрения благополучия (и еще довольно многих параметров) был просто катастрофой. Его основатель Джозеф Мальдонадо-Пассаж, известный также как Джо Экзотик, позволял посетителям обниматься с тигрятами. Держали животных в крохотных клетках, где у них было мало шансов спрятаться от посетителей, а маленьких детенышей отделяли от матерей и отправляли в неизвестном направлении. Есть неподтвержденные предположения, что тех, кто был для обнимашек слишком велик, отстреливали и закапывали.

Когда смотришь эту передачу, видишь, что Джо Экзотик и его друзья, которые руководят аналогичными заведениями, приводят ровно те же оправдания, что и респектабельные владельцы зоопарков. Они говорят о просвещении. Они говорят о спасении тигров («диких… больше нет», сказал один коллекционер и по совместительству держатель зоопарка). Они жалуются, что в убежище Кэрол Баскин, любительницы тигров, междоусобица которой с Джо Экзотиком – центральная тема сериала, животных держат в еще худших условиях. Между солидными зоопарками с их благонамеренными планами, желанием Джо Экзотика держать животных и любовью посетителей с ними обниматься есть связь. Если громко кричать, что держать экзотических животных в неволе прекрасно, некоторые люди могут что-то неправильно интерпретировать. Если позволить существовать контактным зоопаркам с коровами и овцами, некоторые будут удивляться, почему то же самое нельзя делать в обычных зоопарках с другими животными. Хорошие зоопарки и плохие зоопарки – элементы одной системы, и эту систему нужно изменить.

Когда Джо Экзотик испытал заключение на собственной шкуре, он сделал еще более категоричный вывод. В 2020 году его приговорили к двадцати двум годам лишения свободы за то, что он нанял киллера, чтобы убить Баскин. «Если бы я двадцать лет назад знал, как выглядит жизнь в клетке, у меня никогда бы не было зоопарка, – признался он журналисту Мариане ван Зеллер из тюрьмы. – Неважно, тигр это или песчанка: животные не рождены для клеток».

* * *

Не шумите об этом в церкви, но Ноя сложно назвать профессионалом: он никак не уместил бы в своем ковчеге все восемь миллионов видов (даже если бы успел достать белых медведей, которые постоянно появляются на ковчегах моих дочерей). Он никак не смог бы воссоздать устойчивые популяции всего из двух особей (у Адама с Евой была бы та же проблема). Плюс его репутация как защитника природы была немного подпорчена, когда он отпраздновал окончание потопа поеданием некоторых животных, а Бог, повелев людям «плодиться и размножаться», отдал им в руки «все движущееся».

Однако, с точки зрения Ноя, любители – это мы с вами. Он провел на своем судне всего лишь год, а потом выпустил животных на волю. Если бы только зоопарки были так сосредоточены на этой цели, они перестали бы копить животных, не зная толком, чего хотят добиться.

В 1986 году калифорнийский профессор Майкл Суле, которого иногда называют «отцом биологии охраны природы», придумал концепцию «демографической зимы». Он предположил, что человеческая популяция будет продолжать расти не один век и приведет к уничтожению тропических лесов и, возможно, вымиранию двух тысяч видов крупных сухопутных млекопитающих. Задачей зоопарков будет сохранять их популяции, пока человечество не перестанет увеличиваться. Это было бы непросто: «демографическая зима» может продлиться от пятисот до тысячи лет. Сейчас демографы считают, что наша численность достигнет плато где-то в этом столетии, хотя угроза для тропических лесов и многих видов почти так же актуальна, как казалось Суле, не в последнюю очередь из-за изменений климата. Ученый слишком доверял зоопаркам. Ни тогда, ни сейчас они не могут поддерживать генетически разнообразный вид тысячелетиями. Они неспособны даже несколько десятков лет поддерживать популяцию слонов. Они зашли в тупик, застряли с животными, которые не нуждаются в защите.

Поэтому «Ноевым ковчегом» сегодняшние зоопарки нельзя назвать даже в качестве метафоры. Отдельных животных они держат в неволе десятилетиями, некоторые виды – уже почти два века. Их освобождение кажется отдаленной перспективой. Зоопарки представляют собой странную модернизацию своих предшественников – зверинцев. Они пробуют делать слишком много – просвещать и развлекать, снабжать информацией ученых, заниматься разведением, приносить доход – и приносят животным удивительно мало пользы.

Зоопарки, аквариумы и другие подобные учреждения не исчезнут по щелчку пальцев. По данным Species360, в них содержится 1,7 миллиона птиц, 1,4 миллиона млекопитающих, 460 тысяч земноводных и 155 тысяч пресмыкающихся. (Кто знает, сколько их еще в придорожных зоопарках?) Многие из этих животных заслуживают лучшей доли.

Некоторые должны найти новый дом в убежищах. В зоопарке Бронкса живет всего один индийский слон – самка, которую по иронии зовут Хеппи, «счастливая». Слониха приехала в США из Таиланда в 1970-х годах вместе с шестью другими молодыми слонами, два из которых в итоге оказались в цирках. В молодости она катала на спине посетителей. Ее вольер – всего четыре тысячи восемьсот квадратных метров, как маленькое поле для американского футбола. В местах обитания индийских слонов температура редко опускается ниже 15 °C. В Бронксе зимой регулярно бывает ниже нуля. После того как другую слониху, Сэмми, в 2006 году усыпили, Хеппи осталась без компании сородичей.

В 2005 году она стала первым в мире слоном, узнавшим себя в зеркале. Когда ей с одной стороны головы белой краской нарисовали крест, она подошла к ростовому зеркалу и неоднократно дотронулась до этого места – такой уровень самосознания проявляется у немногих животных, если не считать человека. Скоро ей исполнится пятьдесят. Она прожила дольше, чем большинство слонов в неволе. Но на видеозаписях видно, что ведет она себя ненормально: качает хоботом из стороны в сторону и стоит, подняв одну или две ноги, возможно, чтобы снять нагрузку с больных ступней.

Группа защитников животных Nonhuman Rights Project требует перевести Хеппи в Слоновье убежище в Теннесси и предлагает признать ее физическим лицом на том основании, что она, как и большинство людей, может пользоваться свободой выбора. Их аргумент заключается в том, что зоопарк никаких законов не нарушает, однако ошибочны сами законы. Дело Хеппи поддерживают специалисты по слонам Синтия Мосс и Джойс Пул. Последняя утверждает, что после перевода в просторное убежище поведение Хеппи должно частично вернуться в норму.

«Мы пытаемся создать движение за социальную справедливость», – говорит основатель Nonhuman Rights Project Стивен Уайз, энергичный человек и бывший профессор юриспруденции в Гарварде. Его исторические ориентиры ясны: у себя в кабинете он держит сто сорок семь книг о рабстве и его отмене и любит цитировать фразу Мартина Лютера Кинга: «Дуга моральной вселенной длинна, но склоняется к справедливости». Дуга «ковчега» тем временем не склоняется вообще никуда: руководство зоопарка считает, что за Хеппи ухаживают достаточно, а транспортировку в убежище она может не пережить. По их утверждению, с другими слонами она ладит плохо, зато у нее давно сложились отношения со смотрителями. Nonhuman Rights Project не считает Хеппи проблемным животным: ее держали всего с четырьмя слонами, и с двумя из них все было хорошо.

Заявление, что проблема в самой Хеппи, а не в условиях ее содержания, звучало бы убедительнее, если бы она была первым «неблагополучным» слоном в этом зоопарке. В начале 1900-х годов из Индии туда привезли самца по кличке Гунда. Поначалу он проявлял хороший нрав и катал детей, но через несколько лет работники стали жаловаться на агрессию. Гунду посадили на цепь. Когда посетители возмутились такому подходу и предложили увеличить вольер, зоопарк изобразил слона как непослушного заключенного: «Теперь дело за Гундой. С него не снимут цепи, пока он не станет безопасен», – сообщила в 1914 году администрация зоопарка, попав в заголовок The New York Times. Гунде не посчастливилось. Менее чем через год его застрелили, потому что он, как сообщалось, погнался за сотрудником и в любом случае приносил мало пользы для экспозиции. «Это было убийство из милосердия», – пояснил Уильям Хорнадей, директор зоопарка и по совместительству заядлый таксидермист. Состояние Хеппи заставляет задуматься, далеко ли мы ушли.

Судьи Нью-Йорка выразили поддержку основным аргументам Nonhuman Rights Project в отношении Хеппи и ставят под вопрос текущее законодательное разделение мира на «лиц» и «предметы». «Суд согласен, что Хеппи с точки зрения закона не просто предмет или собственность. Она – умное независимое существо, которое требует уважительного и достойного обращения и может иметь право на свободу», – писала в 2020 году судья Элисон Туитт. Тем не менее, опираясь на прецедент, она постановила, что животные не могут быть признаны физическими лицами, так как не могут нести юридических обязанностей. Согласно тому же прецеденту, менять законы – дело политиков, а не судей. Группы, лоббирующие интересы фермеров, зоопарков и аквариумов, предупредили, что признание правоты Nonhuman Rights Project может привести к освобождению «практически всех животных», которых в настоящее время держат на фермах, в зоопарках и домах. Юридическая баталия продолжается. Среди других «клиентов» этой организации есть шимпанзе, а вскоре, может быть, появятся косатки. Если свободу животным не даруют судьи, движение, вполне возможно, проведет в Калифорнии общественное голосование по этому вопросу.

В демократических странах существуют и другие способы предоставить животным права. Философы Сью Дональдсон и Уилл Кимлика из Королевского университета в Кингстоне в провинции Онтарио считают, что к одомашненным животным следует относиться как к согражданам. Они – члены нашего общества и поэтому, согласно одному из принципов демократии, должны иметь право голоса при формулировании правил. Одомашненные животные неспособны голосовать, однако государства могли бы назначить омбудсменов, которые будут блюсти их интересы, или выделить в парламенте места для людей, их представляющих. Реальная цель, по словам Дональдсон и Кимлика, – разрушить базовое представление, что мы можем использовать животных определенным образом. Они хотят дать одомашненным животным возможность выбирать, как им взаимодействовать с людьми, и убеждены, что убежища могут стать экспериментом во имя более справедливого будущего.

В то же время, если желание отправить своих слонов в убежища появится у всех зоопарков, затраты будут колоссальны. По утверждению организации Performing Animal Welfare Society (PAWS), которая приняла слонов из Детройтского и Аляскинского зоопарков после закрытия экспозиции, уход за одной особью стоит $70 тыс. в год. Слоновье убежище в Теннесси, которое согласилось приютить Хеппи, еще дороже. Оно предлагает «пятизвездочный» уход для слонов, живших в зоопарках и выступавших на сцене. Посетителей туда не пускают, но на коротких видеороликах видно, как слоны бродят по целому гектару с лесом, озером и лугами (это более чем в две тысячи раз больше, чем место, где Хеппи живет сейчас). Если мы захотим предоставить уход такого типа для почти двухсот пятидесяти слонов, которые в настоящее время содержатся в зоопарках США, ежегодные текущие расходы составят где-то $17 млн. (по расценкам PAWS) или $85 млн. (если ориентироваться на Слоновье убежище). А ведь слоны могут жить семьдесят лет и дольше. В Европе убежищ для слонов нет вообще.

Зоопаркам тем временем лучше перестать прикрываться расплывчатыми, непроверяемыми обещаниями просвещать посетителей. Прежде всего, они должны взять на себя обязательства хорошо обращаться со своими животными – это само по себе станет отличным примером для посетителей. В Нидерландах парк Апенхел позволяет человекообразным обезьянам свободно гулять вместе со зрителями. Горилл все-таки нужно отделять, но барьер там представляет собой ров с водой, а не стены и решетки. Зимой парк на шесть месяцев закрывают. Это невообразимо далеко от тех зоопарков, которые нам знакомы. Именно так происходит, когда животное ставят на первое место. Такого рода зоопарки «проверку животными» проходят.

«Если бы мы начали заново, – говорит мне биолог Джорджия Мейсон, – мы бы держали [в зоопарках] меньше видов. Была бы какая-то форма по-настоящему грамотной сортировки. Мы бы решали: так, этим животным помогать не надо, этим надо, но не в зоопарках, а вот этим нужна помощь, и зоопарк здесь очень пригодится».

В зоопарках будущего будут находиться немногие виды, которые одновременно близки к вымиранию, с большой вероятностью хорошо размножаются в неволе и имеют разумные перспективы вернуться в дикую природу, потому что, скажем, уже идет скупка земли и борьба с браконьерами. Рассылка панд на самолетах по всему свету улучшила имидж китайского правительства, но не дала самим пандам оптимальных условий для размножения.

Сегодня в Детройтском зоопарке «всего» две тысячи животных. «Вам надо десять тысяч? Это глупость, – говорит Каган. – Это вам не старый зверинец». Увидеть животных тоже непросто. «Иногда ищешь пять – десять минут, потому что для этого приходится обойти тысячи квадратных метров. Некоторые люди начинают очень нервничать, другие улавливают, в чем дело. Мы говорим, что альтернатива есть: можно заплатить $1,5 тыс. за двухнедельный тур в Руанду, вытерпеть укусы полчищ комаров, взобраться на гору и полчаса посмотреть на горилл. Я называю это явление эффектом “Макдоналдса”: люди очень привыкли видеть все и сразу, и больше им ничего не интересно. “Я должен на это посмотреть, а потом можно идти дальше”. Это не осмысленное впечатление, а как зайти в продуктовый магазин. В этом нет особой ценности».

Тем не менее Каган полагает, что зоопарки могут изменить ожидания посетителей. «Если объяснять эти вещи, посетители по большей части начинают говорить: “Ах, мы не знали. Раз так, то ладно, мы согласны на перемены”. Это не единственная реакция, но надо верить в людей». Посмотрите на это так: если зоопарки не могут убедить даже в таких вещах, как можно рассчитывать на более широкое просвещение?

* * *

Мое сопротивление перед посещением зоопарков пошатнулось в Сан-Франциско.

Мы пришли туда в облачный будний день, когда дети обычно в школе. Носорог со спиленным рогом пинал большой голубой мяч. Росомаха беспокойно описывала восьмерки. Вскоре должны были кормить пингвинов. Лишь когда зоопарк пуст, осознаешь, сколько тут бетона и какие широкие проходы для семей и колясок. Атмосфера жутковато неестественная для места, которое гордится тем, что приближает тебя к природе.

Если бы я увидел какое-то из этих животных в естественной среде обитания, я был бы готов наблюдать за ним часами, но здесь, в окружении киосков со сладостями, мне очень хотелось идти дальше. Элиза, Клео и я дошли до вольера с западными равнинными гориллами. Полдюжины человекообразных обезьян мирно сидели в десяти метрах друг от друга. Неволя, как правило, не по душе этим животным. Я читал о том, что эти обезьяны рвут на себе волосы – такое поведение никогда не наблюдается в природе. Некоторым назначают прозак. Были ли счастливы те, на которых смотрели мы? Или им было грустно? В 2016 году в зоопарке Цинциннати западную равнинную гориллу по кличке Харамбе застрелили, когда она захватила четырехлетнего мальчика, вошедшего к ней в вольер.

В Сан-Франциско такая трагедия кажется немыслимой. Молодой самец гориллы сосет металлический кран, а потом переворачивается на спину, ухватившись за левую ногу. Доминантный самец царапает коврик. Вольер довольно симпатичный, но ощущается странно вырванным из контекста. Работница очень старалась нам рассказать, что места обитания этих животных исчезают отчасти из-за добычи металлов. «Если у вас есть старые мобильные телефоны – утилизируйте их, это поможет, – говорит она с надеждой. – По-моему, у нас в зоопарке есть место, чтобы выбросить старые аккумуляторы».

«Я хочу посмотреть еще на кого-нибудь», – говорит Элиза, сначала спокойно, а потом требовательно. Судя по подписи, у молодых горилл бывают приступы непослушания «прямо как у человеческих детей». До меня доходит, что моя дочь может мне сказать, где ей хочется быть. Гориллы не могут. В детстве походы в зоопарк были для меня одним из самых радостных событий. Теперь у меня такое ощущение, что это все был мираж – то, что животных можно вместить в маленькие шумные вольеры, что животные изобильны, доступны.

«Зоопарки не любят меняться отчасти из страха потерять посетителей. Они занимаются ровно тем же, чем занимались с 1828 года, – стремятся заполучить большую, экзотичную, опасную и, как они ее называют, “харизматичную” мегафауну», – говорит Дэвид Хэнкокс, архитектор и бывший проектировщик зоопарков. Термин «харизматичная мегафауна» впервые появился в середине 1980-х годов для обозначения тех видов, которые узнает взрослый человек в любой стране: тигров, панд, носорогов и так далее. Были надежды, что эти животные укрепят поддержку охраны природы как таковой. Тем не менее одно исследование в Лондонском зоопарке показало, что важным фактором популярности животного у публики является близость его вольера к входу.

Хэнкокс считает, что лучше обращаться с животными зоопарки подталкивают сами посетители. «Если они не желают меняться, им поможет общественность», – говорит он. Безусловно, люди устали от цирков с животными и начинают воспринимать их как нечто отталкивающее. Цирк Ringling Brothers, один из преемников цирка Барнума, закрылся в 2017 году. Незадолго до того, как в 2020 году в Англии запретили этот вид представлений, лицензии имело менее тридцати животных. Борцы за благополучие животных взялись за цирки всерьез, но на самом деле суды против Ringling Brothers были проиграны, а члены британского парламента не увидели научных доказательств непригодности некоторых видов для выступления на арене. Все это не имело значения: люди выбирают себе отдых не по научным критериям. Цирк просто перестал быть забавным. Может быть, перестанут быть развлечением и зоопарки в своей текущей форме. Нам уже необязательно есть скот, обойдемся мы и без возможности поглазеть на экзотических зверей и птиц. У нас есть потрясающие документальные фильмы, в которых животные ведут себя свободно и естественно. В одном немецком цирке живых животных уже заменили на голограммы.

Вернувшись из Сан-Франциско в Великобританию, я повел дочерей в аквариум, где едва ли хоть какой-то вид надо было спасать от вымирания и где нам вручили пластмассовый значок за то, что мы потрогали морскую звезду. В предпоследнем помещении на полу сидела переодетая в русалку девочка-подросток. Наверное, самой неустойчивой в этом заведении была его бизнес-модель.

Любовь требует наблюдать и размышлять. Зоопарки приучили нас к нетерпению и возможности посмотреть на животных на наших условиях. Франс де Вааль, который проводил в зоопарках пионерские исследования – в том числе тест с зеркалом для слонихи Хеппи, – однажды в разговоре со мной пошутил: взрослые смотрят на животных в вольере, говорят «весь бы день ими любовался» и тут же переходят к следующему. В Фучжоу на юго-востоке Китая посетители забили камнями самку кенгуру: они хотели заставить ее двигаться. Зоопарки должны быть спроектированы так, чтобы поощрять людей сесть и задуматься. Но то, что они могут предложить, всегда будет ограничено.

Подлинная радость от природы – это не отдельные особи, выставленные напоказ. Это когда животные сами принимают решения, взаимодействуют в группах и видах, образуют природный мир. Смысл в экологических процессах, величии, чувстве нашей собственной незначительности. Зоопарки не могут всего этого дать. Это отчасти объясняет возмущение решением Копенгагенского зоопарка в 2014 году усыпить жирафа Мариуса. Зоопарк сбивает нас с толку, вырывая животных из их естественной жизни.

Когда-то зоопарки были для животных жестокой, неудобной тюрьмой. В наши дни я соглашусь с Дэвидом Хэнкоксом в том, что они больше похожи на дома престарелых, пронизанные гложущим отчаянием. Правда заключается в том, что мы не так сообразительны, как нам кажется. Мы способны поймать животных в самых отдаленных уголках мира, везти их через всю планету и поддерживать их жизнь, но не можем воспроизвести их среду и социальную динамику дикой природы. В век колониальных империй зоопарки олицетворяли широту нашей власти над животными. Теперь они олицетворяют ограниченность этой власти.

Аспиналл призывает не водить детей в зоопарки, но я не послушал его совета. В принадлежащем ему «Порт-Лиме» растут деревья, а в вольерах животным есть где спрятаться от посторонних взглядов. Мы с дочерьми почти случайно заметили тапира, который отдыхал на опушке. В нескольких сотнях метров показался пасущийся носорог – дальше, чем я однажды увидел носорога на воле. Это было не участие в опознании подозреваемых, а почти погружение. Некоторые животные, например гепарды и кошка-рыболов, так и не показались: если ты проделал весь этот путь ради них – увы. Но для Элизы и Клео этот день оказался не менее захватывающим, чем любая другая поездка, да и то в основном потому, что им купили мороженое. В тот день я понял, что детям необязательно видеть вблизи несколько сотен видов или даже самые экзотические из них.

Диким животным тем временем нужно пространство для свободной жизни. При всех плюсах некоторые вольеры в «Порт-Лиме» тоже выглядели откровенно маленькими. Аспиналл возвращает своих животных в дикую природу не спеша, но его прогноз довольно удручающий. «Мне кажется, убийство природы человеком неизбежно, его не остановить, – говорит он. – Через пятьдесят лет, я думаю, останутся островки: будут защищать островки носорогов, островки горилл, островки слонов. Просто маленькие островки. Достаточно взглянуть на рост человеческой популяции в некоторых этих странах, и неизбежное будущее станет очевидно».

Действительно ли это лучшее, на что мы можем надеяться? Библия говорит, что Ной отличался праведностью и непорочностью. Наверное, мы непохожи на Ноя. Может быть, цитируя Карла Сафину, который пишет о природе, мы – потоп.

7. Останутся лишь следы

Кто решил – кто вообще имеет право решать за бесчисленные легионы людей, которых никто не спрашивал, – что высшая ценность – это мир без насекомых, хотя это будет стерильный мир, лишенный красоты изгиба птичьего крыла в полете?

Рейчел Карсон

Покупайте землю, ее больше не делают.

Марк Твен

Где-то в начале сериала «Нарко» по Netflix один американец, сотрудник управления по борьбе с наркотиками, летит из Майами в колумбийскую Боготу. Он смотрит вниз на дождевые леса Амазонии, и, кажется, они его не впечатляют.

Как и многое другое в «Нарко», это довольно сильно выводит из себя. Амазония начинается в нескольких сотнях километров от Боготы, поэтому, если он ее видит по дороге из Майами, пилот явно сбился с курса. Амазонская низменность – это один из самых прекрасных видов на нашей планете, способный заворожить даже циничного борца с наркомафией. С воздуха видны бескрайние кроны деревьев и реки чайного цвета, волны облаков, а иногда и радуга. Нельзя не задуматься о существах, живущих вдали от наших глаз, не ведая о нашем существовании: ягуарах, туканах, змеях. Полгектара дождевого леса вмещает, наверное, шесть тысяч видов насекомых. «Дерево есть дерево. Чтобы насмотреться, их много не надо», – сказал однажды Рональд Рейган. Он был неправ: масштаб имеет значение. Чем больше лес, тем богаче разнообразие видов на каждом его гектаре.

Но больше всего нервирует в «Нарко» намек, будто то, что кажется местом обитания животных, на самом деле в основном представляет собой кокаиновые лаборатории. «С высоты трех тысяч метров Колумбия казалась раем нетронутых дождевых лесов, – рассказывает американский агент. – На земле все было иначе. Пабло [Эскобар] и его сообщники построили там суперлаборатории размером с небольшие города». Иными словами, для спасения дождевых лесов надо справиться с наркотиками.

Впервые я побывал в Колумбии в 2005 году в качестве аспиранта, и мысли у меня были схожие. Я читал газетные статьи, обвиняющие в обезлесении представителей среднего класса, которые покупают кокаин. Гражданская война в этой стране, подпитываемая наркотиками, стала не только человеческой трагедией, но и ударила по окружающей среде. Подобрать примеры было несложно: от ферм, где выращивали коку, до кокаиновых лабораторий, сливающих химикаты в лес, и утечек нефти после подрыва трубопроводов партизанами. Мы любим животных, а они – варвары.

Но постепенно ко мне пришло неприятное понимание, что колумбийский конфликт, такой ужасающий с точки зрения человека, для природы был лучше других вариантов. Партизаны, при всех своих грехах, не настолько глупы, чтобы вырубать собственные укрытия. (Я помню, как мне рассказывали об одном бежавшем боевике. Когда его спросили, как живется в сопротивлении, он признался, что его тошнило оттого, что вокруг, кроме зелени, ничего не было. В Боготе он от этой проблемы избавился.) Из-за войны тысячи квадратных километров леса оставались нетронутыми: международные горнодобывающие компании не хотели инвестировать в условиях, когда их сотрудников могут похитить, а скотоводы, в отличие от соседней Бразилии, неохотно колонизировали Амазонию.

Дождевые леса Колумбии были защищены не вопреки нарковойнам, а отчасти благодаря им. Крупные предприятия не интересовались дождевыми лесами, поэтому правительство спокойно отдало более четверти территории страны коренным народностям, а десятую часть выделило под национальные парки. Индейские резервации и заповедники могут частично совпадать, но вместе они покрывают бо́льшую часть колумбийской Амазонии. Общины аборигенов бывают разные. В соседней Бразилии некоторые поддерживают горнодобычу, но в Колумбии многие из этих групп – особенно если их общество не было разрушено болезнями и поселенцами в предыдущие столетия – воспринимают землю совершенно по-другому. Горы, реки и леса – это дом для их священных существ, вредить им было бы кощунством. Эти общины не хотят добычи руды и вырубок. Они хотят жить рядом с дождевым лесом. В Колумбии больше видов птиц, чем в любой другой стране. За три года проживания я видел многих из них – колибри, гоацинов, краксов – и не видел ни грамма кокаина.

Однако после заключения в 2016 году мирного соглашения времена изменились. В Амазонию теперь приезжают строить ранчо, и колумбийские политики этому рады. На смену дикой природе идут огромные монокультурные плантации по производству пальмового масла. Деревья исчезают. На снятых с воздуха видео теперь видны светло-зеленые прямоугольники, врезающиеся в амазонский лес. В основном это пастбища для скота. «Коровы съедают колумбийскую Амазонию», – как выразилась Бриджит Баптисте, один из самых известных биологов в стране. Выпас скота позволяет человеку быстро и дешево стать фактическим хозяином земли. В регионах, где государства почти не видно, владение – это девять десятых закона.

Нетронутые дождевые леса – гостеприимное место. Просто оно не для людей. В них есть множество тонких высоких деревьев, которые борются за свет, мясистых растений и лишайников, колонны муравьев, звуки птиц и жуков. Дождевые леса покрывают около 6 % поверхности планеты, но вмещают 80 % всех известных наземных видов. В бассейне Амазонки найдено больше видов рыбы, чем в Северной Атлантике. Я плыл на байдарке рядом с розоватыми речными дельфинами, слышал голоса обезьян, рыбаки рассказывали мне про арапаиму – гигантскую рыбу, которая дышит воздухом. По утрам я перепрыгивал с биноклем с одной вершины дерева на другую. В дождевом лесу растительность так густа, что если сойти с тропы всего на несколько метров, то можно никогда уже на нее не вернуться. Однако когда деревья вырублены, очень скоро уже сложно догадаться, что они когда-то тут вообще росли: чаще всего остается просто пропитанное влагой пастбище, едва ли более интересное, чем газон. Десятки метров растительности и жизни сводятся к десяти сантиметрам. Такой ландшафт полезен для людей, скота и немногим более того. Даже если позволить гектару амазонского леса снова расти в этом месте, через шестьдесят лет он все еще будет запасать в два с лишним раза меньше углерода по сравнению с прежним состоянием, а за двадцать лет не восстановится и половины древесных видов.

Колумбия просто следует глобальному тренду. Площадь сельскохозяйственных земель на планете выросла за последние двести лет в четыре раза, и их границы продолжают расширяться. В данный момент они уже покрывают половину пригодной для жизни территории. Во время медового месяца на Борнео я видел, как плантации масличных пальм врезаются в лес, а орангутанам остается ютиться в нескольких анклавах и полагаться на оставленные людьми бананы. Эти масштабные посадки каждый год уничтожают двести тысяч гектаров индонезийских девственных лесов. Звук цепных пил почти не смолкает, реки забиты пустой породой из нелегальных шахт, рыба в них почти полностью гибнет. Животные не просто исчезают с уничтожением мест обитания, – они заживо сгорают при выжигании леса или вынуждены бороться за пищу и территорию там, где еще могут жить. Некоторые орангутаны выживают рядом с посадками, некоторых фермеры стреляют. Кого-то удается спасти благотворительным организациям, но после возвращения в лес выживает из них лишь каждый пятый.

Верить в то, что мы живем с другими существами в гармонии, мешает неумолимая реальность: они исчезают с нашей планеты. Сельское хозяйство занимает более трети свободной ото льда поверхности земли. Посевы, животноводство, вырубка лесов, промышленные лесопосадки и другие виды деятельности Homo sapiens поглощают 25 % энергии, доступной всем видам животных. «Животные неспособны поблагодарить нас за то, что мы даем им жить, и, безусловно, не позволили бы жить нам, если бы мы поменялись местами. Но именно мы, а не они нуждаемся в том, чтобы жизнь была осмысленной», – писал романист Джонатан Франзен. Я смотрю на животных в книжках моих дочерей. Белые медведи – могут вымереть. Пингвины и пчелы – численность многих видов сокращается. Львы – уязвимы для вымирания, вытеснены с большей части своего ареала. Могу поспорить, что чуть ли не в каждой детской в Северной Америке и Европе найдется какое-нибудь изображение черепахи, хотя бы на картинке в детской книге. Шесть из семи видов морских черепах находится под угрозой или на грани вымирания. Высокие умственные способности недостаточны, чтобы спастись. Новозеландские попугаи кеа, которые понимают вероятности, могут вымереть из-за завезенных хищников, например горностаев и кошек. Вдобавок эти любознательные птицы становятся жертвами благонамеренного человеческого вмешательства и гибнут от отравленных приманок, которые кладут для борьбы с хищниками-млекопитающими, и от мусорной еды, которой их подкармливают туристы. Животных не защищает даже сходство с людьми: все человекообразные обезьяны – орангутаны, бонобо, шимпанзе и гориллы – находятся под угрозой или на грани вымирания.

Бо́льшую часть жизни вымирание мне казалось чем-то нелепым. В школе историю дронта, которого в XVII веке истребили на Маврикии, преподносили как исключительный пример человеческой глупости, который нельзя повторить. Когда мне было около девяти, я случайно узнал о том, что могут вымереть слоны. Я помню, что подумал: этого никогда не случится. Если станет совсем плохо, взрослые всё исправят. Разве может быть дело важнее?

На 2019 год под угрозой вымирания находится почти четверть видов млекопитающих и 13 % видов птиц. Более двухсот известных видов млекопитающих на грани исчезновения – в шаге от вымирания в дикой природе или полного вымирания. По данным Межправительственной научно-политической платформы по биоразнообразию и экосистемным услугам (МПБЭУ), скорость этих процессов уже «как минимум в тысячи раз выше, чем в среднем за последние десять миллионов лет». Риск растет не капля по капле, а как из самосвала: миллион из приблизительно восьми миллионов видов животных и растений на планете под угрозой. Это число включает полмиллиона наземных видов, которые «обречены на вымирание», то есть в теории они могут выжить при восстановлении мест обитания, но при текущих тенденциях исчезнут. Все больше вероятность, что ученые признают вид только после того, как он вымер. Скрытный филидор, птица из Северо-Восточной Бразилии, был формально описан в 2014 году. С тех пор его не видели и пять лет спустя объявили вымершим. Итальянские премьер-министры и те держатся дольше. Охрана природы помогает замедлить темпы. Согласно одному анализу, средства, направленные с 1996 по 2008 год на эти цели, позволили сократить вымирание млекопитающих, птиц и земноводных где-то на 20 % и спасти за прошедшее десятилетие до двадцати пяти видов птиц и млекопитающих. Тем не менее в целом это как заклеивать пластырем рану, на которую нужно накладывать швы.

Энди Первис, один из руководителей проектов МПБЭУ, указывает на то, что виды, которые человек в прошлом подтолкнул к вымиранию, уже имели какие-то «внутренние уязвимости» – дронты, например, не умели летать и жили лишь на определенных островах, – а сейчас под угрозой находится более широкий спектр видов, в том числе материковых. С 1970-х годов вымерло около 3 % всех видов лягушек, многие из-за инвазивного хитридиевого грибка, который заражает их кожу. Грибок породил целый каскад последствий: вслед за лягушками исчезли и змеи, которые ими питались. Из-за этого заболевания и других угроз вымереть может два из каждых пяти видов земноводных. В Африке, в отличие от других континентов, вымираний мегафауны не было тысячелетиями, так как крупные животные эволюционировали там вместе с людьми и успевали вырабатывать механизмы защиты от охотников. Однако эти приемы не могут спасти животных от изменения мест обитания и климата.

Список видов, которые находятся под угрозой вымирания, откровенно поражает. Нетопыря острова Рождества в последний раз видели в 2009 году, и теперь он признан вымершим. Ванкуверский сурок и филиппинский крокодил балансируют на грани: в дикой природе их осталось меньше двухсот особей. Но, хм, кто знал, что они вообще существовали? Многие из животных – насекомые, а многие из насекомых – жуки. Когда я листаю Красную книгу Международного союза охраны природы (МСОП) – лучшее, что человечество сделало для отслеживания состояния животных и растений, – я как будто слышу голос Мари Кондо. Действительно ли нам нужно более четырехсот тысяч видов жуков? Действительно ли каждый из них пробуждает радость? Были бы мы счастливы, если бы все виды мира безопасно свезли в Австралию, а потом стерли с оставшейся части планеты? Разумеется, нет.

Сосредоточиться на вымирании мешает еще одна проблема. Несмотря на все наши усилия, виду вымереть совсем непросто. Сначала он должен быть признан людьми, а большинство не признано. Его популяция тоже должна пройти оценку, а ведь, например, для почти половины известных видов рыб этого не сделано. Во многих случаях требуется, чтобы зарегистрированных контактов человека с данным видом не было во всех его ареалах в течение тридцати лет. (Представьте, что для признания распада СССР пришлось бы ждать 2021 года.) Поэтому виды балансируют на краю и считаются вероятно вымершими или вымершими в дикой природе – в случае улиток последнее может означать, что вид ограничен пластмассовой коробкой в Лондонском зоопарке. У большинства видов никогда не будет момента, когда смерть последней особи – той, которую защитники природы называют «эндлинг», – заставит мир почтительно замереть и осознать утрату.

Я осознаю, что огорчает меня не вымирание как таковое, а то, что наша планета пустеет. Виды будут переживать взлеты и падения, но я надеялся, что наше существование не будет непрерывно подрывать животную жизнь в целом. Индекс живой планеты Зоологического общества Лондона свидетельствует, что популяции сухопутных и пресноводных позвоночных с 1970 по 2014 год уменьшились в среднем на 60 %. Это число искажено из-за крайних перепадов в ряде популяций, но ни один защитник природы не сомневается в том, что дикие животные в беде. Чтобы создать единый показатель изобилия животных, нам просто не хватает данных, особенно для тропиков. Отдельный анализ около двадцати восьми тысяч видов наземных позвоночных показал, что численность и ареал снижаются у трети из них – эти процессы затрагивают даже тех, у кого риск вымирания наименьший. Изобилие и вымирание взаимосвязаны. Для жизнеспособности вида должна существовать минимальная популяция, а это обычно зависит от жизнеспособной численности других видов. «Изобилия не будет без разнообразия, а разнообразия – без изобилия», – говорит Энтони Уолдрон, специалист по охране природы из Кембриджского университета.

Причины, по которым животные исчезают, можно излишне усложнить, поскольку у каждого вида и у каждого уголка планеты есть свои угрозы. Но можно сказать и проще: важнейшей причиной падения численности наземных животных является исчезновение мест, где они живут. Согласно упомянутому Индексу, птицам, млекопитающим и пресмыкающимся утрата мест обитания угрожает больше, чем охота, загрязнение и изменение климата, вместе взятые. «Если вам нужен единый природоохранный показатель, это дополнительная площадь земли, необходимая каждому новому человеку на планете, – говорит Уолдрон. – Хотелось бы, чтобы он был нулевым». Мы и близко не подходим к этой точке.

В 2010 году почти все страны мира, за исключением США, взяли на себя обязательства к 2020 году уменьшить темпы сокращения естественных мест обитания как минимум вдвое, а там, где это возможно, и свести к нулю. Вместо этого в 2016, 2017 и 2018 годах леса исчезали так быстро, как никогда с начала века. В 2019 году каждые шесть секунд исчезал покрытый лесом участок размером с футбольное поле. (И это без учета тех случаев, когда лес продолжает стоять, но потерял значительную часть своего богатства из-за лесозаготовок, выпаса и пожаров.) Страны также обязались в течение десятилетия предотвратить вымирание уже известных находящихся под угрозой видов и улучшить их положение. Эта цель тоже не была достигнута. Не были достигнуты и цели в области отказа от вредных субсидий, сокращения загрязнений и уважения к аборигенным практикам сохранения природы. Мы как покупатели в посудном магазине, которые извиняются, но продолжают бить товар.

В Африке ареалы львов, слонов и шимпанзе пересечены дорогами и сельскохозяйственными угодьями. Лесам горного хребта Восточный рифт в Танзании и Кении уже тридцать миллионов лет, они стали домом для сотен растений и животных, которых нет больше нигде на планете. Более чем полмиллиона гектаров этих лесов мы теряем каждый год, главным образом за счет небольших ферм, выращивающих кукурузу. Как минимум треть местных видов считается вымершими или находятся под серьезной угрозой вымирания. Треть леса уже оказалась ближе трехсот метров к его границе. Тропические виды – во многом насекомые – часто занимают небольшие ареалы и ниши и из-за этого особенно уязвимы для исчезновения, когда землю отдают под пашню или пастбище или когда леса начинает продувать иссушающий ветер.

Ситуация не улучшается, особенно в тропиках. Новые дороги пересекли леса Индонезии, бассейна Конго и Амазонки, обозначив направления обезлесения. В Бразилии правое правительство Жаира Болсонару вернулось к идее, что лес нужен для того, чтобы его эксплуатировать, то есть «расчищать». Когда в 2019 году огонь пожирал больше футбольного поля лесов в минуту и черный дым застилал небо Сан-Паулу примерно в двух тысячах семистах километрах, Болсонару просто отрицал проблему, называл данные об обезлесении «ложью» и заявлял, что амазонский лес нельзя сжечь, потому что он влажный. Когда на следующий год внимание мирового сообщества перетянул на себя коронавирус, его министр окружающей среды объявил о возможности «ввести скот». По логике Болсонару, Амазония принадлежит Бразилии, а не всему миру и Бразилия при желании имеет право ее уничтожить. Но на самом деле это и наш выбор: в 2019 году эта страна в очередной раз стала крупнейшим экспортером говядины, а также соевых бобов, которые в основном идут на откорм свиней в Китае и коров в Европе. В штате Мату-Гросу, самом большом производителе сои, в год расчищают почти триста тысяч гектаров леса и лугов. Виновны здесь не бедные поселенцы, а предприятия промышленных масштабов: в трех четвертях случаев эти фермы в десять раз больше, чем средняя английская.

«Забери с собой только фотографии, оставь после себя только следы» – гласит клише экологической сознательности. Мир действительно все больше и больше покрывается человеческими следами – вместе со следами шин и копыт, – и у нас остаются лишь фотографии животных, которые там жили.

Когда-то я верил, что благодаря миру и процветанию Колумбия и вся планета станут более зелеными, но мне пришлось посмотреть в глаза другой перспективе: наша модель прогресса подточит дикую природу. Меня всегда обнадеживало, что в некоторых районах планеты мы даем животным жить свободно, в своей естественной среде. Разве не в этом весь смысл документальных фильмов о природе? В том, чтобы мы ценили свободное существование животных? Однако места, где цветет дикая жизнь, обычно находятся там, где людям плохо, например в Чернобыльской зоне отчуждения. Вся проблема не в наркобаронах и не в партизанах, а в нас самих.

Постичь наше воздействие на сельскохозяйственных животных довольно сложно. Связь между нашим поведением и судьбой диких животных тем более выглядит малоубедительно. Разве где-то далеко нет львов? Их же только что показывали по телевизору. Но дикие животные не хотят наших взглядов, они хотят иметь место для жизни. Как им его дать?

* * *

К 1990 году Дуг Томпкинс поссорился со своей женой Сьюзи, которая одновременно была его деловым партнером. Он проиграл битву в совете директоров и решил за примерно $150 млн. продать ей свою половину Esprit, компании по производству одежды, которую они вместе основали в 1960-х годах. Он всегда любил приключения, а теперь у него вдобавок появилась куча денег. Он мог бы повести себя как сегодняшние мультимиллионеры Сан-Франциско: купить виноградник, заняться ангельскими инвестициями и периодически заниматься голоданием.

Но Томпкинс поступил иначе. Он отправился в Чили и за $500 тыс. выкупил там десять тысяч гектаров ферм для крупного рогатого скота и овец. Это стало первым этапом, наверное, самой невероятной индивидуальной попытки защитить природу, какую только видел мир. Томпкинс владел небольшой коллекцией импрессионистов, но был при этом еще альпинистом и экологом и понял, что на выручку от продажи произведений искусства можно купить еще тысячи гектаров земли. Отвернувшись от консьюмеризма, он сосредоточился на восстановлении окружающей среды и за четыре года скупил пятую часть целой чилийской провинции.

