Уилл Хилл

После пожара

И болтливому лжецу,

И ночному ездоку,

Лоботрясу, подлецу,

Записному игроку

Так скажи: за все грехи

Ждет их Божья кара!

(Народная песня)

AFTER THE FIRE

by Will Hill

Copyright © Will Hill, 2017

Illustrations copyright © Karmen Loh

Author’s photo © by Gary Doak

© Н. Сечкина, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

Я мчусь через двор – из глаз текут слезы, сердце бешено стучит в груди. От грохота выстрелов едва не лопаются барабанные перепонки, я слышу – на самом деле слышу – свист пуль, низкий, протяжный гул, напоминающий жужжание насекомых в ускоренной записи, однако я не сбавляю скорость и не меняю направления. Часовня полыхает, и огонь уже не потушить – крыша объята ревущим пламенем, от нее в небо поднимается грибовидный столб черного дыма; усиленный динамиками голос федерала разносится по всей Базе, на оглушительной громкости повторяя один и тот же приказ: «БРОСАЙТЕ ОРУЖИЕ, ПОДНИМИТЕ РУКИ И МЕДЛЕННО ИДИТЕ ВПЕРЕД!» Его никто не слушает, ни другие федералы, ни – уж это точно – кто-либо из моих Братьев и Сестер.

Издалека, от главных ворот, в мою сторону с рокотом ползет танк – сминает тонкую проволочную сетку, взрыхляет сухую пустынную почву. Сквозь тарахтение моторов и нескончаемую пальбу я различаю стоны боли и крики о помощи, но велю себе двигаться дальше: мой взгляд устремлен на деревянные постройки в западной части Базы.

Обо что-то спотыкаюсь. Ноги заплетаются, я распластываюсь на потрескавшемся асфальте. От удара плечом о землю меня пронзает дикая боль, но я стискиваю зубы, встаю и оглядываюсь: на что же я налетела?

Элис лежит на спине, прижимая руки к животу. Рубашка вся красная, вокруг на земле – лужа крови; невозможно, чтобы столько крови вытекло из одного человека. Тем не менее Элис еще жива. Взор затуманен, однако ее глаза находят мои. Нет сил описать то выражение, с которым она на меня смотрит. В ее взгляде сквозит боль, чудовищная боль, шок, страх и что-то вроде недоумения, словно Элис пытается понять, как вообще так вышло.

Я держу зрительный контакт. Мне хочется остаться с Элис, быть с ней и говорить, что все будет хорошо, что она поправится, но все совсем не хорошо, все ужасно, и я сознаю, хоть и не разбираюсь в огнестрельных ранах, что Элис уже не поправится. Я почти не сомневаюсь, что она при смерти.

Я гляжу на нее, теряя драгоценные секунды – та часть моего мозга, которую еще не отшибло, в панике сигнализирует мне об этом, – потом разворачиваюсь и бегу к западным баракам. Глаза Элис расширяются, но гнева в них нет. Кажется, она понимает, что я должна сделать. Во всяком случае, так я себе говорю.

Из клубов дыма появляется фигура, я резко торможу и вскидываю ладони, однако выясняется, что это не боец из отряда федералов – эти вооружены, экипированы черными шлемами и защитными очками, – а Эймос. Глаза у него воспаленные и опухшие, одна рука безвольно повисла, в другой, здоровой, пляшет пистолет.

– Где отец Джон? – хриплым, надтреснутым голосом спрашивает он. – Ты его видела?

Я качаю головой и пытаюсь прошмыгнуть сбоку, но он хватает меня за предплечье и притягивает к себе.

– Где он? Где Пророк? – скрежещет Эймос.

– Не знаю! – кричу я, ведь танк уже во дворе, перестрелка усилилась, а пожар стремительно перекидывается с одной постройки на другую.

Я изо всех сил толкаю Эймоса, он отшатывается и нацеливает на меня пистолет, но я не стою на месте. За моей спиной слышатся выстрелы, однако ни один из них не достигает цели, и вот я уже скрываюсь за завесой дыма.

В тот же миг становится трудно дышать; я зажимаю ладонью рот и нос, но густой ядовитый дым просачивается между пальцев и я начинаю кашлять. На бегу я повсюду замечаю поверженные тела моих Братьев и Сестер, темные фигуры, которые мне приходится огибать то слева, то справа. Некоторые еще шевелятся – пытаются ползти или дергаются, точно в припадке, но таких мало. Большинство лежат недвижно.