Организация Tompkins Conservation – которой руководил Томпкинс и его вторая жена Крис, бывший генеральный директор одежной компании Patagonia, – на этом не остановилась и взяла под охрану более чем восемьсот тысяч гектаров в Чили и Аргентине, включая заболоченные районы, саванны, субарктические и дождевые леса, подтолкнув чилийское правительство присоединиться и защитить еще миллионы гектаров. Это было крупное изменение со времен, когда чилийская хунта – как было принято в регионе – платила за колонизацию новых земель и превращение их в сельскохозяйственные угодья. Охраняемые области – это дом для пингвинов, морских слонов, кондоров, пум, оленей, обезьян и многих других существ.

Очень может быть, что для миллионера из-за границы Чили была самым благоприятным местом для массовой скупки земли: население сравнительно невелико, землевладельцы хотят продать убыточные животноводческие фермы, а принятый в 1974 году военным режимом Аугусто Пиночета закон уравнивает иностранцев в правах с чилийцами.

У Томпкинса было свое представление о рае, и он был чертовски упрям. Биограф Андрес Асокар сравнивает его со Стивом Джобсом. Томпкинс и правда познакомился с Джобсом в Сан-Франциско и раскритиковал его за негативное воздействие технологий (у него не было даже мобильного телефона). Как и Джобс, он глубоко интересовался эстетикой и был одержим микроменеджментом своих проектов.

Он гладил людей против шерсти. Переговоры о покупке земли вел жестко, не видел необходимости убеждать местных жителей в своих целях и выкупал даже сложившиеся предприятия, включая загрязняющие природу фермы по разведению лосося, которые давали людям рабочие места. Некоторые чилийцы обвиняли его в желании создать еврейское государство, другие говорили, что он раскалывает страну надвое (изначально его земли простирались на юге Чили от Анд до тихоокеанского побережья). На него жаловались даже чилийские защитники окружающей среды: по их словам, из-за его бурной деятельности международные благотворители считают, что другого финансирования стране не требуется. Крис прилагала усилия, чтобы завоевать симпатии общества. Но они с Дугом в Чили никогда не жили, и отношение к ним изменилось только после того, как они начали передавать свои парки государству.

Изначально Дуг и Крис ценили не животных, а ландшафты. Выкупив фермы, они продавали коров и овец, начинали контролируемое выжигание лугов и покрывали дороги. Через примерно пятнадцать лет стало ясно, что этого мало. «Просто владеть землей недостаточно. Землю надо восстановить и дать ей функционировать надлежащим образом, а для этого во многих случаях надо вернуть высших хищников и так далее, – вспоминает Крис. – Так мы начали возрождать дикую природу». Они стремились вводить местные виды: андских кондоров, пум и болотных оленей. На заболоченные территории Северо-Восточной Аргентины вернулись гигантские муравьеды, которые исчезли там в прошлом веке из-за охоты и скотоводческих ранчо. То же самое произошло с пампасными оленями и гривистыми волками. Выпуск зеленокрылых ара оказался менее удачен. «Большинство из них не умели летать, – говорит Крис. – Их буквально приходилось учить, укреплять их мышцы, показывать им любимые плоды». Следующими в списке были ягуары. «У нас была десятилетняя программа, чтобы просто подготовить особей, которых можно выпустить».

Дуг Томпкинс погиб в Чили в 2015 году, перевернувшись в байдарке. Ему было семьдесят два года. К тому времени и его состояние, и средства Крис были почти истрачены. Фонд продолжает деятельность, полагаясь в основном на финансирование из других источников, например от швейцарского миллиардера Хансйорга Висса, который занимается медицинским оборудованием и в 2018 году пообещал пожертвовать $1 млрд. на охрану природы (поначалу его тоже увлекали величественные ландшафты, а не фауна).

При всем этом $400 млн., потраченные Томпкинсом на защиту природы и органические фермы вокруг, – это немного по стандартам сверхбогатых людей. Четыре французские семьи пообещали вложить €400 млн. в ремонт собора Парижской Богоматери после того, как его крыша и своды в 2019 году пострадали от пожара. Мухаммед ибн Салман, наследный принц Саудовской Аравии, за $450 млн. приобрел картину «Спаситель мира» кисти Леонардо да Винчи – безжизненное изображение Иисуса размером 65,7 × 45,7 см. Я думаю, Дуг и Крис получили за свои деньги больше. Дуг говорил, что если бы десять тысяч богатейших людей на планете направили бо́льшую часть своего состояния и влияния на спасение дикой природы, то мир мог бы в одночасье измениться. Миллиардеров сейчас около двух тысяч, и лишь немногие из них – в лучшем случае – решили воспользоваться возможностью спасти нашу планету.

Почему не больше? «Отчасти потому, что люди никак не могут расстаться с деньгами. Им хочется передать все детям, пусть это и смехотворно, – говорит Крис Томпкинс. – Очень мало таких, как Эндрю Карнеги, который был весьма критичен к коллегам и считал, что умереть с деньгами в кармане – это грех. Я склонна с ним согласиться. Я никогда не понимала и, наверное, не пойму, почему у этих семейств нет лозунга “больше получаешь – больше давай”. Накопление богатства просто изумляет. Многие богатые люди не понимают, что вкладывать его в дело, которое ты считаешь важным, – величайшая радость в жизни. Большинство не может себе это представить».

Деньги иметь необязательно. В Монголии я познакомился с женщиной по имени Баяржаргал Агваанцэрэн, которая в период работы научным ассистентом влюбилась в снежных барсов. Почему именно барсы? «Они прекрасны, они безумно прекрасны и в то же время очень скрытны. Очень спокойны», – объясняла она мне за чаем с мятой. Она никогда не видела этих животных в дикой природе, но даже телепередач ей хватило, чтобы понять их важность для страны: на воле их осталось меньше семи тысяч, в Монголии – меньше тысячи.

Территория, где живут барсы, лежит на юге рядом с границей с Китаем. В ней заинтересованы горнодобывающие компании, а местные недолюбливают этих хищников, так как они ассоциируются прежде всего с нападениями на стада. Десять лет Агваанцэрэн неустанно работала с населением и политиками и в конце концов убедила правительство создать заповедник размером семьсот тысяч гектаров и отменить все лицензии на горные работы в этом районе. «Я уверена, что кто-то потерял из-за этого кучу денег, но это не наша забота, потому что решение приняло государство», – рассказывает она. Даже правительство может поставить природное наследие выше экономических интересов.

«Охрана природы – это не битва людей с природой. Это битва защитников природы и тех, кто ими не является», – считает Энтони Уолдрон из Кембриджского университета. Иногда защитники побеждают. Создать охраняемую территорию – простое, но эффективное средство. Было показано, что защищенные области даже при плохом управлении и охране снижают темпы обезлесения. По всему миру число видов в защищенных областях примерно на 10 % выше, чем в аналогичных областях, на которые защита не распространяется.

Тем не менее в данный момент общее направление движения неправильное. За три месяца 2019 года тропических дождевых лесов вырубили по площади больше, чем все участки, выкупленные Дугом и Крис Томпкинс за три десятилетия.

Чтобы животный мир перестал истекать кровью, Эдвард Уилсон, биолог из Гарварда, предлагает выделить для охраны природы половину поверхности планеты. Обоснование здесь отчасти психологическое: 50 % людям проще себе представить, но есть и биологическая составляющая. Теория островной биогеографии, соавтором которой является Уилсон, гласит, что половина суши должна поддерживать 85 % видов. «Половина Земли», как известно предложение Уилсона, совершенно затмила бы все наши текущие усилия. В 1982 году организация World Parks Congress поставила цель защитить 10 % земной поверхности. В 2010 году планка была поднята до 17 % к 2020 году – и этот уровень был почти достигнут. Сторонники «Половины Земли» теперь хотят поставить следующую цель – 30 % к 2030 году, а к 2050 году дойти до 50 %.

Пока Чили и Монголия охраняют около пятой части территории, что выше мировой средней. Близки к 50 % или уже перешагнули этот рубеж всего несколько стран: Намибия, Непал и Бутан. В США показатель составляет лишь 12 %, включая национальные парки и полные заповедники, но не федеральные земли, где разрешены охота и лесозаготовки. Все государства раздувают свои достижения, включая области, которые в реальности едва охраняются. Великобритании это касается даже в большей степени. Теоретически там охраняется 26 % территории. Но в эти проценты входят районы, где можно строить дома, пасти овец, выращивать неместные виды деревьев и выжигать торфяники для охоты на куропаток. Если подсчитать исключительно области с более-менее эффективным планом управления, окажется, что защищено всего 11 %, причем в большинстве случаев охрана не самая лучшая. Эдвард Уилсон предлагает сосредоточиться на областях с наибольшим биоразнообразием, например лесах Демократической Республики Конго, атлантических лесах Бразилии и саваннах австралийского Квинсленда.

Представьте, что к каждому гектару «Йеллоустона» и «Йосемити» в США прибавятся еще три гектара защищенных областей. Представьте, что для каждого клочка охраняемой земли на планете – всех национальных парков, которые мы посетили, всех природных заповедников, где мы занимались туризмом, – нам придется найти еще два. Представьте, что на каждого Дуга и Крис Томпкинс будет приходиться еще два-три мультимиллионера, готовых потратить сотни миллионов долларов и несколько десятилетий своей жизни!

На начало 2021 года около пятидесяти стран, включая Великобританию и Францию, официально согласились с целью защитить 30 % земли к 2030 году. К сожалению, среди них не оказалось Австралии, Бразилии и Индонезии. Оценочная стоимость проекта составляет от $35 млн. до $110 млрд. в год – без учета расходов на управление существующими парками. Это гораздо меньше, чем мир ежегодно тратит на прохладительные напитки. Стоимость земли сравнительно невелика по сравнению с затратами на поддержку охраняемых областей. Когда «Половина Земли» хочет просто отдать полпланеты другим видам, это может показаться натяжкой, но защитники природы утверждают, что для человечества польза перевесит затраты и парки станут таким же важным сектором экономики, как то, что они заменят. В Южной Африке туризм уже приносит больше денег, чем фермерство.

Обезлесение, безусловно, вредит нашему здоровью. Зоонозы – болезни, которые переходят к человеку от других животных, – намного чаще встречаются в преобразованных людьми ландшафтах, чем в нетронутых областях по соседству. Освоение природного мира заставляет нас вступать в контакт с новыми видами, а значит, и с новыми патогенами, а также меняет баланс между разными видами животных. При разрушении экосистем – например, тропических дождевых лесов – грызуны, летучие мыши и певчие птицы, которые не являются хозяевами зоонозных заболеваний, обычно исчезают, а те, кто переносит эти заболевания, множатся. (Крупнейшие резервуары – это, конечно, одомашненные животные, например коровы и свиньи. Было обнаружено, что двенадцать этих видов являются хозяевами половины зоонозных вирусов.) Таким образом, в ответ на подобного рода вызовы надо не переставать любить животных, а больше ценить целостность экосистем. Животные являются носителями более полумиллиона вирусов, которые могут перейти к людям. Каждый год у людей появляется более пяти новых заболеваний. Нельзя надеяться, что мы за всем этим уследим или изобретем вакцину для каждого случая. Мы обязаны перестать создавать благоприятные условия для переноса: исключить торговлю дикими животными и экспансию сельскохозяйственных земель. Сделать это совсем недорого по сравнению с экономической катастрофой, вызванной коронавирусом. Любить животных и экосистемы выгодно. Позаботься о пандах, и пандемии исчезнут сами собой (или как-то так).

«Половина Земли» не означает возвращения дикой природы. Девственных территорий не существует в принципе. Мы повсеместно изменили концентрацию углерода в атмосфере и, следовательно, изменили температуру и количество осадков. Даже в бассейне Амазонки почву активно возделывали и удобряли древесным углем еще до европейской колонизации Южной Америки. Берега этой реки когда-то кишели черепахами, но потом европейцы начали собирать их яйца. То, что мы сегодня воспринимаем как девственные дождевые леса, отчасти создано человеком. В областях, где животных много – как в той же Амазонии, – живут люди, и эти люди обычно знают о сохранении местных видов намного больше, чем западные защитники природы.

Так что дело не в выборе между животными и человеком. В то же время издержки охраны природы рискуют целиком лечь на плечи местного населения. Когда в конце XIX и в XX веке появились первые национальные парки, при их создании довольно часто жителей выгоняли, хотя вреда окружающей среде от них было куда меньше, чем от тех, кто их выселял. Они теряли свои пастбища и право на охоту, хотя понимали местную экологию. Их отправляли в места, с которыми у них не было связи. Они страдали оттого, что для защитников природы животные были важнее людей. Эта установка сохранялась до последнего времени. African Parks, частный проект по защите природы, основанный умершим голландским филантропом Паулем ван Флиссингеном, берет под контроль африканские национальные парки и укрепляет их безопасность. В 2004 году организация подписала сделку с двумя парками в Южной Эфиопии и при этом заявила, что последующее выселение тысяч местных жителей ее не касается. Это было неэтично в ситуации, когда многие люди в Африке южнее Сахары бедны и всецело зависят от земли. Кроме того, это оказалось неэффективно. Через три года African Parks договор расторгла, сославшись на то, что правительство не согласилось с решением запретить местным жителям пасти скот. Если твой приоритет – животные, появляется искушение уйти в «глухую оборону» и начать воспринимать людей как проблему.

Сегодня защитники природы в основном все же стараются сотрудничать с местными общинами. Выделение охраняемой области – это в целом неплохо для населения, поскольку доходы приносит не только охота, но и туризм. Одно глобальное исследование на эту тему показало, что домохозяйства рядом с парками, где появляются туристы, на 17 % богаче аналогичных домохозяйств, живущих дальше от них. Маленькие дети, выросшие близко к защищенным районам, были выше ростом, что указывает на более качественное питание. Туризм уже сейчас позволяет оплачивать сохранение 20–30 % оставшихся на воле львов, африканских слонов, черных носорогов и других видов, например волнистых альбатросов. До удара коронавируса экологически сознательный туризм быстро развивался.

Тем не менее у этого подхода есть свои ограничения. В национальных парках Северной Америки туристы платят в три раза больше, чем в национальных парках Африки и Латинской Америки, вместе взятых. Чтобы привлечь богатых американцев и европейцев в тропики, придется возить самолетами на другой конец света на тысячи людей больше, а это нельзя признать экологически устойчивым шагом. Если нам нужны дикие пространства, придется платить за их защиту местным жителям. Благотворительные организации, занимающиеся окружающей средой, уже пытаются давать наличные в надежде уменьшить потребность в вырубке леса и получают таким образом экосистемные услуги, например запасание углерода и уменьшение риска наводнений. Так поступают, в частности, в Мексике и Коста-Рике. Это не стопроцентная мера: рандомизированное исследование в Сьерра-Леоне показало, что денежные выплаты, как минимум в краткосрочной перспективе, даже ускорили расчистку дождевых лесов, – но чаще это все же срабатывает. Если мы хотим, чтобы Амазония существовала и впредь, придется позаботиться о том, чтобы у местных жителей были финансовые стимулы ее беречь, а не заниматься ее нелегальным уничтожением. Это, грубо говоря, означает, что богатые страны должны делиться деньгами с бедными, где находятся наиболее богатые животной жизнью области.

В 1996 году почти четырем сотням жителей графства Кембриджшир сообщили о положении черных носорогов в Намибии и спросили, сколько они готовы заплатить за защиту этих животных. Даже узнав, что носороги – это лишь один из многих находящихся под угрозой видов млекопитающих, они по-прежнему были готовы сделать ради его сохранения единовременное пожертвование в размере в среднем £15. Если не запрещать трофейную охоту, сумма падает до почти £13. Если каждый взрослый британец вложит в сохранение носорогов £13, получится около £700 млн. Это бы очень помогло, но, конечно, это нереально. Британский отдел Всемирного фонда дикой природы получает в год всего £35 млн. пожертвований. Лишь один из восьми британцев говорит, что регулярно дает деньги благотворительным организациям, занимающимся «охраной природы, окружающей средой и наследием», – это в два раза меньше тех, кто поддерживает организации в области благополучия животных, например приюты для собак и убежища для ослов. Британцы не хотят, чтобы в Африке охотились за трофеями, но и не дают местным жителям альтернативного источника дохода.

Американцы заплатили бы $19 в год за защиту морских черепах, $35 за тюленей и от $20 до $40 за волков. Даже шриланкийцы был готовы выложить на защиту слонов около $16 в год – 1 % их тогдашнего среднего дохода, что просто невероятно. В 2001 году в калифорнийском округе Ориндж домохозяйства были готовы отдавать от $50 до $60 в год на защиту всех местных находящихся под угрозой видов. Столько денег не поступает никогда. (В случае округа Ориндж ученые пришли к выводу, что на финансирование необходимой территории суммы в любом случае не хватит.) Можно упрекать дизайн исследования – хотя бы за то, что люди, готовые участвовать в опросе про черных носорогов, явно не являются среднестатистическими британцами, – но больше всего надо винить самих себя. Мы хотим, чтобы животные существовали, но не платим за это.

В 1980-х годах, на заре биологии охраны природы как дисциплины, ее основополагающим принципом была бесспорная ценность животных и растений. Как ни парадоксально, пока этологи и нейробиологи все больше узнавали о богатой эмоциональной и социальной жизни животных, новая школа защитников природы постепенно отошла от идеи, что животных надо защищать ради них самих. Ее сторонники скептически относятся к максимальному расширению национальных парков и указывают, что в мире нет пустой земли. По их оценке, отведение 50 % планеты под охраняемые территории затронет места, в которых живет около миллиарда человек, и, следовательно, нужно больше сосредоточиться на пространствах, где живут и дикие животные, и люди. Большинству хочется иметь национальные парки, в которые можно ходить, а не закрытые территории, говорит Питер Карейва, биолог и бывший научный руководитель The Nature Conservancy, неправительственной организации по охране окружающей среды.

Некоторые поборники нового подхода хотели бы, чтобы американские национальные парки больше напоминали британские, где есть дома и фермы. В то же время Джордж Монбио, который пишет об окружающей среде, не считает Британию хорошей моделью, так как там, где держат овец, мало что остается. Организаторов охоты на куропаток подозревают в отравлении и отстреле ястребов, канюков и других хищных птиц, которые могут помешать их бизнесу. Это не образец для подражания. Вместо этого лучше сосредоточиться на другом: в США в настоящее время допускается смешанное пользование государственными землями и водами, и на них разрешена добыча нефти, газа и угля. Нам нужен существенный перевес в пользу охраны природы.

Сторонникам охраны природы ради самих животных не надо легко сдаваться в этом споре. Люди действительно любят животных: сотни миллионов смотрят документальные фильмы вроде «Голубой планеты», у сотен миллионов есть домашние питомцы. Очень плохо, что защитники природы подбирают крайне неудачные термины. «Биоразнообразие» – понятие, описывающее число видов, генетическое разнообразие внутри самого вида и расхождения между ними, – ничего не значит для большинства людей. Я заявляю это как человек, который в свое время работал в мозговом центре по биоразнообразию. Блага, которые людям дарит природа, называют «экосистемными услугами», как какое-то ненужное дополнение, которую вам пытается всучить поставщик программного обеспечения. Самая сильная карта – это величие живого мира, наша эмоциональная и моральная связь с другими видами. Нам приятно, что эти животные существуют, нас огорчают их страдания. Мы хотим иметь возможность увидеть их в дикой природе и оставить такую возможность нашим детям. $20 – много? $100? Если шриланкийцы представляют себе отчисление 1 % дохода, может, сможем и мы?

Где расположены территории, которые нам надо спасти? Из всего свободного ото льдов мира приблизительно половина испытала очень низкое или низкое воздействие человека – эта территория включает пастбища, которые можно было бы вернуть природе. Проблема в том, что эта половина не та, которая нам нужна. В нее входит много пустынь, тундр и бореальных лесов и не очень много умеренных лугов и сухих тропических лесов. Поэтому кроме защиты этих мест следует восстановить и некоторые территории, подвергшиеся интенсивному воздействию.

Даже сторонники «Половины Земли» не представляют себе, как отгородить 50 % планеты, но надо посмотреть правде в глаза: многим животным живется лучше, когда нас нет рядом. В Калифорнии человеческий шум заставляет пум бросать добычу, по крайней мере на время. Освещение сбивает с толку насекомых, которые откладывают свои яйца не там, где надо, или умирают от истощения, порхая вокруг лампочек. Наши следы на пляжах мешают растениям. Гигантские панды когда-то были распространены по всему Китаю, а теперь исследования показывают, что они стараются не приближаться ближе пятисот метров к туристическим тропам и пяти километров к крупным дорогам. Медведи гризли держатся подальше от дорог, по которым в сутки проезжает всего двадцать автомобилей. В местах обитания тигров дороги снижают число млекопитающих на примерно одну пятую. Животных может тревожить присутствие туристов: в Кении в областях активного туризма самки гепардов в среднем выращивают меньше чем половину детенышей, потому что автомобили любителей сафари мешают им охотиться. В Новой Зеландии кашалоты, которые для дыхания должны подниматься на поверхность, ныряют глубже, когда приближаются туристические вертолеты. Экотуризм, например рыбалка, повышает смертность детенышей морских львов. Животные, вероятно, стали пугливы из-за нашего поведения в прошлом: более смелые, как та лиса, которую Чарльз Дарвин убил молотком на острове Чилоэ, долго не протянули.

Именно поэтому так важны отдаленные места, например Патагония, восточная часть России и леса Конго. Они не дикие, но они более дикие, и чем дальше они от нас, тем меньше подвержены разрушению. В Амазонии почти все обезлесение происходит вблизи дорог и судоходных рек. Даже благонамеренные люди несут с собой угрозу: чем больше туристов бывает в Антарктике, тем выше вероятность, что они «подбросят» туда инвазивные виды.

На что лучше потратить усилия? На создание крупных национальных парков или множества заповедников поменьше? Все прошлое десятилетие биологи спорили, как наиболее эффективным образом совместить охрану природы и сельское хозяйство: выделить на каждой ферме полосу леса или пустошей («деление земли») или сосредоточить интенсивное фермерство на большой области, а значительную площадь целиком отдать под охрану природы («освобождение земли»). Большинство исследователей полагают, что, по крайней мере в тропиках, для дикой жизни второй вариант гораздо предпочтительнее. Один крупный природный заповедник целесообразнее, чем много мелких. Большинству животных просто лучше, когда им не мешает сельское хозяйство. Почти при любой интенсивности и независимо от того, органическое оно или нет, сельское хозяйство нарушает хрупкие ниши, к которым адаптировались виды. Если вы хотите спасти животных, интенсивное земледелие – то, которое так плохо смотрится при съемке с дрона, может в этом помочь. Большие плантации пальмового масла, при всех их недостатках, эффективны, так как эта культура дает в пять раз больше масла на гектар, чем кокосовые пальмы или подсолнечник. Разумеется, необходимо обеспечить надлежащую защиту некоторой части оставшейся территории и решить проблему загрязнений.

Остается действовать. «Надо взяться за дело. Возможности для этого есть, – говорит Крис Томпкинс, когда мы беседуем во время коронавирусного карантина. – Думала ли я, что люди во всем мире на три месяца останутся дома? Нет, не думала. А мы остались. Это убедило меня, что при достаточном давлении мы способны на многое. И я не витаю в облаках, я в целом пессимистка».

* * *

Много лет назад я «подсел» на ролик, где ягуар сражается с анакондой. В какой-то момент ему, кажется, уже совсем плохо, но потом он изгибается, делает рывок и с величественной невозмутимостью бьет когтями. Анаконда обмякает, ягуар теряет к ней интерес. После нескольких десятков просмотров я уже мечтал увидеть ягуара в дикой природе и в конце концов заказал поездку в Пантанал – болотистую область в самом центре Южной Америки, где туристы почти гарантированно могут посмотреть на этого зверя.

Мы вышли из хижины рано утром, запрыгнули в моторную лодку и на полной скорости помчались вниз по реке. Нам не пришлось далеко плыть. Двигатель вдруг заглох, и проводник стал энергично на что-то показывать. У кромки воды стояла самка ягуара: ее тело купалось в оранжевых лучах рассвета, пасть была приоткрыта, а глаза и уши следили за нашим движением вверх по течению. Чуть дальше, наполовину скрытые в кустарнике, были ее детеныши.

Для нас, туристов, это была вершина поездки, стоившей тысячи долларов, но тем вечером, после нескольких порций спиртного, один из сотрудников заповедника проболтался, что иногда они отстреливают ягуаров. Эти животные привлекают туристов, но они же часто убивают скот, поэтому от некоторых особей приходится избавляться. Схожий случай был со мной в Андах, где старик, обожавший природу, открыл дверь в свое горное укрытие и показал шкуру неуловимого очкового медведя, которому угрожает вымирание.

Такова реальность диких мест. Некоторые из нас обожают могучих животных на расстоянии, а кому-то приходится мириться с их соседством. Вернуть харизматичных животных – это важнейшая задача при воссоздании дикой природы, так как без них экосистема не будет сбалансирована. После возвращения волков стада оленей в Йеллоустонском парке стали меньше и устойчивее.

В некоторых контекстах мы так отвыкли от крупных диких животных, что неправильно оцениваем риски. С 2008 по 2015 год в США от животных погибал в среднем двести один человек в год, но почти половина виновников – осы, пчелы, шершни и собаки. Мы не воспринимаем их как угрозу, потому что согласились с их важностью, но мы дрожью исходим от волков, аллигаторов и медведей.

Крестьяне в Бразилии, Танзании и многих других странах воспринимают больших кошачьих не с точки зрения харизмы, а в категориях убытков и прибылей, причем ущерб здесь не только экономический. Норвежский ученый Ким Якобсен провел опрос о том, как присутствие львов отражается на благополучии людей, живущих рядом с зимбабвийским национальным парком Хванге (лев Сесил был оттуда). Почти 80 % сказали, что не видят от соседства со львами никакой пользы. Те, кто потерял из-за них скот, испытывали стойкий страх и тревогу. Это эмоциональное воздействие сложно возместить деньгами. Вообще, по оценке Якобсена, чтобы компенсировать среднему человеку беспокойство, которое приносят львы, потребовалось бы $5800, что в сотни раз больше стоимости потерянного скота. Аналогичная динамика наблюдается в родной для Якобсена Норвегии, где фермеры сильно противятся введению волков, хотя застрахованы ото всех непосредственных финансовых потерь. Это нечто большее, чем потерянный скот. Это навязывание горожанами новых ценностей. Значительное число норвежских волков убивают нелегально. Вывод Якобсена заключается в том, что местных жителей не убедишь жить рядом с хищниками одними деньгами. Более того, некоторые схемы выплат могут подтолкнуть людей перестать ценить животных по другим причинам. Львы, например, представляют для некоторых зимбабвийцев культурную ценность, но она может быть «заглушена», если рассматривать этих животных исключительно с коммерческой точки зрения. Якобсен предлагает защитникам природы постараться убедить людей, что риск для скота намного меньше, чем кажется, и что его можно сократить еще больше.

Многие проблемы происходят из-за того, что дикие хищники убивают скот. Если отказаться от мясоедения, волкам придется охотиться на оленей, а не овец и коров. Если как следует изучить поведение диких животных, мы найдем способ подстроиться под их присутствие. Так, в Кении голодные слоны давно вытаптывают крестьянские посевы, но они не любят пчел, и, чтобы держать их подальше, можно было бы строить ограды с ульями. Мед будет приятным дополнением.

К сожалению, меда недостаточно. Страны южнее Сахары становятся богаче и многолюднее: по прогнозам организации World Resources Institute, потребление калорий с 2010 по 2050 год должно вырасти там более чем в три раза. Это отличные новости с точки зрения борьбы с голодом и недоеданием, однако даже если урожаи в этом регионе вырастут и значительную часть продовольствия будут импортировать, Африканскому континенту к 2050 году понадобится еще сто миллионов гектаров пахотных земель и сто пятьдесят миллионов гектаров пастбищ. Это в три с половиной раза больше Техаса и больше половины площадей, охраняемых в Африке на данный момент. Вероятно, это произойдет за счет областей – преимущественно саванн и лесов, – которые критически важны для животных. Популяции львов и других животных будут продолжать идти по нисходящей, а их ареал сведется к немногим хорошо охраняемым национальным паркам.

Есть другой, более благоприятный вариант: дополнительные калории будут получены не за счет роста посевов и выпасов. Это произойдет, если стимулировать отход от мяса, платить за защиту лесов и саванн и в определенных пределах допускать трофейную охоту и дорогостоящий туризм. Африканские национальные парки смогут иметь, наверное, в три раза больше львов, если люди перестанут нелегально убивать их добычу ради еды. Следовательно, надо найти миллиарды долларов для надлежащего финансирования тех, кто занимается содержанием парков.

Но даже в таком случае вряд ли стоит ожидать сохранения многих диких мест. Некоторые страны южнее Сахары уже заявляют, что охраняют больше своей территории, чем европейские государства, поэтому одним из решений может стать компенсация утраченной там природы внутри наших границ. Замечательно осознавать, что где-то в этом мире есть нетронутые уголки. Еще лучше иметь их у себя под боком.

* * *

«Вот так должна выглядеть приличная дубрава!»

Мерлин Хэнбери-Тенисон делит свою ферму на две части. Первая, в сущности, представляет собой дождевой лес, только на юго-западе Англии. Воздух здесь влажный, ручьи чистые и быстрые, а ветви вокруг нас покрыты бородатыми лишайниками.

Мы доходим до прогалины и металлических ворот. «То, где мы сейчас шли, – это наша изюминка, – говорит Хэнбери-Тенисон. – А вот это… – он делает театральную паузу, – нет».

Это загон для выпаса овец. Там есть трава, папоротник-орляк и пара дубов, хотя они едва покрыты лишайником. Дубам, похоже, не хватает в почве грибницы, благодаря которой процветает соседний лесок. «Деревьям одиноко… От них намного меньше пользы для окружающей среды».

План Хэнбери-Тенисона прост: лес должен охватить всю ферму. «Это вполне реально, если убрать ограду. Лес на нее напирает, как толпа на футбольном матче на барьеры», – говорит он.

В 2013 году Джордж Монбио опубликовал книгу Feral, в которой призывал фермеров, землевладельцев и граждан заменить «безмолвную весну» Рейчел Карсон «буйным летом» дикой природы. Он предлагал не возвращаться к прошлому, каким бы оно ни было, а сократить поголовье овец и оленей и дать расцвести другим видам. Пусть земля вновь оживет благодаря бобрам, волкам и даже слонам. Он спешил подчеркнуть, что это надо делать «не ради волков, а ради людей», дав им наконец возможность вновь почувствовать дикую природу.

Книга вдохновила целое движение и мотивировала тех землевладельцев, которые понимали, что классическая красота британской глубинки – распаханные поля и опрятные живые изгороди – на самом деле представляет собой ряд отсутствий. Там нет ни бобров, ни рысей, птиц и лягушек очень мало. Даже широкие поля колокольчиков, типичное украшение английских лесов, свидетельствуют об отсутствии кабанов, которые роются в земле.

Хэнбери-Тенисон – один из таких новообращенных. Он только начинает как следует знакомиться со своей землей. «Чем больше узнаешь, тем больше тебе стыдно, – признается он. – Раньше я ходил по этим лесам и толком не знал, орешник передо мной или рябина, дуб или бук, особенно зимой, когда нет листьев».

Его отец купил эту ферму в 1960 году, и с тех пор она претерпела целый ряд экспериментов. Сначала владельцы в поисках прибыли пытались заниматься разными сельскохозяйственными растениями и животными. Потом ее отдали под разведение благородных оленей, потом кабанов, пока не произошла вспышка ящура. Теперь участок сдают человеку, который в основном занимается овцами. «Мой арендатор больше разводит субсидии, а не скот», – говорит Хэнбери-Тенисон.

Без поддержки государства почти половина английских ферм была бы убыточна. (Сельское хозяйство в Шотландии и Уэльсе управляется отдельно, но ситуация там еще хуже. Большинство шотландских и валлийских ферм без субсидий приносило бы убытки, а каждая пятая ферма в Уэльсе нерентабельна даже с ними.) Правительство обещает, что после выхода Великобритании из Евросоюза государственные средства будут получать те, кто приносит обществу благо, например запасает углерод и повышает биоразнообразие, а не просто выдает товар вроде продовольствия. Эта идея может произвести переворот в использовании земли, даже без необходимости выкупать ее по примеру Томпкинса. Если субсидии установить правильно, фермеры смогут стать защитниками природы.

Это была бы революция. С точки зрения маргинализации дикой природы Англия представляет собой крайность: там вообще не осталось крупных наземных хищников и очень мало относительно нетронутых мест. Даже спастись от светового загрязнения не так просто. Англия – густонаселенная страна, усеянная городками и деревушками, и две трети земель там сельскохозяйственные. Большие леса веками вырубают ради лесоматериалов и под фермы. Первый в Великобритании национальный парк был создан лишь в 1951 году. Сейчас леса частично восстановились и покрывают 11 % страны – по сравнению с 5 % столетие назад, – но это все равно меньше, чем почти в любой европейской стране. Более того, новый лес в основном представляет собой посадки, которые не очень хорошо подходят животным, а другие места обитания, крайне важные для различных видов, в том числе вересковые пустоши, травянистые поля и луга, не восстанавливают. В надлежащем состоянии находится лишь половина английских «мест особого научного интереса» – подразумевается, что они наиболее ценны для дикой природы. По крайней мере, таковы оценки, потому что половину из них уже несколько лет не проверяли: за их содержание отвечает Natural England, а этому органу за последнее десятилетие урезали финансирование почти на три четверти. С 1970 года по всей Британии ситуация усугубляется в удручающем темпе: простая численность животных сократилась на 13 % и, вероятно, продолжает падение. Почти половина представленных в Великобритании птиц и четверть сухопутных млекопитающих может исчезнуть с этих островов.

В тропиках освобождение земли – разделение сельского хозяйства и природы – лучший способ защитить животную жизнь. В Европе решением, вероятно, тоже будут не маленькие неэффективные фермы, которые пытаются одновременно производить продовольствие и помогать дикой природе, но плохо справляются и с тем и с другим. В то же время фермерство широко распространено в очень многих странах континента, и, возможно, поэтому выжившие здесь виды обычно более толерантны к сельскому хозяйству, чем тропические. Исследования в Великобритании и Польше показали, что некоторые виды птиц на фермах процветают, а после освобождения земли им приходится тяжело. Если учесть такие случаи, может быть, оптимальным вариантом было бы что-то среднее: сочетание некоторого числа природных заповедников, высокоинтенсивных предприятий и ферм, дружественных дикой природе. Могут сыграть свою роль даже небольшие клочки земли вроде тех, что принадлежат Хэнбери-Тенисону. Подобный подход поддержит фермеров, которые отказываются от вспашки и сокращают применение пестицидов, предоставляя тем самым коридоры для насекомых, птиц и млекопитающих. Беспахотное земледелие может повысить устойчивость к погодным крайностям и не всегда сильно снижает урожаи, так что для производства того же количества пищевых продуктов не потребуется намного больше пространства.

Для Хэнбери-Тенисона, которому сейчас около тридцати пяти, важно не только исцеление природы, но и то, что природа сама лечит человека. Он девять лет прослужил в британской армии, три раза ездил в командировки в Афганистан, а после увольнения несколько лет работал управленческим консультантом в Лондоне, изображая, что понимает в бизнесе больше, чем на самом деле. Ему было суждено унаследовать семейную ферму, но он плохо представлял себе, что это значит. А потом его посетило откровение. Он страдал от психических проблем и заметил, что созерцание этого дождевого леса приносит ему душевное спокойствие.

Посреди обезлесевших пространств именно на его ферме сохранился нетронутый участок с деревьями. Они избежали топора и цепной пилы, потому что склон был слишком крутой и скалистый. Место такое дикое, такое непохожее на все вокруг, что мне приходится постоянно напоминать себе о том, что мы по-прежнему в Англии. (Хэнбери-Тенисон со мной не согласен: мы в Корнуолле.) Я думаю, так могла бы выглядеть наша страна, если бы мы воспринимали диких животных так же серьезно, как в настоящее время относимся к мясу.

Возрождение природы Хэнбери-Тенисон начал с того, что убрал проволочную изгородь и выпустил в ручей племенную пару бобров. Бобры – первопроходцы возрождения дикой Британии. Этих грызунов, в XIV веке доведенных в Англии до вымирания из-за шкур и мяса, в последнее время легально и нелегально выпускают из заповедников в водоемы. Каждая особь может занять трехкилометровый отрезок реки. В Англии жалуются, что бобры едят рыбу: об этом упомянул даже Джеймс Дайсон, изобретатель и миллиардер, которому принадлежит сто сорок квадратных километров фермерских угодий. В реальности бобры – вегетарианцы. Может быть, дело в том, что Клайв Льюис изобразил жарящих рыбу (и пьющих пиво) бобров в своих «Хрониках Нарнии»? А может быть, из-за нашей собственной любви к мясу мы не можем вообразить, как другое крупное млекопитающее без него обходится? Продолжительное исследование показало, что бобры не оказывают негативного влияния на число рыбы и не представляют риска для здоровья людей, а их плотины снижают риск затопления ниже по течению. «Бобры – это на 90 % благо и на 10 % вред, и с этими 10 % справиться сравнительно легко», – рассказывал мне Аластер Драйвер, один из консультантов, участвовавших в этой работе. Негативные последствия деятельности бобров, например локальные подтопления, можно уменьшить простейшими вмешательствами, например разбирать плотины в некоторых областях и делать «бобровые обманки» – пускать воду в обход. В худшем случае некоторых животных можно отбраковать. «Не забывайте, мы их однажды уже истребили», – говорит Драйвер. На самом деле существует риск, что землевладельцы сделают это снова: в 2019 году была легально отбракована пятая часть шотландской популяции бобров.

Хэнбери-Тенисон хочет выпустить еще больше млекопитающих: лесных куниц, водяных полевок, тамуэртских свиней и, может быть, даже зубров. Каждому найдется здесь своя роль. Куницы будут контролировать популяцию серых белок, свиньи – рыхлить землю, как кабаны, зубры – вырывать кусты утесника. «Зубр! Звучит как в сказке! – смеется он. – Смысл просто в том, чтобы огородить участок по периметру, а внутри пусть все гуляют свободно».

Предоставить природе жить своей жизнью легко только на словах. Быстро приходит осознание, что без наших решений здесь не обойтись. Какие виды вводить, а какие стараться приглушить? Многие британские экологи скептически относятся к зубрам и сомневаются, водились ли они в этих местах после прошлого ледникового периода. По их мнению, коровы породы лонгхорн, потомки местных туров, вызовут меньшее сопротивление общественности. Хэнбери-Тенисон хочет контролировать популяцию поздних поселенцев – серых белок и косуль, – но не исключать их. «Они уже вошли в нашу историю, – говорит он. – Мы так глубоко изменили экологию Великобритании истреблением и введением видов, что придется и дальше нести некоторую ответственность, помогая природе вернуться к более этичному состоянию». Любить животных – это не просто отойти в сторону и восхищаться ими. Сначала обязательно надо признать, что наши судьбы переплетены.

Вернуть неэффективные субсидируемые фермы природе – именно то, что надо. Поместье Непп в Западном Суссексе не приносило прибыли за счет земледелия и разведения крупного рогатого скота, но прославилось на всю Британию благодаря проекту «дикого» фермерства, который ее совладелица Изабелла Три – какая подходящая фамилия – описала в книге Wilding. До поместья недалеко на машине от Лондона, там имеются промышленные здания, и после возвращения к природе у хозяев получается держаться на плаву благодаря привлечению гостей на день и аренде офисных пространств. Но даже при этом, по оценке Три, участок подешевел в два раза.

Хэнбери-Тенисон со смесью военного планирования и уверенности обеспеченного человека рассчитывает сводить счета благодаря «зеленым» государственным субсидиям. Преподаватели йоги смогут проводить здесь ретриты, вместо того чтобы везти учеников в Марокко и на Шри-Ланку. Компании могут устраивать для сотрудников трехдневные выездные совещания по развитию. (Хэнбери-Тенисон уже приглашал сюда некоторых бывших коллег. «Увидев коровью лепешку, они решили, что кто-то должен ее поднять… Тогда я начал осознавать эту пропасть». Он делает паузу и берет в руки ком влажной земли. «Смысл в том, чтобы этого не бояться. А мы боимся!») Летом можно косить орляк. Хэнбери-Тенисон называет это «чудесным, невероятно медитативным групповым занятием. Как тайцзицюань!» Более того, он замечает, что работодатели хотят стимулировать креативность, а «нет более креативного существа, чем бобр!» Он признает, что лозунг, наверное, стоит немного подкорректировать.

Мы продолжаем идти по ферме. На другом поле Хэнбери-Тенисон испытывает солнечные батареи, ветряную турбину и ветрозащитное ограждение. Вскоре должны привезти пару ульев корнуэльских пчел. Участок как чашка Петри, и эксперименты выглядят убедительно. «Это проект на три-четыре десятилетия, – говорит хозяин. – Отцу сейчас восемьдесят три. Я мечтаю, что, когда мне будет столько, я передам эту ферму финансово и экологически устойчивой. А еще, простите за модное выражение, устойчивой духовно. Я не хочу смотреть на поля, испещренные оспинами, как после битвы при Сомме».

Позже я наткнулся в телефоне на короткое видео, на котором бобр плыл по воде и грыз дерево. Я переслал его Элизе и Клео и почувствовал, что это даст им почувствовать природный мир лучше, чем любой наш поход в зоопарк.

Концепция возвращения к дикой природе теперь не вызывает в Британии удивления, но по-прежнему считается причудой, чем-то побочным по отношению к основному сельскому бизнесу. На самом же деле это дает именно то, что так многие из нас ценят: красоту и стойкость, не говоря уже о запасании углерода, защите от наводнений и присутствии живых существ, а не только людей. Чтобы восстановить британскую природу, несколько участков – это очень мало. Земля есть, но, как оценивают, 85 % ферм в Великобритании занимается животноводством и производством корма для скота. С отходом от мяса мы сможем высвободить бо́льшую часть этих площадей, не жертвуя продовольственной безопасностью.

Возрождение дикой природы может прийти на смену неприбыльным фермам британских нагорий, но не только. Восточная Англия – одна из самых производительных сельскохозяйственных областей страны. Однако ее низменные торфянистые почвы размываются на один-два сантиметра в год, выбрасывая углерод. «При любой разумной цене на углерод на британских болотах вообще не было бы сельского хозяйства», – заявляет Дитер Хельм, оксфордский экономист и консультант по разработке государственной стратегии в области окружающей среды. Торфяники покрывают 12 % территории страны, особенно влажные районы Шотландии и Северной Англии. Углерода они хранят больше, чем все леса Великобритании, Германии и Франции, вместе взятые. Это просто невероятное место для насекомых. Тем не менее мы углубляемся в них, чтобы брать удобрение для садов: компост в британских магазинах – это в основном торф, хотя уже существуют хорошие заменители. Применяя торф, садоводы вредят природе – совершенно противоположно тому, что большинство из них, по их собственным представлениям, делает и хочет делать. Вместо этого можно заняться возвращением углерода в почву и дикой жизни на землю.

Организация Rewilding Britain хочет к 2100 году создать «базу» для возрождения дикой природы – миллион гектаров, что эквивалентно примерно 5 % территории страны. Она также призывает расширить сеть, охватив ею 30 %. В сегодняшней Британии 1,8 миллиона гектаров поместий для охоты на оленей и 1,3 миллиона гектаров вересковых пустошей, где охотятся на куропаток (некоторые расположены в национальных парках). Есть земли Министерства обороны, лесной комиссии, а также придорожные участки – чтобы процветали другие виды, всем этим можно распоряжаться лучше. Великобритания имеет, по некоторым оценкам, тридцать тысяч гектаров полей для гольфа, а Англия – двадцать тысяч гектаров автостоянок, которые могли бы поддерживать дикую природу в городских районах. Приусадебные участки тоже могут стать раем для насекомых, птиц, земноводных и мелких млекопитающих, хотя для этого людям может потребоваться пересмотреть свои представления о том, как выглядит красивый сад.

Возродить дикую природу в густонаселенной Британии сложнее, чем в Чили. В Уэльсе проект Summit to Sea на £3,4 млн. был приостановлен из-за того, что местные фермеры увидели в нем угрозу своему источнику заработка. Тем не менее четыре из пяти британцев заявляют, что одобряют возвращение к природе. Будущее популяции животных здесь – политический вопрос. Нам придется определиться, какой мы хотим видеть нашу страну. Что нам дороже: традиционные фермы, которые неэффективно производят продовольствие и требуют государственных субсидий, или нетронутые экосистемы, которые могут подстегнуть туризм и укрепить наше здоровье?

Еще больше противоречий вызывают хищники. Лишь более трети населения хочет возвращения рысей и волков, которых охотники истребили на этих островах много веков назад. Обыкновенная рысь – тот вид, который когда-то обитал в Британии, – весит как далматинец и кормится главным образом оленями, на которых охотится в лесу. Рыси живут по всей Европе и не представляют для людей никакой опасности: было несколько неприятных историй, но те рыси, видимо, были больны бешенством, и в Западной Европе эта проблема решена. Больше вероятность, что вас побеспокоит одноименный дезодорант Lynx. Рыси не могут серьезно повредить даже овцам, потому что для этого надо выйти из леса в открытое поле. В то же время рысям нужно пространство: как оценивается, на юго-востоке Норвегии их плотность составляет примерно одну особь на триста квадратных километров. Чтобы получить жизнеспособную популяцию, требуются огромные охраняемые районы или несколько близлежащих лесов, соединенных перелесками и фермами с терпимыми хозяевами. Многие землевладельцы не хотят открывать перед хищниками двери.

Поскольку Британия – остров, она, вероятно, останется позади континентальной Европы. Волки уже распространились в Нидерланды и Бельгию, и франко-итальянская и германо-польская популяции, возможно, вскоре получат возможность смешиваться впервые со времен промышленной революции. Бернская конвенция, подписанная странами Евросоюза в 1979 году, ограничила намеренное убийство диких животных строгими правилами. В случае волков и рысей это возможно, только если другого выхода нет и существуют научные доказательства, что регулировать их численность целесообразно. Рысей объявили туристической достопримечательностью, хотя, чтобы на них посмотреть, нужно некоторое воображение: эти кошки обычно слишком скрытные и публике не показываются.

Ферма Хэнбери-Тенисона занимает сто тридцать гектаров. Он надеется убедить соседей присоединиться и довести суммарную площадь заповедника до четырехсот. Для рысей это все еще будет мало. Ферма стоит на краю пустоши Бодмин-Мур. Когда мне было десять лет, в британских газетах много писали о том, что на этих вересковых полях появилась какая-то крупная кошка. Ее прозвали «Бодминским зверем», но так и не поймали. Людей она никогда не трогала, но видели ее десятки раз. Были даже нечеткие видео и много трупов скота. В других странах – например, в США и Испании, где всегда водились, соответственно, медведи и волки, – эта новость вряд ли попала бы на первые страницы, но в Британии началась шумиха. Эксперты пришли к выводу, что речь шла о леопарде. Видимо, они ошибались, а может, и не были такими уж экспертами. Всеобщее внимание заставило власти провести официальное расследование. Несколько лет спустя оказалось, что дрессировщица, вероятно, выпустила на поля трех пум, когда ее зоопарк был вынужден закрыться.

Джордж Монбио размышлял, были ли наблюдения на бодминских пустошах плодом воображения. Не было ли в них «невыраженного стремления к жизни более дикой и яростной, чем та, которую мы сейчас ведем»? Мне кажется, эта истерия на самом деле говорила о противоположном – о нашей склонности видеть в следах дикой природы опасность. Мы, британцы, любим далеких от нас животных: львов, тигров, белых медведей. Мы обожаем представлять себе дикие места вроде Амазонии, которые ничем нам не угрожают. Если привести правильные аргументы, мы сможем научиться любить и тех диких животных, которые живут рядом с нами, и даже предоставить им больше пространства. В конце концов, разве можно ожидать, что кенийцы станут жить рядом со львами, если мы сами не хотим даже думать о жизни рядом с рысями?

Если мы не отведем 30 % или, может быть, 50 % планеты животному миру, он будет съеживаться, и мы станем любителями животных, которые стерли животных с лица земли. Места хватит и для нас, и для процветания дикой фауны, если мы отойдем от животноводства, станем вести более эффективное земледелие и доставать кошельки там, где можно проявить нашу любовь к животным. Разница была бы огромная, однако одного этого недостаточно. Потеря мест обитания сегодня, несомненно, крупнейшая угроза для диких животных, но надвигается еще бо́льшая опасность – изменение климата.

* * *

На наш медовый месяц мы с Сьюзи отправились на индонезийский остров в окружении коралловых рифов. Большинство туристов там ходили нырять с аквалангом, но Сьюзи этого не умела, а я потерял навык, так что мы оставались одни и, надев очки, бродили по пляжу или гребли на лодке на риф неподалеку от берега. Любой, кто плавал на рифе с трубкой, знает момент, когда очки пересекают линию воды и перед тобой в высоком разрешении предстают песчаное морское дно и раковины.

Тропические рифы богаты, как дождевые леса Амазонии, и харизматичны как африканская саванна. Они покрывают 0,1 % океанского дна, но при этом являются домом для 830 тысяч видов растений и животных, меньше 10 % из которых имеют название. Рыбам, особенно молодняку, они дают укромные места и щели, позволяя укрываться от хищников, таких как акулы и осьминоги. За час, пока мы там ныряли, мы видели сонных скатов, толстых морских огурцов, ворчливых рыб-ежей. Были лежащая на дне ярко-голубая морская звезда, небольшая акула, пара иглобрюхов, две каракатицы, ложные и настоящие рыбы-клоуны, рыбы-бабочки, рыбы-попугаи, губанчики, тэниура-лимма, мавританские идолы, зебровидные дасциллы, спинороговые разных форм и размеров, гигантские сарганы, рак, а во время нашей последней вылазки – слегка заблудившаяся большая барракуда. Потом мы возвращались в гостиницу и пытались сравнить увиденное со старыми путеводителями.

За четыре дня мы ныряли на этом маленьком участке рифа так часто, что он стал казаться нашим собственным. Покидая Индонезию, мы понимали, что вряд ли когда-нибудь снова увидим этот риф, но я всегда представлял себе, что он послужит кому-нибудь еще – другим туристам и чужим медовым месяцам. Наверное, у каждого экотуриста есть ощущение, что, совершая паломничество по планете, мы подтверждаем свою любовь к животным, подтверждаем существование мира вдали от человеческого микроменеджмента.

Я оказался наивен. С 1980-х годов исчезло от трети до половины коралловых рифов. В марте 2016 года температура поверхностных вод в Большом Барьерном рифе поднялась на 3° выше нормы. Погибли миллионы кораллов. Раньше считалось, что кораллы медленно умирают от голода, потому что потепление воды заставляет их изгонять водоросли, с которыми они находятся в симбиотической связи (те самые, которые придают кораллу яркий цвет). Но исследования показали, что половина обесцветившихся кораллов гибнет в течение двух недель. «Они в буквальном смысле сварились заживо, – говорит Терри Хьюз, директор ARC Centre of Excellence for Coral Reef Studies в Квинсленде. – Температура оказалась слишком высокой для их тканей». По оценке Хьюза, за последние пять лет Большой Барьерный риф потерял десять миллиардов кораллов – это эквивалент «семидесяти миллионов футбольных полей». Риф можно увидеть из космоса. Инопланетяне наверняка гадают, что мы здесь задумали.

Кораллы отрастают медленно – если вообще восстанавливаются. Чтобы обесцвеченные кораллы размыло и личинки получили возможность занять их место, требуются годы. К ноябрю 2016 года коралловый покров длиной две тысячи триста километров на Большом Барьерном рифе сократился на 30 %. Более того, состав видов изменился, и зрелищные ветвящиеся кораллы оказались одними из самых пострадавших. Катастрофическое вымирание впервые произошло в 1998 году, но сейчас повторяется почти ежегодно. Большой Барьерный риф больше никогда не будет таким, как хотя бы пять лет назад. За несколько десятилетий может вообще не остаться рифов, похожих на тот, который мы с Сьюзи видели в Индонезии. Мы не рушим эти рифы, но с тем же успехом могли бы рушить. «Нельзя вырастить Амазонию заново, если ничего не делать с вырубками, – говорит Хьюз. – Нельзя надеяться восстановить кораллы, если ничего не делать с глобальным потеплением».

Коралловые рифы часто считают предвестниками возможного будущего. Это заблуждение: другие дикие места обитания несут огромные потери уже сейчас. У берегов Тасмании с 1960-х годов исчезло 90 % лесов ламинарии, волна тепла почти убила их и в некоторых районах Северной Калифорнии. По всей видимости, повышение температуры делает эти водоросли более уязвимыми и для прожорливых морских ежей. Хьюз предпочитает называть рифы «витриной» климатических изменений. Последствия, вероятно, тяжелее всего в тропиках, где виды в ходе эволюции приспособились к относительно стабильной температуре, – но они не обойдут стороной ни один регион. В Германии, где в отраслях, связанных с лесом и деревообработкой, работает больше людей, чем в автопроме, начали плодиться короеды, которые теперь могут пережить более теплые зимы. В Европе и США по различным причинам пережили коллапс популяции шмелей. Их покрытые волосками тела плохо подходят для высоких температур, и во время тепловых волн «приходится выбирать между сохранением прохлады и сбором ресурсов», объясняет Питер Соройе, биолог охраны природы из Оттавского университета. Проще говоря, они умирают либо от тепла, либо от голода. Популяции птиц и млекопитающих быстрее всего падают в областях, которые больше всего нагреваются. Сезоны животных и растений, от которых они зависят, могут рассинхронизироваться: например, без еды могут оказаться звери, вышедшие раньше из спячки, или преждевременно вернувшиеся перелетные птицы.

Когда-то для прогнозирования будущего люди ставили эксперименты: в аквариумах при повышении температуры на 2° антарктические морские гребешки теряли способность плавать. Теперь мы едва поспеваем за тем, что уже происходит. С конца 1970-х по начало 2010-х годов общая масса насекомых на одном участке дождевого леса в Пуэрто-Рико упала на 97 %. Число птиц, лягушек и ящериц, которые ими кормятся, тоже снизилось. При прочих равных, если хищников становится меньше, популяция насекомых должна вырасти. Однако условия не равны: средняя максимальная температура с 1970-х годов поднялась на 2°. Не смогли выжить ни насекомые, ни хищники. Этот век может не пережить и сам лес. В Австралии 2019 год стал рекордно жарким и сухим, и лесные пожары пронеслись по почти двадцати миллионам гектаров. Когда ученые посетили выгоревшие районы, они пришли к выводу, что там не осталось почти никаких мелких, обитающих у земли животных. В штате Новый Южный Уэльс погибли пять тысяч коал.

Но ведь животные подвижны, не так ли? Разве они не должны адаптироваться к повышению температур лучше, чем растения? Необязательно. По всей видимости, значение имеют пиковые температуры, и растения часто выдерживают их лучше, точно так же как комнатное растение способно пережить день на патио в жаркую погоду, если только у него есть доступ к воде.

На самом деле, вопрос не в том, животные выживут или растения, а в том, останутся ли и те и другие. Экосистемы зависят и от них, и от насекомых, и от грибов. В национальном парке Лопе в Габоне при более теплом и сухом климате становится меньше плодов. В 1980-х годах слоны находили спелые фрукты на одном из десяти деревьев, теперь меньше чем на одном из пятидесяти. Сегодняшние слоны более тощие и нездоровые. Смогут ли они через десять лет формировать этот лес, как прежде? В других местах некоторые насекомые начинают появляться в неподходящее время, и перелетным птицам нечего есть. В некоторых экосистемах температуры будут такие, каких сейчас нет на планете. Некоторые места обитания перестанут существовать. Последствия будут зависеть от взаимодействий между опылителями и растениями, растениями и травоядными, добычей и хищниками. «Мы правда не знаем, что происходит», – говорит Алекс Пигот, биолог из Университетского колледжа Лондона.

Судя по моделям Пигота, экосистемы начнут коллапсировать уже в текущем десятилетии. Он прогнозирует, что в этом веке изменения климата станут даже более важной причиной вымираний, чем исчезновение естественных мест обитания. «Даже теперешняя струйка видов, вымирающих из-за изменений климата, – знак не очень хороший», – считает он. Как при очень заразном заболевании, «все может перейти от “неплохо” к “отвратительно” с поразительной скоростью».

Любовь к животным тем самым является еще одной причиной бороться с климатическими изменениями. Природа бывает жестока, но мы ужесточаем ее еще больше. Мы заставляем животных жить в условиях, к которым они не приспособлены, и они не успевают адаптироваться к такой скорости изменений, поэтому следует переключиться на обновляемые источники энергии, оставить в покое леса и торфяники, есть меньше мяса и молочных продуктов и утеплять наши дома. Остановите меня, если вы уже про это слышали.

Но даже этого может оказаться мало. Еще не было случая, чтобы страна богатела, а ее экологический след уменьшался. Мы хорошо умеем отказываться от самых вредных загрязнителей, например хлорфторуглеродов, которые пробили дыру в озоновом слое. Мы не менее хорошо умеем переносить грязное производство из богатых стран в более бедные, поэтому так много товаров на Amazon сделаны в Азии. Мы хорошо умеем находить замену животным продуктам, например китовому жиру, норковому меху и даже мясу. Но пока мы не перестанем поглощать все больше и больше ресурсов нашей планеты, мы будем толкать животных к грани. Фундаментальная проблема – это наша зажиточность. В начале XX века американцы тратили на еду более 40 % своего дохода, теперь – менее 10 %. Оставшиеся деньги приходится тратить на что-то еще. По данным «Оксфам» и Stockholm Environment Institute, богатейшие 10 % человечества – те, кто зарабатывает больше $38 тыс. в год, – отвечают за половину мировых углеродных выбросов с 1990 по 2015 год.

Нам кажется, что мы живем в цифровую эпоху с офисами без бумаги и минималистичной меблировкой, но количество потребляемых ресурсов растет примерно по линии экономического развития. О некоторых природных материалах мы едва задумываемся. В мире за год добывают пятьдесят миллиардов тонн песка – восемьдесят килограммов на человека в день. Из-за этого становятся необитаемыми целые участки морского дна, но видим мы только сияющие здания. Леопольд говорил, что самой древней задачей в человеческой истории было «жить на клочке земли, не портя его». Теперь мы живем на одном куске земли и портим другие. Лишь периодически мы осознаем, как далеко простирается наше влияние: один мой знакомый вспоминал, как приготовил себе простой обед, посмотрел на него и подумал, что ингредиенты происходят с трех континентов.

Однако неведение – плохое оправдание. Мы в курсе, что много потребляем. Мы выбрасываем ковер, потому что нам надоел цвет. Мы покупаем одежду просто ради скидки. Мы совершаем долгие перелеты, чтобы увидеть удивительный мир, в котором мы живем, – вполне понятное желание. Производить новую одежду и летать по миру экологически устойчивым образом невозможно, но мы вместо этого сосредоточились на пластиковых пакетах, хотя это даже не верхушка айсберга. Иногда заботиться о природе – это не отказаться от пакета в магазине, а вообще не пойти в магазин. У нас больше вещей, чем у наших родителей. У нас больше вещей, чем было в прошлом году. При этом власти над тем, как они производятся, у нас даже меньше, чем над производством мяса: зачастую это происходит в странах с плохим регулированием, где красители для тканей сливают в реки, а фабрики работают на угле. Легко отрицать вымирание и исчезновение фауны, когда все это происходит на другом конце планеты. Мы потребляем, потому что думаем, что нас никогда за это не осудят, но иногда я боюсь, что дочери будут считать меня исключительно невежественным человеком.

В научно-популярной книге The World Without Us Алан Вейсман писал о том, что произойдет, если наш вид вдруг исчезнет с лица земли. Во многом его прогноз сводился к тому, что растения и животные будут процветать и природа разрушит бо́льшую часть инфраструктуры, которую мы считаем неизменной. По-настоящему долго будут сохраняться лишь немногие следы нашего существования, например металлы в почве и, разумеется, наше воздействие на климат.

На идею «мир без нас» стали обращать внимание во время коронавирусных карантинов. Для тех, кто любит животных, такая перспектива стала мрачным искушением. Вы слышали эту мысль: людей слишком много, и только сокращение их числа позволит фауне расцвести. Дуг Томпкинс говорил, что каждое утро просыпается в тревоге, потому что в этот день родится двести пятьдесят тысяч детей. Сегодня ежедневно рождается более чем триста пятьдесят тысяч младенцев, и мировое население растет на 1 % в год. По прогнозам ООН, наша популяция к 2100 году стабилизируется на примерно одиннадцати миллиардах, но десять и двенадцать миллиардов тоже вероятно. Население Африки должно к 2050 году прибавить 1,1 млрд. человек – это больше, чем в настоящее время живет в Европе и Северной Америке, вместе взятых. Население остального мира увеличится чуть менее чем на восемьсот миллионов. Где взять место для других животных, если нас самих так много?

Арне Несс, один из радикальных экологических мыслителей, повлиявших на Томпкинса, говорил, что культурное разнообразие и базовые потребности людей можно удовлетворить при популяции примерно в сто миллионов человек. Для Несса сокращение человечества было вопросом справедливости: у людей нет права без крайней необходимости выталкивать своей массой другие виды. Это низводит отдельного человека до уровня медведя, пчелы или бактерии, а биолог Рид Носс утверждает даже, что люди должны иметь более низкий приоритет, чем все остальные, так как «наш вид более адаптируемый и одновременно более разрушительный, чем любой другой».

«Половина Земли» Уилсона обозначает идеальную человеческую популяцию как пятьсот миллионов. Джейн Гудолл говорила, что пятьсот лет назад, когда нас было около пятисот миллионов, «все то, о чем мы сейчас говорим, не составляло бы проблемы». Это число эквивалентно сведению всего человечества до современного населения Южной Америки. Ингрид Ньюкирк, основательница PETA, в двадцатидвухлетнем возрасте прошла стерилизацию. Рождение детей она сравнивала с покупкой породистой собаки – стилем жизни, который «дает волю нашему тщеславию».

Может быть, дело просто в том, что у меня самого есть маленькие дети, но эта тема, как мне кажется, пробуждает худшие инстинкты движения за защиту окружающей среды: намекать, что некоторые люди менее ценны, чем животные, и ставить сохранение природных красот для богачей выше свободы для бедняков. Из-за этого любители животных оказываются в одной корзине со сторонниками китайской политики одного ребенка. Численностью людей озабочены богатые, белые и те, кто любит путешествовать. Много детей обычно у бедных и цветных. В 2020 году Всемирный фонд дикой природы принес извинения за рекламный ролик с призывом «стабилизировать человеческую популяцию на максимально низком уровне» на фоне кадров с толпами азиатов.

Если вы любите животных, вы должны понимать, почему людям хочется иметь детей. Я перестал пить коровье молоко отчасти из-за нежелания разрывать связь между матерью-коровой и ее ребенком. Я не хочу, чтобы слоны жили в зоопарках, во многом из-за того, что там они не могут образовывать стада, где есть несколько поколений. Было бы немного странно утверждать, что человек может отказаться от желания иметь детей и жить с ними рядом. Хотя я люблю животных, мне не хочется, чтобы человеческая популяция сжималась. Наше общество достигло блестящих успехов. Почему бы не любить и «Твиттер», и черепах, Голливуд и птиц-носорогов? Нам необязательно переводить стрелки часов к временам, когда на месте Нью-Йорка простирались топи, а вместо Лондона росли леса. Нам просто нужно найти более оптимальный баланс.

Нет ничего оскорбительного в том, чтобы ставить под вопрос рождаемость. В развивающихся странах более двухсот двадцати миллионов женщин не хочет беременеть, но не имеет контрацептивов. В Эфиопии девушка без школьного образования будет иметь в среднем шестерых детей, а та, которая отучилась двенадцать лет в школе, – меньше двух. Проведенное в Кении исследование показало, что такая простая вещь, как сокращение расходов на школьную форму, уменьшает не только процент отчисленных, но и популярность браков и деторождения в подростковом возрасте. Отказываясь обсуждать рост популяции, мы обрекаем некоторых девочек расти без образования и не иметь возможности рожать меньше даже при желании. Но если жители богатых стран захотят иметь меньше детей из чувства вины перед окружающей средой или от искреннего ужаса перед изменениями климата – я восхищен их жертвой.

Реальная проблема не в том, сколько люди рожают, а в том, сколько потребляет уже существующее население. Средний гражданин богатой страны использует от трех до шести раз больше природных ресурсов, чем обычный житель бедной страны. Британский астрофизик Мартин Рис полагает, что Земля способна выдержать двадцать миллиардов человек при «сносном (хотя и аскетичном) качестве жизни», начиная с веганской диеты, небольшого количества поездок и маленьких квартир. Такую перспективу он называет «откровенно маловероятной и, безусловно, непривлекательной». Этого явно не происходит.

С 1970 года число людей на Земле удвоилось. Количество природных ресурсов, которые потребляет средний человек, тоже выросло почти в два раза. Мы любим обвинять в этом Китай и Индию, но в абсолютных числах самый большой прирост дают страны с повышенным и высоким достатком. Обычный американец каждые три дня производит килограмм пластмассовых отходов. Когда я жил в Колумбии, я видел стремление элиты владеть тем, что североамериканцы и европейцы уже имели. Они не испытывали какого-то особенного желания сдерживать потребление, так как не чувствовали себя богатыми по сравнению с нами.

Охота так выводит из себя борцов за права животных во многом потому, что это все очень упрощает: то, любит человек животных или нет, можно свести к тому, нажимает ли он на курок. Тем не менее подлинная любовь к животным и желание найти для них место в нашем мире затрагивает все элементы жизни. Век назад Леопольд писал, что для защиты природы должен будет появиться «человек нового сорта»: «новый род фермеров, банкиров, избирателей, потребителей». Он был прав. Нам нужно найти способ развиваться и использовать при этом меньше вещей. Один из возможных вариантов – уменьшить частное богатство за счет общественных благ, например парков. Честно говоря, я не знаю, сработает ли это, но для начала надо признать глубину дыры, в которой мы уже оказались.

* * *

Мы не верим в изменения климата, то есть, конечно, теоретически мы в них верим – мы видели числа и не любим безумных отрицателей на YouTube и Fox News, – но если бы мы верили в них по-настоящему, мы бы действовали. Лесные пожары, тепловые волны и ураганы, не говоря уже о возможном обрушении нестабильного ледяного покрова в Западной Антарктике и повышении уровня моря на несколько метров, пугали бы нас настолько, что это определяло бы нашу политику. Вместо этого человечество с момента первого саммита ООН по обсуждению климатических изменений в 1992 году выбросило в атмосферу больше углекислого газа, чем до него.

Всерьез в исчезновение животных и разрушение экосистем мы не верим, хотя видели заголовки и графики, видели фотографии пылающих лесов и одиноких носорогов и слышали истории про обесцвеченные коралловые рифы и надвигающийся экосистемный коллапс Амазонии. Наш мир похож на башню в игре «Дженга», из которой все быстрее вынимают детали. Мы смеемся над типами вроде Болсонару, которые открыто отказываются признавать значение утраты биоразнообразия, но если бы сами верили всерьез, то сделали бы что-нибудь ради самих себя. Когда в 2020 году горела Амазония, мировые лидеры предложили $22 млн. помощи. Бразильское правительство их отвергло, ведь за $22 млн. не купишь даже приличного голкипера.

Говорят, мы движемся к пропасти. Но как в это поверить, если наше существование совсем не выглядит неустойчивым? Мы живем в мире расширяющихся горизонтов: дешевых авиабилетов, дешевого китайского импорта, бесплатного поиска в Google. Amazon за считаные часы доставляет посылки прямо к нашему порогу, а теперь еще и обещает отправить людей на Марс в течение десятилетия. Кто мы такие, чтобы не доверять Джеффу Безосу? Люди всегда побеждают. Я не уничтожаю амазонские леса, я просто покупаю йогурт, который удобно поставить на дверцу холодильника. Наш прогресс кажется движением в одном направлении – по крайней мере, так было до появления коронавируса.

Шаткость нашего положения сложно признать, если ты десятилетиями наслаждаешься дешевыми товарами, новыми технологиями и относительной политической стабильностью. Изменения климата больнее ударят по людям в небогатых странах, но и там могут счесть, что проще с ними смириться. Согласно данным YouGov, в Индии 70 % опрошенных считают, что климатические изменения окажут большое воздействие на их жизнь. В Британии, Германии и Скандинавии таких 20 %. В США и Европе гораздо реже, чем в Азии, верят в то, что эти изменения станут искрой, которая разожжет новую мировую войну или приведет к вымиранию человечества.

Изменения климата и потеря биоразнообразия – два всеобъемлющих кризиса нашего времени. Они подпитывают друг друга: если леса и луга в безопасности, они дают место дикой жизни и запасают углерод. Если они разрушены, фауна переживает удар, а углерод выделяется обратно в атмосферу, ускоряя процессы потепления, и ведет к гибели других лесов. Нетронутые экосистемы хранят много углерода. Было обнаружено, что лесные слоны усиливают поглощение углерода африканскими лесами, так как вытаптывают тонкие деревца и дают расти более крупным и твердым породам дерева. Без них биомасса лесов сократилась бы на 7 %. Команда под руководством эколога Фабио Берцаги оценила вклад слонов в запасание углерода в $43 млрд. Разрушение Амазонии тем временем подходит к точке коллапса дождевых лесов: их станет недостаточно, чтобы вызывать осадки, от которых зависят другие деревья. Бассейн Амазонки может начать выделять углерод, а не хранить его, и из леса превратиться в саванну. Это преобразование унесло бы с собой животную жизнь и изменило климат на планете.

Власти любят заниматься посадкой деревьев. Я и сам принимаю в этих проектах участие – это столь же хорошо для моего морального духа, сколь плохо для позвоночника. Но нам необходимо реалистично воспринимать действенность этих мер. Новые леса – это не то же самое, что старые, уже сложившиеся, со многими видами деревьев. Они менее устойчивы к изменениям климата и лесным пожарам. Китайская поговорка гласит, что лучшее время посадить дерево было двадцать лет назад, а после этого – сейчас. Что ж, лучшее время не вырубать тропические леса было двадцать лет назад, но можно начать и сегодня.

Многие наши моральные дилеммы по поводу животных возникают потому, что мы с ними находимся в совершенно разной ситуации: мы можем разводить их на фермах, охотиться на них, сажать в зоопарки. Однако в долгосрочной перспективе из-за изменений климата и биоразнообразия мы с ними в одной лодке. И то и другое очень плохо для нас и очень плохо для дикой природы.

Наши дети уже не могут расти в иллюзии, будто вымирания не происходит и где-то далеко животные есть. Они осознают, что животных истребляют и взрослые оставляют им слишком мало времени, чтобы спасти всех. Они унаследуют не ту планету, что мы с вами. Им останется только воображать, каково было с благоговением смотреть на коралловые рифы и дождевые леса, как это делали мы. Может быть, их утраты будут разбавлены новыми открытиями – каждый год получают названия до пятнадцати тысяч новых видов, и во многих СМИ их приветствуют заголовками вроде «В Западных Гатах в Индии открыт новый таинственный вид лягушек». Но в основном, я думаю, потери можно будет уменьшить только действием.

Защищать природу очень сложно на практике, но в теории все просто. Майкл Суле, отец биологии охраны природы, умерший в 2020 году, говорил, что, даже если бы не выходили новые научные статьи, люди все равно знали бы, что делать. Надо защищать естественные места обитания и – во вторую очередь – вводить недостающие виды и решать вопрос загрязнений. Еще необходимо резко сократить выбросы углерода.

Питер Соройе, изучавший воздействие тепла на пчел, – один из тех, кто пытается сохранять оптимизм. На своем сайте он пишет: «Я люблю называть себя биологом охраны природы, и мне хочется думать, что когда-нибудь мы, люди, возьмемся за ум и я смогу называть себя как-нибудь иначе». Биолог Терри Хьюз, специалист по Большому Барьерному рифу, видит следующие несколько десятилетий как «климатическое наказание шпицрутенами» – период сильного риска, который тем не менее можно преодолеть. Может быть, не всегда будет так сложно отдавать должное другим видам. Может быть, это просто вызов, который выпал нашим поколениям.

Одна из немногих хороших новостей – урбанизация. По прогнозам, численность сельского населения с 2020 по 2050 год должна сократиться с 3,4 до 3,1 млрд. Это может дать нам больше возможностей отдать природе часть мира даже при необходимости прокормить больше людей.

Оценивая, находится ли какой-то вид под угрозой вымирания, биологи смотрят, растет или падает его популяция и насколько широко он распространен в мире. Люди по этим параметрам оказались бы в категории «вызывающих наименьшие опасения»: наша популяция увеличивается во всех уголках планеты. Но это обманчиво. Вымирание человечества не такая уж нелепая мысль. В 1947 году организация «Бюллетень ученых-атомщиков» попыталась показать, как близко созданные нами технологии подвели нас к уничтожению мира, и придумала для этого Часы Судного дня. В начале 1980-х, когда я родился, на них было без четырех минут полночь. К 2020 году ученые уменьшили оставшееся время до сотни секунд. Мы начинаем понимать многочисленные экзистенциальные угрозы: изменение климата, выход искусственного интеллекта из-под контроля, возможность ядерной и биологической войны. Тоби Орд, философ из Оксфордского университета, считает, что вероятность вымирания человечества выросла от одного к ста в ХХ веке до одного к шести сейчас. Мы играем в русскую рулетку с собственным видом.

Шахтеры, добывающие уголь, когда-то определяли присутствие невидимых, но опасных для жизни газов с помощью канареек. Теперь такими «канарейками» стали тысячи – десятки тысяч – видов. Они могут заставить нас признать нашу общую уязвимость, показать, что мы тоже животные, мы эволюционировали для одной среды, а теперь нас швыряет в другую. Мы плывем с другими видами на одном судне. Оно может оказаться «Титаником». А может и не оказаться. Может столкнуться с (тающим) айсбергом, а может и не столкнуться. Но давайте на всякий случай слегка убавим ход.

Как мы встречаем возможную катастрофу? Как мы осмысливаем тот факт, что нам еще очень многое предстоит сделать для сокращения человеческого следа? Эти размышления выматывают. Сьюзи запретила мне начинать разговоры за ужином с новых температурных рекордов в Арктике. Я трачу немыслимо много сил на утилизацию пластмассовых горшков, влияние которых на мой экологический след ничтожно. Иногда я впадаю в крайнее самоограничение и не открываю банку пива за просмотром футбола, но в другие моменты сдаюсь и покупаю детям друзей на день рождения подарки, в которых полно пластика.

Кто-то говорит, что окно возможностей закрывается. Это не так. Нам придется действовать в любом случае, просто начать можно сейчас, а можно дождаться момента, когда нашим жизням будет нанесен больший ущерб и спасти удастся меньше природного мира. Крис Томпкинс считает, что мы давно уже прошли точку, когда индивидуальные действия были «вопросом выбора». Она права. Мы не можем называть себя «человеком разумным» и при этом стоять как батарейные куры, как будто наша судьба не в наших руках. Мы не можем заявлять, что любим животных, если не хотим вмешаться и спасти природу. По отдельности изменения климата и утрату биоразнообразия мы не остановим, но мы как минимум должны вести себя так, как если бы были убеждены в том, что эти явления имеют место. Как ни парадоксально, только обогащение местного населения может заставить работать охрану природы, хотя развитие как таковое больше всего ей угрожает. Нам нужно найти новую этику.

Возможно, лучше всего описал, как может выглядеть эта новая этика, Питер Сингер. «Акцент на бережливости и простой жизни, – писал он в книге Practical Ethics, – не означает, что этика окружающей среды порицает наслаждение. Однако удовольствие, которое в ней ценится, – это не показное потребление, а любящие отношения, близость к детям и друзьям, охрана природы, спорт и отдых в гармонии с нашей окружающей средой, а не во вред ей, пища, не связанная с эксплуатацией чувствующих существ и не обременяющая землю, всевозможная творческая деятельность и работа, а также наслаждение нетронутыми местами в мире, в котором мы живем (с необходимой осторожностью, чтобы не разрушить именно то, что мы в них так ценим)».

Когда я во время командировки летал из Лондона в Сан-Франциско и обратно, мой самолет выделил больше парниковых газов, чем средний бразилец производит за год. После возвращения домой я отказался от полетов – по крайней мере, на двенадцать месяцев. На отдых после рождения детей я летал лишь однажды, но рабочие поездки продолжали накапливаться: за этот период мне пришлось из Лондона слетать в Буэнос-Айрес, Сан-Франциско и Монголию. Они всегда имели оправдание и не удивляли никого в нашем офисе, и если бы не поехал я, пришлось бы ехать кому-нибудь еще. Мне же хотелось представить другую систему. Я предпочел бы не увидеть снова Амазонию и коралловые рифы, потому что это значит внести вклад в их исчезновение.

Действия отдельных людей не противоположны коллективным, а предшествуют им. Поддерживая охраняемые территории в индивидуальном порядке, мы подталкиваем правительства следовать примеру. Когда мы восхищаемся дикими животными и платим за то, чтобы их увидеть, мы поощряем местные сообщества заниматься их возвращением в природу. Наше поведение влияет на соседей и становится сигналом для тех, у кого есть власть. Компании ставят перед собой высокие цели, когда это важно для клиентов. Политики принимают трудные решения, если чувствуют, что избиратели готовы с ними смириться.

* * *

Я никогда не любил протестовать. Это казалось мне каким-то нелепым занятием: кричать посреди торговой улицы, подписываться под упрощенными лозунгами, надеяться, что тебя арестуют. Точнее, так: арестуют. Наверное, я слишком правильный англичанин.

«Власть животным! Животных во власть!» – не очень поэтично выкрикивает парень с громкоговорителем, пока мы идем по улице. Я чувствую, как во мне вскипает цинизм. Сложно представить себе участие животных в управлении, пока чайки не получат избирательных прав, а коровы не начнут работать на Уолл-стрит. Мы – нас несколько сотен – продолжаем свой марш к Смитфилдскому рынку мяса, одному из крупнейших в Европе. В момент своего основания восемь веков назад он был расположен за пределами Лондона, чтобы заболевания оставались в пригородах. Даже в начале Викторианской эпохи он наполнял город животной жизнью и смертью: сам Диккенс описывает «непрерывно поднимающийся от туш скота жирный пар». Животных привозили поездом на лондонские вокзалы и оттуда гнали в Смитфилд. Теперь все это делают за городской чертой, а рынок занимается оптовой продажей мертвых кусков. Но даже это перестало соответствовать современному имиджу города, и вскоре торговля переедет отсюда, оставив после себя район с модными мясными ресторанами.

Мирный захват мясного рынка – первый день акции Animal Rebellion. Эта группа отпочковалась от движения Extinction Rebellion, занимающегося изменением климата. Для чего сюда пришли протестующие? Из-за кур в клетках, отбракованных коров, выброшенных на берег китов, осиротевших орангутанов? Наверное, ради всех вышеперечисленных.

Нельзя представить себе более мирного – или странного – протеста. Я спрашиваю одного из организаторов, собирается ли она ночевать в палатке. Она колеблется, а потом неловко оправдывается: «У меня кошка». Бард по имени Джилз исполняет песню, которая, как он надеется, станет «первым веганским синглом номер один». Он утверждает, что на «Фейсбуке» ее обожают.

Член Фронта освобождения животных – печально известной группы, которая в 1980-х и 1990-х годах нападала на лаборатории, где ставили опыты на животных, обращается к толпе по поводу сравнительно спокойной тактики. «Я сидел в четырнадцати тюрьмах! – начинает он не слишком оптимистично. – Но движения движутся! Движения меняются! Я не знаю, что именно сработает, но, как говорят в Бразилии, “это тоже добавьте в пиццу”». В Бразилии так не говорят, но идея людям нравится.

Становится темно и холодно. Протестующие разбивают палатки на бетонном проходе, ведущем через Смитфилд. «Если всего 5 % этих людей ее скачают…» – доносятся до меня объяснения барда Джилза. Рядом со мной пенсионерка – ей наверняка восемьдесят – в аляске и с палаткой на спине. «Я тут только на ночь», – шепчет она, а затем, как будто шокированная собственным бунтарством, добавляет: «Обычно я ложусь спать в восемь». Я сталкиваюсь с ней на следующее утро в очереди за кофе. «Отличная была ночь, – говорит она. – Я вообще не сомкнула глаз».

Я тоже не особенно спал. Мне хотелось бы похвастаться, что я стоял, распевал песни протеста и саботировал мясные склады, но, по правде говоря, дело в основном в том, что я поставил свою палатку на какой-то металлический лист. Когда кто-то проходил рядом, получался эффект качелей, и мои ягодицы подбрасывало на несколько сантиметров в воздух. Борьба выглядит очень по-разному.

Следующие две недели протестующие из Animal Rebellion занимаются офисами различных компаний, которые, по их словам, портят животным жизнь. Они рисуют на стенах граффити, перекрывают движение и мешают работе самого большого в Лондоне рыбного рынка. Двое приковывают себя к грузовику бойни, продев цепи через серьги в ушах. Когда моральный дух начинает колебаться, в интернете, как вирус, распространяется ролик с арестом протестующего в самодельном костюме брокколи. Полицейские кормят арестованных веганским чили, что признается «очень милым жестом» и прибавляет духа. Кульминация протестов – марш по Парк-лейн в костюмах фруктов и овощей. Я помню, как организатор выкрикивает: «Кто хочет быть грушей?»

Когда я не мог участвовать в протестах лично, я следил за этим движением в Telegram. В группе царила забавная смесь идеализма и бюрократии. Типичное сообщение: «Убедительно просим немедленно вернуть костюмы овощей и фруктов к информационной стойке». Была дискуссия о том, чувствуют ли рыбы боль, которая кончилась тем, что организаторы попросили протестующих не размещать научных статей в социальных сетях по юридическим соображениям. Общество меняй, но копирайт не трогай.

Поэтому – да, в то время Animal Rebellion показалось мне странноватым движением. Но потом я посмотрел на него со стороны, и это чувство исчезло. Протестующие верили, что животных стоит принимать всерьез и ради них самих, и ради нас. Они не заблуждались. Они были мудрее окружающих. Их методы несовершенны и фетишизация ареста выглядит странно в свете движения Black Lives Matter. Их взгляды на охоту не совпадают с моими. И тем не менее их акции гораздо лучше, чем ничего.