Передо мной выступают из мглы западные бараки, их стены и плоские крыши увиты клубами едкого дыма. Сзади безостановочно гремят выстрелы, и пуль, рассекающих воздух, так много, что мной владеет уверенность: рано или поздно неизбежное случится. Но главное для меня – успеть отпереть двери, а остальное неважно. Совсем неважно.

Я кое-как продираюсь сквозь самую гущу дыма и двигаюсь к ближайшему бараку, на ходу вытаскивая из кармана мастер-ключ. Хватаю висячий замок, слышу какое-то шипение и долю секунды не могу сообразить, что произошло, пока внутри меня не взрывается боль. Пытаюсь отдернуть руку, и почти вся кожа на моей ладони остается приваренной к металлу замка. Я падаю на колени, прижимая изувеченную левую кисть к животу, с губ срывается воистину нечеловеческий вопль. Она захлестывает меня. Она – это боль. Кажется, будто руку держат в банке с кислотой, и, пока сознание силится осмыслить эту пытку, все остальное отступает на задний план: вонь дыма, жар огня, треск выстрелов. Со всех сторон наползает серый туман; он словно бы гасит остроту восприятия моих органов чувств. А потом я ощущаю толчок в спину, лечу вверх тормашками и оказываюсь на земле.

Надо мной стоит один из федералов: лицо скрыто за маской, зияющее дуло пистолета смотрит мне в переносицу.

– Руки подними, чтобы видны были! – Голос явно мужской. – Покажи руки!

Я поднимаю над головой дрожащие ладони.

– Пожалуйста, – сиплю я. – Там дети. В бараках дети. Прошу вас.

– Заткнись! – рычит он. – Ни звука!

– Прошу, – повторяю я. – Они там, в бараках. Вы должны им помочь.

Федерал окидывает взглядом строения. Меня мутит, кружится голова, и я чувствую, что от боли, полыхающей в кисти, вот-вот потеряю сознание, но заставляю себя не закрывать глаза, заставляю слабеющий разум сосредоточиться на темной фигуре, что нависает надо мной.

– Замки, – шепчу я и протягиваю солдату мастер-ключ. – Пожалуйста…

Силы мне изменяют. Федерал смотрит на бараки. Затем на меня. И снова на бараки.

– Вот дерьмо! – восклицает он, выхватывает у меня ключ и поворачивается к двери. На моих глазах он берет замок обтянутой перчаткой рукой, вставляет ключ в замочную скважину, и на какое-то жуткое мгновение я задаюсь вопросом: а вдруг все это лишь напрасная трата времени, вдруг есть замки, которые нельзя отпереть даже мастер-ключом? Но вот цилиндрик повернулся, и замок с щелчком открывается. Федерал распахивает дверь, потянув ее на себя, и наружу толпой вываливаются мои Братья и Сестры – они кашляют, отплевываются, из покрасневших глаз текут слезы.

– Идите к главным воротам, – с трудом выдавливаю я. – Держитесь вместе. Поднимите руки.

В задних рядах я вижу Хани, и грудь наполняет чувство, моментально заглушающее боль в обожженной ладони. Веки у нее опухли, она бледна, однако губы сжаты, подбородок вздернут, выражая знакомую решимость, и, по крайней мере, она жива. Я сомневалась, что увижу ее живой.

Она выводит последних напуганных, плачущих малышей на свободу и ведет их на юг, в сторону главных ворот. Федерал бежит к следующему бараку, при помощи рации вызывая подкрепление, и внутри у меня как будто что-то лопается – облегчение до того велико, что ощущается почти физически. Оно вдыхает новую жизнь в мои измученные мышцы, и я кое-как принимаю сидячее положение.

Дети пробираются по двору, послушно вскинув вверх ладошки. Внезапно вокруг них возникает суматоха: федералы выскакивают из-за пелены дыма, подхватывают моих Братьев и Сестер на руки и выносят через широкие бреши в сетчатом заборе. Малыши хнычут и зовут родителей, и мое сердце разрывается от жалости, однако они живы, живы, и важнее этого нет ничего. Это единственное, что имеет значение сейчас, когда мир объят огнем.

Я слышу вопль – такой громкий и пронзительный, что прорывается сквозь гром стрельбы и рев адского пламени, – и невольно поворачиваю голову. Неподалеку от полыхающих руин часовни двое федералов схватили Люка, его держат сразу и за руки, и за ноги. Он бешено отбивается, рычит и требует поставить его на землю, отпустить к остальным, дать Вознестись.

Его голос, полный ярости, религиозного пыла и неистовой, отчаянной паники, – последнее, что я слышу перед тем, как меня накрывает темнота.