В Колумбии я привык к вопросам, почему защитников природы животные волнуют больше, чем люди. Это ерунда. Защитники природы считают людей одним из видов животных, который в ходе эволюции приспособился к нашей планете и должен сохранить ее пригодной для жизни. Они считают, что мы чувствуем связь с другими видами и нам грустно, когда они исчезают.

Я пытался все это объяснять, но на самом деле мне следовало бы сказать, что если кто и ставит животных выше людей, то это не защитники природы, а владельцы домашних питомцев. Сегодня их любовь заключается не в том, чтобы признавать в людях разновидность животных, а в том, чтобы прикидываться, будто животные – это почти люди. «Проверка животными» подтолкнула меня осознать: общество нуждается в радикальных переменах. Могут ли наши отношения с домашними любимцами показать верное направление?

8. Дело не в собаке

Мы просто дураки: мы потеряли нашу связь с природой, хотя являемся ее неотъемлемой частью. Все это когда-нибудь кончится. Какие уроки мы извлечем? Мне восемьдесят три, я скоро умру. Мы умираем, потому что родились. Единственное, что имеет значение в жизни, – это еда и любовь, именно в таком порядке. А еще наша собачка Руби.

Дэвид Хокни

Будь таким человеком, каким тебя считает твоя собака.

Неизвестный автор

«Он не очень дружелюбный».

И я могу его понять. Симба – это корги в вычурном костюмчике. У него две антенны с мини-мячиками для американского футбола на концах. На передних лапах – повязки от пота. Безопасно будет предположить, что не он это придумал. «Это в основном для людей», – беззаботно говорит владелец.

Добро пожаловать на Corgi Con San Francisco, где собак нелепо наряжают, а потом всех вместе выталкивают на пляж. Или, наверное, просто добро пожаловать в Калифорнию.

Мое первое впечатление от Corgi Con – место это шикарное. Вокруг меня люди, переодетые в корги, и корги, переодетые в людей. Мы с Элизой проходим мимо корги, которые изображают акул, пляжных спасателей, снеговиков, летчиков, лошадь с ковбоем на спине, пиньяту и Чубакку из «Звездных войн» (два последних страдают от лишнего веса). Есть корги с банданой и в футболке с надписью: «Сучки меня обожают». Какой-то мужчина носит свою собаку в сумке-кенгуру для детей.

Сейчас середина моей трехмесячной командировки в Сан-Франциско. Если вы много лет страдали от передозировки историями о непохожести Кремниевой долины, это место кажется прискорбно здравым. За исключением одного: здесь почти все помешаны на собаках. Марк Бениофф, основатель компании Salesforce, которая занимается программным обеспечением, назначил своего золотистого ретривера «директором по любви». И это не просто прихоть миллиардера. Американцы держат собак в два раза чаще, чем французы. Калифорния доходит в этом до крайности, и Corgi Con – одно из многих следствий, которое помогает открыть глаза на это явление. Последний раз я видел группу корги на парадной фотографии с королевой Елизаветой II. Теперь я вижу их на миниатюрном пиратском корабле в специальных собачьих треуголках.

«Сюда очередь?» – интересуется женщина, которая выглядит на удивление нормально, учитывая, что она укомплектована корги, переодетым в рыбу-клоуна.

«Нет. По-моему, надо просто подойти и надеть костюм», – отвечает ей другая. Похоже, она, как ни странно, понимает, что тут происходит.

Рыбу-клоуна должным образом принимают в пираты.

Песок не лучшая среда для собаки с лапками длиной как эскимо. Тем не менее Corgi Con дважды в год с 2014 года проводят именно на Оушен-Бич с видом на Тихий океан. «Это уже тридцать пять собачьих лет», – поясняют организаторы. Мероприятие теперь стало просто обязательным для посещения. Возможно, это крупнейшее в мире собрание корги, хотя нечто подобное проводят и в Лос-Анджелесе. На странице в «Фейсбуке» женщина по имени Саванна рассказывает, что специально летела сюда из Бостона – это почти четыре тысячи четыреста километров. Сегодня число корги обеих разновидностей – вельш-пемброк и вельш-кардиган – впервые перевалило за тысячу.

Делать тут особенно нечего, можно только восторгаться собаками. Пары и семьи сидят под зонтиками. Это «мероприятие без поводка», собачий эквивалент свингерской вечеринки. Корги бежит к женщине без корги. «Она вас искала! – весело говорит владелец. – Она говорит, что ей надо сказать этому человеку „привет!”».

Фотографии, масса фотографий. Довольно многие ходят со знаками, рекламирующими аккаунты своих песиков в «Инстаграме». Один человек балансирует на айфоне печенье, чтобы убедить собак принять стойку. «Ничего не поделаешь, только одна смотрит куда надо», – со вздохом говорит он партнерше.

Есть дюжина киосков с товарами: наклейка Corgi Con за $6, два корги-бокала для вина за $15, бейсбольная кепка с надписью Hoomin – «человек» – за $25. Очередь длинная. Рядом со мной пара обсуждает корги-подушки, но в итоге отказывается от покупки, потому что у них уже такая есть. Можно приобрести специальные солнечные очки с пенопластовым мостиком, чтобы они держались подальше от собачьего носа, а также корги-носки – четыре за $14. Сложно поверить, что когда-то корги были бесстрашными пастушьими псами.

Мы с Элизой проходим мимо стойки с собачьими «сигарами» и «пивом». Оказывается, она связана с первоклассным собачьим рестораном в Сан-Франциско. Когда-то там концентрировались нелегальные азартные игры, а теперь он гордится «часом для яппи» и собачьими днями рождения.

Примерно в час дня толпа собирается посмотреть, как самые энергичные корги преодолевают маленькую полосу препятствий. Один доброволец изображает собаку и начинает показывать, как ее проходить. «Это не корги!» – кричит подросток. «Не могу поверить, что мы это смотрим», – смеется его друг, который уже напился бы в баре, если бы в стране были более либеральные законы в отношении алкоголя.

Чужакам на Corgi Con рады. Более того, многие шутки построены именно на них. На какого-то бигля надели картонки с надписью «инКОРГИто». Он кажется невозмутимым. «Он рос с двумя корги, – объясняет владелец, – поэтому думает, что сам тоже корги». Пара французских бульдогов, серый и песочно-коричневый, обмениваются приветствиями с почти преувеличенным энтузиазмом, как мировые лидеры на саммите «Большой двадцатки», изображающие взаимную симпатию. Они поднимаются с четырех лап и чуть не обнимаются в воздухе. Непонятно, нравится ли корги общество других корги, но мне очевидно, что владельцы корги любят проводить время среди себе подобных.

Я толкаю по пляжу коляску с Элизой – хуже приспособлены к песку только лапы корги – и заговариваю с пенсионеркой по имени Кэти, а также ее корги по имени Пенни. На самом деле она Пенелопа, а если совсем начистоту, то Леди Пенелопа. У Леди Пенелопы артрит, но на Corgi Con ей явно весело. «Она пришла ради людей. Она их просто обожает». Мы говорим о политике и об Англии, но в основном о собаках, ведь все любят собак, не так ли?

Всерьез воспринимать домашних животных поначалу немного странно. Что эти милые создания имеют общего с несправедливостью боен и обезлесением? Они ведь просто помогают нам отвлечься от реального мира. Но на самом деле домашние животные имеют значение. Они исключение по сравнению с тем, как мы обращаемся со всеми остальными животными. Скотобойни мы выталкиваем на задворки сознания; забываем об уничтожении лесов и коралловых рифов, от которых зависят дикие животные, а вот для собак и кошек наша «горячая линия эмоциональной связи» работает всегда. Они обнажают главную ложь животноводства: что животные – это просто животные и у них нет сложных потребностей. А еще они показывают, что бывает, когда животных любишь слишком сильно. Для древних египтян кошки были почти как божества. Мы на практике заходим еще дальше. В одной из книг Вирджинии Вулф высказано мнение, что любовь к собакам – что-то специфически женское. Мне же чаще попадались мужчины, подбирающие собачьи экскременты, чем меняющие подгузники.

Не так давно старых собак выгоняли и отстреливали, а лишних котят топили. Некоторых животных – например, кроликов, свиней и крыс – стали широко воспринимать как домашних животных лишь недавно. Культура и традиция, которые мешают нам пересмотреть взгляды на мясо, молочные продукты и многое другое, оказываются изменчивыми.

Так могут ли эти теплые отношения стать моделью нашего подхода к другим видам? На Corgi Con у меня было чувство, что я показываю старшей дочери, как могло бы выглядеть беззаботное сосуществование между людьми и другими животными. Мы создали категорию, имеющую эмоциональную, а не экономическую ценность. Мы видим наше счастье в их счастье и открываем двери для более глубокой, более гармоничной связи с другими видами. В теории. Не слишком ли она хороша, чтобы быть правдой?

* * *

Человек связан с собаками как минимум пятнадцать тысяч лет, а может быть, и все сорок тысяч. Именно в те времена, судя по археологическим находкам, волки начали жить рядом с людьми. Археологи давно спорят, кто кого приучил – мы волков или они нас. Наши предки ловили и выводили волков ради помощи на охоте и сопровождения, убивая более агрессивных детенышей? Или волки сами сумели войти в наше общество ради безопасности и пищи, которую мы им давали? Одна из теорий заключается в том, что волки приходили полакомиться человеческими экскрементами. Очень может быть. Кошки начали жить рядом с людьми уже после возникновения сельского хозяйства; вероятно, поля злаков привлекали колонии грызунов, которыми они питались. Этот процесс часто называют «самоодомашниванием», но Грегер Ларсон, археолог из Оксфордского университета, полагает, что ничего подобного быть не может. Одомашнивание – это сочетание толчков и притяжения, благодаря которым два вида постепенно начинают зависеть друг от друга. Иными словами, людей, кошек и собак никто не заставлял вступать в отношения, но они и не предвидели, чем дело закончится.

Некоторые люди утверждают, что разводить домашних животных вообще не нужно. Американский профессор юриспруденции Гэри Франсион и его жена взяли из приюта несколько собак-спасателей и нежно их любят, но при этом он предпочел бы, чтобы эти собаки вообще не родились. «Мне очень нравится с ними жить, но если бы в мире осталось всего две собаки, я не был бы сторонником их разведения для того, чтобы мы получили еще больше “питомцев” и тем самым поддерживали их в статусе имущества», – объясняет он.

В целом мысль Франсиона заключается в том, что животные имеют право жить без нашего контроля. Он приводит и более конкретный аргумент: собак создают для «мира, к которому они просто не подходят», поэтому мы не можем удовлетворить их потребности, как бы хорошо с ними ни обращались. Эта позиция обескураживает, ведь многие владельцы прилагают просто невероятные усилия, чтобы осчастливить своих любимцев.

Джордж Оруэлл, сам державший пуделя по кличке Маркс, полагал, что слабость к животным – чисто английская болезнь. Он никак не мог понять, почему его соотечественники, после Второй мировой войны все еще живущие на руинах и получающие товары по карточкам, тратят деньги на собак и кошек. «Этот народ пронизан культом животных, и это, вероятно, связано с разложением сельского хозяйства и сокращением рождаемости», – сокрушался писатель в 1947 году. Война привела к массовому истреблению домашних животных. В одном только Лондоне в сентябре 1939 года владельцы, предвидя надвигающиеся трудности, убили за неделю четыреста тысяч собак и кошек – четверть всей популяции. В годы войны люди, наверное, как никогда раньше, ценили компанию уцелевших зверей.

Сегодня Оруэлл пришел бы к выводу, что упомянутый культ глобален (а также что он сам больше всего запомнился изложением человеческой истории посредством животных). В Великобритании половина домохозяйств имеет как минимум одного питомца. В США доля таких семей даже выше и за последние десятилетия выросла, по данным American Pet Products Association, до двух третей: с учетом собак, кошек, птиц и рыбок в стране на каждых трех человек приходится два домашних животных.

Дело не только в том, сколько домашних животных мы держим, но и сколько денег, времени и душевных сил мы в них вкладываем. Я здесь не исключение. Кошка по кличке Крамбл занимает почти половину фотографий у меня в телефоне – или, по крайней мере, занимала, пока у меня не родились дочери. Почти половина вечеров на диване кончается тем, что она прыгает мне на плечо. Когда я пишу эти строки, Крамбл лежит между моими руками, и мне неудобно беспокоить ее лапы ударами по клавишам. Мне приходится напоминать себе, что друзей моя кошка интересует меньше, чем меня самого. Я им это почти прощаю.

Для большинства владельцев давно миновали те дни, когда собаку можно было оставить на ночь на улице или – по поразительному признанию бывшего кандидата в президенты Митта Ромни – привязать к багажнику на крыше автомобиля во время двенадцатичасовой поездки. Люди готовы платить, чтобы собаки и кошки получили все блага современной человеческой медицины от химиотерапии до титановых протезов. Собачьи тесты ДНК продают по $200: они расскажут вам о родословной пса, хотя происхождение самих тестов не менее темное. В Японии экспериментируют с архитектурными удобствами для собак, включая складные деревянные откосы, по которым такса может забраться на платформу и принимать солнечные ванны рядом со своими людьми.

Иногда кажется, что любое благо, которое получает человек, в конце концов распространяется и на домашних животных. В 1995 году бывший рекламщик из Миссури по имени Грег Миллер начал продавать Neuticles – протезы яичек, которые, по его утверждению, помогают кастрированным собакам и кошкам поправить самооценку. Эти силиконовые имплантаты стоят до $499 за пару или $689 за точную копию (без учета операции по вживлению). Компания утверждает, что без ее продукции «сомневающиеся владельцы» не решились бы стерилизовать своих собак. В некоторых странах Neuticles фактически запрещены. К ним относится и Британия: ветеринарные власти там пришли к выводу, что эти протезы не приносят пользы животным и поэтому неэтичны. Миллер также продает пятновыводитель для собачьего «кое-чего» и имплантаты для выпрямления собачьих ушей. Боже, благослови Америку и позднюю стадию капитализма! Миллер заявляет, что он миллионер.

Трабл стала миллионером в 2007 году – это наверняка было необычным переживанием для мальтийской болонки. Она каталась на длинном лимузине, и из-за угрозы похищения расходы на обеспечение безопасности достигали $100 тыс. в год. Богатство Трабл унаследовала от предпринимательницы Леоны Хелмсли, занимавшейся нью-йоркской недвижимостью и известной как «Королева подлости». В своем завещании женщина оставила $12 млн. не собственной семье, а любимой собачке. В конце концов после долгих юридических баталий судья счел такую щедрость избыточной и урезал собачий фонд до жалких $2 млн.

Держать домашних питомцев люди начали еще до того, как одомашнили скот. У богатых европейцев они были все Средневековье, но массовым в своей современной форме это увлечение стало лишь в XIX веке. Тогда же были выведены многие породы и появились специальные собачьи корма. Наша любовь к животным зародилась задолго до научных исследований их умственных способностей: ученые всерьез интересуются тем, как собаки думают, лишь в последние два десятилетия. Оруэлл был прав: не может быть случайностью, что европейцы и американцы начали задумываться о поддержании связи с животными именно с началом переселения в города и отхода от сельского хозяйства. В крестьянских обществах собак и кошек более естественно считать элементом экономической реальности. Как-то раз я побывал в деревне на северо-западе Колумбии, и женщина там зарубила своего кота мачете за то, что он убил курицу. Для нее это было простое решение, а для американца, с которым я путешествовал, – одно из худших впечатлений за всю жизнь. Тем не менее владение прирученными животными широко распространено. Если индейцы из амазонского племени мачигенга охотятся, детенышей они забирают себе. Когда животные вырастают, их выпускают в лес и стараются не убивать. Если животное стало дорогим любимцем, дороги назад почти нет.

Одно из самых удивительных доказательств собачьего обаяния нам подарили волки. Однажды волчице дали вскармливать четырех волчат и четырех щенков маламута. Как оказалось, с щенками она больше играла, чаще их мыла и больше огорчалась, когда кто-то из них пропадал. Даже волки считают собак симпатичнее.

Некоторые люди выделяют домашних питомцев из прочих одомашненных животных по отсутствию практической пользы. Я думаю, суть не в этом. Мы все-таки ожидаем чего-то взамен, это не чистый альтруизм с нашей стороны. Многие люди убеждены, что владение животным дает определенные преимущества. Если бы собаки и кошки надежно улучшали психическое и физическое состояние человека, это могло бы оправдывать их содержание даже при значительном ущербе их собственному благополучию. Владение собакой помогает задать ритм ежедневных прогулок: калифорнийцы с собаками гуляют в среднем на девятнадцать минут в день дольше, чем те, у кого собак нет. У собаководов ниже риск сердечных заболеваний, и они дольше живут – возможно, как раз благодаря этому. В США 36 % семей с собаками называют себя счастливыми – это в два раза больше, чем в домохозяйствах, где есть только кошки (хотя всего лишь чуточку выше семей, где домашних питомцев нет вообще). С научной точки зрения было бы безответственно заявлять, что ради своего здоровья надо непременно завести пса, хотя это не мешает потенциальным владельцам так думать. Тем не менее не все доказательства однозначны. Социолог Лесли Ирвин из Сан-Франциско обнаружил, что бездомные реже идут на преступление, если у них есть собака, но при этом склонны потреблять больше алкоголя и с меньшей вероятностью находят себе подходящее жилье. Даже подготовленные «животные-помощники», в основном собаки-поводыри, не приносят однозначную пользу. Они, видимо, дают некоторые психологические преимущества, но требуют значительной дрессировки и часто привлекают нежелательное внимание других людей. Именно поэтому американское Министерство по делам ветеранов перестало предлагать их бывшим военным – даже несмотря на то, что на каком-то этапе это лоббировала невестка Дональда Трампа.

В США по закону о запрете дискриминации в области воздушного транспорта 1986 года такие животные выделены в отдельную юридическую категорию «служебных животных», чтобы инвалиды и лица с психическими отклонениями имели возможность летать на самолетах без лишнего стресса. Владельцы домашних животных обрадовались этой возможности, то есть начали ею злоупотреблять, чтобы бесплатно брать на борт самолета своих собак, миниатюрных лошадей и обезьян. Как сообщалось, вислобрюхая свинья Шарлотта весом сто тридцать пять килограммов во время перелета первым классом из Филадельфии в Сиэтл «сбросила не только стресс». Попытки помешать людям играть с правилами оказались безуспешными. Появилась новая категория животных эмоциональной поддержки. Наконец, после нескольких инцидентов с нападениями и мочеиспусканием, авиакомпания Delta Air Lines в 2020 году начала требовать от пассажиров предъявлять письмо с гарантией надлежащего поведения сопровождающих животных и четко заявила, что на индеек и летучих кускусов правила не распространяются. Допустимо ли помещать животное в чужеродную и неприятную для них среду ради умеренного снижения человеческого стресса, который можно снять и плюшевой зверушкой? Сейчас некоторые авиалинии, включая Delta Air Lines, пускают на борт только обученных собак-поводырей.

Хотя мы по-прежнему будем находить сложные объяснения своему поведению, простой факт заключается в том, что нам нравится, когда животные рядом. В XIX веке родители покупали своим детям питомцев в надежде отучить их – в особенности мальчиков – от жестокости. Когда я был маленький, родители покупали собак и кошек, чтобы дети узнали о смерти. Эта идея всегда поражала меня своей ошибочностью, ведь домашние животные так много для нас значат. Новозеландская певица Лорд настолько огорчилась после смерти своей собаки Перл, что отложила выход следующего альбома. «Мой пес помогал мне узнавать о происходящем», – объясняла она, называя утрату «неописуемо болезненной». Мы очеловечиваем наших собак, а они делают человечнее нас самих.

Можно ли назвать природу нашего общества в каком-то отношении несовместимой с потребностями домашних животных? Если бы сорок тысяч лет назад волки знали, что их ждет, согласились бы они, чтобы их приручили?

В Лондоне, где я рос, домашние питомцы в основном были элементом частной жизни, эмоциональной ахиллесовой пятой, о которой узнаешь, только когда приходишь к человеку в гости. В Сан-Франциско собаки не рассматриваются как что-то личное и немного инфантильное. Они элемент публичного имиджа. Погода и пейзажи этому способствуют. Чем больше ты выгуливаешь собаку – а не, скажем, оставляешь ее на плоской крыше тявкать на непрошеных посетителей, – тем логичнее выбрать такую, которая выражает твою идентичность. Собака становится для человека еще одним способом показать себя, и, в отличие от детей, тут есть выбор. Конечно, все это легче делать тем, у кого есть свободные средства и кто уже насытил желание проявить себя в одежде, автомобилях и вызывающих бессмысленное привыкание шагомерах: в богатых домохозяйствах собаки встречаются чаще, и сверхбогатые с большей вероятностью любят именно их, а не кошек.

Поэтому калифорнийцы прилагают примечательные усилия, чтобы встроить собак в свою жизнь. Они организуют вокруг собак планы на выходные – например, сходить в Starbucks на «паппучино» – кошмарное маркетинговое обозначение взбитых сливок в бумажном стаканчике. «У меня нет детей, поэтому собаки для меня – дети. Мы так и поступаем: идем на паппучино и собачье мороженое», – объясняла мне ветеринар по имени Вайлани Сун. (Тыквенное латте со специями для собак – тоже вариант.) Калифорнийцы называют себя в «Твиттере» «собачьими мамами» и «папами», позируют со своими любимцами в «Инстаграме» и «Фейсбуке». На самом деле социальные сети породили целую гамму сопутствующей продукции: на Amazon можно купить игрушки Chewy Vuitton: «любая женщина захочет подарить эти сумочки своим щеночкам, чтобы покорять подписчиков». (Если хотите что-нибудь фирменное, у Louis Vuitton есть переноски для собак по $3050.) Домашние любимцы стали двигателем не только праздности, но и политики. После убийства Джорджа Флойда в Миннеаполисе мне пришла рассылка про «восемь – десять собак, которые обратились к фанатам в “Инстаграме” по поводу Black Lives Matter». Домашние животные, как деймоны в трилогии «Темные начала» Филипа Пулмана, будто бы представляют наше подлинное «я».

Некоторых пользователей «Тиндера» в Калифорнии, не имеющих собственных собак, ловили на позировании с чужими: они хотели добавить очарования своим аватаркам. Эта тактика, которую прозвали «догфишинг», жульническая, но логичная: как и охота, владение домашними животными может показать возможному партнеру, что ты ему подходишь. Джон Брэдшо, британский биолог и специалист по поведению кошек и собак, выдвигает теорию, что нежное отношение к домашним животным зародилось у нас десятки тысяч лет назад во времена, когда умение заботиться о животных свидетельствовало о способности девочки воспитывать будущих детей. Тех, которые были более генетически предрасположены к домашним животным, чаще выбирали в жены. Это могло бы объяснять, почему женщины сочувствуют животным больше мужчин. Сейчас динамика сложнее. Вспоминая прошлое, я осознаю, что вскоре после того, как начал встречаться с девушкой, у меня обнаружился новый интерес к кошкам и пандам. Теперь мы женаты. (Мне повезло, что Сьюзи оказалась настоящей, а не поддельной любительницей кошек: исследование, проведенное в Университете штата Колорадо, показало, что мужчины, которые на фотографиях держат кошку, кажутся женщинам более невротичными, менее открытыми и менее пригодными для отношений.) Владение собаками стало упрощенным признаком человечности. «Трамп – первый президент без собаки в Белом доме за более чем столетие, – гласила агитация в поддержку Байдена в 2020 году. – Выбирайте себе людей с умом».

Тем временем Кремниевая долина со своими полчищами молодых инженеров-программистов впервые стала приветствовать собак на рабочем месте. Компания Google объявила привязанность к собакам «неотъемлемой гранью корпоративной культуры» и призвала сотрудников-собаководов приводить своих любимцев на рабочее место. Примеру последовало бесчисленное множество технических фирм. Владельцам кошек повезло меньше. «Мы любим кошек, – объяснили в Google, – но мы “собачья” компания, так что кошки в наших офисах, как правило, будут испытывать довольно сильный стресс». Если за двадцать лет после этого не было исков о дискриминации, значит, юристы плохо стараются.

По моему собственному опыту, люди в таких офисах довольно много времени начинают тратить на собак, а не на товарищей по работе. Элизабет Холмс, основательница неудачного стартапа Theranos, занимавшегося анализами крови, пыталась вдохновлять коллег своим хаски, но в итоге только вывела их из себя собачьими волосами в лаборатории. По словам Vanity Fair, собака «мочилась и испражнялась, когда хотела» по всей штаб-квартире компании, хотя маловероятно, что бедняжка причинила Theranos какой-то ущерб, учитывая глубокие технологические проблемы. В целом в присутствии собак работники более склонны к сотрудничеству и внимательны во время групповых задач. Некоторые прогрессивные компании, например шотландская пивоварня BrewDog, предлагают сотрудникам, взявшим домашнее животное, недельный «отпуск по уходу за пушистиком».

Вскоре после того, как я приехал в Сан-Франциско, на город обрушилось «инновационное собачье времяпрепровождение». Описывая его, Doggy Style Inc. провозгласила: «В городе, где собак больше, чем детей, собаки для многих из нас и есть дети». Она обещала соединить плюсы закрытого частного клуба с уютом и удобством центра по дневному уходу за собаками. Члены получали возможность ходить по бутикам и галерее, пока их собаки общаются с друзьями. Премиум-членство стоило $25,5 тыс. в год – больше минимальной зарплаты в Калифорнии. За это клиенты получали бесплатный собачий день рождения (до двенадцати приглашенных псов) и граффити их собаки авторства местного художника. Те, кто справедливо видел во всем этом джентрификацию, доведенную до безумия, приветствовали появление Doggy Style Inc. возгласами возмущения. Это был признак абсурдного неравенства в городе, где восемь тысяч жителей спит на улицах и в ночлежках. К концу года основатели Doggy Style Inc. объявили, что они «в настоящее время занимаются ребрендингом бизнес-концепции», что на жаргоне Кремниевой долины означает финансовую катастрофу.

Лично я считаю, что Doggy Style Inc. просто опередила свое время, ведь сам их диагноз – то, что социальная жизнь собак и их людей сливается воедино, – верен. Может показаться, что в Сан-Франциско непропорционально много знаков «Вход с собаками воспрещен», но это, вероятно, связано с тем, что без них все бы ходили с собаками. В Калифорнии есть категория мероприятий, которая без животных бы не существовала, – среди них World Dog Surfing Championships, World’s Ugliest Dog Competition (который проводится для поддержки туризма в винодельческих районах) и Splash Dogs, полусерьезное соревнование, где собаки прыгают как можно дальше в ванну с водой (его придумали для рекламы ярмарки штата в Сакраменто).

Представьте, что наша любовь к другим видам приводит нас к чему-то похожему на такие инвестиции.

* * *

Ладно, допустим, вы никогда не бывали на собачьем серфинге и не ходили на Corgi Con, не водили свою собаку на дневной уход класса люкс и даже к себе в офис. У вашего питомца нет профиля в «Инстаграме», и он не учтен в вашем завещании. Вы просто нормальный, любящий собаковод. В этом нет ничего необычного, не так ли?

Именно здесь для меня начинаются странности. Я начал с мысли, что владение домашними животными представляет собой спасательный плот для животного мира в более широком смысле. Вместо этого доказательства говорят мне, что мы выпали за борт.

В ходе одного исследования ученые подготовили несколько версий фальшивой газетной статьи об избиении в Бостоне. Они отличались всего одной деталью: жертвой были, соответственно, маленький ребенок, щенок, взрослая собака и взрослый человек. Студентов университета просили прочесть заметку и выразить свое сопереживание жертве. Больше всего эмпатии получили дети и щенки, за ними следовали взрослые собаки. Взрослые люди оказались на последнем месте. Обычно я рад каждой бреши в межвидовом барьере, но в отношении этого наблюдения чувства у меня были немного двойственные. Эффект, предположительно, объясняется тем, что взрослых мы считаем способными за себя постоять, но ставить другие виды выше собственного все равно странно.

Четверть собаководов утверждает, что собаки умнее большинства людей. Это, как бы повежливее выразиться, не подтверждается современными научными данными. Хотя многих животных мы недооцениваем, есть риск, что в случае собак мы переоцениваем их способность понимать эмоции. Собаки, вероятно, не испытывают чувства вины, как бы мы себя в этом ни убеждали, утверждает Александра Хоровиц, которая руководит в Колумбийском университете группой по исследованию отношений между собаками и людьми. От домашних животных мы, кажется, ожидаем больше, чем от людей: дружба угасает, любовные партнеры уходят, и только наши питомцы в нашем идеализированном мире никогда нас не подведут.

Затем есть денежный аспект. Американцы тратят на заботу о своих домашних животных $95 млрд. в год – в среднем больше чем $1100 на домохозяйство, их имеющее. Это почти в два раза больше расходов на зарубежную помощь, в восемь раз больше, чем было пожертвовано благотворительным организациям в области охраны окружающей среды и животного мира, и в семь раз больше рекламного бюджета на выборах президента и в Конгресс в 2020 году. (Всегда чувствовал, что американскую политику недофинансируют.) В пересчете на душу населения это во много раз больше, чем тратят британцы – следующие в рейтинге любителей осыпать домашних животных купюрами.

Полезно ли все это собакам? Исследования показывают, что они могут ценить компанию людей, особенно если с раннего возраста с ними общаются. Они учатся полагаться на решения, которые мы за них принимаем. Если человек намекает, где спрятан предмет, собака обычно прислушивается, вместо того чтобы попытаться разобраться самостоятельно. Чем сильнее связь собаки с хозяином, тем хуже ее способность независимо решить проблему.

Так что партнерство собаки и ее владельца имеет место быть. Но есть и глубокие побочные эффекты. Начнем с того, откуда берутся эти животные. По последним подсчетам, в США около двухсот тысяч племенных собак, которые производят в год два миллиона щенков. Иногда размножение происходит на настоящих «фабриках». Тайное расследование показало, что в таких местах часто встречаются инфекции, диарея, плохой ветеринарный уход. К месту продажи многих щенков подолгу везут в грузовиках. Заводчики заявляют, что без этого не получится удовлетворить спрос, однако в убежищах ежегодно усыпляют шестьсот семьдесят тысяч собак, во многом потому, что для них не смогли найти дом. Между людьми и собаками нет симбиоза, как между дикими видами, которые помогают друг другу, но живут независимо. В наших отношениях в значительной степени главные мы.

Разведение – самая щекотливая составляющая нашей одержимости собаками. Люди часто покупают породистых щенков, потому что имеют собственные представления о том, как должна выглядеть хорошая собака. Из-за человеческого вмешательства ни один вид не имеет такого разнообразия форм, как Canis lupus familiaris. Изначально селекционеры руководствовались прикладными задачами: собаки нужны были для охоты, овцеводства, бегов и так далее. В Викторианскую эпоху способности стали ценить меньше, а внешний вид – больше. Есть старая шутка о том, что верблюд – это лошадь, которую разрабатывали всем комитетом. Сегодня такими «комитетами» – общими усилиями энтузиастов, которые имеют слабое представление о конечных целях, – выводят собак. Результаты оказались настолько примечательны, что вдохновили Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Чарльза Дарвина и одного из основателей евгеники, задуматься, нельзя ли то же самое проделать с человеком. Если можно создавать собак и лошадей, подходящих для определенных нужд, было бы «довольно практично за несколько следующих друг за другом поколений путем продуманных браков произвести весьма одаренную расу людей», предлагал он в 1869 году. Учитывая, каким ужасающим нам теперь кажется заигрывание с евгеникой, странно, что мы испытываем такой энтузиазм по поводу ее собачьей разновидности.

Сейчас собаки уже не требуются нам для выполнения физической работы, а соревнованиями большинство собаководов не интересуются. Бега борзых, которые в 1970-х годах были самым популярным среди зрителей видом спорта во Флориде, исчезли с карты. Собак для них выводили в тесноте, во время гонок они страдали от травм, а когда они старели, их часто усыпляли. В Британии в 1945 году эти бега посетили пятьдесят миллионов человек. Перед пандемией – едва ли миллион. Все кинодромы в Лондоне уже закрыты, рядом с моим домом один из них переделали в парковку у супермаркета. В Эмервилле по другую сторону залива Сан-Франциско был первый в мире кинодром с механизированным «искусственным зайцем». На его месте я обнаружил штаб-квартиру Peet’s Coffee. В двух кварталах оттуда расположена студия Pixar, которая делает таких собак, каких мы желаем видеть. Я не удивлюсь, если таким же образом исчезнут лошадиные скачки, поскольку люди все менее терпимы к сломанным ногам и усыплению животных. Если прекратить использовать животных для нашего развлечения – для скачек и цирков, – нам должно быть легче поставить их интересы на первое место.

Но в случае собак мы продолжаем требовать определенной эстетики и из-за этого продолжаем выводить откровенно нездоровые породы. Чем больше мы отождествляем себя с домашними животными, тем привередливее становимся к их внешности. Подобно викторианским джентльменам, мы хотим, чтобы они говорили что-то о нас самих: мы хотим купаться в лучах силы питбультерьера или миловидности чихуахуа. Это ложная любовь, так как на самом деле мы сосредоточены на себе, а не на процветании животных.

Мои отношения с собаками начались, когда мне было два года и наша семья купила норфолк-терьера. Я глубоко его любил и до сих пор с теплотой его вспоминаю, так как он стал для меня источником самых надежных паролей в интернете (по этой причине ему придется остаться безымянным). Уже в среднем возрасте ему стало трудно ходить и очевидно неприятно подниматься и спускаться по ступенькам. Неслучайно. По данным американской Orthopedic Foundation for Animals, которая ведет учет здоровья собак, у каждого третьего норфолк-терьера есть аномалии бедер. Собаки с такими патологиями подвержены остеоартриту тазобедренного сустава, который при движении причиняет боль. Еще у этой породы часто встречается нестабильность коленного сустава. В то время плохое здоровье нашего пса казалось просто невезением, но когда я вспоминаю, как ему было плохо, я чувствую гнев на заводчика, который его нам продал, на селекционеров до него, а еще на нормы, из-за которых такое разведение считается социально приемлемым. Почему мои родители и вообще покупатели норфолк-терьеров не потрудились углубиться в эту тему?

Я был склонен отмахиваться от своих детских переживаний: у нас была относительно непопулярная порода, а небольшой пул генов может способствовать патологиям. Я был готов представить, что в США, где владение домашними животными доведено до высшей точки, самые популярные породы будут намного более здоровы. И я ошибся. На 2019 год в Америке больше всего были распространены лабрадоры-ретриверы, немецкие овчарки и золотистые ретриверы. На сегодня заболеваемость патологиями бедра составляет, соответственно, 12 % в случае первой породы и 20 % в случае второй и третьей. Есть некоторые свидетельства, что проблем с бедрами стало меньше, но даже если эти числа сократились наполовину, они все равно шокируют.

Четвертая по популярности порода в Америке – французские бульдоги, а за ними идут английские бульдоги, от которых первые отделились в XIX веке. Бульдоги были предвестниками селекции этого вида. Их создавали для травли быков – варварской забавы, во время которой собаки нападали на привязанного к столбу быка на глазах у публики. В Британии ее запретили в 1835 году, но сами собаки остались в качестве национальной эмблемы, хотя викторианские селекционеры сильно изменили породу. Я не вполне уверен, почему англичане хотели ассоциировать себя с деформированной породой-истязателем, но могу предположить, что, в отличие от валлийского дракона и шотландского единорога, британские бульдоги существовали на самом деле и, в отличие от английского льва, даже возникли в этой стране. Так или иначе, бульдоги теперь входят в десятку самых популярных в Британии пород, а французские бульдоги с 2014 года вошли в первую тройку.

Как оказалось, собаки, созданные для мучения быков, сами не вполне здоровы. Для мощного укуса селекционеры стремились вывести животных с укороченной челюстью, но из-за этого дыхательные пути становились у́же, и английским бульдогам, французским бульдогам и другим брахицефальным – «плоскомордым» – породам теперь тяжело дышится. Из-за увеличенной головы возникают осложнения при родах: у французских бульдогов они встречаются в шестнадцать раз чаще, чем у помесей, что ставит под угрозу жизнь суки и щенков. Бульдоги чаще нуждаются в кесаревом сечении. Мы создали животных, которые зависят от нашего неустанного вмешательства. В Америке 30 % французских бульдогов и целых 71 % английских страдают от патологий бедер. У брахицефальных собак чаще встречаются и другие заболевания, которые, видимо, не связаны со строением черепа, например пупочная грыжа. В довершение всего селекция может сказываться на социальных взаимодействиях собак: из-за плоской морды им сложнее общаться с помощью мимики.

Нет серьезных доказательств, что сейчас мы выводим породы лучше, чем раньше. В 2008 году на телеканале BBC показали документальный фильм о проблемах кавалер-кинг-чарльз-спаниелей (той самой породы, которую показывали в сериале «Секс в большом городе») и вест-хайленд-уайт-терьеров. Популярность этих собак в Британии упала, но люди в результате переключились на французских бульдогов, за следующие десять лет взвинтив спрос на них почти в тридцать раз. Другими словами, люди просто переходят от одной проблемной породы к другой. Рассказы о плоскомордых собаках могут подтолкнуть людей к таксам, у которых, в свою очередь, сложности с лапами. В Королевском ветеринарном колледже Великобритании хотят, чтобы люди полюбили «собак, имеющих форму собаки», но боятся называть хорошие породы, так как резкий всплеск спроса может увеличить число нечистоплотных заводчиков.

Тем временем желание иметь новых собак с новыми качествами создает новые проблемы. В конце ХХ века общественность увлеклась идеей «дизайнерских» собак, которые сочетают в себе лучшее из двух пород. В 1989 году австралийский дрессировщик собак-поводырей по имени Уолли Конрон скрестил лабрадора-ретривера с пуделем в надежде вывести компаньона, подходящего для людей с аллергией на собачью шерсть. Производители щенков ухватились за его творение, и спрос на этих собак, полученных из маленького пула, вскоре привел к генетическим осложнениям. К 2014 году, когда лабрадудли стали одной из самых популярных в мире пород, Конрон признался, что сожалеет, что вообще его создал. «По моему мнению, подавляющее большинство этих собак либо сумасшедшие, либо имеют проблемы с наследственностью», – сказал он. Когда о его опасениях сообщили главе Американского клуба австралийских лабрадудлей, она только пожала плечами: «Все собаки сумасшедшие».

Меня выводит из себя то, что мы тратим на собак столько времени и сил, но по-прежнему ставим собственные эстетические вкусы выше их здоровья. Если наше счастье действительно связано со счастьем наших питомцев, почему бы не выбирать лучшие породы? Мы хотим миловидных собак, которые похожи на младенцев и, по большому счету, похожи на нас самих. Другое объяснение заключается в том, что будущие владельцы просто не знают о рисках. На сайте Американского клуба собаководства, ведущего в США реестр чистокровных собак, я обнаружил, что французских бульдогов описывают как «сообразительную и дружелюбную» породу, за которую могут поручиться «горожане от Парижа до Пеории». Авторы пишут, что у этих собак «большие поднятые уши, как крылья у летучей мыши» и «гладкая блестящая шерстка», и делают вывод, что они «совершенно неотразимы». Упоминаний о проблемах со здоровьем нет.

Многие умеют дурачить самих себя. Более 60 % владельцев считают своих плоскомордых собак более здоровыми, чем порода в среднем. В обратном уверено лишь 7 %. Дэн О’Нилл, бывший ветеринар, а теперь преподаватель Королевского ветеринарного колледжа Великобритании, который был одним из авторов этого опроса, рассказывает, что некоторые хозяева почти что рады, если собаке будет требоваться много ухода. «Очень многие хотят существо, которое в них нуждается». В Калифорнии я познакомился с Дэном и Эми – владельцами французского бульдога Шери, чемпионки мира по собачьему серфингу. Они пошли на эти расходы, потому что им понравился внешний вид. «Купить французского бульдога – это купить летний дом ветеринару», – шутит Дэн. Этот обаятельный, знающий себе цену мужчина работает в маркетинге и похож на Андре Агасси.

Счета собачьих ветеринаров следует рассматривать именно в этом контексте. Чтобы компенсировать наши эгоистичные решения, мы часто готовы платить. Плоскомордым собакам иногда нужны операции по удалению мягких тканей в дыхательных путях или складок кожи. Если бы это были сельскохозяйственные животные, которых оценивают с точки зрения экономики, от таких пород бы избавились. Там, где собаки имеют возможность свободно скрещиваться, породы исчезают и появляется популяция песчано-коричневых поджарых дворняг. Но у элитных заводчиков и покупателей в крупных городах размножение собак продолжают контролировать люди. «Собачьи проблемы со здоровьем – это на самом деле человеческие проблемы», – резюмирует О’Нилл.

Он считает, что благодаря развитию ветеринарии здоровых собак сейчас в целом больше, чем тридцать лет назад. Некоторые болезни стали очевидны только потому, что они дольше живут. Однако проблемы не сводятся к телесному здоровью. Проведенное в Финляндии исследование показало, что три четверти из более чем тринадцати тысяч домашних собак имели какую-то форму тревожного расстройства. У каждой шестой проявлялось компульсивное поведение: они, например, кусали сами себя или гонялись за собственным хвостом.