После

…Меня уносит течением…

…кисть руки словно охвачена огнем. Я открываю глаза. Вокруг сплошь белый цвет, слышно ритмичное пиканье, надо мной нависает нечто безликое, я пытаюсь кричать, но не получается, и мне так страшно, что я ничего не соображаю, глаза закатываются и…

…на меня смотрит мужчина: его лицо – лишь глаза над белой медицинской маской, он показывает огромную иглу, я безмолвно таращусь на нее, потому что оцепенела от страха, и, когда он вгоняет ее мне в вену, я этого даже не чувствую, ведь раскаленная боль в кисти по-прежнему заслоняет собой все остальное. Я знаю, кто такие врачи, – с той поры, когда была маленькой и смотреть телевизор еще разрешалось, – но в реальной жизни с доктором сталкиваюсь впервые, а в моих мыслях Пророк орет, что доктора – агенты ПРАВИТЕЛЬСТВА, что все они – ПРИСЛУЖНИКИ ЗМЕЯ. Его голос гремит у меня в голове, сотрясая мозг так, что меня начинает мутить, и от ужаса я не могу даже вздохнуть, а врач в это время пластырем прикрепляет к коже иглу, введенную мне в вену, и подсоединяет ее к трубке, на другом конце которой – прозрачный пакет с молочно-белой жидкостью. Доктор произносит какие-то непонятные слова, а затем жидкость начинает медленно течь по трубке – я вижу, как она подбирается к моей руке, но не могу пошевелить ни единым мускулом; на фоне воплей отца Джона мне удается сформулировать мысль: что будет, когда молочная жидкость проникнет в меня, останусь ли я самой собой, когда очнусь?..

…свет ламп над головой бьет в глаза, боль заметно уменьшилась, пластиковый пакет на конце трубки опустел, и у меня уже получается приподнять голову настолько, чтобы увидеть пухлую «перчатку» из бинтов, которыми обмотана кисть моей левой руки. Время от времени доктор подходит к моей кровати и смотрит на меня, иногда я слышу в отдалении громкие голоса, а иногда принимаюсь плакать и не могу остановиться. Мне слишком жарко, слишком холодно, и все не так, и я по-настоящему хочу домой, потому что даже там было лучше, чем здесь. Мужчина в фуражке и форме спрашивает, как меня зовут, но в мозгу у меня снова ревет отец Джон, и я не отвечаю. Он повторяет вопрос, я снова молчу, он устало закатывает глаза и уходит…

…женщина в форме просит кого-то усадить меня, подо мной просовываются чьи-то руки, пальцы вжимаются в кожу, меня тянут вверх, и вот я уже сижу, опираясь спиной на подушку.

– Так-то лучше, – произносит женщина в форме, и я едва не усмехаюсь: какое там «лучше», ничего даже отдаленно похожего на «лучше» и в помине нет. – Скажешь, кто устроил пожар? – спрашивает она, и я качаю головой. – Кто раздал оружие? – Опять качаю головой. – Ты видела Джона Парсона после того, как началась перестрелка? – С моей стороны та же реакция. – Что произошло в главном доме? Что ты там делала? – Я качаю головой. Женщина пристально смотрит на меня, и ее тон становится ледяным: – Девочка моя, погибли люди. Много людей. Самое время тебе заговорить. – Она склоняется ко мне, намерений ее я не знаю, поэтому отворачиваюсь и вижу у нее на ремне золотистый жетон с надписью: «УПРАВЛЕНИЕ ШЕРИФА ОКРУГА ЛЕЙТОН».

Мое сердце замирает, я слышу собственный крик, женщина в форме шарахается, в ее распахнутых глазах – шок; до меня доносится торопливый топот, сердце вновь начинает качать кровь, я мечусь в постели, кричу и кричу, кто-то прижимает мои руки и ноги к кровати, доктор подносит ко мне очередную иглу и…

…из темноты выплывают лица моих Братьев и Сестер, тех, кого я знала всю свою жизнь, их волосы в огне, кожа на лицах плавится, и они бесконечно повторяют два слова, хором выкрикивая: «ТЫ ВИНОВАТА! ТЫ ВИНОВАТА! ТЫ ВИНОВАТА! ТЫ ВИНОВАТА!» Я отворачиваюсь и хочу бежать, но земля подо мной превращается в зыбучий песок и затягивает меня по щиколотки, в то время как кончики чьих-то пальцев касаются моих плеч и затылка, я охвачена ужасом, но не могу издать ни звука, потому что у меня свело челюсти. Все, что в моих силах, – это брести сквозь чернильный мрак, с трудом переставляя ноги, и пытаться отыскать путь назад…