Собакам приходится иметь дело с совершенно другим обществом, чем то, в которое они когда-то вошли. Большинство людей теперь живет не в деревне, не пасет скот и не занимается охотой. Поведенческие проблемы у собак, видимо, более распространены в городских районах, где они почти лишены возможности свободно бегать. Ученые из Хельсинкского университета выяснили, что в городах собаки больше боятся чужаков, чем в сельской местности. Причины этого явления неясны, хотя очевидными кандидатами являются шум и суета городской жизни. (К счастью для посетителей Corgi Con, то же исследование показало, что вельш-корги-пемброк – наименее пугливая порода.) Калифорнийцы хотят включать собак в свою публичную жизнь, но из-за этого часто приходится обращаться с ними как с аксессуарами и не задумываться, действительно ли это для них полезно. «Люди подвержены влиянию, которое заставляет их выделывать с собаками разные штуки, вытворять с ними что-нибудь смешное», – говорит Вайлани Сун, ветеринар, угощавшая собак паппучино. Нельзя исходить из того, что собаки воспринимают новые развлечения так же, как и мы. Следует сосредоточиться на том, чтобы удовлетворять те потребности, которые мы уже у них обнаружили, в том числе обеспечивать им физическую активность, стимулы и общение.

Многие хозяева, даже нанимающие кого-то для регулярного выгула, надолго оставляют своих собак одних, когда уходят на работу. Собаки – очень общительные существа. Когда я писал эту книгу, соседский терьер много часов выл оттого, что я могу интерпретировать только как одиночество. Когда начался карантин, люди по всему миру начали брать собак – в Британии даже наступил дефицит щенков. Собаки обычно живут как минимум десять лет. Что будет, когда все эти люди вернутся к нормальной деятельности? Мы пользуемся тем, что собаки не умеют говорить, и подходим к ним избирательно: замечаем, с каким восторгом они нас встречают в конце дня, но не задумываемся, как им тревожно, когда нас нет рядом.

Александра Хоровиц из Колумбийского университета сомневается, следует ли вообще позволять людям заводить собак. Она спрашивает, можем ли мы воспринимать их именно как собак – с их склонностью заниматься сексом, есть экскременты и еще как-то смущать своих владельцев. В данный момент мы кастрируем собак и кошек, хотя это нарушает их половую жизнь и функции организма. Было обнаружено, что после операции они живут дольше – наверное, потому, что не уходят далеко от дома и не гибнут в дорожных происшествиях, – но недостаток таких гормонов, как тестостерон и эстрогены, которые вырабатываются в половых железах, вызывает эффект домино и бьет по здоровью. Такие собаки чаще страдают от ожирения. Еще в 1994 году одно исследование показало, что большинство австралийских собаководов, кастрировавших своих животных, сожалеют об этом решении. Прошли годы, но люди по-прежнему избегают менее инвалидизирующих процедур, например вазэктомии, отчасти из-за того, что просто не задумываются о таком варианте.

Если питомцы перестают соответствовать ожиданиям, мы от них отказываемся. Как-то раз в Колумбии мы с Сьюзи отправились в центр спасения кошек. Большинство животных оказалось там совершенно не по своей вине и не имело надежды выбраться. Люди сами их создали, а потом не нашли для них места. Самое печальное, что некоторых, например черных котов, отвергли исключительно из-за внешнего вида. В американские приюты каждый год сдают около шести с половиной миллионов собак и кошек – одно из каждых двадцати восьми животных. Причины разные: от проблемного поведения до перемен в образе жизни хозяев. Заведения бывают хорошие: в отделении Общества защиты животных от жестокого обращения (SPCA) в Сан-Франциско помещения для кошек украшены миниатюрными моделями городских достопримечательностей – верный признак переизбытка денег и человеческого энтузиазма. Любой, кто бывал в приюте, знает противоречивую смесь чувства власти и бессилия, которое там возникает. Ты можешь изменить жизнь одного животного, но по-настоящему изменить ситуацию невозможно. Всегда кто-нибудь останется и, вероятно, будет отвергнут ровно по тем же причинам, по которым его не взял ты. Не стоит тешить себя мыслью, что все приюты хорошие или что стресс во время перевозки не вызывает у животных сильного беспокойства. Усыпляют собак и кошек все реже, но лишь один штат – Делавэр – «победил убийства» в том смысле, что в приютах не проводят эвтаназию здоровым животным. В Калифорнии показатель теперь составляет сто тысяч в год, но штат нацелен довести его до нуля благодаря кастрации и стерилизации. Переполненные приюты по всему миру – грустный побочный эффект нашего желания заводить себе компаньонов.

Бывают и любимцы, которые настолько хороши, что мы хотим иметь их в двойном экземпляре. С 1990-х годов различные компании предлагают делать генетические копии. Данная технология была разработана для скота, где стимулирование определенных качеств преследует коммерческие цели, но – к отчаянию некоторых создателей – вскоре ее стали рекламировать за пределами этой сферы. В 2018 году Барбра Стрейзанд объявила, что клонировала свою пушистую собачку породы котон-де-тулеар по кличке Саманта и получила генетически идентичных близнецов. Она опубликовала их фотографию на могиле Саманты «в память о своей маме» и вывела на сцену в Гайд-парке.

Клонирование является логическим следствием нашей установки на контроль других животных. Мы ожидаем получить простую копию особи со всем ее воспитанием и опытом. Чтобы получить первую клонированную собаку, надо было оплодотворить сто двадцать три суррогатных матерей, и хотя с тех пор процедуру усовершенствовали, инвазивным процедурам по-прежнему подвергают множество собак. После родов, видимо, с большей вероятностью появляются осложнения, а некоторых клонов приходится вскоре усыплять. Техасская компания ViaGen, которая клонировала котон-де-тулеара Стрейзанд, утверждает, что произвела всего лишь «несколько сотен щенков». Одним из факторов здесь является стоимость: за клонирование собаки берут $50 тыс., за кошек – $35 тыс. Англичанка, которая выиграла конкурс на клонирование своей таксы в Южной Корее, написала на эту тему детскую историю – мои дочери прочтут ее над моим криогенически замороженным трупом. Как и в случае селекции, клонирование ставит наши собственные нужды выше интересов животных.

Контроль над жизнями собак дает нам в руки еще один обоюдоострый меч. Ближе к завершению моего пребывания в Сан-Франциско я услышал о Джоне Гончариве. Он работал инженером Google и участвовал в разработке голосового ассистента, а потом его осенило: пока компьютер станет настолько сложным, чтобы вести с человеком содержательные беседы, пройдет еще много лет. Поэтому, может быть, стоит начать с другого вида – собак.

Гончарив основал стартап и часами обучал машины анализировать собачьи позы и движения. Три года спустя его компания Companion Labs выпустила автоматического дрессировщика. Аппарат отслеживал животное с помощью камеры, сенсоров движения и инфракрасного излучения, понимал, когда оно слушается команды, и в таком случае выдавал угощение.

Как и пристало Кремниевой долине, в рекламе говорится, что робот-кинолог делает мир лучше. Если обучать собак, их будут чаще брать из приютов, считают в SPCA Сан-Франциско – они помогали разрабатывать эту технологию. Однако для Companion Labs большой рынок – это шестьдесят миллионов американских домов с собаками, которых часто оставляют дома или на дневном уходе на восемь часов и больше. Вскоре у них появится возможность дрессировать и развлекать собак без участия человека. Образование связи между человеком и собакой станет лишним. Companion Labs поражает меня ловким подходом к общению с животными (при условии, что он работает), но есть риск, что обученные роботом собаки будут получать меньше человеческого тепла. Не было бы лучше, если бы некоторые люди признали, что у них не хватает на собак времени?

* * *

Наш мир не безграничен. Если мы решаем выделить землю одним животным, обычно приходится ущемлять других. Из-за наших аппетитов пространства, доступного диким видам, становится все меньше, но то же самое и с аппетитами наших питомцев. Кошки неспособны переваривать ничего, кроме мяса. Собаки всеядны: мясо им есть необязательно, но им все равно его дают, причем все лучшего качества. По оценке профессора географии из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Грегори Оукина, сегодня собаки и кошки в США потребляют в год столько калорий, сколько шестьдесят два миллиона американцев. Американский углеродный след – это и отпечаток их лап. Собаки и кошки едят некоторые продукты животного происхождения, которые не едят люди, – например, кости, – но получают их все реже, так как любящие владельцы все больше пытаются им угодить.

Дело не только в том, чем кормим домашних животных мы сами. Кошки – прирожденные хищники. В США они, по некоторым данным, убивают от 1,3 до 4 млрд. птиц и от 6,3 до 22,3 млрд. млекопитающих в год. В Австралии, где птицы в ходе эволюции не сталкивались с наземными хищниками и не выработали эффективных механизмов защиты от них, ежегодное число убийств может составлять более трехсот миллионов. Неясно, какая это часть птичьей популяции в целом и ловят ли кошки преимущественно слабых птиц, которые все равно бы не выжили, но при таких больших числах воздействие на популяцию не может быть незначительным. Кошки, безусловно, причиняют боль конкретным особям. Текущая ситуация неестественна, и возникла она вследствие того, что мы увеличиваем число хищников. Кроме собственно убийств, проблема в том, что кошки сеют болезни и страх. Даже если поставить рядом с гнездом черного дрозда чучело кошки, птенцы теряют аппетит и пищат от страха, подвергая себя опасности со стороны хищных птиц. (Нет, это был не мой эксперимент.)

Нам кажется, что кошки нахально вторгаются в наше личное пространство, но в пространство других животных они вторгаются буквально. Биологи Скотт Лосс из Университета Оклахомы и Питер Марра из Джорджтаунского университета называют котов одними из «самых вездесущих и вредных для окружающей среды инвазивных хищников на Земле». Мне в этой ситуации нелегко: я обожаю и кошек, и птиц, а поскольку с первыми я провел на диване больше ночей за просмотром Netflix, их индивидуальное существование мне кажется важнее, чем существование большинства пернатых. В то же время я готов признать, что с популяцией кошек и собак все в порядке, а с популяцией птиц – нет и это выводит наши экосистемы из равновесия. Я не хочу запирать свою кошку дома, и она редко приносит кого-то с улицы, но должен признать, что птиц в нашем саду немного.

Может быть, собаки лучше? Они тоже хищники и тоже воздействуют на дикую природу. Когда они где-то появляются, другие млекопитающие и птицы оттуда убегают. Исследование показало, что две из пяти собак на пляже в Санта-Барбаре беспокоили птиц. В природе такие помехи и энергия, которую они поглощают, могут стать вопросом жизни и смерти. Вряд ли стоит удивляться, что собаки так себя ведут: люди приняли их отчасти за то, что они оказались полезны для убийства других животных. Собаки господствуют в парках рядом с моим лондонским домом и не только там.

Своим диким родичам собаки и кошки тоже повредили. Среди диких псовых, находящихся под угрозой вымирания, есть эфиопские шакалы, которых остается меньше четырехсот сорока особей. Их места обитания теперь превратились в пастбища, и они страдают от болезней, в том числе бешенства. Это, как правило, следует за одомашниванием: дикие предки крупного рогатого скота, лошадей и верблюдов-дромадеров уже вымерли. Фредерик Цойнер, пионер экологической археологии, называл истребление диких родственных видов финальной стадией процесса приручения. Сегодня в мире восемьсот миллионов собак, в том числе около трехсот миллионов бродячих. Общая популяция серых волков тем временем оценивается в двести – двести пятьдесят тысяч. После повторного введения волков в Йеллоустонский национальный парк в 1995 году их численность в «континентальных» сорока восьми штатах выросла до почти пяти тысяч семисот. За тот же период популяция собак в США выросла на примерно двадцать четыре миллиона. Идут политические дебаты о том, есть ли для волков место. Во время опроса в ноябре 2020 года избиратели в Колорадо с небольшим перевесом поддержали их возвращение, но вопрос, есть ли у нас место для собак, практически никто не ставит. Как только в римский период в Британии появились домашние кошки, их ближайшие родственники – дикие кошки – начали исчезать. Шотландских диких котов сейчас осталось лишь несколько сотен, причем многие из них – гибриды с домашними. Наши питомцы – это не бонус к мировой дикой фауне, они в какой-то степени ее замещают.

Еще более проблематичны так называемые экзотические домашние животные. Они не были одомашнены тысячи лет назад, и их несоответствие человеческим потребностям куда очевиднее. Им сложнее обеспечить благополучное существование, и их чаще выпускают на волю.

Как известно, некоторые наркоторговцы ловят крупных кошачьих и вырывают им зубы и когти, чтобы сделать похожими на домашних животных. Орангутанов продают в клетках. Выдр тоже приносят домой, лишая привычной им водной среды. По некоторым оценкам, в Техасе тигров больше, чем в дикой природе. Листая веб-сайты, продающие экзотических питомцев, я нашел предложения крыланов, ежей, носух и кенгуру в местах вроде Флориды или Нью-Йорка. В Техасе нашелся макак-резус («приучен к бутылочке и подгузнику»), а в Миссисипи – зебра недельного возраста («Мы социализируем его весь день напролет… Завтра начинаем тренировку с поводком и чомбуром»). Надеяться, что эти животные получат правильный уход и сопровождение, не приходится.

В Калифорнии запрещено держать в качестве домашних животных многие экзотические и местные виды, а в зоомагазинах можно продавать только собак, кошек и кроликов из приютов. Тем не менее там можно купить попугая. Попугаи – потрясающие существа: красочные, умные, верные. Ежегодный уровень «разводов» у одного из их видов оценивают в 1–2 % – меньше, чем у англичан и валлийцев. Я стараюсь держаться от ручных попугаев на расстоянии с тех пор, как на старой кофейной ферме в Колумбии один из них спокойно сел мне на вытянутую руку, а потом укусил между большим и указательным пальцем, проявив не больше межвидового товарищества, чем промышленный степлер. Но я вполне могу понять, почему люди хотят быть с ними рядом.

Проблема в огромной цене этого человеческого желания для попугаев. С 1980 года до запрета международной торговли в 2016 году было выловлено и продано за границу более миллиона жако – африканских серых попугаев. Нелегальная добыча продолжается. В Камеруне браконьеры смазывают листья пальм клеем, а затем приманивают жако с помощью привязанной подсадной птицы. По подсчетам благотворительной организации The World Parrot Trust, сейчас в клетках всего мира обитает столько же попугаев, сколько в естественных условиях. Четверть видов попугаев – жако к ним не относится – находится под угрозой вымирания. Тем временем в Индонезии каждый год ловят и продают на рынках сотни тысяч певчих птиц. В домах появляется птичье пение, а леса все молчаливее.

Я вошел в самый большой и любимый зоомагазин Сан-Франциско – Animal Connection – и нашел небольшое помещение с попугаями. В основном там были волнистые попугайчики. Они с радостью давали себя подержать и, предположительно, были выведены владельцами. Независимо от того, вырос попугай в неволе или был взят из леса, в ограниченном пространстве ему приходится нелегко. Чтобы имитировать естественную среду крупного попугая, требуется, по словам двух специалистов, «открытый авиарий размером с ангар для самолета». Попугаи не должны жить в одиночку и в таких случаях больше кричат. Печально, что большинство хозяев в США держат своих птиц одних и общаются с ними в среднем всего пятнадцать минут в день. В некоторых случаях владельцы специально лишают попугая общения с сородичами, так как хотят, чтобы птица стала партнером для них самих.

Когда гуляешь по лондонским паркам, довольно часто видишь, как над головой пролетают стайки длиннохвостых попугаев. Эти группы почти наверняка образовались из-за того, что хозяева выпустили своих птиц. Меня изумляет даже не тот факт, что мы сумели переселить их из родных Азии, Африки и Южной Америки в британскую столицу, а то, как мало интереса птицы проявляют к возвращению в человеческие дома. Если кого-то любишь – отпусти его. Если он вернется – он твой. Длиннохвостые попугаи не возвращаются. Они не наши. И лучше бы не делать из них и всех остальных попугаев домашних питомцев.

Другие животные, видимо, тоже не подходят. Мы хотим обниматься с кроликами, но им это не доставляет удовольствия. Может быть, обратить внимание на крыс – очаровательных компаньонов, которые любят, когда их щекочут? Но мало кто желает изменить собственное восприятие. (Пока крыса бежала у нее по руке, продавщица в Animal Connection сообщила, что эти зверьки популярны у людей, которые сами чувствуют себя непонятыми.) Средиземноморские черепахи – неизменный элемент британских садов, но они эволюционировали для тамошнего теплого климата и пищи с высоким содержанием волокон, и в других местах все это сложно воспроизвести. Более того, по мнению экспертов в области благополучия животных, черепахи «не проявляют ни потребности в человеческой компании, ни склонности к ней. Если их поднимают или передвигают в дикой природе, это, вероятно, вызывает ассоциации с нападением хищника». Можно ли оправдать содержание дома животных, которые не заинтересованы в том, чтобы их держали? На шкале от партнерства до похищения это ближе к последнему.

По некоторым оценкам, в Соединенные Штаты каждый год импортируют от девяти до десяти миллионов морских рыбок. Четыре из пяти прибывают из Филиппин и Индонезии: некоторых выращивают в неволе, но других берут с коралловых рифов. Во время транспортировки их кладут в пакеты размером меньше банки кока-колы и не кормят пару дней. Путешествия, вероятно, вызывают сильный стресс, и довольно много рыбы гибнет в пути. В некоторых случаях их ловят путем нанесения цианида на риф: это временно их парализует и облегчает работу, но разрушает коралл. Есть и более щадящие методы, которые позволяют снизить смертность, а деньги, которые уплачивают владельцы домашних животных, дают местному населению в Тихоокеанском регионе стимул защищать рифы. Проблема в том, что эта сфера крайне непрозрачна и официальные данные почти не анализируют. Покупая аквариумную рыбку, практически невозможно выяснить, какой именно подход ты поддерживаешь. Нет и доказательств, что рыбы ценят нашу компанию (хотя некоторые из них способны узнавать владельцев). Декоративные аквариумы эстетически привлекательны, но нельзя утверждать, что это хобби как-то связано с наилучшими интересами отдельных животных. Золотая рыбка может дожить до тридцати лет, но их редко держат так долго.

Сбежавшие домашние попугайчики, видимо, причиняют сравнительно небольшой ущерб местным лондонским птицам. Если бы то же самое можно было сказать о пресмыкающихся! Рептилии становятся все более популярны в качестве питомцев, и чтобы получить крупные экологические проблемы, достаточно, чтобы всего лишь небольшой процент владельцев заскучал, отчаялся или просто испугался и выпустил своих подопечных в канализацию, озеро или куда-нибудь еще. Такой удар сейчас переживает Флорида. Некоторые хозяева предсказуемо устают от своих бирманских питонов, которые достигают в длину пяти с половиной метров и могут жить в неволе больше двадцати лет. Этих животных выпускают в болота Эверглейдса десятилетиями, и за как минимум шестнадцать миллионов лет они там первые змеи, которым размеры позволяют есть мелких млекопитающих. По мере роста популяции питонов с 2003 по 2011 год случаев наблюдения енотов и опоссумов стало меньше на 99 %. Даже белохвостые олени едва не исчезли.

Зеленые игуаны приобрели такую популярность, что в 2000 году вышел справочник Iguanas for Dummies, но они доживают до двадцати лет (на воле), и многие скучающие владельцы их выпускают. Игуаны любят Флориду почти так же, как пенсионеры. Поскольку хищники им там не мешают, они размножаются. Одна жительница жаловалась Miami Herald, что игуаны так загадили ей бассейн, что она едва может там плавать. Зоопарк Майами жаловался, что игуаны беспокоят горилл. В 2019 году власти штата призвали жителей гуманно убивать игуан, но после протестов защитников прав животных отказались публиковать дальнейшие инструкции. Продавать питонов в штате уже нельзя. Вскоре за этим может последовать запрет на продажу и содержание зеленых игуан. Не проще ли было вообще не разрешать их заводить? Конечно, из этой ситуации можно было бы выжать максимум, поедая игуан и их яйца, как это делают в Центральной и Южной Америке, где за вкусовые качества этих рептилий называют «древесными курами», но для этого нужно преодолеть психологический барьер. Пользу от человеческой компании эти виды получают исключительно в нашем воображении. Экзотические питомцы проваливают «проверку животными».

Во владении домашними животными можно увидеть один потенциальный плюс: они могут стать «первой дозой». Содержание собак и кошек может напрямую вредить биоразнообразию, так как они охотятся и нуждаются в пище, но хозяева при этом более склонны поддерживать защиту природы и веганство, даже если будут продолжать кормить своих питомцев мясом. Есть некоторые доказательства, что они чаще вступают в природоохранные организации и являются сторонниками подобных идей. Однако причинно-следственная связь здесь не вполне ясна: люди чаще заботятся о дикой природе, потому что у них есть домашний любимец, или чаще приобретают животных, потому что им небезразлична дикая природа? Мы с Сьюзи завели кошку, потому что любим животных, а не наоборот.

Доказательства в основном отрывочные. Джейн Гудолл говорила, что до начала исследований шимпанзе в Танзании она уже знала об эмоциях животных благодаря своей собаке. В то же время другие думающие о животных люди не имели таких увлечений. Питером Сингером, который в 1970-х годах придумал идею освобождения животных, двигала не сентиментальность, а чувство справедливости. В романе «Мы совершенно не в себе» Карен Джой Фаулер приводит беллетризованное описание (внимание, спойлер) реального эксперимента по воспитанию шимпанзе вместе с человеческими детьми. Ее отец был психологом и ставил опыты на крысах и обезьянах – как она намекает, не особенно хорошим способом. «У нас в семье был дом, в котором жили любимые животные, и лаборатория, где жили объекты исследований», – вспоминает она. Домашние животные сделали чувствительной ее саму, но не ее отца.

Домашние животные могут повысить нашу чувствительность, но в основном они заменители. Заменители диких животных. Заменители компании других людей. Они бывают даже заменителями Бога: одно исследование показало, что в США те, кто регулярно ходит в церковь, реже держат кошек. Питомцы есть у двух третей американских домохозяйств, но всего один из двадцати американцев – вегетарианец. Если мы стремимся к счастливому сосуществованию с животным царством в более широком смысле, держать собак и кошек – это окольный путь к цели. Это как утверждать, что съеденный пакет чипсов помогает сбросить вес, потому что вызывает желание сесть на диету.

Я отправился на обряд благословения животных в католический кафедральный собор Сан-Франциско. Церковь не всегда была столь радушна. В Англии в XVI веке многие приходы нанимали специальных «хлестальщиков», чтобы они не пускали на службу собак, увязавшихся за своими хозяевами. На этот раз все обиды были забыты. Любезный монах-францисканец благословил собравшихся животных и их владельцев и весело позировал для фотографий, не переживая по поводу следов от лап на сутане. Он превозносил любовь людей к своим подопечным и вслух размышлял о том, как «транслировать эту любовь» более широко. Тщетно. Никого из владельцев эта мысль, похоже, ничуть не заинтересовала. Они просто любили своих собак.

Нашу любовь к собакам и кошкам сопровождает больше осложнений, чем мы готовы признать, но сама любовь несомненна. Я задумался, можно ли столь же эффективно вписать диких животных в наши сердца и наше общество.

* * *

Я взял напрокат машину и поехал на север по Тихоокеанскому шоссе, оставляя позади либеральный мир Сан-Франциско с его технарями, паппучино и директорами по вопросам любви. Через несколько часов дорогу с обеих сторон окружали величественные леса секвойи. Это округ Юрок.

Юроки – крупнейшее индейское племя в Калифорнии, признанное на федеральном уровне. Его численность составляет более шести тысяч человек. Официальная столица резервации расположена в деревне Кламат, где есть захватывающие пейзажи, недешевая гостиница Holiday Inn, казино и закрытая католическая церковь из кирпича. Привели меня сюда связь юроков с животными и, в частности, попытки племени вернуть калифорнийского кондора, который не появлялся в небесах этого штата уже более века.

У западных любителей животных отношения американских индейцев с природой вызывают сложные чувства. Одно течение видит в индейских племенах первых защитников окружающей среды, которые брали только то, что природа могла им дать, по крайней мере пока в их культуру не вмешалось в XVI веке прибытие белых поселенцев. Другие возражают, что это излишне романтичная картина: племена расчищали леса, охотились и ловили рыбу в таком масштабе, что это, вероятно, подрывало популяции животных. Если индейцы и не оказали катастрофического воздействия, то во многом потому, что их было немного, а оружие у них было незамысловатое. Некоторые аборигены сегодня поддерживают горнорудные и инфраструктурные проекты, которые защитники природы ненавидят.

Меньше споров вызывает, однако, тот факт, что в традициях американских индейцев отразилось глубокое понимание экологии, в том числе поведения животных и их роли в природе.

«Родные места – это когда живешь так, как будто эта земля тебя кормит, эти потоки поят тебя, укрепляют твое тело и наполняют душу. Когда знаешь, что в этой земле лежат твои предки, – писала в своих мемуарах Braiding Sweetgrass Робин Уолл Киммерер, ученый и член Гражданской нации потаватоми, одного из индейских племенных объединений. – В глазах аборигенов люди немного менее важны в демократии видов… Растения появились здесь первыми, и у них было много времени, чтобы во всем разобраться».

До прибытия европейцев было одомашнено мало животных – вероятно, предыдущие вымирания просто не оставили подходящих видов, поэтому американские индейцы сосредоточились на земледелии, а мясо получали охотой и рыболовством.

Единственными животными, прирученными на северо-востоке Америки до появления европейских поселенцев, были собаки. Как и в Европе, их использовали в качестве сторожевых, охотничьих и, предположительно, просто для компании. Мы проявляем наше уважение к собакам тем, что не едим их и хорошо кормим. Ирокезы, территория которых охватывала центральную часть сегодняшнего штата Нью-Йорк, кроме этого проявляли уважение и к другим животным, не скармливая их собакам: им не позволяли грызть, например, кости добытых бобров и лосей. Иными словами, общества американских индейцев лучше сумели найти баланс между одомашниванием собак и вниманием к дикой фауне. Наши успехи в одомашнивании животных – от коров до собак – привели нас к пренебрежению теми, кого мы не смогли приручить.

Юроки, как и другие племена американских индейцев, ощущали гораздо более сильную связь с природой, чем было принято в западной христианской традиции (обряд благословения животных запоздало пытается исправить положение). В XIX веке белые поселенцы пытались искоренить культуру юроков: убивали их самих, забирали детей в интернаты, запрещали племенные обряды. Традиции пытались сохранить в подполье, но некоторые элементы культуры сегодня известны лишь фрагментарно. Антрополог Альфред Кребер, родившийся в XIX веке, писал, например, что юроки считают собак предками людей, а сегодня некоторые представители племени сомневаются в его свидетельстве. Для юроков лососи и осетры – это виды-основоположники, фундамент пищи и обмена. Особое духовное значение имеет и калифорнийский кондор. «В большинстве случаев животных считают лучшими людьми, чем сами люди», – объясняет Тиана Клауссен, представительница племени и биолог из Гарварда, которая согласилась устроить мне небольшую экскурсию.

Кондоры – величественные птицы. Красоте андского кондора – ближайшего родственника калифорнийского – изумлялся Чарльз Дарвин. «Я не припоминаю, чтобы эти птицы махали крыльями, – писал он, – за исключением случаев, когда они поднимаются с земли». Он не был бы Дарвином, если бы не подстрелил одну из них; причина в его рассказе не упомянута. Недавно ученые вычислили, что андские кондоры машут крыльями всего 1 % времени и могут парить пять часов и сто семьдесят километров.

Калифорнийский кондор – крупнейшая парящая сухопутная птица Северной Америки. Размах его крыльев может достигать двухсот семидесяти сантиметров. Кондор может разгоняться до более чем шестидесяти пяти километров в час, пролетать в день порядка двухсот сорока километров и добывать пищу на площади семи тысяч квадратных километров. Живут они до шестидесяти лет. Но почитают их юроки не за это. Дело в том, что кондор летает выше всех других птиц и, как считается, именно он относит человеческие молитвы на небеса. «Когда в наших церемониях мы используем их перья, в них участвует дух самого кондора, – говорит Клауссен. – Он танцует и поет вместе с нами».

Клауссен также рассказала мне о концепции «пьюэч вэ-сон» – гармоничной, хорошей жизни. Она и другие члены племени вспоминают период, когда культуру юроков уничтожали белые поселенцы, с такой болью, будто это происходило несколько лет назад. Даже когда церемонии перестали запрещать, они иногда омрачались насилием и пьянством.

Для юроков возвращение кондора – это один из элементов восстановления идентичности племени. На федеральном уровне их самоуправление было полностью признано лишь в 1990-х годах. К тому времени окружающая среда успела измениться: стало меньше рыбы, вероятно, из-за изменений климата, плотин гидроэлектростанций и чрезмерного вылова. Кондор стал символом суверенности и самодостаточности, которые племя желает вернуть.

Кондоры – падальщики, кормящиеся трупами крупных млекопитающих. Когда-то они ели мертвых китов, но к XIX веку переключились на скот, так как китов стало меньше из-за охоты и появились ранчо. Затем на смену скоту и пастбищам пришло современное сельское хозяйство, и пища исчезла. Более того, для борьбы с медведями гризли, которые охотились на сельскохозяйственных животных, владельцы ранчо оставляли яд и попутно травили кондоров.

Среди защитников окружающей среды история кондора стала легендой. Эта птица была упомянута в Законе об охране исчезающих видов в 1966 году. К 1982 году в дикой природе жило всего двадцать две особи, что поставило экологов перед выбором: оставить кондоров на воле и тем самым обречь их на вероятное вымирание или вмешаться. Некоторые группы, включая Sierra Club, придерживались первого варианта и считали, что птицам надо позволить исчезнуть «с достоинством». Тем не менее кондоров начали разводить в неволе – в том числе в Лос-Анджелесском зоопарке и Зоосафари-парке в Сан-Диего, – и за несколько лет их численность взлетела.

Мой приезд в округ Юрок совпал с рождением в неволе тысячного птенца кондора. Должен признать, это число перестало производить такое впечатление, когда я вспомнил, что собак на Corgi Con все равно больше. И все же успешное разведение в неволе позволило вернуть кондоров в природу: сначала в Южной Калифорнии, а в конце концов и в Юроке. Культурные лидеры племени выбирали приоритетные виды путем голосования. На первое и второе места они поставили лосося и осетра, а калифорнийского кондора – на третье.

К появлению кондоров на своей земле индейцы готовились более десяти лет. Это кропотливый, дорогостоящий процесс, и гарантировать тут ничего нельзя. Были изучены потенциальные места обитания, подготовлены оценки среды, проведены общественные консультации. Биологи попытались оценить опасность линий электропередачи (они могут поранить парящих птиц и даже убить их током), а также свинцовых пуль (кондоры могут умереть, если проглотят кусочек свинца даже размером с булавочную головку). В связи с этим племя попросило охотников перейти на медные боеприпасы, а энергетическая компания штата согласилась провести некоторые провода под землей.

С одной стороны, повторное введение кондора свидетельствует о способности зоопарков разводить животных в неволе, но с другой стороны, оно же показывает, почему сложно возвращать многих животных природе. Кое-где были случаи отравления выпущенных птиц свинцом. Некоторые особи за время, проведенное в неволе, изменились и тяготели к людям (в Южной Калифорнии одна группа проводила выходные, летая рядом с дельтапланеристами). В Калифорнии, Аризоне и Юте птицы теперь закрепились, но для этого потребовалось несколько десятилетий интенсивного человеческого вмешательства. Служба охраны рыбных ресурсов и диких животных США говорит, что проект стоил как минимум $40 млн. Реальная сумма, вероятно, будет намного больше, потому что программа началась до того, как они начали пользоваться компьютерами и были привлечены различные партнеры, включая зоопарки.

Клауссен нисколько не сомневалась, что вернуть птиц в округ Юрок стоит. «С кондорами будет расти моя дочь. Она никогда не будет жить в мире, где их нет, и это меня невероятно восхищает. Надо просто думать о других поколениях». Хозяева домашних животных восторгаются мыслью, что у них есть свое животное. Восторг Клауссен другого рода. В его основе – связь с этой землей, с обществом, с самой дикой природой.

Исчезновение кондоров не прошло незамеченным. Птица стала, по словам Клауссен, «чем-то мифическим, а не просто живущим и дышащим существом, с которым у тебя есть связь». Юроки не видели птиц в небе и не могли найти перьев для своих церемониальных украшений. Старые артефакты попали в музеи и были там обработаны химикатами для сохранения. С точки зрения юроков, это равноценно отравлению.

«Для нас эти регалии живые. Когда они пылятся где-то на музейных полках или – того хуже – в каком-то ящике, где никто на них не смотрит, мы говорим, что они плачут», – рассказывает Клауссен. Перья на один такой предмет собирало несколько поколений – особенно если, как в ее семье, охота на кондоров считалась недопустимой ни при каких обстоятельствах. Из-за недавнего прошлого многие традиции сейчас размыты. «Когда я росла, мне приходилось тяжело, потому что я не всегда знала традиционный образ мыслей, – признается Клауссен. – Меня никто этому не учил, и у меня по-прежнему много пробелов в знаниях».

Мы едем через лес к поляне – на такой когда-нибудь могут выпустить кондоров. «Я всегда очень гордилась тем, что я юрок. Это очень серьезный фундамент привязанности к месту. В детстве я еще не знала, кем хочу быть, когда вырасту, но я всегда знала, что хочу служить своему племени, потому что это имеет ключевое значение для моего самовосприятия», – говорит она.

«Я, наверное, прежде всего женщина племени юрок и только потом американка… Американская идентичность очень индивидуалистична. Это необязательно эгоизм, но в ней есть представление, что надо полагаться на себя, надо ездить по стране, и тогда ты преуспеешь. Мне это совершенно чуждо. Без общины ничего не делается. Я не понимаю, как люди могут взять и уехать от своей семьи. Кто будет присматривать за детьми? С кем ты будешь ходить в церковь?»

Вместе со Службой национальных парков и Службой охраны рыбных ресурсов и диких животных юроки запланировали выпускать по шесть птиц в год в течение двадцати лет. Кондоры размножаются медленно: пары обычно сохраняются всю жизнь и приносят птенца всего раз в несколько лет. Тем не менее есть надежда вскоре получить популяцию, которая будет себя поддерживать. Это возвратит юрокам один кусочек мозаики.

«Если кондоры вернутся и снова будут активным элементом нашей жизни, это должно стать для нашего народа мощным лекарством. Это должно усилить наши церемонии, наши молитвы. В нашем мире должно стать больше гармонии, мы обновим его намного мощнее, чем были способны после того, как кондоры исчезли».

Для получения федерального экологического одобрения остается последний этап – заключение об отсутствии значительного воздействия на среду человека (FONSI). «Я надеюсь, что не умру от счастья, когда мы его получим. Это очень может быть, – говорит Клауссен. – Они уже дали знать, что мы наконец получим разрешение. Мы ждем этого момента уже одиннадцать с половиной лет».

Временами я задумываюсь, не связывает ли она с кондором больше надежд, чем дикая птица может оправдать. Вряд ли подобный энтузиазм испытывают все представители племени. Следующим вечером мы отправились на традиционный танец у костра – что-то вроде тех церемоний, в которых исторически использовали перья кондора. Теперь кондоров нет и более популярны орлиные перья. На плоской площадке у устья реки припарковано около сотни машин.

На закате танцоры – мужчины и женщины – скользят и скачут вокруг углубления в земле. Напевы похожи на что-то между икотой и бульканьем и перемежаются резкими возгласами. Некоторые участники полуобнажены и носят украшения из раковин и перьев. Другие в спортивных костюмах. Американское здесь смешивается с юрокским, священное с неформальным, коллективное с индивидуальным. Церемония продолжается всю ночь напролет. К семи утра большая груда веток превращается в дым и пепел.

Некоторые элементы церемонии мне нелегко принять: девочкам, например, говорят не проявлять во время танца никаких эмоций, а мальчики могут свободно шутить. Будущее племени зависит не только от возвращения кондоров: 80 % населения резервации, которая простирается по обе стороны реки, живет за чертой бедности.

Кроме того, кондор может стать исключением. Этот вид во многих отношениях исключительно хорошо подходит для возвращения в природу: птицы не убивают скот и не требуют восстановления огромного ареала. (Для сравнения, вернуть медведей гризли было бы гораздо сложнее. Подвид, который жил в Калифорнии, теперь сохранился только на флаге штата.) Программа введения подразумевала более интенсивное разведение, чем у любой породистой собаки, и птицы вернулись в небеса отчасти благодаря долларам налогоплательщиков из городов вроде Сан-Франциско.

Я почувствовал, что мне сложно буквально принимать рассказы юроков о кондорах, которые уносят их молитвы в небеса, но одновременно осознал, что кондор не вернулся бы, если бы не имел такого значения для их культуры. Юроки относятся к кондорам не так, как мы относимся к нашим домашним животным. Для нас питомцы – это что-то индивидуальное, имеющее личность, то, что можно завести и обожать. Они же нашли для птиц в своем обществе такое место, которое отдает должное естественному состоянию.

Еще я подумал, что истории о животных, которые очень трудно принять буквально, есть не только у индейцев. Многие наделяют собак и кошек человеческими способностями: Барбра Стрейзанд настаивала, например, что ее собака Саманта говорит по-английски. Из-за такого подхода мы стараемся найти одомашненным животным место на работе и в парках. У юроков тоже есть собаки, но есть и нечто более мощное: их представления связывают их с природным миром и поощряют беречь диких животных. Животные могут быть нашими компаньонами, даже если мы ими не владеем, не одомашниваем их и не разводим по собственному вкусу. Вопрос в том, как уместить это в рамки нашей культуры.

* * *

Я обожаю собак, и на Corgi Con мне было весело. Я очень люблю нашу кошку Крамбл. Однако неумолимая реальность заключается в том, что у юроков отношения с кондорами правильнее, чем у многих людей со своими питомцами. Разводить животных так, чтобы им было хорошо в дикой природе, бесконечно более предпочтительно, чем стремиться получить шерстку, которую приятно гладить.

Как и организаторы зоопарков, владельцы домашних животных исходят из лучших намерений, но наше воздействие на животных совсем не такое благоприятное, как хотелось бы. Заводя домашних животных, люди полагают, что контролировать их справедливо. Мы определяем бо́льшую часть жизни наших любимцев: что им есть, с какими животными встречаться, иметь ли половые органы и заниматься ли сексом. Часто мы решаем, когда им умирать.

На занятиях по дрессировке собак в Сан-Франциско я познакомился с женщиной, которая взяла собаку-спасателя из Гватемалы. Они нашли друг друга при странных обстоятельствах: ей хотелось конкретную породу, но после травмы в дорожно-транспортном происшествии она в итоге согласилась на эту дворнягу. «Мой мозг в тот момент работал как-то не так», – говорит она. Поэтому гватемальская собака приехала в Сан-Франциско, где ее ждали пляжи, лакомства и безусловная любовь. Я предположил, что собака наверняка считает, что попала в рай. «Даже не сомневаюсь, – ответила владелица. – Ей живется лучше, чем мне самой. Этим утром мы были на пляже, она там играла с тремя своими друзьями». Женщина сделала паузу, а потом сказала, что формально спасла собаку, а по сути, «в каком-то смысле собака спасает меня». Я чуть не гавкнул в знак согласия. Она была права: это наши питомцы спасают нас, а не наоборот.

Именно в Сан-Франциско в 1990-х годах защитник животных Эллиот Кац (подходящая фамилия) впервые предложил властям называть домашних животных «компаньонами», а их владельцев – «попечителями». Этот шаг должен был покончить с притеснением животных. Я слишком циничный англичанин, чтобы называть себя попечителем, но сама идея толкает нас в верном направлении: надо учитывать интересы животных и умерить собственные желания, будь то выводить милые, но уродливые породы или клонировать собак, на которых у нас все равно нет времени. Если человек видит в себе опекуна, сопровождающего собаку в течение ее жизни, а не просто вписывает ее в собственную, он с большей вероятностью будет серьезно относиться к ее благополучию. Если ты любишь животных, необязательно тратить $499 на протез собачьих яичек – вообще говоря, этого делать как раз не стоит. Если проработать другие способы управлять собачьей популяцией, возможно, необходимость в кастрации вообще отпадет.

Попечительство не исключает участия домашних животных в нашей жизни: может быть, собак и дальше будут приводить в офисы, хотя и необязательно. Но при таком подходе, безусловно, надо будет отказаться от выведения пород и позволить собакам вернуться в здоровое состояние. Ученые уже выявили наборы генов, которые влияют на собачью личность. Селекция может быть оправдана для стимулирования тех качеств, которые помогают в современном мире, но не экстерьерных особенностей. Еще надо будет сделать так, чтобы собаки меньше сидели дома в одиночестве. По шведским законам собак рекомендуется выгуливать раз в шесть часов, а некоторые приюты в Британии не позволят вам взять пса, если как минимум один день в неделю вы не работаете на дому (до коронавируса требование казалось строгим). Нам нужно перестать видеть в собаках необходимый аксессуар и задуматься, действительно ли получится вписать их в свою жизнь.

Многие люди, всерьез думающие о домашних животных, осознают их воздействие на окружающую среду. «В какой-то момент нам придется умерить аппетиты. Сколько хищников выдержит участок земли? – говорил мне Фрэнсис, дрессировщик собак. – Придется подумать о том, как сбавить темп, как давать больше конкретным собакам, а не увеличивать их численность».

Антрополог Брайан Хэр, который проводит потрясающие исследования собачьего поведения, полушутя заявляет: «Я бы не воспитал детей без собаки». Однако, учитывая воздействие на окружающую среду, я соглашусь с Фрэнсисом: нам нужно уменьшить число домашних животных. Не каждая квартира и не каждый образ жизни для них подходят. Не каждая семья нуждается в «дозе наркотика» в виде собственного зверя. (Да и не все хотят их иметь. Некоторые мусульмане считают слюну собаки нечистой, поэтому на Аравийском полуострове на тысячу человек приходится всего пара этих животных, а в Северной Америке двести сорок.)