…мужчина в темном костюме стоит у моей кровати, я вся взмокла от пота, левая кисть горит, точно ее жалит целый рой насекомых, и такой страшной усталости я, кажется, прежде не испытывала. Все тело будто из свинца и бетона, и на всем свете нет ничего тяжелее моих век. Мужчина говорит, что меня переводят, я пытаюсь спросить куда, но из-за того, что рев отца Джона в моей голове приказывает никогда не разговаривать с Чужаками, я издаю лишь свистящий шепот. Мужчина говорит, что не знает, я собираюсь с последними силами и спрашиваю его, кому удалось выбраться из пожара. Он морщится и уходит…

…я держу в руке малярную кисть, с нее капает васильково-синяя краска, и я понимаю, что сплю, но мне все равно, потому что просыпаться я не хочу. Передо мной деревянная стена, которую я крашу, издалека доносится рокот волн, разбивающихся об утес; ноздри ощущают запах дыма, что поднимается из трубы, и я знаю, что, посмотрев под ноги, увижу зеленую траву, но не смотрю. Я крашу одну деревянную доску, за ней вторую, третью…

…другой мужчина в точно таком же темном костюме зачитывает с листа список имен. Хани, Рейнбоу, Люси, Джеремайя – я слышу эти имена и от облегчения заливаюсь слезами, мужчина мне улыбается, и это первая улыбка, которую я вижу за все время, пока лежу на этой кровати, а мужчина продолжает перечислять имена, но вскоре умолкает, и на смену моему облегчению приходит горе, а слезы все льются, ведь список совсем-совсем короткий…

…потолок движется – двое докторов катят мою кровать по коридору, потом завозят в пустую металлическую коробку, которая дребезжит и трясется так, что у меня внутри все переворачивается. Я хочу дотянуться до стен, чтобы обрести опору, но один из докторов укладывает мои руки обратно на кровать, левая кисть вспыхивает болью, я кричу, и доктор говорит: «Извини», но его взгляд холоден, а рот скрыт под маской. Звуковой сигнал, толчок, порыв свежего ветра, и вот я снова в движении, мне видна полоска неба, такого же синего, как стена в моем сне, а затем меня поднимают и вкатывают в другую металлическую коробку, только в этой какие-то стеллажи с ящиками, бутылочками и незнакомыми мне устройствами. Подо мной слышится рокот – где-то рядом завелся мотор. Звук чем-то напоминает урчание двигателя в красном пикапе Эймоса, только гораздо громче и агрессивнее…

…женщина с добрым лицом, одетая в белую униформу, помогает мне подняться с кровати, на которой я лежала с того момента, как пришла в себя, и бережно укладывает на другую в квадратной белой комнате с окошком, вделанным в стену почти под потолком. Если мне что-нибудь понадобится, нужно нажать на оранжевую кнопку возле двери, говорит она, и у меня к горлу подкатывает комок, я прошу ее не уходить, она обнимает меня, и я снова начинаю плакать, и голос на задворках моего сознания делается по-настоящему сердитым, ибо так много слез я не проливала с раннего детства, однако я ничего не могу поделать. Женщина с добрым лицом утешает меня, гладит по волосам; все хорошо, повторяет она, все будет хорошо, и, если что, она рядом. Затем она аккуратно высвобождается из моих объятий и, улыбнувшись мне напоследок, выходит и затворяет за собой дверь, и я, лежа в постели, слышу, как с тяжелым металлическим стуком защелкивается замок…

…меня уносит течением…

После

Я сижу на диване с обивкой вишневого цвета и никак не могу унять дрожь в коленках; кисть сильно болит, я пытаюсь отогнать страх, но тщетно, ведь я не знаю, что меня ждет. Я даже не представляю, где нахожусь.

Это помещение больше моей комнаты на Базе, но все равно довольно маленькое. Стены в нем светло-серые, на полу лежит темно-серый ковер, из мебели имеются вишневый диван и широкий стол, к которому на дальнем конце приставлены два стула, обращенные в мою сторону. Тут чисто и опрятно, на столе лежит какой-то приборчик, над дверью – камера видеонаблюдения. Женщина с добрым лицом, одетая в белую форму, – сестра Харроу, шепотом напоминает внутренний голос, она сказала, ее зовут сестра Харроу, – привела меня сюда пять минут назад, и перед тем, как она распахнула дверь, я прочла надпись на табличке: «Кабинет для интервью № 1». Перед уходом сестра Харроу поинтересовалась, не нужно ли мне чего-нибудь. Я не знала, что и ответить.