Нам нельзя забывать и о других животных. Многие ученые, изучающие когнитивные способности, хорошо относятся к подопытным собакам: играют с ними, дают им угощения и берут домой (не говоря уже о том, что собаки в человеческом мире чувствуют себя расслабленно). Наверное, можно дать аналогичные поблажки прочим видам и, возможно, лучше изучить их способности. Американский активист Генри Спира рассказывал, что заинтересовался правами животных, когда ухаживал за котом знакомого: «Я начал задумываться, уместно ли обнимать одно животное и втыкать нож и вилку в другое».

Между владением домашними животными и веганством интересная связь. С одной стороны, тем, у кого они есть, наверняка стоит отказаться от мяса: эмоциональная сфера собак и животных на фермах не так уж различается. Двое из пяти человек заявляют, что спасут своего любимца в первую очередь, а иностранного туриста во вторую, если окажутся перед таким выбором. Если собачья жизнь более ценна, чем жизнь незнакомца, как не прийти к заключению, что жизнь свиньи важнее собственных вкусовых рецепторов? Если человек готов тратить тысячи долларов на лечение собаки у ветеринара, как можно не потратить несколько часов на изучение проблемы промышленных ферм? С другой стороны, семьям, где есть собаки и кошки, трудно соблюдать веганскую диету, так как сами эти животные требуют мяса. Теперь есть веганские корма для собак, производители которых пытаются добиться успеха, – Impossible Foods и Beyond Meat. Но владельцы кошек, а также собаководы, которые не хотят покупать эти продукты, по-прежнему вынуждены как-то решать возникающее противоречие.

Призывать людей не заводить собак и кошек почти так же бесполезно и низко, как советовать не заводить детей. В домашних животных (и даже в детях) есть много хорошего. Но надо хотя бы компенсировать недостатки. Один из интересных результатов исследований убийства птиц заключается в том, что больше всего вреда причиняют не те кошки, которые живут в домах. В США было обнаружено, что две трети таких случаев связано с «ничейными» котами – не только бродячими, но и «общими», которых подкармливают разные люди при сохранении свободы перемещения. В Австралии бездомные кошки совершают четыре пятых убийств. Аналогичным образом значительная доля одомашненных собак – наверное, больше половины мировой популяции – живет без ограничений, в том числе на улице. (Они находят массу пищи. В сельском Зимбабве около пятой части их рациона составляют человеческие экскременты.) Если бы владение домашними животными вдохновило нас больше заботиться о животных в целом, мы начали бы искать решение проблемы бесхозности. В конце концов, генетически бродячие собаки и кошки такие же, как наши питомцы.

Недавно группа ученых выдвинула предложение ввести в Австралии пошлину на корм для собак в размере, скажем, 0,6 %, чтобы поддержать сохранение динго (эти дикие собаки изначально были домашними), которых в настоящее время истребляют из-за вреда, который они причиняют скотоводам. Налог напомнил бы, что у домашних животных есть цена и что царство животных ими не ограничивается.

Мы уже это проходили. В XVIII веке некоторые политики считали, что собак в Британии развелось чересчур много. Они жаловались, что псы создают угрозу для здоровья в форме бешенства, заставляют тратить впустую еду во времена неурожаев и способствуют браконьерству, так как бедные собаководы убивают дичь богачей. Были разные мнения насчет того, какие конкретно собаки порождают проблемы. Одни парламентарии винили бедняков, которым, по их мнению, лучше было бы заботиться о самих себе. Другие члены парламента кивали на состоятельных любителей праздной охоты. В 1796 году Британия действительно обложила собак налогом, причем для охотничьих собак ввели повышенную ставку, а для бедных семей было сделано исключение. Закон так и не принес много денег и не остановил рост числа собак – предположительно потому, что ни один политик не осмелился сделать этот налог достаточно высоким. На момент отмены в 1987 году он составлял всего тридцать семь пенсов за собаку и его применение поглощало больше денег, чем давало.

Современный налог на собак был бы крайне непопулярной мерой (даже в большей степени, чем налог на мясо) и вряд ли сократил бы их численность (собаководы, похоже, готовы платить любую цену). Но как насчет такого предложения: что, если за каждый фунт, потраченный на домашних животных, обязать владельцев тратить столько же на помощь диким видам? Пусть хозяева собак поддерживают возвращение волков, а хозяева котов – защиту диких кошек, рысей и тигров. Положенную сумму можно взымать при уплате страховых взносов за их любимцев.

Домашних животных надо воспринимать как элемент системы. Философ Клэр Палмер полагает, что любой, кто получает от них пользу, обязан устранить некоторые негативные стороны их содержания. Считать возможным держать собак – значит признавать, что с некоторыми из них будут плохо обращаться. Даже если лично мы выбираем только лучших заводчиков, общая потребность людей в собаках ведет к тому, что кто-то воспользуется фабриками щенков. Палмер приводит в качестве примера владельца кошки, который находит на помойке брошенных котят, – этот человек может быть обязан вмешаться, ведь кошки принесли ему пользу. Я бы расширил эту мысль: как владельцы собак и кошек, мы обязаны улучшать биоразнообразие.

Для начала можно оглядеться вокруг. Дорожа животными на наших порогах, мы можем начать бороться с тем, что Роберт Майкл Пайл называл «вымиранием опыта» – нисходящей спиралью, из-за которой с каждым поколением люди все меньше связаны с миром природы и из-за этого все больше обрекают его на забвение. Лондонские улицы когда-то кишели свиньями, курами, коровами и лошадьми. Теперь все они во многом исчезли. В минувшем столетии появились дикие лисицы. В их присутствии есть какое-то волшебство, хотя и не без отрицательных сторон вроде разбросанного вокруг урн мусора и громких совокуплений. Фауна в городах удивительно разнообразна, надо только знать, куда смотреть. В парках австралийского Мельбурна за прошедшие двадцать лет было отмечено двести тридцать девять видов птиц, включая некоторые из тех, которые находятся под угрозой в национальном масштабе, а также более полутора тысяч видов насекомых. Этот город старается приблизить природу людям и действует согласно принципам кулинов – племени аборигенов, которое жило на этой территории до появления европейских поселенцев. (Конечно, в стратегии не упомянуто негативное воздействие собак и кошек.)

Города – это новая среда обитания, к которой в ходе эволюции не приспосабливались даже люди. При всем шуме и трафике здесь для животных есть много пищи, а хищников зачастую меньше. Кроличьи сычи с лугов обеих Америк перебрались в городские районы и там боятся людей меньше, чем в сельской местности. Лучше всего адаптируются, видимо, не самые спокойные виды – то есть те, которые реже всего убегают от человека, – а наиболее разнообразные в отношении готовности от нас бежать. Благодаря такой вариабельности как минимум некоторые особи могут встроиться в эту среду. Видимо, помогает и больший мозг относительно размеров тела (хотя у городских лис он, похоже, меньше – возможно, потому, что есть из урны проще, чем охотиться).

Давайте перестанем подстраивать города под собак и сделаем их комфортными для дикой природы в целом. Наши сады станут домом для множества насекомых, если перестать поливать их пестицидами и выкашивать газоны короче, чем стрижка новобранца на американском флоте. Когда я увидел в нашем саду рой летающих муравьев, я почувствовал инстинктивное, с детства усвоенное желание пойти вскипятить чайник воды и с ними разобраться. (Эти рои такие огромные, что их видно из космоса на радаре британской метеорологической службы.) Любить животных – это мириться с тем, что присутствие другой жизни иногда доставляет неудобства.

После котов крупнейшей связанной с человеком причиной гибели птиц в Соединенных Штатах и Канаде могут быть… здания. С ними каждый год сталкиваются сотни миллионов особей, в том числе колибри, певуны, а также перелетные птицы, многие из которых находятся под угрозой. Это как минимум одиннадцать птиц каждую секунду. Архитекторы видят в стекле квинтэссенцию современного строительного материала. Птицы не видят стекла вообще. Те, кто не умер от мозгового кровоизлияния, часто повреждают клювы и крылья и становятся легкой добычей для проходящих мимо кошек или лис.

В городах почти никто об этом не задумывается. У Майкла Мезюра на этот счет есть теория. Весной 1989 года он владел художественной галереей и магазином антиквариата в канадском Онтарио, и друг рассказал ему, что в деловом районе Торонто птицы сталкиваются со зданиями. На рассвете Мезюр отправился на это посмотреть. «Тротуары были усеяны мертвыми птицами», – вспоминает он. Но когда люди начали приходить на работу, чайки, крысы и уборщики уже все убрали, поэтому вряд ли кто-нибудь это заметил. Мезюр подозревает, что многие птицы, которых считают жертвами кошек, на самом деле сначала были оглушены такими столкновениями. «Наши здания проектировали не для того, чтобы убивать птиц, но это не значит, что мы не должны устранить эту угрозу».

Мезюр основал организацию Fatal Light Awareness Program (FLAP). В конце концов он отказался от своей прежней работы и начал проводить кампании за повышение безопасности зданий. Волонтеры FLAP собрали мертвых птиц ста семидесяти двух видов, включая еловых лесных певунов. Мезюр любит их больше всего: у них оранжевый лоб и нежная привязанность к вершинам деревьев. Если посмотреть на все разнообразие дикой природы, птицы обычно привлекают больше всего внимания, но порождают меньше всего действий. «Птиц сложно назвать милыми, их не хочется обнимать, – говорит Мезюр. – Люди искренне убеждены, что птицы поражены болезнями, а это неправда». Даже любителей наблюдать за птицами больше волнует заполнение своего списка видов, а вовсе не помощь этим видам. «Они крайне мало занимаются такими вопросами».

FLAP подавал в суд на владельцев зданий, и в 2013 году юристы организации придумали очень хитрый аргумент. По законам Онтарио излучения считаются загрязнением. Окна отражают дневной свет – который тоже является излучением – и, следовательно, загрязняют окружающую среду. Этот аргумент сработал – не исключено, что судья сам оказался орнитологом. Теоретически владельцы зданий в Онтарио теперь несут ответственность за убийство перелетных птиц, но на практике их за это не преследуют. «Министерство природных ресурсов и лесного хозяйства не хочет заниматься законом, который все нарушают», – говорит Мезюр. Тем не менее Торонто – первый в мире город, в котором появились дружественные птицам строительные стандарты. Мезюр не сожалеет о том, что посвятил себя этому делу: «Я буду заниматься им до самой смерти».

Домашние животные играют на человеческом комплексе героизма, нашем желании быть кому-то нужным. Даже издатель The Dodo, который распространяет вирусные видео, подчеркивающие различные умения животных, часто обнаруживает, что самым большим успехом пользуются ролики вроде «Собака весом сорок килограммов хочет всю жизнь лежать калачиком» или «Самая маленькая ручная альпака в мире». Перелетные птицы не подыгрывают нашему ощущению собственной значимости. Они не компаньоны и не могут заменить собак и кошек. Однако если мы считаем, что любим животных, то придется найти баланс между теми и другими. Во время карантина, например, домовладельцы начали слышать больше ударов птиц об окна и задумываться, в чем тут дело. Компания Feather Friendly, один из нескольких производителей отпугивающих пленок для окон, говорит, что продажи увеличились многократно.

Однажды мы с дочерьми спустились позавтракать и обнаружили у дверцы для кошки мертвого птенца дрозда. Птица уместилась бы на моей ладони. Он (или она?) наверняка только начал оперяться, почти все тельце было как будто выставлено напоказ: тонкие белые косточки, желтые внутренности, красная разорванная плоть. Не были видны только глаза, скрытые за желтыми веками. «Зачем Крамбл укусила птичку?» – поинтересовалась Элиза.

Я не знал, что ей ответить. У меня было подозрение, что птица умерла кошмарной смертью. Кожа у головы была окровавлена. По всей кухне и прихожей были разбросаны пучки перьев – те, которые были целы, были не длиннее моего большого пальца в поперечнике. В какой момент она сомкнула глаза? В самом конце или ближе к началу мучений? Я положил птицу в саду. Осы слетелись почти немедленно. Элиза дала Крамбл ложку кошачьего корма, а я решил ее дрессировать в надежде компенсировать ее тягу к охоте и подумал, что пожертвование на охрану природы убавит мое чувство вины.

До этого я никогда по-настоящему не присматривался к черному дрозду. Забота о собаке или кошке в современном мире требует усилий и денег. Это поглощает наше внимание. Мы проводим столько времени, глядя внутрь, в сторону наших питомцев, что перестаем замечать обширный и чудесный живой мир. Мы ведем себя так, будто домашние животные – это высшая форма жизни, и попутно подвергаем все большей нагрузке природные системы. Надо придумать, как общаться с животными, не превращая их в нашу собственность.

Мои дочери выросли с Крамбл и быстро стали перечислять ее вместе с членами семьи. Но я надеюсь, они узнают и о том, что домашние животные – это еще не все. Число видов, которым такая наша любовь приносит пользу, исчезающе мало, а обладание связано с риском дать волю собственному эгоизму. Нам необходимо научиться быть товарищами, а не владельцами. Нам нужно ощущать окружающую среду и сообщества животных более широко. Нам надо позаботиться о том, чтобы нашими питомцами любовь к животным начиналась, но не ограничивалась.

9. Игра в бога

До сих пор режим Sapiens породил на земле мало поводов для гордости… Стало ли в мире меньше страданий?

Юваль Ной Харари

Любовь к животным имеет смысл только в контексте возможного. Охота на китов кажется большинству людей Запада отталкивающей, потому что мы знаем, что без нее можно прожить: мы не нуждаемся в китовом жире и мясе. Теперь мы можем обойтись и без мяса и кожи коров. Технологии будущего могут изменить еще больше таких переменных. Мне под сорок. Когда я родился, заменители мяса были ужасны, соевое молоко часто продавали в виде порошка, а климатические изменения еще не были срочной проблемой. Развитие технологий и научного понимания изменит разумные требования к поведению людей. В данный момент нет реактивных авиалайнеров, которые не вредят климату, но когда-нибудь они могут появиться, и тогда не надо будет стыдиться перелетов – шведские защитники окружающей среды называют это чувство flygskam. Наши отношения с животными никогда не были статичны, поэтому я начал размышлять о том, как прогресс повлияет на смысл справедливого обращения с животными в течение жизни моих дочерей.

* * *

Из своего дома на холмах рядом с Лос-Анджелесом Кэрол Герни общается с собаками. Вообще говоря, не только с ними – еще с лошадьми, кошками, китами, а до недавнего времени и с африканским слоном.

«Генри, я не думаю, что отдавала отчет в своих чувствах, пока не познакомилась с животными, – говорит она. – Это как если бы я хотела думать чувства, а не испытывать их. Животные помогли мне стать цельным человеком».

Герни – подтянутая, стильная женщина слегка за семьдесят. Она сидит на розовом диване в окружении миниатюрных статуэток Будды и кофейного столика, на котором в рамке стоит фотография умершей собаки по кличке Спирит. Вы можете перейти к поспешным оценкам, но Герни настаивает, что начала жизнь не как «витающий в облаках человек». Ее воспитывали монахини. Она когда-то работала в отделе кадров одного рекламного агентства. «Я из Нью-Йорка. Я личность типа A!»

Герни могла бы и дальше работать в рекламном агентстве, если бы ее домашняя кошка не начала разводить в доме грязь. «Эксперт по общению с животными» диагностировал, что это поведение – признак проблем в браке. В итоге Герни развелась, а потом сама стала таким специалистом. Ее познакомили с конем по имени Тимми, у которого развилась нарколепсия. Хозяин хотел его усыпить, но Герни отвела Тимми в сторону и пришла к выводу, что он безутешен из-за пропажи другой лошади, которая жила с ним на одном поле. Ее усыпили, а Тимми по совету ветеринара держали на приличном расстоянии от этой сцены.

«Я перед ним извинилась: “Мне так грустно, что никто тебе об этом не сообщил. Жалко, что ты не смог попрощаться”… Именно он научил меня находить связь с животными. У меня никогда не было чувства такой связи – или любви – к другому человеческому существу». Это многое говорит о ее бывшем муже.

Она далеко не первая, кто заявляет об особой способности общаться с животными. Темпл Грандин – ученый из Университета штата Колорадо и пионер в области гуманного дизайна сооружений для скота – считает, что аутизм помогает ей находить с животными общий язык, потому что они тоже думают зрительно. В своих проектах она стремится смотреть на мир их глазами. Калифорнийский «заклинатель лошадей» Монти Робертс поклялся относиться к лошадям лучше, чем его отец, который бил их (и его). Он говорит, что читает лошадиный язык тела и внушает им желание выполнять задачи, а не просто заставляет что-то делать.

Герни полагает, что животные умеют разговаривать с нами телепатически. Они могут сказать, когда готовы к эвтаназии, а потом поведать, как чувствуют себя по ту сторону могилы. The Gurney Institute of Animal Communication, которым она управляет из дома, называет себя единственным в мире учреждением по подготовке профессиональных переговорщиков с животными. «Они ничем от нас не отличаются. У них те же эмоции. Просто так получилось, что они в другом теле, вот и все», – говорит Герни так, как будто это что-то очевидное.

Она верит, что можно поговорить с любым животным – в разумных рамках. Один из самых знаменитых переговорщиков, Пенелопа Смит, однажды попробовала разговаривать с блохами. «Она услышала только “есть, есть, есть”. Значит, такое у блохи сознание».

Я вспоминаю о Крамбл в тысячах километрах от нас. «Что бы вы ни думали о своей кошке, просто скажите это ей», – советует Герни. Но если животные владеют телепатией, разве Крамбл уже не знает мои мысли? «А вы думаете, они настроены на нас круглые сутки семь дней в неделю? Если бы это было так, они бы просто вымотались!»

Когда я уезжал с холмов Лос-Анджелеса, убеждения в телепатии у меня не было. Тем вечером я попробовал пообщаться с Крамбл и не получил никакого ответа. Тем не менее множество клиентов и даже ветеринары утверждают, что переговорщики часто выявляют проблемы, которые не может обнаружить специалист. Научные исследования должны объяснить, в чем тут дело, или развеять этот мираж.

Для меня работа Герни была важна по другой причине. Один из наших первых порывов в отношении домашних животных – залезть им в голову, а одно из первых отчаяний приходит, когда у нас не получается. Работая над репортажами о животных – домашних, сельскохозяйственных, живущих в зоопарке и на воле, – я всегда упирался в стену. Что они на самом деле чувствуют? В большинстве случаев никто по-прежнему не знает. Есть серия карикатур Гэри Ларсона «По ту сторону». На одной из них профессор изобрел переводчик с собачьего языка и стал первым в истории человеком, услышавшим, о чем они на самом деле лают. «Эй! Эй!» – выдал автомат.

Но идею понимания языка животных стоит принимать всерьез. Диана Рисс, психолог из Колледжа Хантера, не один десяток лет пытается расшифровать голоса дельфинов и слонов и создать интерфейсы, благодаря которым разные виды смогут друг друга понять. В последнее десятилетие она объединила усилия с коллегами, занимающимися общением животных, специалистами в области технологий, а также бывшим солистом Genesis Питером Гэбриелом, у которого однажды был трогательный опыт игры на клавишных с Панбанишей – бонобо без музыкального образования. Свой проект они гордо назвали «межвидовой интернет».

В настоящее время наше общение с животными во многом интуитивное, отрывочное и ненаучное. «Мы уже взаимодействуем с другими животными, но только на определенном уровне и очень субъективно», – говорит Рисс. Из-за этого нам легко приписывать эмоции тем животным, которых мы хорошо знаем, а конкретно нашим питомцам, и игнорировать эмоции животных, с которыми мы не хотим обращаться так же благожелательно, например обитателей ферм и зоопарков.

Некоторые люди дрессируют дельфинов, собак, лошадей и так далее, но Рисс интересует не это. Посредством «межвидового интернета» она хочет не командовать, а дать им самим возможность контроля. «Мы даем им голос, чтобы они сами сказали, что им нужно», – объясняет она.

Рисс разработала для дельфинов в аквариуме систему, позволяющую заказывать рыбу, мяч или почесывание, ткнув носом в стеклянный тачскрин. Там же можно поиграть в игру «ударь рыбу». Другие ученые сделали интерфейс, где лошадь может потянуть за рычаг, чтобы ее накрыли пледом. Что будет, если дать тачскрин осьминогу? Или организовать одиноким слонам в зоопарках связь с сородичами в других местах? Это устройство – его, конечно, прозвали «элефоном» – не столь очевидно с этической точки зрения. Нет гарантий, что у слонов будет желание им пользоваться или что оно принесет им какую-то пользу. Если человек прикован к больничной койке в США, поможет ли ему телефонный звонок какому-нибудь незнакомцу из Южной Африки?

Прогресс идет медленно. Исследования Рисс начались в начале 1980-х годов. Гэбриел играл с Панбанишей в 2000 году (их лучшей композицией была, по его словам, «своего рода печальная пьеса ля минор»). В руках ученых теперь как минимум есть вычислительная мощь, чтобы искать в записях голосов китов, дельфинов и птиц более осмысленные закономерности, чем в комиксе про профессора и собак. Однако вся эта область по-прежнему сводится к усилиям немногих первопроходцев, таких как Рисс или специалист по попугаям Айрин Пепперберг, причем некоторые из них уже подходят к завершению своей карьеры. Знание может быть утрачено: у Пепперберг африканский жако Алекс умел описывать пятьдесят предметов, в том числе называть цвет и материал, но большинство видеозаписей пропало, когда у нее затопило подвальный этаж.

И все же есть надежда, что если удастся собрать достаточно большой массив записей, то ученые найдут в нем языковые закономерности и смогут их воспроизвести, чтобы общаться с другими видами. Это будет Розеттский камень, что-то вроде Google Translate для животного мира. «Я не вижу повода отказываться от возможности обсуждать рыбу с горбатыми китами, если не считать того, что для этого нам придется отправиться к ним в гости», – говорит Лоренс Дойл, антрополог, который изучал песни горбатых китов в рамках подготовки к поиску внеземного разума. Одна из проблем заключается в том, чтобы разделить голоса разных животных. Африканские слоны издают звуки примерно половину времени, и все это перемешивается: разобрать что-то сложно, как на многолюдной коктейльной вечеринке.

Если бы животные умели выражать свои желания понятным для нас образом, у нас появилась бы возможность улучшить их содержание в неволе. Можно было бы давать им обезболивающее, пищу, стимулы. Можно было бы изменить температуру и убрать то, что их пугает. Промышленные фермы могли бы стать более приятным местом, равно как и зоопарки. «Межвидовой интернет» подтолкнул бы многих людей полностью отвергнуть и то и другое.

А может, и нет. Рабовладельцы говорили с рабами на одном языке, но это не помешало обращаться с ними с ужасающей жестокостью. С другими животными у нас будет еще и концептуальный пробел. Как спросить дельфина в неволе, не хочет ли он освободиться, или поинтересоваться у свиньи, хорошо ли ей живется? У животных нет представления о другой жизни. Даже если мы сможем их услышать, никогда не будет уверенности, что для них лучше. Все равно придется совершать прыжки в сопереживании. Мы уже и сейчас можем с определенной уверенностью сказать, что слонам было бы комфортнее за пределами зоопарков, а лососям плохо на рыбоводческих фермах. Надо ли ждать, чтобы исправить ситуацию?

Применение технологий к животным поднимает и фундаментальные этические вопросы. Стимулируют ли приматов и дельфинов в неволе компьютерные игры? Очевидно, да. Следует ли нам предлагать такие игры диким приматам и дельфинам? Надо ли подталкивать их что-то от нас требовать? Биологи вроде Рисс сказали бы «нет»: улучшение условий в неволе – это одно, изменение дикой природы – другое. У меня нет такой уверенности. Технология обогащает нашу жизнь. Я могу вообразить отдаленные времена, когда они начнут помогать диким животным. Мы знаем, что они испытывают боль, и это подводит нас к еще более амбициозному технологическому проекту.

* * *

Дэвид Пирс охотно проясняет две вещи: он не принимает галлюциногенные препараты и не хочет положить конец жизни на Земле. Большинство людей, которых я встречал, не испытывали необходимости это подчеркивать, однако идеи Пирса настолько левые, что он хочет выглядеть как можно более нормальным. Он довел «проверку животными», наверное, до самого крайнего логического вывода.

Он намечает путь к миру без боли – для диких животных. По его не лишенному оснований утверждению, жизнь у большинства существ в природе «неприятная, жестокая и короткая». «В природе многое сводится к голоду», – говорит он, когда мы встречаемся за веганским обедом в Брайтоне. Газелей рвут на куски львы, пингвинята замерзают, даже хищникам приходится бороться за скудную пищу. Многие животные покрыты паразитами, и им как минимум очень хочется почесаться. Эволюция отбирает виды для выживания, а не для психологического комфорта. Естественный отбор не гарантирует, что дикие животные будут жить счастливо.

Даже когда осознаешь жестокость природы, ее проявления все равно шокируют. Как-то раз мы с Элизой заметили гусят у озера в парке. Я попросил ее встать, чтобы сделать фотографию на их фоне, но только я собрался нажать на белый кружок, как слева на экране айфона появилась ворона и подхватила гусенка. Я был в ужасе. Элиза ничего этого не заметила – она смотрела на меня. Я ничего ей не сказал, но почти впервые мне хотелось, чтобы дочь меня утешила. Фотография вдруг перестала казаться радостной. Туристы в африканской саванне тоже часто просят показать, как хищники убивают добычу, а потом чувствуют отвращение, видя, как затягиваются эти муки. В первые годы посетители Лондонского зоопарка, включая Чарльза Диккенса, жаловались, что змей там кормят живыми птицами и грызунами.

Это порождает одну из самых сложных проблем этики отношений с животными: люди относятся к ним жестоко, но разве природа не хуже? Иеремия Бентам, философ, задавшийся ключевым вопросом – «Могут ли они страдать?», – пришел к выводу, что есть мясо этично, так как в природе животных ждала бы еще более мучительная участь. Большинство сегодняшних мыслителей, размышляющих на эту тему, не беспокоится по поводу страданий диких животных. Критики промышленного животноводства и медицинских исследований, например Питер Сингер, во многом обходят этот вопрос. Защитники природы, в том числе сторонники движения «Половина Земли», считают внимание к таким страданиям нелепым: если оставить другие виды в покое в их лесах и океанах, этого достаточно.

Однако в своих работах Пирс как минимум привел веский довод в пользу серьезного отношения к такого рода мучениям. Если нас волнует боль животных на фермах и в зоопарках, можно ли по-настоящему игнорировать боль, с которой животные сталкиваются на воле? Если можно было бы ее уменьшить, решились бы мы когда-нибудь на такой шаг? Пирс не совсем одинок. Джефф Макмэн, профессор философии из Оксфорда, тоже призывает людей задуматься об уменьшении страданий. «Вы когда-нибудь наблюдали за корчами раненого животного? Это кошмарно, – рассказывал мне он. – Страдания очень сильные. Если они крайние и продолжительные и можно предотвращать их небольшой ценой, нам, безусловно, следует так поступать».

Рассуждения Макмэна во многом теоретические и ограничиваются тем, что ничего очевидного для предотвращения страданий диких животных мы сделать не в состоянии, тем более с небольшими затратами. Пирс, однако, уже написал статью о создании «государства всеобщего благоденствия» для африканских слонов со здравоохранением от колыбели до могилы. Это обойдется в $2–3 млрд. в год, но и это только начало. Он воображает в будущем «государство всеобщего благоденствия для всех видов». «Это не выбор между превращением мира в зоопарк и сегодняшней дикостью, – объясняет он. – В завтрашних заповедниках будет вся природа и все животные сегодняшнего дня, но необязательно будут сегодняшние страдания».

Пирс хочет отредактировать гены практически всех видов таким образом, чтобы животные не ели друг друга и не голодали. Он убежден, что этого можно будет добиться – вероятно, к концу столетия – благодаря суперкомпьютерам и нанороботам. Он называет это «буддизмом с биотехнологиями». Тот факт, что наборы для генного редактирования бактерий сейчас можно купить в интернете дешевле $200, еще больше его ободряет. Если вставить в хромосомы животных особые фрагменты ДНК – генные драйвы, – отредактированные гены распространятся на всю популяцию данного вида. «У нас появится возможность выбирать степень страдания в мире. В истории еще такого не было, – говорит он. – Я думаю, что долгосрочная цель – сделать биосферу цивилизованной. В сущности, каждый ее кубометр будет доступен для наблюдения, микроменеджмента и контроля… Мы сами будем решать, как нам использовать нашу власть».

Это совершенно невероятное утверждение, ведь даже сегодня на планете еще остаются места, где не ступала нога человека, не говоря уже об отсутствии знаний, достаточных для такого контроля. Сложно догадаться, кто лучше всего представил бы эту идею. Может быть, гений-миллиардер вроде Илона Маска или мудрая тетя вроде Джейн Гудолл. Пирс, по собственному признанию, не относится ни к тем, ни к другим. У него неловкая, извиняющаяся фигура, брови и рот странно сгибаются, как будто под управлением какой-то примитивной анимационной программы. «У меня ухмылка деревенского дурачка, – заявляет он мне ни с того ни с сего. – Но это скорее “пожалуйста, не обижайте меня”, как у низкостатусного шимпанзе, а не внутренняя умиротворенность».

Пирс начал размышлять об этих идеях еще в детстве. Вегетарианцами были все его дедушки, бабушки и родители. «Одно из моих самых первых воспоминаний – черные дрозды, клюющие червяка. Я очень огорчился, ведь любая жизнь священна, и это так ужасно. Я хлопнул и спугнул птиц, и у меня тогда появилась мысль: если дрозды не будут есть червяка, то их птенцы умрут от голода. Да, уже в таком возрасте человек может ясно нарисовать в воображении перепрограммирование биосферы». Несколько лет спустя ему в руки попала книга Philosophy Made Simple, введение в философию для начинающих, и он пришел к выводу, что является утилитаристом и привержен минимизации страданий, где бы они ни имели место. Он страдал депрессиями, и это привело его к мысли об искусственном стимулировании головного мозга, чтобы вызвать ощущение счастья. В научной фантастике это называют wirehead – «перепрошитой головой». («Для большинства этот термин звучит довольно унизительно, но мне, человеку с весьма меланхолическим темпераментом, идея показалась чудесной».) Он принимал наркотики и написал трактат о том, что MDMA может открыть «завораживающую перспективу на подлинное психическое здоровье, каким оно может быть в грядущие столетия». (В наши дни Пирс обходится «десятью – одиннадцатью чашками кофе в день и парой банок Red Bull». Немногим полезнее.) Свои дни он проводит, управляя бизнесом по веб-хостингу и играя в Mortal Combat на своем айпаде. Он признает, что видеоигры с насилием – странное хобби для человека, стремящегося победить насилие, но он хотя бы использует никнейм veganpacifist.

Философия Пирса скорее повредила его способности наслаждаться природными красотами. «Я смотрю на кота с точки зрения мыши, – рассказывает он, – а если выхожу на природу, то думаю обо всех ужасах, которые там происходят». – «А что с документальными фильмами про диких животных?» – интересуюсь я. «Я в каком-то смысле наслаждаюсь этим бессмысленным зрелищем, но все равно думаю о боли. Нам пять секунд показывают умирающего от голода императорского пингвина, а потом меняют картинку. Это ложь и обман, точно как в северокорейской пропаганде».

У документалистов есть правило: не вмешивайся. Как общество, мы не обязаны его придерживаться. На практике предложения Пирса выглядели бы как-то так. Люди редактируют гены плотоядных животных и превращают их в травоядных. Генные драйвы распространяют эти изменения на всю популяцию. Генное редактирование применяют для снижения фертильности и победы над всеми болезнями. По его прикидкам это стоило бы миллиарды долларов на старте плюс «несколько сотен миллионов долларов в год» для поддержания программы. Если все это выглядит немного туманно, то отчасти так и задумано. «Надо давать достаточно подробностей, чтобы твою идею поняли, но не столько, чтобы она показалась фантастичной», – считает Пирс.

Не будут ли люди возражать? Пирс осознает, что для большинства людей природа, при всей ее жестокости и злости, скорее красива. Он списывает это на «предвзятость статус-кво». «Мало кто об этом помнит, но когда в середине XIX века изобрели общую анестезию, то этой новомодной инновации яростно противились почти пятнадцать лет. Идея безболезненной хирургии казалась совершенно утопичной». (Некоторые хирурги считали боль полезным индикатором, особенно при родах.) «И все же идея прижилась».

Пирс просит меня представить, что мы обнаружили высокоразвитую цивилизацию, победившую страдания. Животные у них существуют только в парках дикой природы и ведут гармоничную жизнь. «Станем ли мы призывать их вернуть охоту, паразитов, болезни, голод и все ужасы дарвинистского прошлого? Кто-то скажет “да”, но большинство людей согласится, что это было бы безумием».

Я сажусь в поезд и еду обратно в Лондон. Дома я пытаюсь кратко изложить Сьюзи идеи Пирса. «По-моему, полный псих», – говорит она, не отрывая глаз от телевизора. Голова подсказывает мне, что она права. Идеи Пирса и правда безумны. Но я помню его собственный аргумент: «Одна из причин продвигать сумасшедшие идеи заключается в том, что другим потом будет проще это делать».

Несколько месяцев спустя я наткнулся на Wild Animal Initiative, группу активистов, которые пытаются облегчить жизнь диких животных, рассматривая их как личности, а не как «всего лишь элемент экосистем». Они мало озабочены видами, которые находятся под угрозой: раз они редко встречаются, общая сумма их страданий гораздо меньше, чем, скажем, у чаек или кузнечиков. Одна из их важнейших идей иная – управлять фертильностью животных. Это касается видов, которые в настоящее время люди отбраковывают, но также тех, потомство которых конкурирует друг с другом за ресурсы. Контроль фертильности повысил бы шансы на выживание детенышей. Мне этот подход кажется инвазивным и проблемным с точки зрения экологии, но я не могу исключить, что два века спустя их сайт будут цитировать так же, как сегодняшние активисты цитируют фразу «Могут ли они страдать» Иеремии Бентама. В случае избранных диких животных мы уже пытаемся вести себя как добрые самаритяне: рядом с Сан-Франциско есть Marine Mammal Center, который принимает в год шестьсот тюленей, морских львов, каланов и других животных, включая тех, кого покусали акулы.

Как можно любить животных и при этом мириться с их страданиями на воле? Возможно, как минимум часть боли, которую мы причиняем посредством промышленного животноводства, медицинских исследований и селекции пород, более интенсивна и продолжительна, чем та, которую испытывают дикие животные. В природе не бывает так, что кабан месяцами или годами не может повернуться. Можно предположить, что виды, которые проявляют игривость, – например, дикие бараны и тюлени – получают от жизни удовольствие. Другими словами, их жизни необязательно сводятся к страданиям.

На более фундаментальном уровне мы, возможно, просто несем больше ответственности за ту боль, которую причиняем сами. В то же время все сложнее сказать, какие страдания естественны. Как насчет последствий наших действий для дикой природы? Мы подвергаем животных все новым опасностям: в Индонезии на берег выбрасывает кита, набитого пластмассой, в лесном пожаре в Калифорнии сгорает рыжая рысь, африканским пингвинам у мыса Горн не хватает рыбы. В 2020 году пожары, которым способствовали изменения климата, добрались до ягуаров в бразильском Пантанале – вероятно, погибли и те, которых я видел во время той туристической поездки.

После утечки нефти с танкера «Эксон Валдиз» на Аляске в 1989 году люди ощутили моральный долг помочь пораженным каланам: некоторые животные погибли, некоторые не могли вернуться в дикую природу, и потребовалось $123 тыс. по ценам 1990 года для повторного введения каждого из них. В 2020 году миллиарды австралийских животных погибли в природных пожарах, которые были усилены вызванными человеком изменениями климата. Должны ли мы вкладывать средства в их спасение? Если да, то сколько? Философ Клэр Палмер приводит такую дилемму: надо ли кормить белых медведей, которые могут быть обречены на голодную смерть из-за исчезновения арктических льдов, с которых они охотятся на тюленей? Мы можем сохранить их в полудиком состоянии, дав альтернативный источник пищи. Но как конкретно это сделать? Убивать тюленей, чьи жизни тоже имеют значение и популяция которых сокращается? Выловленной рыбой? Сельскохозяйственными животными со всеми вытекающими этическими вопросами? Чтобы накормить девятьсот медведей, понадобится 3,6 тонны корма из рыбы или свиней в день. Решений без боли здесь нет.

Идеи Пирса не дают мне покоя. Может быть, однажды мы будем вспоминать наше пренебрежение дикими животными так же, как сейчас вспоминаем пренебрежение прошлых поколений сельскохозяйственными. Мы обязаны, по крайней мере, учитывать эту боль и подумать, можно ли что-то с ней сделать.

Сейчас мириться со страданиями животных в природе приходится просто потому, что с этим ничего не поделаешь. Можно было бы спасти кого-то от природных пожаров, но отношения между хищником и жертвой безальтернативны. Если не давать львам есть газелей, это спасет газелей, но повредит львам. Питер Сингер придерживается мнения, что если бы жизнь добычи оказалась в большой степени состоящей из страданий, то самой неотложной проблемой стали бы программы возрождения дикой природы, которые подразумевают введение хищников в новые области. Но даже эти проекты все равно можно было бы оправдать преимуществами для окружающей среды. Здоровые экосистемы основаны на смерти и соперничестве. Это ставит под вопрос представление, что получится отредактировать животных, сохранив при этом баланс на планете. Геномы животных очень сложны. Нельзя просто выбить из них ген плотоядности.

Генную инженерию часто сравнивают по амбициозности с полетом на Луну, но сегодняшняя реальность больше похожа на одинокую петарду. Я упоминаю идею Дэвида Пирса редактировать гены всех хищников Элисон ван Эненнам, австралийскому ученому, которая занимается животными в Калифорнийском университете в Дейвисе. «Мы невероятно далеки от того, чтобы превращать плотоядных во всеядных, – отвечает она. – Все биологические процессы в этом животном встроены в его плотоядность. Пришлось бы изменить в буквальном смысле тысячи генов. До этого так далеко, что это даже не смешно».

Легко думать, что люди вот-вот научатся переделывать природу целенаправленно и разумно, а не случайно и глупо, как сейчас. Ван Эненнам – это иллюстрация технологических и правовых ограничений генной инженерии. Ее история началась со счастливого случая. Многие фенотипические черты связаны с множеством генов, однако ей удалось определить, что за рога у герефордской породы коров отвечает всего один. Если забрести на поле с коровами, быстро понимаешь, что рога потенциально опасны, поэтому их, как правило, удаляют еще в молодом возрасте, причем часто без анестезии. Если вывести комолый – безрогий – вид, это поможет и коровам, и фермерам.

Ван Эненнам и компания Recombinetic, которая с ней сотрудничала, сумели вывести два безрогих поколения. Казалось, это демонстрирует потенциал синтетической биологии, но в январе 2017 года, в последние дни администрации Барака Обамы, FDA опубликовало проект правил, согласно которым генно-модифицированный скот должен регулироваться как лекарственные препараты. Все труды ван Эненнам пошли насмарку.

«На том этапе у нас было шесть беременных коров, – рассказывает она в своем кабинете, увешанном бейджами с конференций и марафонскими медалями, – и они в одночасье превратились из животных без рогов в новое животное-лекарство, причем неодобренное». Даже годы спустя ее гнев на FDA не угас. «Они десять лет с нами не разговаривали, а потом подбросили нам эту какашку за день до вступления Трампа в должность».

Я спрашиваю, пришлось ли из-за этого распоряжения заморозить работу. «Скорее, сжечь, – говорит ван Эненнам. – Причем в самом прямом смысле. У меня масса фотографий кремации коров. Хотите, я покажу?» Она поворачивает свой ПК и демонстрирует снимки коровы весом девять центнеров, которую убили и отправили в топку. «Я платила за то, чтобы их выкормить, и я же заплатила, чтобы их сожгли». Если мрачных ноток мало, коровы оказались слишком велики и избавиться от них целиком не получилось. «Крематорий рассчитан на определенное количество плоти – не знаю, как помягче выразиться».

«Я ем животных, и меня не смущает, что животных едят, но мне не нравится, когда вполне съедобную корову жгут в крематории. Это неправильно почти во всем. Это неуважение к самому животному, это вызывает выбросы парниковых газов, и это нам ничего не дает».

Теоретически безрогих коров можно было бы использовать для снабжения продовольствием Бразилии, Канады и Аргентины – все эти страны являются крупными производителями молочных продуктов. Однако распоряжение FDA как пятно: «Они вдруг заявили, что, раз мы применяем генную инженерию, значит, это лекарственный препарат. Это поставило нас в крайне неловкую ситуацию». А торговля скотом – глобальный бизнес. «Если что-то запретили в Европе и Америке, это большая проблема. Так что, если говорить о животных, мы, вероятно, проиграли».

Ван Эненнам считает, что редактирование генов позволит повысить стойкость животных к болезням. Гены безрогости, которые она вводила, были у других коров. Она не создавала гибрид. Люди выводят животных ради определенных черт тысячи лет. Однако от человеческой разборчивости никуда не деться. По словам ван Эненнам, даже журнал Wired, опубликовав в целом благоприятную статью, сделал на фотографии ее модифицированной коровы зловещее затемнение, а ее саму изобразил в темном халате и заслоняющей солнце, почти как доктора Франкенштейна.

В начале карьеры ван Эненнам учили генетически модифицировать растения, и многие коллеги тогда ожидали, что генная инженерия животных станет следующим шагом. «А мы уже двадцать лет не можем ею пользоваться», – вздыхает она.

Одобрение получило всего одно модифицированное животное – атлантический лосось, который для ускорения роста получил генетический материал от тихоокеанской чавычи и американской бельдюги. Он был разработан в 1989 году, в 1995 году начали рассматривать заявку, и в 2015 году FDA признала его безопасным. Но даже после этого рыбу не разрешают выращивать в океанских загонах, чтобы она не попала в дикую природу, и используют только бесплодных женских особей. Этот лосось чуть более уязвим для деформаций. Фермы в Индиане и Флориде начали «собирать урожаи» в 2020 году, но масштабы крохотные. Чтобы начать, потребовалось тридцать лет и $120 млн. «Это нежизнеспособный вариант. У нас был шанс все обдумать. Скажите, есть ли какой-то специфический ущерб от ГМО [генетически модифицированных организмов]? Нет ни намека, – говорит ван Эненнам. – Люди не понимают, до какой степени регулирующие органы блокируют инновации».

В головах многих людей генная инженерия создаст новые сверхпороды, устойчивые к болезням и дающие больше мяса и молока, чем когда бы то ни было. Ожидания ван Эненнам скромнее. «Это всего лишь вишенка сверху, а вот это, – она стучит пальцем по каталогу пород, – само мороженое. От этого никуда не денешься».

Прогресс теперь стал еще более далеким, чем казалось ван Эненнам. Спустя несколько недель после нашей встречи FDA – орган, в который она подавала апелляцию, – объявил, что создание безрогого скота было не таким гладким, как надеялись она и ее партнеры. У некоторых коров обнаружилась ДНК бактерий, которых использовали в процессе редактирования.

Генная модификация животных плохо сочетается с любовью к ним, если любовь – это принимать их такими, какие они есть. Пока мы разводим животных на фермах и контролируем их селекцию, мы будем каким-то образом менять их генетику. Редактирование генов, даже введение генетического материала других видов, само по себе не причиняет страданий и, наоборот, может снизить подверженность скота болезням и повысить его эффективность, чтобы в животноводстве нужно было меньше особей. Но это вызывает нехорошее предчувствие, что нами, людьми, тоже могут начать манипулировать или делить нас на категории согласно генетической модифицированности. В обозримом будущем этот шаг уже начнут обдумывать. Мы не готовы позволить, чтобы этот процесс фундаментально преобразовал животных и наши отношения с ними.

А что же мы позволим технологиям сделать?

* * *

«Мои отношения с комарами перешли от обычной неприязни к искренней ненависти. Это идеальный инвазивный вид».

Пит Массаро – директор по автоматике в Verily Life Science, подразделении Google, которое интересуется всем организмом человека, а не только глазными яблоками, которые можно продать рекламодателям. Предмет его ненависти – это комар Aedes aegypti, прозванный журналом Atlantic «вероятно, самым вредным животным в мире». Он кормится людьми и распространяет смертельные вирусы, включая Зику, лихорадку денге и чикунгунью. Изначально он обитал в Африке, но потом распространился по всем Соединенным Штатам от Виргинии до Техаса, а теперь достиг и Калифорнии. Он стал зависеть от людей, и мы сами ему в этом помогли. Мы очень беспечно обращаемся с водой и каждый раз, когда поливаем наши сады, оставляем лужи, поэтому тропический комар стал процветать в американских пустынных и полузасушливых областях – например, в окрестностях калифорнийского города Фресно.

«Чтобы появилась колония комаров, достаточно бутылочной крышки воды. Во Фресно в 2013 году Aedes aegypti не водились. Теперь они туда вторглись, – рассказывает Массаро. – В США нет проблем с болезнями. Пока нет. Бикфордов шнур уже горит: нужные комары появились, причем в некоторых местах в очень большом количестве. Денге еще не распространяется, но я знаю, что кое-где – в более теплых, тропических районах США – очень, очень, очень волнуются на этот счет. Вам там скажут, что это вопрос времени». В 2016 году во Флориде было более двухсот случаев вируса Зика. «Я думаю, это предупредительный выстрел».

Люди всегда воспринимали некоторых животных как вредителей. У каких-то из них – волков, медведей, кроликов и акул – есть свои защитники. У комаров их мало, а у инвазивных комаров нет вовсе, и единственный вопрос в связи с ними – можем ли мы избавиться от этих насекомых?

Работа Verily Life Science на юге Сан-Франциско была проверкой масштабов нашего могущества. В 1930-х годах американские ученые начали искать способ борьбы с мясными мухами, личинки которых паразитируют на ранах скота и причиняют огромные страдания. Было предложено стерилизовать огромное количество этих мух с помощью радиации, а потом сбросить самцов с воздуха. Если дикие самки будут скрещиваться со стерильными самцами, популяция сократится. К 1966 году мясные мухи были истреблены в США, а после этого в Мексике и большей части Центральной Америки. Чтобы убивать мясных мух, надо разводить миллионы (стерильных) мясных мух.

В случае комаров такой подход вряд ли сработает, поскольку их самцы после радиационной стерилизации плохо выживают в реальном мире. В связи с этим были найдены другие методы, в том числе заражение самцов (которые не кусают людей) вольбахиями. Самка, которая спаривается с таким самцом, будет откладывать нежизнеспособные яйца. Вольбахии встречаются в природе, что снижает риск нарушения экосистем.

У этого метода есть свои сложности. Даже если самки комаров инфицированы вольбахиями, они могут продолжить откладывать жизнеспособные яйца. Выпускать зараженных самок не хочется, так как это может усугубить проблему, поэтому перед освобождением комаров приходится разделять согласно полу. Самки чуть крупнее, и, чтобы их отсортировать, можно использовать своего рода сито. Достижение Verily Life Science заключается в автоматизации этого трудоемкого процесса. Они взяли миллионы изображений, чтобы уточнить внешний вид самки комара и применить машинное обучение для разделения полов. Насекомых направляют через воронку к крохотной камере, которая анализирует, самка это или самец, и пытается отсеивать самок. По оценкам команды, через камеры удается проскочить примерно одной из ста тысяч.

Чтобы истребить мясных мух, США потребовалось разводить стерильных мясных мух. Чтобы истребить комаров, Verily Life Science выращивает комаров. Мы входим в маленькую комнату с рядом ящиков. Стоит гул, похожий на звук кондиционера. Потом до меня доходит, что это жужжит восемьсот, может быть, девятьсот тысяч комаров, которых тут держат. Я не приближался к такой массе москитов с тех пор, как в лагере на карибском побережье Колумбии не расстегнул молнию палатки, чтобы подышать воздухом. «В данный момент мы производим семь с половиной миллионов комаров в неделю, – говорит Массаро. – Это много, даже очень, но это и рядом не стоит с тем, что мне хочется получить». Комары «необыкновенно хрупкие, учитывая, что они – четвертая по распространенности причина смерти в мире».

У компании есть амбициозная цель – снабдить мир комарами, подпорченными вольбахией. «Когда-нибудь у нас будет фабрика, производящая сто миллионов комаров в неделю», – мечтает Массаро. Мы будем делать миллионы комаров, и они уничтожат намного миллионов больше.

Истребление Aedes aegypti в США, кажется, не имеет побочных эффектов. Вид не играет роли в пищевых цепочках. Он инвазивен. Лайнус Апсон, глава Verily Life Science по инженерии, не испытывает к ним ни малейшей жалости. «Экологические изменения от устранения комаров несопоставимо меньше, чем изменения от строительства города». Было ли у него когда-нибудь чувство, что он играет в Бога? «Я смотрю на это скорее как на уборку бардака, который мы развели».

Высокоточное истребление опасных комаров по силам нашим технологиям. Во время трехлетнего пилотного проекта во Фресно Verily Life Science выпустила сорок восемь миллионов стерильных комаров, благодаря чему кусающих самок в пик комариного сезона стало до 84 % меньше. Другие группы опробовали применение генетически модифицированных Aedes aegypti в Бразилии и других странах. Вполне вероятно, что как минимум один из этих методов, а может и больше, найдет широкое применение, и у властей появится выбор способа борьбы с комарами в зависимости от бюджета и других факторов. Уходя из штаб-квартиры компании, я размышлял, какой вид может стать следующим в прицеле высокотехнологичной расстрельной команды. Может быть, другой вид комара? Азиатский тигровый комар Aedes albopictus тоже есть в США. В случае инвазивных москитов, которые не играют особой экологической роли и могут причинить большие страдания, решение принять просто. Это может даже вымостить дорогу к генетической модификации других видов.

По мере роста нашей мощи искушение истребить врага будет расти. Благодаря генным драйвам можно целенаправленно стирать с лица земли целые виды, а если ученые найдут способ обуздать распространение мутаций, эффект можно будет ограничить конкретными популяциями или определенным числом поколений.

Убийство можно автоматизировать и по-другому. На Большом Барьерном рифе ученые (тоже отчасти при финансовой поддержке Google) научили роботов определять «терновый венец» – инвазивный вид морской звезды – и вводить смертельный яд. Пока на спусковой крючок нажимает человек, но несложно представить сценарий, когда это станет излишним.

Я однажды посетил национальный парк Альбуфера на испанском острове Майорка, где водоемы захватили обыкновенные карпы (власти подозревают, что пятнадцать лет назад кто-то выпустил их для рыбалки.) Эти плотоядные рыбы вырастают до десяти килограммов и уже вывели из равновесия экосистемы во многих регионах мира, включая США, где рыболовы ввели их еще в XIX веке. В «Альбуфере» они являются крайне неприятным инвазивным видом: из-за них забиваются каналы, мутнеет вода, плохо растет флора. Работники каждый год сетями, крючками и садками извлекают из водоемов сотни карпов, но этого всегда мало, и лучшего решения нет.

Может быть, Google преуспеет в борьбе с инвазивными видами и сократит популяцию оленей там, где не справляются охотники. А может быть, эти усилия выйдут боком. Пытаясь подправить природу, мы зачастую теряем контроль над ситуацией. В 1980-х годах в Новой Зеландии ввели горностаев, чтобы уменьшить популяцию кроликов; в итоге эти хищники, вместе с крысами, поспособствовали вымиранию как минимум пяти видов птиц. На острове Марион в Южной Африке птенцы альбатросов не выработали в ходе эволюции защитные механизмы от мышей, которые появились на острове за прошедшие двести лет. Это было просто отвратительное зрелище: птенчики сидели в своих гнездах, а мыши грызли кожу у них на голове, оставляя окровавленные черепа.

Защитникам прав животных отбраковка инвазивных видов не нравится. По их мнению, чувствующие животные не перестают чувствовать, где бы они ни находились. Защитники природы не согласны, но неудачный опыт вмешательств научил их, как бы сказать, защищаться от радикальных идей. Именно поэтому они не рады предложениям возродить дикую природу в крайних формах, например попытаться восстановить в Северной Америке некоторые черты позднего плейстоцена, выпустив двугорбых верблюдов, африканских гепардов, шестнадцать тысяч одомашненных индийских слонов (для сохранения травянистых полей) и других подобных животных. Защитники природы опасаются экосистемных «неизвестных неизвестных».

Или возьмем предложение помочь млекопитающим, которыми в мире чаще всего торгуют. Панголинов – довольно очаровательных, любящих лазать по деревьям зверей – контрабандой везут из Азии и Африки, чтобы разделать на мясо и чешую, якобы обладающую целебными свойствами. «Они чудесные, милые создания. Они как будто из другого мира», – говорит Дэн Чэллендер, зоолог из Оксфордского университета, который их изучает. С 2000 года из дикой природы было взято как минимум девятьсот тысяч панголинов. Когда им что-то угрожает, они сворачиваются в шарик. При отлове их часто травмируют и бросают в мешки для перевозки, где им приходится испражняться и мочиться друг на друга, пока их – живых или мертвых – не вытащат на рынке. Все восемь видов панголинов уже под угрозой вымирания, положение трех видов критическое. Одно из предложений – начать разводить панголинов на фермах, чтобы браконьеры оставили диких животных в покое. Но большинство защитников природы отвергают эту идею. Их беспокоит, что легальная торговля приведет лишь к росту спроса. Поскольку браконьерская охота по-прежнему будет обходиться дешевле, чем разведение, диких животных начнут выдавать за фермерских с помощью поддельных документов. И конечно, если одомашненные коровы и куры на фермах страдают, остается только посочувствовать панголинам, которые, видимо, испытывают стресс в неволе. Аналогичные предложения легализовать торговлю рогами носорогов тоже окончились ничем: один южноафриканский фермер вывел полторы тысячи особей в надежде на легализацию этого бизнеса, но прогорел. Группа ученых придумала другое решение – продавать поддельные рога из конского волоса. В целом защитники природы более склонны бороться с инвазивными видами и торговлей введением законов, а не инновациями. Здесь они по одну сторону фронта с борцами за права животных, которые не хотят видеть, как животных перевозят или разводят на фермах.

Сочетание продвинутых технологий и коллапса окружающей среды в итоге подтолкнет нас к решениям, вынуждающим рисковать жизнями отдельных особей во благо вида в целом. Из-за климатических изменений животные теряют свои экологические ниши и перестают «принадлежать» к конкретному месту. Как мы уже видели, чтобы это предотвратить, лучше всего создавать защищенные области и резко сокращать выбросы углерода. При этом некоторым видам по-прежнему придется преодолевать огромные препятствия, чтобы найти себе новый дом. Австралийские золотые прионодуры, ярко-желтые птицы, которые иногда до тридцати лет строят себе в одном месте шалаши из веточек, водятся только в прохладных горах Квинсленда. Сейчас там становится все теплее, но чтобы попасть в более подходящие горы южнее, прионодурам пришлось бы пересечь жаркие нижележащие области, к которым они не приспособлены. Другие виды просто не умеют двигаться достаточно быстро. Нам надо смириться с их исчезновением? Или попытаться помочь и переместить их?

Летом 1999-го и 2000 года ученые в Англии поймали в сети пятьсот бабочек-галатей и шестьсот более мелких толстоголовок и на следующий день выпустили в тридцати пяти километрах за пределами ареала и дальше. Сами по себе бабочки расширяют ареал на неполный километр в год, однако изотермы в Северной Британии за тот же период смещаются севернее на четыре с половиной километра. Новое место обитания выбирали по схожести климата. Несколько лет спустя ученые вернулись и увидели, что бабочки прижились. Все усилия для одного вида свелись к восьми месяцам работы одного человека плюс неполные £5 тыс.

Такие эксперименты называют «вспомогательной миграцией». Ученые сейчас спорят о достоинствах «вспомогательной эволюции» – выводить диких животных подобно сельскохозяйственным, чтобы подготовить их к более жаркому климату, а потом выпускать на волю. В совокупности эти методы могут дать нам возможность помочь животным, в чьи экосистемы мы вмешались.

Защитники природы относятся к вспомогательной эволюции и миграции с прохладцей. Важнейшая проблема здесь в том, что нужно очень хорошо понимать вид и его среду. Красная книга МСОП показывает, как это бывает сложно. За почти полвека ее составители изучили менее 2 % из восьми миллионов видов растений и животных, которые могли бы существовать. «Ты катишь камень вверх по склону, он катится обратно и давит тебя, но ты не сдаешься!» – говорит Крэйг Хилтон-Тейлор, скромный глава этой организации.

Хилтон-Тейлор не скрывает, как сложно уследить за видами. «Я иду в лабораторию и спрашиваю: какова численность популяции этой змеи? “Неизвестно”, – отвечают эксперты. Ну хорошо. Их больше десяти тысяч? “Нет, конечно меньше”. Больше двух с половиной тысяч? То есть я пытаюсь заставить их сузить диапазон. Все время приходится учитывать отношение людей к неопределенности, а оно бывает очень разным».

К сожалению, Красную книгу сложно заподозрить в актуальности. Гигантского броненосца, который признан уязвимым для вымирания, не оценивали уже семь лет. Считается, что число взрослых особей в дикой природе сокращается, но сколько их там – неясно. Судя по камерам-ловушкам, в южноамериканских дождевых лесах, где они обитают, на сотню квадратных километров приходится шесть броненосцев или около того.

Для регулярной оценки одних и тех же групп животных Красной книге не хватает средств. Организация зависит от пожертвований частных компаний, например Toyota, и волонтеров, например хирурга-ортопеда, который в свободное от работы время является мировым экспертом по черепахам. В данный момент моделирование воздействия климатических изменений на виды «часто выходит за пределы технических возможностей оценщиков».

В Колумбии я работал в научном агентстве, которому власти поручили составить национальную карту биоразнообразия. На первый взгляд, картировать природный мир подобно тому, как испанцы когда-то нанесли на карты горы и реки Колумбии, казалось посильной задачей. Но эта работа была невыполнимой, особенно в стране с побережьями Тихого и Атлантического океанов, бассейнами Амазонки и Ориноко и выступами Анд.

При вспомогательной миграции придется столкнуться с множеством неизвестных в отношении будущего состояния видов и экосистем. Ученые мало знают о таких видах, как золотой шалашник. Если попробовать переместить шмелей, которым плохо в жаркую погоду, есть риск не только уничтожить местные виды шмелей, но и распространить заболевания: с этой проблемой столкнулись калифорнийские фермеры, которые используют пчел в промышленных масштабах для опыления фруктовых деревьев и миндаля.

В целом вспомогательную миграцию «почти невозможно применять в большом масштабе», считает Алекс Пигот из Университетского колледжа Лондона. «Сосредоточиться на одном виде недостаточно. Не получится спасти их поодиночке. И экосистемы так не работают». В то же время, если попробовать заново отстроить целые экосистемы, это будет дорого стоить и масштаб будет маленький.

Обуздание инвазивных видов остроумно с технической точки зрения, но оно может быть исключением. Микроменеджмент природы, похоже, выходит за пределы наших способностей. Вместо этого можно придерживаться принципов возрождения диких мест и предоставления природе шанса себя проявить. Можно сосредоточиться, например, на перемещении истребленных животных, которые связывают экосистемы: волков, медведей, ягуаров и так далее.

Простейший способ облегчить миграцию видов – это естественные коридоры. Власти должны заботиться не только о защите больших районов, но и о том, чтобы животные могли между ними перемещаться. Даже в огромном Йеллоустонском национальном парке популяция медведей гризли – их там несколько сотен – считается генетически изолированной. Соседняя популяция находится в двухстах пятидесяти километрах в национальном парке Глейшер в Монтане, и, если их не получится связать, медведей в «Йеллоустон» придется завозить. В Китае панды не могут встретиться для спаривания, потому что их территорию рассекают автострады. Тигры, которых в Индии в последнее время хорошо охраняют, не распространятся на весь свой бывший ареал, если он не будет соединен пригодными для их жизни местами. Мигрирующим видам нужны «перевалочные пункты», множеству других нужна возможность уйти, когда ударит засуха. Через дороги можно строить зеленые переходы, можно убирать ограждения. Вдоль путей миграции можно поддерживать озера и леса. Если создать защищенные районы и связать их, животные и растения, которые перемещаются из-за изменений климата, получат шанс найти себе новое место для жизни. «Смысл в том, чтобы вернуть связи и вновь объединить мир», – говорит Пигот. Коридоры не спасут все виды и всю популяцию, но в условиях недостатка средств на охрану природы они целесообразнее, чем вспомогательная миграция.

* * *

Если кто-то верит, что технология может укрепить наши отношения с миром природы, это Стюарт Бренд. Забота о животных иногда может показаться чем-то примитивным: она заставляет нас видеть мир с точки зрения существ, которые в целом не могут сравниться с нами по когнитивным способностям, и тем самым лишает нас технологического совершенства современного общества. Бренд смотрит на это иначе.

В 1968 году он опубликовал сборник The Whole Earth Catalog, в котором провозгласил: «Мы как боги и можем к этому привыкнуть». В наши дни он скорректировал этот лозунг, чтобы придать ему бо́льшую силу: «Мы как боги и обязаны стать хорошими богами». Теперь он возглавляет мозговой центр Breakthrough Institute. Каждое лето группа так называемых «экомодернистов» собирается в роскошной обстановке недалеко от Сан-Франциско и ведет высокоумный «диалог». Они желают пропустить острую озабоченность окружающей средой, как у Греты Тунберг, через фильтр технического мессианства Марка Цукерберга.

Бренду нравится думать о далеком будущем, и он очень любит жаловаться, что линии на графиках очень быстро обрываются. Когда я встретил его на одной из бесед Breakthrough Institute, посвященной росту человеческой популяции, он сетовал, что ось X останавливается на 2100 году. Что, если после этого человечество естественным образом резко пойдет на убыль? Мысль продолжить ось кажется мне совершенно бесплодной, учитывая неопределенность наших прогнозов на 2100 год. Но Бренд аргументирует это тем, что длительный период существует, просто мы его пока не видим.

Экомодернисты обсуждают любовь к миру природы не с точки зрения ограничений и жертв со стороны человека. Они представляют себе мир, в котором нам не придется пачкать руки: баланс экосистем будут поддерживать робототехника, машинное обучение и продвинутые сенсоры. Подвиньтесь, умные города: грядут умные леса, луга и болота. Это выходит далеко за пределы всего, на что мы сегодня способны, но технологии уже становятся инструментом защитников природы и помогают нам взаимодействовать с дикими животными. Дроны их подсчитывают, камеры-ловушки благодаря машинному обучению определяют виды, а вскоре, предположительно, начнут узнавать и отдельных особей.

Гарвардский и Корнеллский университеты пытаются создать роботизированных пчел, которые имитируют настоящих: может быть, они смогут заниматься опылением. Объединенная команда пока не придумала, как объединить этих мини-роботов в рой и придать им достаточную мощь, чтобы справиться с сильным ветром. Для более простых (и иногда более сомнительных) задач вроде слежки «робопчелы» могут подойти лучше. Но если вы экомодернист, такие эксперименты – захватывающее свидетельство человеческой изобретательности.

Другая экомодернистская страсть, которую пропагандирует Бренд, – это «деэкстинкция», отмена вымирания. Она заключается не в том, чтобы поднять вид из могилы, а в том, чтобы отредактировать живые виды и заставить их воспроизводить экологическую функцию вымершего. Вместо воскрешения шерстистого мамонта можно отредактировать несколько генов у индийского слона и адаптировать его к холодному климату. По словам Бена Новака, который возглавляет эту инициативу Бренда, смысл в «восстановлении жизненно важных экологических функций», а не в том, чтобы помочь животному или удовлетворить наше любопытство. Сейчас Новак работает над возвращением американского странствующего голубя, который, как он утверждает, играл ключевую роль в благополучии лесных видов, пока его в начале ХХ века не истребили охотники. Он планирует генетически отредактировать его ближайшего родственника – полосатохвостого голубя – и надеется выпустить первые пробные стаи где-то между 2030-м и 2040 годом.

В основе всего этого лежит философия антропоцена: раз мы все равно на все влияем – намеренно или по недосмотру, – почему бы не выбрать первое? Редактирование генов лишь направляет наше могущество в правильное русло. «Сегодня на планете нет вида, который не успел бы адаптироваться к человеческой деятельности прошлого и не изменился по сравнению тем, каким он был до контакта с людьми», – пишет Новак. Разумеется, это так. Спорна, однако, реакция на этот факт. Новак и другие люди, работающие над деэкстинкцией, искренне любят мир природы, но в конечном счете их технологии остаются мечтами. Большинство генетиков сомневаются в таком подходе. Генную инженерию упрощенно сводят к вырезанию и вклеиванию, но имитация целого вида потребовала бы множественных, сложных изменений – наверное, что-то вроде попытки с нуля вырастить дождевой лес на свободном участке земли.

Что означает перспектива деэкстинкции для любителей животных? Станем ли мы меньше переживать по поводу вымирания миллионов видов, если будем знать, что можно воссоздать что-то аналогичное? Я думаю, нет, учитывая массу неопределенностей. Отмена вымирания не снимает с нас обязанности остановить исчезновение животных на планете. Способность выводить животных не имеет смысла, если им негде жить, и усилия следует сосредоточить прежде всего на получении для этого финансов.

Деэкстинкция, однако, остается интригующей возможностью там, где нам спасти определенные виды не удается. Если она может когда-нибудь стать реальностью, наверное, нельзя препятствовать ее развитию. Несколько лет назад американский генетик по имени Харрис Левин осознал, что его исследования зашли в тупик: он хотел картировать расхождение видов, но ему перестало хватать для этого секвенированных геномов. Во время перелета через Атлантику он заказал джин с тоником и на салфетке прикинул, сколько будет стоить изучение геномов всех эукариот, то есть животных, растений, грибов и всех остальных существ, у которых ДНК находится в ядре клетки.

Эти подсчеты легли в основу серьезного проекта по созданию цифрового хранилища жизни – Earth BioGenome Project. Левин считает, что иначе мы потеряем виды навсегда. «Каждый день с лица земли исчезает, может быть, пара сотен видов, и этот процесс ускоряется, – объясняет он. – Посчитайте, что будет, если мы не изменимся. Неизвестно, на что будет способна наука будущего… Если иметь информацию в цифровом виде, если знать последовательность всего генома, может быть, будет возможность отменить вымирание, воскресить их, называйте как хотите. Это научная фантастика, но мобильный телефон у вас в руках – тоже».

Секвенирование геномов может изменить само наше восприятие жизни. У калифорнийской секвойи, например, геномы в десять раз больше нашего. «Это, как бы сказать, ставит нас на место, заставляет быть скромнее, ведь у нас геном средних размеров для млекопитающего, – говорит Левин. – Мы ничуть не отличаемся от коровы».

Команда Левина оценивает расходы на BioGenome Project в $4,7 млрд. – близко к тому, что он писал на своей салфетке. Это была бы своего рода страховка на случай пожара. Было бы лучше направить средства на этот проект, а не на попытку потушить пожар, выкупая и защищая тропические леса? Не уверен, но, может быть, какой-нибудь миллиардер думает иначе.

* * *

Есть два вида защитников природы: одни, как Стюарт Бренд, в целом оптимисты, другие, как Дуг и Крис Томпкинс, считают, что технологии породили текущий хаос и не помогут нам из него выпутаться. Оптимисты указывают, что, вопреки некоторым предсказаниям 1970-х, человечество не осталось без еды и материалов. Сельское хозяйство стало эффективнее, и мы начали добровольно сдерживать рост нашей популяции. Пессимисты могут возразить, что изменения климата, видимо, нам неподконтрольны и сотни тысяч видов могут вскоре исчезнуть.

Если вы оптимист, вы скажете, что технологии позволят нам обращаться с животными не так жестоко. Мы сможем делать мясо из стволовых клеток, а не из скота. Один из проектов Бренда – прекратить использовать мечехвостов для производства вакцин. С 1970-х годов их светло-голубая кровь является для фармацевтической отрасли единственным источником вещества, которое позволяет выявить бактериальное загрязнение (до этого использовали кроликов, усыпляя их сотнями тысяч в год). Сегодня у Восточного побережья США ежегодно вылавливают около пятисот тысяч мечехвостов. После забора крови в лабораториях как минимум сто тридцать тысяч погибают: их продают как наживку или неудачно возвращают в океан. Атлантические мечехвосты сравнительно мало изменились за четыреста пятьдесят миллионов лет, а сейчас им приходится умирать, потому что их кровь помогает нам сохранить здоровье. Синтетические заменители пока не получили одобрения, но остаются главной надеждой для самих мечехвостов и морских птиц, которые питаются их яйцами.

Если вы пессимист, вы видите в технологиях еще бо́льшую угрозу нашим отношениям с другими животными. Человечество может и дальше выискивать способы высасывать ресурсы планеты – например, посредством глубоководной морской добычи. Мы можем тратить все больше времени у экранов и меньше на лоне природы. С помощью биологических и роботизированных имплантатов мы можем усилить себя настолько, что превратимся в новую форму жизни. В 2020 году Илон Маск показал миру свиней с вживленными в головной мозг компьютерными чипами и электродами. Его конечная цель не усовершенствовать свиней, а объединить людей с искусственным интеллектом. Более того, синтетическая биология может дать нам власть сотворить новые виды, не имеющие эволюционных предков. В 2019 году одна британская лаборатория объявила о создании первой в мире полностью синтетической бактерии. Мартин Рис, выдающийся и гуманный астрофизик, высказал предположение, что «мы приближаемся к концу дарвиновской эволюции».

Если так, мы не разорвем цепочку, а отбросим лестницу. Есть признаки, что мы стали воспринимать себя в отрыве от нашей среды. Создание поселений на Луне и Марсе – эту идею продвигают Маск и Джефф Безос – подразумевает, что человек может жить вне климата, пищевой системы и даже товарищества, которое у нас есть на Земле. Арт Харман, поборник колонизации Марса, имевший доступ к администрации Трампа, однажды заявил, что отсутствие законов о вымирающих видах будет одним из преимуществ жизни в космосе.

Ну что ж, удачи! Какое животное будет опылять наши посевы? Какой организм будет расщеплять наши отходы? Какое существо будет кормиться этим организмом, чтобы держать его под контролем? «Мы не можем отправиться туда в одиночку, – уверен Харрис Левин. – Мы возьмем с собой растения. А еще бактерий и другие микробы, потому что они на нас живут». Пилигримы с «Мэйфлауэра» привезли свиней и кур. Богачи, улетая в открытый космос, наверняка будут настаивать на том, чтобы захватить своих кошек и собак.

Мне кажется, одно дело не закрывать двери перед новыми технологиями вроде деэкстинкции и альтернатив для медицинских исследований. И другое – ожидать, что эти технологии избавят нас от этических дилемм. В плохих руках технический оптимизм и долгосрочное планирование слишком нас расслабляют и отвлекают от решений, которые надо принимать уже сейчас, до того как станут доступны новые технологии. Мы начинаем верить, что человеческая изобретательность все исправит, что жестокость к животным и шестое вымирание – просто этапы, через которые мы пройдем.

Что до колонизации космоса – от чего мы бежим? Один любящий животных технарь как-то сказал мне: «Самый большой риск для планеты – это не гигантский астероид. Это люди. Если отправить людей на другую планету, они унесут этот риск с собой». И что мы хотим там найти? Если мы ищем другие разумные формы жизни, они уже есть здесь, на Земле. «Нет причин глядеть на звезды и вопрошать, одиноки ли мы, когда [на Земле] столько существ пытается общаться», – считает астрофизик Лоренс Дойл, который изучает горбатых китов.

За последнее столетие стремление к инновациям дало нам изуродованных кур, клонированных собак и, наверное, довольно скоро даст осьминогов на фермах. Всего этого и не требовалось, чтобы возникло веганство, этичная охота, умеренное потребление и стремление понять эмоции животных. Эти аргументы существуют как минимум с XIX века – их просто не принимают всерьез. Аналогичным образом проблемы в наших отношениях с животными не исчезнут в одночасье, когда мы обретем способность понимать их язык, скрещивать существующие и вымершие виды и производить роботов для управления экосистемами. Нам не нужны новые технологии, нам нужно измениться самим. Сдержанность даст нам больше, чем изобретательность.

Заключение. Красавица и чудовище

Мир ребенка свеж, нов, прекрасен, полон чудес и восторга. Как жаль, что у большинства из нас этот чистый взгляд, этот подлинный инстинкт к прекрасному и восхитительному затуманивается и теряется, когда мы взрослеем.

Рейчел Карсон

Меня часто спрашивают, шимпанзе или людей я предпочитаю. Ответить на этот вопрос легко. Некоторые шимпанзе мне нравятся больше, чем некоторые люди, а некоторые люди – больше, чем некоторые шимпанзе!

Джейн Гудолл

В нашем саду в Лондоне есть маленький пруд. Когда к нам в гости первый раз приехали родители, они начали настаивать, что его надо осушить, потому что в нем могут утонуть дети. Мысль была здравая, но, поскольку она исходила от моих родителей, предложение я проигнорировал. Пруд остался. Тогда я даже не представлял себе, как я его полюблю.

Весной появилась лягушачья икра. Мы с Элизой приседали на каменном берегу и начинали высматривать лягушек. Иногда они выставляли глаза над поверхностью воды, в другой раз суетились в глубине, периодически замирая у нас на виду. Это были обыкновенные лягушки, но они вызывали странное, неясное чувство, какую-то смесь гордости, радости и уважения. Пруд был крохотной сценкой дикой природы, и мне казалось, что мои дети будут расти на этом фоне.

На следующий год пруд начал протекать. Каждый раз, когда я его наполнял, вода уходила так же неизбежно, как текила из стакана у студента. Я осторожно перенес лягушачью икру в ведра с намерением починить наш водоем, а потом беспечно про нее забыл и улетел на три месяца в Сан-Франциско. Не стоит говорить, что в том году никаких лягушек у нас не было. Элиза отнеслась к этому спокойно: «Папа увез лягушек в Америку». Я вернулся из Америки с загаром, но без лягушек, и моя дочь ясно дала мне понять, что разочарована. «А когда вернутся лягушки?» – жалобно спросила она.

После окончания Второй мировой войны Джордж Оруэлл опубликовал эссе о лондонских земноводных под заголовком «Некоторые мысли об обыкновенной жабе». Сегодня читать это произведение любопытно. Оруэлл чувствует потребность извиниться, что поднимает такую «сентиментальную» тему. «Я знаю по своему опыту, что благожелательное упоминание “Природы” навлечет на меня оскорбительные письма». Потом он радуется тому, что радости весны будут существовать столько, сколько люди захотят ими наслаждаться: «На заводах накапливаются атомные бомбы, полиция рыскает по городам, ложь льется из громкоговорителей, но Земля по-прежнему вращается вокруг Солнца, и ни диктаторы, ни бюрократы не в силах ее остановить, как бы глубоко они это ни одобряли».

Сегодня все, кажется, немного изменилось. В отличие от Оруэлла, нам необязательно оправдываться в своей любви к природе. При этом у нас нет оснований полагать, что природа в своей теперешней форме выживет. Времена года сменяют друг друга, но их смысл с каждым годом смещается. Худшие мировые лидеры, например Болсонару в Бразилии, видимо, меняют саму природу. Это может звучать излишне драматично, но исчезновение лягушек в нашем пруду показалось мне миниатюрным примером того, что мы делаем с планетой. Мне не хотелось, чтобы дочерям пришлось с этим столкнуться.

Я не самый умелый садовод, и покупать цветы у меня получается лучше, чем их подрезать. После долгих попыток найти утечку в резиновой подкладке пруда я в конце концов обнаружил два разрыва, каждый не больше кошачьей лапы. Я их залатал, и следующей весной опять появилась лягушачья икра.

Я смотрел, как извиваются первые головастики, и ощущал возвращение дикой природы. У головастиков появились глаза, затем лапы. Они карабкались на камни и падали обратно под тяжестью своих хвостов. Я не знаю точно, как и чему они учатся, но когда я наблюдал, как медно-коричневые лягушата прыгают по нашему заросшему саду, я почувствовал компанию животных. И мне захотелось большего.

* * *

Куры теплее, чем я ожидал. Когда я кладу руку под картонную коробку, я чувствую тепло их тел. Я заглядываю внутрь и вижу двух птиц, довольно коричневых, крупных и с проплешинами: вокруг хвоста кожа голая, покрасневшая от воспаления.

Когда мне предложили взять кур, я долго мычал и отнекивался. Убедило меня несколько причин. Во-первых, это были несушки, которых из-за упавшей производительности собирались забить, поэтому особых навыков с моей стороны не требовалось. Во-вторых, раз мои дети – вегетарианцы, а не веганы, они должны как минимум знать, откуда берутся яйца. В-третьих, если коронавирусные ограничения затянутся на месяцы, нам пригодится любая компания. Я слышал, что некоторые просто влюбляются в кур. И верхом наивности была мысль, что кто-то придет к нам в гости, встретит курицу и, может быть, станет реже есть курятину.

Итак, я трачу кучу денег на покупку курятника, записываюсь в группу по спасению кур и плачу £6 пожертвования за двух птиц. В субботу мы с Элизой и Клео едем на ферму к северу от Лондона. Из-за социального дистанцирования нам выделяют всего десять минут. Когда мы приезжаем на место, дождь льет так сильно, что у нас нет никакого желания задерживаться там дольше минуты. Я беру картонную коробку, кладу ее в багажник и отклоняю предложение взять еще одну курицу в нагрузку.

Лишь когда мы добираемся до дома, я присматриваюсь к птицам как следует. Лапы у них просто колоссальные! Кто-то должен поднять их и осторожно поставить на землю, чтобы они не сломали хрупкие кости. Я понимаю, что не могу быть этим «кем-то».

Сьюзи закатывает глаза. «Мог бы и предупредить, что боишься кур», – говорит она и отправляет наших кур в их новый дом.

Элиза называет одну из них Патильда, а Клео другую – Какияки. На следующий день, в воскресенье, становится ясно, что Патильда чувствует себя неважно. Она в основном печально сидит на насесте, и Какияки несколько раз агрессивно ее клюет. Гребешок вяло свисает сбоку. Сьюзи пытается напоить ее водой из пластмассового шприца, который мы используем для детских лекарств, но курица не хочет пить.

Плохое здоровье Патильды не ускользает от внимания Элизы. В понедельник, прежде чем пойти в детский сад, она меняет птицам имена, чтобы «ее» курица – новая Патильда – вдруг обрела лучшую форму. Клео еще слишком маленькая, чтобы заметить подмену. Небольшое облегчение длится недолго. Я никогда не чувствовал эмоциональной привязанности к курице, но когда Какияки – ранее известная как Патильда – сидит, съежившись на деревянной перекладине, меня поражает, несколько ее язык тела похож на поведение больного человека. Я битый час ищу в телефоне ветеринара, который готов заняться курицей. В конце концов нахожу специалиста за много километров от нас и записываюсь на прием. Но Какияки не дотягивает.

Сьюзи находит курицу на полу курятника. Она прекратила жить, угасла, отправилась к Создателю. Благотворительная организация интересуется, хотим ли мы получить обратно наши £3. В отличие от Джона Клиза в скетче Монти Пайтона, я не чувствую себя на мели в финансовом отношении, но нам с Сьюзи тошно от нашего бессилия в последние часы, от нашей неспособности помочь. Какияки была животным, у нее была жизнь, и если бы что-то пошло иначе, она бы по-прежнему жила. «Бедная крошка. Чуть-чуть не дожила до счастливой свободной жизни, – говорит милая женщина из British Hen Welfare Trust. – Иногда их маленькие тела просто не справляются, и они предпочитают отключиться». Я отвожу мертвую курицу к ветеринару. Собаковод в приемной хихикает над моей проблемой. У меня появляется мрачная мысль, что я плачу £15 за процедуру, которую в других обстоятельствах назвали бы барбекю. Элизе и Клео мы говорим, что Какияки уехала обратно на ферму.

У Патильды все прекрасно. У нее отросли перья, коричневые и белые. Она пресекает тщетные попытки Крамбл на нее охотиться. Она носится по саду, как ребенок на игровой площадке, – то копается в земле, то сидит на насесте. Она купается в пыли среди наших целебных трав. Очень скоро это уже ее сад, а не наш. Потом у нее появляется желание приходить на кухню. Я всегда думал, что курам нужен свободный выгул, а теперь оказывается, что они хотят себе целый дом. Патильда ждет, когда приоткроется задняя дверь, и врывается перед нами. Она пирует крошками под стульями детей, а когда я работаю на ноутбуке в гостиной, приходит и стучится в окно клювом.

Не могу сказать, что Патильда – идеальное домашнее животное. Элизу и Клео она разочаровывает, потому что не несет яиц. Еще больше их огорчает, что она клюется, так что их взаимодействие с ней сводится к проверке, как быстро получится убежать от курятника. Когда я сижу на стуле в саду, Патильда обычно подкрадывается сзади и снизу. У меня начинают дергаться глаза и напрягаются мышцы. Ждать, пока тебя клюнут? Или делать ноги? Конечно, я выбираю бегство. Из нас двоих курица – Патильда, но трушу я.

При всем этом Патильда – просто чудо. Она любознательная и решительная. Она превосходит любую птицу, которая была в нашем саду. Как нелепо держать таких животных взаперти, думаю я. Как глупо ставить их мозг и чувства на второе место после удовлетворения аппетита. Я привыкаю ее поднимать и с удовольствием откладываю для нее листья от овощей. Мы покупаем ей приятную подстилку, которая ей нравится, и зеркало, которое она не любит.

А потом, в середине сентября, поведение Патильды меняется. Раньше она шла спать на закате и устраивалась в одном из трех ящиков курятника. Теперь она прячется по всему саду. Пару ночей она спит в большом бамбуковом кусте, а не у себя дома. Я пытаюсь очистить ящики и на всякий случай покупаю спрей от красных клещей. Однажды вечером в темноте я никак не могу ее найти. Уже поздно, и я думаю, что с ней ничего не случится, как и до этого.

Утром через занавеску в комнате Элизы я вижу на траве распластавшееся бело-коричневое пятно и тут же понимаю, что это Патильда. Я всегда говорил, что курам лучше жить на свободе, даже если там им больше угрожают лисы. Конечно, мне хочется, чтобы такой опасности не было. Конечно, я жалею, что не запер ее тем вечером. «Гнездись с миром», – говорят любители кур на страницах в «Фейсбуке».

Когда-нибудь наступает момент, когда обманывать детей уже нельзя. Это происходит раньше, чем может показаться. Детские книги и фильмы полны жестоких животных: лисы там едят свиней и кур, волки – мальчиков и девочек. За несколько недель до смерти Патильды у Сьюзи умерла бабушка. В современном мире смерть родных готовит нас к смерти домашних питомцев, а не наоборот. Так что тем утром до завтрака мы говорим девочкам правду: Патильду утащила лиса. «Лисы едят кур», – говорит Элиза, и мне кажется, она все понимает. «Она теперь будет жить под землей, потому что лисы живут в норах?» – добавляет она, и моя уверенность пропадает. Она начинает плакать, и я обнимаю ее и в душе обнимаю Патильду – курицу, которая никогда по-настоящему не хотела, чтобы ее обнимали.

«Патильде грустно?» – спрашивает Элиза. Я сжимаю зубы и думаю об обезглавленной курице в пакете Sainsbury’s за кухонной дверью. «Я думаю, нет», – говорю я. Мы делаем овсянку и слушаем сказку. Два месяца мы были семьей с курицей. Теперь курицы не стало.

Некоторые люди подумают, что я вел себя невежественно и беспечно. Поверьте, я и сам так считал. Мы не очень продлили жизни наших птиц, но все же мне кажется, что у Патильды была пара счастливых месяцев свободы и солнца. Мы дали ей лакомства и пространство, мы ее не ограничивали. Да, я в ответе за смерть Патильды, но мы все отвечаем за судьбу животных своим образом жизни.

Человек стремится найти связь с другими животными. Куры стали таким способом для меня. Патильду нельзя назвать сельскохозяйственным или домашним животным. Она просто была чувствующим, уникальным созданием. Легко любить великолепных зверей на другом конце планеты: слонов, ягуаров, коал. Сложнее признать смысл чужой жизни, даже если в ней нет той красоты и она бывает надоедливой. Сейчас мы едим кур, но раньше ели и черных дроздов. Нам необязательно вечно разводить скот на фермах. Мы можем жить по-другому. Куры теплее, чем может показаться. И люди тоже.

* * *

Любить животных – это не просто изумляться другим видам. Это размышлять над ними и задавать вопросы о нас самих. Мне «проверка животными» представляется трехэтапной. Первая стадия – проверить, действительно ли животные для нас важны. Да, они имеют для нас значение. Зайдите почти на любой новостной сайт в любой день в году – и вы найдете историю о каком-нибудь недавно открытом чуде природы. Кто не удивится, что песец всего за семьдесят шесть дней перешел из Норвегии в Канаду, преодолев три тысячи пятьсот шесть километров? Или что омары практикуют социальное дистанцирование, умея определять больных сородичей и остерегаться их? Когда я начинал писать эту книгу, я знал людей, которые обожают панд, кенгуру, попугаев и другие харизматичные виды. Теперь я знаю, что существуют люди, испытывающие не менее сильные чувства к курам, мотылькам и стрекозам. Значительное большинство американцев говорит, что хочет справедливого обращения с животными на фермах, а значительное большинство европейцев уверено, что рыбы чувствуют боль. Лишь немногие в США и Великобритании согласны использовать животных для медицинских опытов, даже если это принесет пользу людям. Одну важную вещь мы делаем правильно: мы и правда любим животных.

Второй этап – посмотреть, проявляется ли наша любовь в действиях. Очевидно, нет. Мы пожираем планету и попутно причиняем невообразимые страдания чувствующим существам. Мы делаем невозможной жизнь многих диких животных и угрожаем самим себе. Земля небезгранична. Чем больше места мы забираем, тем меньше остается для дикой фауны. Если бы с Марса прилетел консультант по управлению, он был бы совершенно обескуражен текущим балансом. У любви есть границы. Их можно было бы назвать «оговоркой мясного рулета»: ради любви я готов на все что угодно, кроме того-то и того-то. Если говорить об отказе от продуктов животного происхождения, для нас затраты малы, а польза для животных колоссальна, так что для мясного рулета не стоит делать исключение.

Мы воспринимаем мясоедение как что-то традиционное и безопасное. На самом деле это рискованное поведение. С точки зрения окружающей среды мы мчимся на полной скорости и вот-вот завернем за угол, где нас ждет неизвестность. Если не сократить потребление мясного и молочного – и не немножко, а очень серьезно, – мы не сможем бороться с изменениями климата и обречем на вымирание сотни тысяч видов. Одна перспектива – это львы и жирафы, замкнутые в нескольких парках. Другая – втягивание в человеческую орбиту все большего числа видов, подобно городским лисам и кроличьим сычам. «Люди обычно думают, что одомашнивание произошло в далеком прошлом. Но мы занимаемся им и сейчас, – рассказывала мне Наоми Сайкс из Эксетерского университета. – Останутся собаки, кошки, лисы, голуби и больше ничего». Это намеренное преувеличение, но оно должно заставить нас задуматься.

Сложнее всего в моей «проверке животными» было не подметать овечьи внутренности на бойне и даже не доставать из соломы задохнувшихся поросят – хотя я не пожелаю вам ни того ни другого. Гораздо труднее было сталкиваться с когнитивным диссонансом: люди любят животных, но не хотят смотреть в глаза очевидным следствиям этой любви. Большинство из нас привыкли делить животных на категории, чтобы оправдывать наше обращение с ними: кого-то мы едим, кого-то держим дома, кого-то считаем красивыми и достойными спасения. У нас масса возможностей осознать бессмысленность такого деления, но по большей части мы малодушничаем.

Третья стадия «проверки животными» – подумать, можно ли поступать лучше. Разумеется, можно. Изменение нашей продовольственной системы открыло бы перед нами новые связи с животным миром. Нам надо защищать и восстанавливать дикие виды и неустанно бороться с изменениями климата. Нам необходимо осознать свою неспособность сделать животных в зоопарках счастливыми и неумение выводить собак странных форм и размеров без вреда их здоровью.

Наша любовь к животным никогда не будет вполне рациональна. К другим людям, нашим собратьям, мы стараемся относиться справедливо и не дискриминировать их на почве гендерной и расовой принадлежности. Дискриминация других животных, похоже, глубоко в нас встроена. Мы обожаем панд из-за их плоских «лиц», больших глаз и вертикальной позы. Возможно, страх перед змеями появился у нас в ходе эволюции, и уж точно мы формировались с нелюбовью к комарам. Любить животных не значит любить всех животных одинаково: это не отдел кадров. Но мы можем признать, что у разных животных есть много общего. Что вороны способны чувствовать, умны и хорошо адаптированы – точно так же, как и гепарды. Что муравьи не менее важны для окружающей среды, чем выдры. Нашу любовь к одним видам можно распространить и на другие.

Наша склонность возмущаться тоже никогда не станет вполне рациональной. В обозримом будущем социальные сети будут чаще взрываться по поводу охоты, хотя исчезновение мест обитания губит гораздо больше животных. Если люди хотят бороться с вредным времяпрепровождением, первыми в этом списке должны стать круизы. Многие из тех, кто покупает туры в Антарктику, думают об окружающей среде, но выделяют при этом в восемь раз больше парниковых газов, чем среднестатистический международный турист. Что примечательно, в одном исследовании 2010 года большинство из пассажиров этих лайнеров признались, что не задумываются о негативном влиянии поездки на изменение климата. Охотники за трофеями хотя бы платят за охрану своих угодий.

Наверное, некоторых борцов за права животных никогда не убедить в том, что охота полезна для природы. Но может быть, они хотя бы смогут признать, что для уменьшения страданий животных и увеличения их численности есть задачи более неотложные. Еще в XIX веке эти активисты были сосредоточены на жестокости – намеренном причинении животным вреда, но сегодня животным угрожает не столько жестокость, сколько бездумность. Мы занимаемся тем ущербом, который видим непосредственно, и недооцениваем воздействие мясоедения и авиаперелетов на изменение климата.

Пришло время отложить в сторону устаревшее деление животных на категории и вместо этого обратиться к нашим ценностям. Одна из них – нежелание причинять страдания. Это означает, что все животные, которые могут испытывать боль, – от человекообразных обезьян до птиц, рыб и насекомых – заслуживают нашего внимания. У них в ходе эволюции появились сложные потребности, которые мы, вероятно, не понимаем. Само то, что они выживают в очень разных условиях – на фермах, в зоопарках и в лабораториях, – еще не означает, что им там хорошо. Большинство людей проводят в зоопарке неполные два часа, но полагают при этом, что животные рады жить там два десятка лет. Если мы подавляем естественное поведение животных, подвергаем их нагрузкам или внезапной смерти, надо повысить стандарты. То, что свиньи приятны на вкус или что в детстве мы пили коровье молоко, не может быть убедительным аргументом. Когда-нибудь могут появиться веские основания для сопоставления ценности коров, кур, лосося и свиней с точки зрения морали, но пока достаточно сказать, что лучше причинять им всем меньше страданий.

Другая наша ценность – дать животным возможность существовать. Современные люди стремятся не к доминированию, а к справедливости. Нам нужно найти для животных место в городах, на фермах и в дикой природе. Индейцы мачигенга в перуанской Амазонии понимают, что лес животным нужен так же, как людям деревня. Лес для них «не природный порядок, а социальный», рассказывал мне Гленн Шепард, антрополог, который изучал это племя. Чем лучше мы осознаем, что у животных есть общественные связи и сознание, тем меньше нам будет хотеться лишать их жизни. Чем меньше мы используем их для производства пищи, одежды и прочей продукции, тем больше наша способность ценить их потребности.

Я начинал работать над этой книгой, желая получить четкие ответы: «хорошо ли животным на фермах», «хотят ли животные в зоопарке выйти на волю» и даже «сколько оленей в Соединенных Штатах». Временами ответ очевиден: естественно, беременной свинье хочется иметь достаточно места, чтобы повернуться. В других случаях живой мир слишком сложен, а денег на его изучение слишком мало, поэтому ответы в лучшем случае неполные: кажется, у данио-рерио есть сознание, кажется, норки в клетках скучают, может быть, вспомогательная миграция сработает.

В Шотландии я случайно оказался на одном из гольф-кортов Дональда Трампа и познакомился там с мужчиной, которому пришлось отказаться от рыбного магазина из-за резкого падения численности лосося. Ученые пытались выяснить причину, но он относился к этому с иронией. «Пока они исследуют, сдохнет последняя рыба», – пробурчал он. Я задумываюсь, не будем ли мы исследовать состояние слонов в европейских зоопарках, пока не умрет последний представитель этой популяции, и не будем ли раздумывать о здоровье лабрадудлей, пока порода не выйдет из моды. Без своевременных научных исследований мы не заметили бы опасность некоторых пестицидов для пчел и изменения климата для всего животного царства. Но столь же часто мы сталкиваемся с неопределенностью, и эта неопределенность должна заставлять нас вести себя осторожно. Зачем разводить на фермах рыбу и осьминогов, если существует как минимум приличная вероятность, что они там будут страдать? Незнание должно подталкивать нас к смирению.

Нельзя писать о животных, не признавая, что сам являешься одним из них. Это смущает. Это идет вопреки всему образованию и культуре. Мне пришлось воспринимать себя как одного из представителей одного из видов, приспособленного к определенному моменту в истории Земли и неразрывно связанного со многими другими видами. Всякий раз, когда я думал о справедливой жизни и смерти животных, у меня в голове были «субтитры»: все они когда-нибудь все равно умрут и нас тоже не станет. По сравнению с осьминогами мы живем долго, но очень коротко по сравнению с гренландскими акулами, которые могут прожить и пять столетий. Так или иначе, приходится признавать факт, подытоженный Гарри Грином, специалистом по змеям и одним из мудрейших биологов защиты природы: «Космос не волнуют отдельные жизни». Есть теория, что животные заставляют нас ощутить нашу собственную смертность, поэтому чем больше мы о них думаем, тем меньше им сочувствуем. В моем случае было не так. Мысль о том, что мы не задержимся на этой планете, должна лишь усиливать стремление успеть проявить доброту и сохранить для будущих поколений то, что мы застали.

Я считаю себя одним из животных, но признаю и то, что люди – очень особенные животные. Как выразился Алекс Тейлор из Оклендского университета, мы «удивительно склонны к сотрудничеству по сравнению со многими видами». Мы обладаем несравненной способностью планировать и передавать культурные адаптации нашим детям. Каждый день я вижу это в общении с дочерьми – может быть, не столько удивительную способность к сотрудничеству (время от времени мне приходится сдаваться), сколько передачу культуры. И это не движение в одном направлении. Когда я пытаюсь научить дочерей правильному обращению с животными, смысл и в том, чтобы изменить собственные привычки. «Улиткам будет хорошо или плохо?» – поинтересовалась Элиза, когда я попытался спасти свеклу, которую мы вместе с ней сажали. В процессе нашего общения я узнаю от них не меньше, чем они от меня.

Эта книга главным образом о том, что мы делаем неправильно. Но я надеюсь, что в будущем мы увидим, сколько у нас общего с животными, и будем пытаться не столько владеть ими, сколько стремиться найти им место с нами рядом. Если попытаться выразить одним предложением отношения с животными, которые я хочу видеть, оно было бы таким: целенаправленное одомашнивание – тупиковый путь, а дикая природа ведет нас в верном направлении.

* * *

Зимой 2019 года я познакомился с женщиной по имени Аманда Миллар. Она превратила часть дома в любительскую больницу для раненых летучих мышей, так как была уверена, что им следует дать шанс выздороветь или прожить положенный срок. «Поставьте себя на их место. Вы хотите, чтобы вас списали просто потому, что вы потеряли руку?» – рассказывала она мне, оговариваясь, что не может знать, о чем думают летучие мыши. Она тратила £1,5 тыс. в год на червяков, которыми кормила своих подопечных. «Бывает, что выпускаешь мышь на рассвете, она сталкивается с другими, и они начинают летать вместе. У меня от этого просто слезы на глазах», – вспоминала она.

Летучих мышей в Англии становится все меньше из-за исчезновения лесов и сокращения численности насекомых. Миллар связала меня с группой энтузиастов, которые изучают местные популяции и лоббируют установку приспособлений, которые немного облегчают им жизнь, – для летучих мышей есть, например, специальные кирпичи. Своими усилиями они пытаются компенсировать неспособность людей более фундаментально изменить наши города и сельское хозяйство.

Я поучаствовал в одном из их исследований в железнодорожном туннеле в Суссексе к югу от Лондона. Мы шли в полутьме, светя фонариками по кирпичной кладке. Летучие мыши были маленькие. Некоторые забивались в щели и были едва различимы. Их оказалось совсем не так много: в этом туннеле мы нашли около дюжины. У волонтеров хватало поводов для беспокойства – может быть, зима теплее, чем надо, или слишком мало мышей впало в спячку, – но в целом они возвращались довольные, и я тоже. По пути мы разговаривали о том, что люди негативно воспринимают летучих мышей отчасти из-за Дракулы, а отчасти из-за заболеваний. Но даже когда знаешь, что летучие мыши были носителями SARS, в больнице для летучих мышей Аманды Миллар и в суссекском туннеле мысль о том, что природный мир является источником болезней, не появляется. Тогда мы этого не знали, но в китайские больницы уже поступили первые жертвы коронавируса.

Коронавирус – это притча об абсурдности человеческого поведения. Если бы другие животные решили разработать болезнь, чтобы показать нам наши ошибки, они бы не придумали ничего более эффективного. Сегодня мы понимаем, что такое зоонозы и как им способствует нарушение экосистем путем истребления хищников, которые сдерживают патогены. Мы понимали это и раньше, просто отрицали. В мае 2010 года администрация Обамы выпустила Стратегию национальной безопасности, в которой было сказано: «Изменения климата и пандемические заболевания угрожают региональной безопасности, а также здоровью и безопасности американского народа». Ровно через десять лет после этой публикации число смертей от коронавируса в США достигло ста тысяч человек – или, если говорить с более мрачной точностью, перевалило за сто тысяч.

На момент написания совсем не ясно, какое наследие оставит текущая пандемия. Она уже привела к тому, что по всему миру негуманно отбраковывают животных на фермах, но в то же время заставила Китай объявить о прекращении продажи диких животных в пищу (продавать их на лекарства по-прежнему можно) и классифицировать собак как животных-компаньонов, а не скот. Нидерланды ускорили введение запрета на разведение норок на мех, когда оказалось, что они могут распространять COVID-19. Пандемия привела к сокращению выбросов парниковых газов, но это самый вредный для общества способ решить проблему из всех возможных. Произошло резкое сокращение туризма и трофейной охоты, которые поддерживают многие охраняемые области. Крупные международные конференции на тему изменений климата и сохранения биоразнообразия перенесли на 2021 год. Если говорить о более обыденных вещах, в тихие дни карантина мы услышали пение птиц и настроились на природу. Мы задумались, так ли уж необходима наша суматошная деятельность. Богатство, которое мы накопили, не сделало нас неуязвимыми, наша занятая жизнь полностью замерла. Если это не заставило нас осознать нашу уязвимость, что заставит? Многие люди смогли наконец провести больше времени со своими псами. Многие семьи завели домашних питомцев, хотя это часто не сопровождалось полноценным переосмыслением их разведения и воздействия на окружающую среду. Мы осознали нашу духовную зависимость от животных: для «поднятия духа» по BBC показали специальную серию «Планеты Земля». Наша зависимость оказалась и вполне физиологической: все препараты, которые используют для лечения COVID-19, были протестированы на животных. Во многих клинических испытаниях новых методов лечения используют клеточные линии, которые начались десятки лет назад благодаря африканской зеленой мартышке. Мыши, свиньи и макаки-резусы помогают разрабатывать новые вакцины. На хомяков надевали хирургические маски, чтобы посмотреть, влияет ли закрывание лица на распространение вируса и тяжесть течения болезни. Гонка за вакциной заставила людей ненадолго обратить внимание на беды мечехвостов, из которых ради безопасности лекарств выкачивают кровь.

Хочется верить, что мы и после эпидемии будем относиться к миру природы со смирением. Это зависит от нас. Коронавирус показал, что отгородиться от последствий разрушения окружающей среды не получится. Мы обязаны осознать, что возвратиться к «нормальному» состоянию нельзя: его не было – был просто набор противоречивых, неустойчивых подходов. Нет причин полагать, что эта пандемия будет самой страшной в нашей жизни. От животных мы можем получить еще много заболеваний, и не исключено, что мы только входим в эпоху пандемий. В результате изменений климата патогены будут охватывать все новые регионы. Мы смотрим на погодные крайности и повышение уровня океанов и волнуемся, что наш мир станет непригодным для обитания, но для миллионов животных он уже стал таким. Животные не просто напоминают нам об эволюционном прошлом. Они – напоминание о нашем будущем. Мы – умнейший вид на планете. Почему же нам так хочется быть еще и самым глупым?

Энтони Уолдрон, защитник природы из Кембриджского университета, рассказывает, что у каждого человека в голове есть свой «задний двор», населенный животными, с которыми он столкнулся лично или в книгах, телевидении и социальных сетях. Для большинства из нас в нем, наверное, будут наши питомцы, фермы из книжек с картинками и красивые образы из документальных фильмов о дикой природе. Самый быстрый способ улучшить обращение с животными – это расширить «задний двор» у себя в голове и одновременно уменьшить число гектаров, на которые мы наступаем фактически. Даже в самых оживленных городах животные встречаются повсюду.

В детстве я научился изумляться пандам и тиграм. Сейчас вместе с дочерьми я учусь видеть еще бо́льшую красоту во всем природном мире. Когда я пишу эти последние слова, наша кошка перебирается через клавиатуру, а у окна туда-сюда летает сорока. Вот врезалась в стекло пчела. Если раскрыть глаза и сердце, понимаешь, что ты не одинок на этой планете. Нам надо перестать вести себя так, как будто на ней больше никого нет.

Как любить животных

Что можете сделать вы

1. Перестаньте есть мясо. Даже если у вас самые благие намерения, выбирать мясо только с хороших ферм невозможно, и даже лучшие фермы доводят животных до крайности и не оставляют им шансов на благополучную жизнь. Разве вкус мяса стоит таких страданий и загрязнения? Система прогнила, а веганские продукты свежие.

2. Откажитесь от молочных продуктов. Люди не телята. Им не надо пить молоко других животных, и гуманно производить молочные продукты в большом масштабе нельзя. Исключение молочного из рациона уменьшит ваш углеродный след больше, чем отказ от мяса. Можно начать заказывать веганские блюда в ресторанах, так как там вы меньше всего контролируете происхождение продуктов и видите веганскую кухню в ее лучших проявлениях.

3. Ешьте меньше рыбы. Попытайтесь есть рыбу, которую ловят небольшие суда с учетом воздействия на окружающую среду. Еще лучше ограничиться мидиями, устрицами и другими двустворчатыми моллюсками, выведенными на фермах. Эти морепродукты можно получать постоянно и без причинения страданий.

4. Наслаждайтесь дикой природой. Ходите в походы. Наблюдайте за птицами. Охотьтесь (на оленей, а не на специально выпущенных птиц). Ощутите мир природы и возмущайтесь его разрушением. Существа вокруг нас – лягушки, вороны, стрекозы, лисы – не менее прекрасны, чем животные в зоопарке, а их поведение на воле захватывает куда больше.

5. Или не наслаждайтесь. Для справедливого обращения с животными необязательно их любить. Надо просто считать, что страдание других существ имеет значение, а это можно делать, не вставая с дивана.

6. Компенсируйте содержание домашнего питомца. На каждый потраченный на него фунт потратьте еще один на помощь другим видам. Жертвуйте природоохранным организациям. Купите наклейки на окна, чтобы птицы не гибли при столкновениях. Создавайте места, где будут жить лягушки и пчелы.

7. Уменьшайте свой экологический след. Мы вытесняем диких животных с нашей планеты. Попросите не дарить вам на день рождения новые вещи. Откажитесь от авиаперелетов. Цените, если посылку доставили без огромной коробки. Ищите нематериальные радости.

8. Расскажите детям правду. Давайте не будем прикидываться, что мир должен быть таким, как сейчас. Давайте не будем искать оправданий нашему обращению с животными. Давайте не будем приучать детей к мясным и молочным продуктам и безумному консюмеризму. Мы разрушаем их мир. Их появление может подтолкнуть нас к изменениям. Мы многое испортили, и пусть стыд перед детьми заставит нас вести себя лучше.

Что мы можем сделать сообща

1. Требовать достоверной информации в отношении мяса и одежды. Люди должны знать, откуда берутся продукты животного происхождения. Производство молока, кожи, курятины, разведение лосося – области, о которых покупатели знают меньше всего. Если пролить на них свет, стандарты повысятся. В случае промышленных кур и свиней пролить свет надо в прямом смысле – они не видят солнца. Надо покончить с жестокостью и расточительностью промышленного животноводства.

2. Продвигать веганские продукты. Люди едят вне дома больше мяса просто потому, что им его предлагают. В школах и других общественных местах веганских блюд должен быть не меньше, чем мясных и рыбных. Правительствам следует использовать законы о планировании и сельскохозяйственные субсидии, чтобы стимулировать производство продуктов, которое создает меньше загрязнений и способствует благополучию.

3. Открывать национальные парки и наполнять их видами. Еще есть время защитить 30 % или даже 50 % моря и суши, но начать действовать надо немедленно. Это наиболее эффективно для сохранения популяций животных и при этом полезно для психического здоровья и туризма. Если вы миллиардер, нет лучше способа вложить средства. Если нет, все равно можно лоббировать и делать пожертвования. Нам нужны большие заповедники, соединенные коридорами через сельскохозяйственные угодья и городские районы. Нам нужно вернуть виды, которые изгнали предыдущие поколения людей. Там, где платить за это приходится местным жителям, надо обязательно предусмотреть справедливую компенсацию.

4. Показывать природу детям. Мы любим животных до того, как идем в школу, а после ее окончания нам приходится учиться любить их заново. Наши дети должны видеть, как функционирует природа и какие несбалансированные у нас отношения с другими видами. Школьную программу можно усовершенствовать специальными предметами по естественной истории. Но главное – выводить детей из помещения, уводить их от бетона в школьные сады, в парки, к водоемам. Они могут бороться только за то, что им знакомо.

5. Критичнее относиться к зоопаркам и более лояльно к этичной охоте. Зоопарки сегодня представляют собой окрошку из природного мира и причиняют животным дискомфорт. Им следует заняться поддержкой диких популяций с помощью программ разведения и выкупа земли. Демонизировать охоту не имеет смысла при условии, что она приносит деньги для охраны природы и позволяет контролировать популяцию оленей, диких кабанов и других животных, угрожающих экосистемам.

6. Сократить выбросы парниковых газов. Изменение климата угрожает всей планете. Надо теплоизолировать жилье, отказаться от угольных и газовых электростанций, электрифицировать транспортную систему и сделать многое другое. Целью должен стать нулевой баланс к 2040 году. Это произойдет только в том случае, если внимание к экологии будет приоритетом всякий раз, когда мы подходим к избирательной урне. Чем раньше мы откажемся от ископаемых видов топлива, тем меньше вреда мы нанесем другим видам и себе.

Благодарности

Чтобы вырастить ребенка, нужна деревня, а чтобы написать книгу – еще одна, поэтому я теперь в долгу перед большим поселком. Мой литературный агент Кэрри Плитт из Felicity Bryan Associates убедила меня в том, что я способен и должен писать на эту тему, и попутно поделилась своими знаниями. Мне невероятно повезло и с редакторами: ими стали Беа Хемминг из издательства Jonathan Cape в Лондоне и Пол Словак из Viking в Нью-Йорке. Их чутье неизменно оказывалось лучше моего.

Я смог сделать репортажи благодаря великодушию многих ученых, активистов и других людей. В их числе Дэн О’Нилл, Дэвид Макдональд, Тиана Клауссен, Алекс Тейлор, Дэвид Уильямс, Алекс Локвуд, Джорджия Мейсон, Линн Снеддон, Джонатан Берч, Куин Солви, Люк Стил, Уилл Трэверс, Тим Эштон и Юитиро Канэмацу. Многие любезно поделились со мной историями о том, как животные повлияли на их жизнь.

Спасибо Сюзанне Гибсон, Александру Лису, Дарре Хэру, Хью Костелло, Майлзу Кингу, Джеймсу Крэбтри, Себу Фолку, Эду Уэзереду, Джонатану Мэнсу, Меган Мюррей-Пеппер, Глену Гудману, Эдварду Дейви и Дэвиду Хэнкоксу, которые читали мои черновики и дали ценные отзывы. Холли О’Доннелл провела проверку фактов. Все ошибки на моей совести.

Мои редакторы в Financial Times, особенно Алек Расселл, предоставили мне возможность свободно писать эту книгу и сдержали изумление, когда узнали, что я собрался поработать на бойне. Надеюсь, этот текст убедит их, что я не хочу менять профессию. Спасибо всем сотрудникам Британской библиотеки. Это одно из прекраснейших мест в Лондоне – даже несмотря на то, что на момент написания там брали £4,5 за веганский пончик.

Я хотел бы особенно поблагодарить своих дочерей Элизу и Клео, которые показали мне, что думать о животных можно по-другому и часто самым неожиданным образом, а также нашу кошку Крамбл, которая иногда все-таки соглашалась освободить мой ноутбук, чтобы я успел набросать некоторые мысли. И разумеется, я просто обязан поблагодарить мою жену Сьюзи Браун, без которой не было бы ни этой книги, ни многого другого в моей жизни.

Источники

Во время работы я пользовался большой подборкой книг, научных журналов и новостных сводок, а также собственными интервью. С подробным списком литературы можно ознакомиться на сайте hmance.medium.com. Ниже вы найдете источники, которые мне показались наиболее полезными и интересными, а также ряд предложений для дальнейшего чтения.

Введение

Влияние животных на человеческую историю, особенно на европейскую колонизацию Северной Америки, освещено в книге Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь». Книга Франса де Вааля Mama’s Last Hug: Animal Emotions and What They Teach Us About Ourselves подробно описывает то, что нам известно о психической и социальной сложности других животных. Этой же теме посвящены рассказы Джейн Гудолл о ее исследованиях, например Through a Window: My Thirty years with the Chimpanzees of Gombe. Книга Адама Резерфорда The Book of Humans – увлекательный обзор признаков, по которым люди отличаются и не отличаются от других животных. О том, как горюют слоны, можно узнать в книге Барбары Кинг How Animals Grieve. Теория Тодда Файнберга и Джона Маллатта об общем сознании позвоночных изложена в их работе The Ancient Origins of Consciousness: How the Brain Created Experience.

«Освобождение животных» Питера Сингера – очень важное, захватывающее произведение для любого, кого волнуют страдания животных. Утверждение, что борцы за права животных и защитники природы обречены ссориться, приводит Марк Сагофф в своей статье Animal Liberation and Environmental Ethics: Bad Marriage, Quick Divorce. Подробности о жизни Питера Скотта взяты из биографии Peter Scott: Painter and Naturalist авторства Элспет Хаксли. О жизни Чарльза Дарвина я узнал из двухтомника Джанет Браун Voyaging and The Power of Place.

Исследование 1977 года о покупателях колготок описано в статье Telling more than we can know: Verbal reports on mental processes Ричарда Нисбетта и Тимоти Уилсона. В статье Why We Love and Exploit Animals: Bridging Insights from Academia and Advocacy под редакцией Кристофа Донта и Гордона Ходсона приведены свидетельства противоречивого отношения людей к животным.

1. Краткая история человека и других животных

Наверное, самая хорошая книга о развитии отношения к животным на Западе – это Man and the Natural World: Changing Attitudes in England 1500–1800 Кита Томаса. История флирта Британии с вегетарианством рассказана Тристрамом Стюартом в книге The Bloodless Revolution: A Cultural History of Vegetarianism: From 1600 to Modern Times. Утверждения, что вегетарианцы страдают от полового бессилия, приведены в книге The Vegetarian Crusade: The Rise of an American Reform Movement, 1817–1921 Адама Шпринцена.

О разведении собак и не только смотри книгу Харриет Ритво The Animal Estate: The English and Other Creatures in the Victorian Age. Упомянутая биография Лорда Эрскина – это Thomas Erskine and Trial by Jury Джона Хостеттлера. Книга Норма Фелпса The Longest Struggle: Animal Advocacy from Pythagoras to PETA освещает важнейшие сдвиги в восприятии других животных.

История Александра фон Гумбольдта, путешественника, который вдохновил Чарльза Дарвина, выходит за рамки моей книги, но прекрасно описана в биографии Андреи Вульф The Invention of Nature: Alexander von Humboldt’s New World.

2. Правила скотобойни

«Sapiens: Краткая история человечества» Юваля Ноя Харари – книга, которая превратила меня в вегетарианца. Лори Марино писала об умственных способностях животных, в том числе в своей статье Thinking Chickens: A Literature Review of Cognition, Emotion, and Behavior in the Domestic Chicken, опубликованной в журнале Animal Cognition. Я опирался на несколько рассказов о животноводстве, в том числе книгу Ингвара Экесбо Farm Animal Behaviour: Characteristics for Assessment of Health and Welfare. Рамачандра Гуха упомянул об обещании, данном Ганди своей матери, в книге Gandhi: The Years that Changed the World, 1914–1948. Данные о том, сколько земли нужно сельскохозяйственным животным, легко найти на сайте www.ourworldindata.org/global-land-for-agriculture. Об углеродном следе мясных и молочных продуктов см. www.ourworldindata.org/food-choice-vs-eating-local. Статистику о сельском хозяйстве я обычно черпал из баз данных Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций. Отчет Creating a Sustainable Food Future, выпущенный организацией World Resources Institute в 2019 году, намечает путь к лучшему будущему. Рейтинг американских компаний Humane Society можно посмотреть на сайте www.humanesociety.org/resources/food-industry-scorecard.

3. Мир без мяса

Энтони Бурден выразил свое презрение к вегетарианцам в книге «Секреты на кухне», которую не может не полюбить даже веган. «Еда. Отправная точка» Би Уилсон рассказывает, как побудить детей правильно питаться. Отбросив (в переносном смысле) все свои старые кулинарные книги, я оказался очень обязан изданиям A Modern Way to Eat Анны Джонс и River Cottage Much More Veg Хью Фернли-Уиттингстолла.

Данные о том, что 99 % сельскохозяйственных животных в США держат на промышленных фермах, приводит Sentience Institute на основе сельскохозяйственной переписи. О том, что по количеству углерода в биомассе они превосходят животных в дикой природе, говорится в статье Инона Бар-Она, Роба Филлипса и Рона Мило The Biomass Distribution on Earth’, PNAS (2018). Экономист Джейсон Ласк писал о разрыве между урной и прилавком.

4. Океан проигрывает всегда

Книга Каллума Робертса Ocean of Life в общих чертах показывает разрушительный характер современного рыболовства. Книга Eye of the Shoal Хелен Скейлз посвящена чудесам мира рыб. Статистические данные о рыболовной отрасли взяты из отчета Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций «Состояние мирового рыболовства и аквакультуры». Недостатки этой статистики обсуждаются в статье Дэниела Поли и Дирка Целлера Catch reconstructions reveal that global marine fisheries catches are higher than reported and declining в журнале Nature Communications (2015) и в статье Рашида Сумайлы и соавторов Illicit trade in marine fish catch and its effects on ecosystems and people worldwide, опубликованной в Science Advances (2020). Международная комиссия по охране атлантического тунца (ICCAT) – источник некоторых статистических данных о запасах рыбы. Красная книга МСОП описывает природоохранный статус морских животных. Оценки Элисон Муд числа рыбы, которую убивают ради получения пищи, приведены на сайте www.fishcount.org.uk. Роберт Элвуд написал главу о способности беспозвоночных чувствовать боль в The Welfare of Invertebrate Animals под редакцией Клаудио Карере и Дженнифер Мэзер. С работой Feedback о неэффективности рыбоводческих ферм можно ознакомиться на сайте www.feedbackglobal.org. Об удивительных умениях осьминогов см. «Чужой разум. Осьминоги, море и глубинные истоки сознания» Питера Годфри-Смита и The Soul of an Octopus: A Surprising Exploration into the Wonder of Consciousness Сая Монтгомери. Последствия изменений климата для океанов описаны в специальном отчете Межправительственной группы экспертов по изменениям климата «Океан и криосфера в условиях изменяющегося климата».

5. Праздник для психопатов

WildCRU – оксфордская исследовательская группа, которая отслеживала льва Сесила – выпускает большинство ключевых исследований о трофейной охоте. Некоторые из них выложены на сайте www.wildcru.org. Об изменении демографии охотников в США см. National Survey of Fishing, Hunting & Wildlife-Associated Recreation.

Природоохранные убеждения Альдо Леопольда прекрасно выдержали проверку временем. Они изложены, например, в книге The Essential Aldo Leopold под редакцией Курта Мейна и Ричарда Найта, а также в Aldo Leopold’s Odyssey Джулианн Лутц Ньютон. В The Wilderness Warrior: Theodore Roosevelt and the Crusade for America Дуглас Бринкли рассказывает о том, как Рузвельт защищал природу и при этом охотился, а также о случае с пойманным в петлю медведем.

Nyae Nyae! Kung Beliefs and Rites Лорны Маршалл и Tales of the Yanomami: Daily Life in the Venezuelan Forest Жака Лизо повествует об обществах аборигенов.

6. Ковчег истории

Savages and Beasts: The Birth of the Modern Zoo Найджела Ротфелса и Zoo: A History of Zoological Gardens Эрика Барате и Элизабет Ардуэн-Фюжье рассказывает о зарождении современных зоопарков. О Лондонском зоопарке см., в частности, книгу Дж. Баррингтона-Джонсона The Zoo: The Story of London Zoo и книгу Такаси Ито London Zoo and the Victorians, 1828–1859. В книге Иэна Джереда Миллера The Nature of the Beasts: Empire and Exhibition at the Tokyo Imperial Zoo приведена история об убийстве животных в зоопарках во время Второй мировой войны.

Last Animals at the Zoo Колина Таджа рассказывает о роли зоопарков в прошлом поколении. Если вы хотите увидеть, насколько хуже были тогдашние зоопарки с точки зрения благополучия, вам откроет глаза документальный сериал Молли Динин The Ark, снятый BBC в Лондонском зоопарке в начале 1990-х годов.

Рос Клабб вместе с соавторами анализирует продолжительность жизни слонов в статье Compromised Survivorship in Zoo Elephants, Science (2008). В статье An Emerging Role of Zoos to Conserve Biodiversity, Science (2011) Далиа Конде и соавторы оценивают воздействие зоопарков на охрану природы, а Эндрю Балмфорд и соавторы ответили им статьей Zoos and Captive Breeding, Science (2011).

О новых дилеммах зоопарков и оценке доли выручки, которую зоопарки США тратят на охрану природы, см. в книге The Ark and Beyond: The Evolution of Zoo and Aquarium Conservation под редакцией Бена Минтира, Джейн Майеншайн и Джеймса Коллинса.

7. Останутся лишь следы

Когда я жил в Колумбии, меня очаровала книга Джона Хемминга Tree of Rivers: The Story of the Amazon. Волшебство колумбийских лесов прекрасно передает фильм Сиро Герры Embrace of the Serpent (2015).

В книге Against Extinction Билла Адамса рассказывается об истории охраны природы. Красная книга МСОП выложена в открытом доступе на сайте www.iucnredlist.org. Статистика об охраняемых участках морей и суши для конкретных стран есть на сайте www.protectedplanet.net. Фридерике Болам и соавторы оценили роль защитников природы в спасении видов в статье How many bird and mammal extinctions has recent conservation action prevented? вышедшей в журнале Conservation Letters (2020). Индекс живой планеты Всемирного фонда дикой природы доступен на сайте www.livingplanetindex.org.

Книга Feral Джорджа Монбио разожгла интерес к возрождению дикой природы в Британии. Джош Донлан и его коллеги предложили выпустить в США гепардов, львов и слонов в статье Re-wilding North America в журнале Nature (2005). История Дугласа Томпкинса ярко изложена Андресом Асокаром в книге Tompkins. El millonario verde. Новости кампании Эдварда Уилсона «Половина Земли» см. на их сайте www.half-earthproject.org.

Доказательства, что высвобождение земель может быть полезнее для биоразнообразия, чем их деление, приведены в статье Мэттью Скотта Ласкина и соавторов Study context shapes recommendations of land-sparing and sharing; a quantitative review в журнале Global Food Security (2017). В Европе ситуация может иметь больше нюансов: см. статью Тома Финча и соавторов Bird conservation and the land sharing sparing continuum in farmland-dominated landscapes of lowland England, Conservation Biology (2019).

Все должны осознавать глубину наших текущих трудностей, связанных с природой. Они суммированы в книгах Элизабет Колберт The Sixth Extinction и Билла Маккиббена Falter. Книга Дэйва Гулсона A Sting in the Tale повествует о красоте и уязвимости пчел. Посмотреть, как эти насекомые способны уменьшить конфликты между людьми и слонами в Кении, можно на сайте www.elephantsandbees.com.

8. Дело не в собаке

Есть целый ряд блестящих книг об отношениях людей с домашними животными. Это в том числе The Animals Among Us Джона Брэдшо, Our Dogs, Ourselves: The Story of a Singular Bond Александра Хоровица и Some We Love, Some We Hate, Some We Eat Хэла Герцога. Эндрю Роуан оценил мировую популяцию собак: см. www.wellbeingintl.org. О сложностях содержания некоторых животных в неволе говорится в книге Кэтрин Тофт и Тимоти Райта Parrots of the Wild: A Natural History of the World’s Most Captivating Birds, а также в The UFAW Companion Animal Handbook под редакцией Джеймса Йейтса. Взгляды Клэр Палмер взяты из книги Animal Ethics in Context.

9. Игра в бога

Книга Хелен Пилчер Life-changing: How Humans are Altering Life on Earth – блестящий путеводитель по бесчисленному множеству изменений, которые люди намеренно и ненамеренно вносят в жизнь животных. Бен Минтир разбирает некоторые связанные с этим философские дилеммы в своей вдумчивой книге The Fall of the Wild: Extinction, De-Extinction and the Ethics of Conservation. Книга Rambunctious Garden Эммы Мэррис красноречиво иллюстрирует, что природа не так статична, как нам иногда кажется. Мысли Мартина Риса взяты из его книги On the Future: Prospects for Humanity (2018). Тоби Орд разбирает возможность вымирания человека в книге The Precipice.

Заключение. Красавица и чудовище

Цитата Гарри Грина взята из его мемуаров Tracks and Shadows: Field Biology as Art. Если изменение наших отношений с природой покажется вам непосильной задачей, прочтите вдохновляющую книгу Ребекки Солнит Hope in the Dark, посвященную мощи гражданского движения.

Примечания

1

«Бэмби» сформировал и наше отношение к лесным пожарам, а также повлиял на меры по профилактике пожаров на западе США. Многие управляющие теперь считают, что это контрпродуктивно, так как леса становятся более уязвимыми для возгорания. Прим. авт.

Content

Генри Манс
Как любить животных в мире, который создал человек

Информация от издательства

Введение

1. Краткая история человека и других животных

Часть I Как мы убиваем животных

2. Правила скотобойни

3. Мир без мяса

4. Океан проигрывает всегда

5. Праздник для психопатов

Часть II Как мы любим животных

6. Ковчег истории

7. Останутся лишь следы

8. Дело не в собаке

9. Игра в бога

Заключение. Красавица и чудовище

Как любить животных

Благодарности

Источники

Примечания