Раздается щелчок дверного замка, и у меня перехватывает дыхание. Дверь открывается, входит мужчина: невысокий, с густой бородой, редеющими волосами и с морщинками, глубоко залегшими в уголках дружелюбных глаз. На нем белая рубашка с галстуком, через плечо перекинут кожаный портфель на ремне. Незнакомец выдвигает стул, садится, достает из портфеля несколько блокнотов и ручек и аккуратно раскладывает их перед собой. Обустроившись, он нажимает кнопку на приборчике, дожидается, пока на нем вспыхнет маленький зеленый индикатор, и наконец улыбается мне.

– Привет, – произносит он.

Я молчу.

Я помню, что задала человеку в костюме вопрос – раньше, когда лежала в полузабытьи. Сейчас я соображаю лучше, однако некоторые вещи настолько прочно закрепились у меня на подкорке, что я уже и не помню того времени, когда их там не было, поэтому мне трудно переосмысливать свое отношение к ним даже теперь, после всего случившегося.

Никогда не разговаривайте с Чужаками. Никогда.

– Меня зовут доктор Роберт Эрнандес, – продолжает он. – Я заведую психиатрическим отделением детской больницы при Техасском университете в Остине. Понимаешь, что это означает?

Я не отвечаю.

– Я занимаюсь здоровьем детей, – поясняет он. – В частности, тех, которые пережили травмирующие события. Я слушаю их и стараюсь помочь.

В моем сознании отец Джон визжит, что единственная цель Чужаков – причинить мне вред, поиздеваться надо мной и убить.

– Знаю, ты оказалась в жуткой ситуации, – говорит доктор Эрнандес. – Пережила настоящий ад и страдаешь от боли. Однако я вовсе не враг, что бы там тебе ни внушали, и, клянусь, я не сделаю тебе ничего плохого. Я лишь хочу тебе помочь, и для этого ты должна научиться мне доверять. Сперва хотя бы чуть-чуть. Как считаешь, у тебя получится?

Я безмолвно взираю на него. Судя по выжидающему взгляду, доктор Эрнандес даже не представляет, о чем просит.

– Начнем с простого, – предлагает он. – Может, назовешь свое имя?

Я не отвечаю, но продолжаю глядеть ему в глаза.

– Ладно, – произносит он. – Все в порядке. Тогда давай так: я задаю вопрос, а ты просто киваешь или качаешь головой. Говорить не придется.

Я сижу не шелохнувшись, стараюсь даже не моргать. Улыбка на лице доктора Эрнандеса слегка меркнет.

– Нет? Не хочешь попробовать?

Я моргаю – глазам уже больно, – и только. Он кивает и что-то записывает в один из блокнотов. Я слежу за тем, как перо скользит по бумаге, и мне любопытно, что же он про меня пишет, но задать вопрос я не могу.

– Хорошо, – говорит доктор Эрнандес, отложив ручку в сторону. – Меньше всего я хочу, чтобы ты чувствовала себя под каким бы то ни было давлением. Могу лишь догадываться, как тебе тяжело, так что, пожалуй, на данный момент будет лучше, если ты вернешься к себе, и мы продолжим общение завтра. Ты не обязана говорить со мной, и, гарантирую, никто – и я сам в первую очередь – не станет тебя принуждать. Однако, если бы я искренне не верил, что наша беседа пойдет тебе на пользу, меня бы здесь не было.

Я подавляю желание кивнуть, в то время как отец Джон в моей голове орет, что я еретичка и что он всегда знал: я притворщица. Доктор Эрнандес снова кивает, дарит мне широкую улыбку и принимается складывать блокноты и ручки в кожаный портфель.

– Ну ладно, – произносит он, – отдыхай. Увидимся завтра.

Сестра Харроу отводит меня обратно в мою комнату. Пока мы идем по серым коридорам, я молчу, и все же перед тем, как закрыть и запереть дверь, она мне улыбается.

Я обвожу помещение взглядом – полагаю, теперь это мой дом. Тут не сказать чтоб просторно, но и не тесно; на Базе было много комнатушек куда меньше размерами, к тому же здесь есть умывальник, туалет, письменный стол и стул. Дверь запирается снаружи, так что всё практически по-старому.

После того как сестра Харроу привела меня сюда вчера вечером, я обнаружила на столе стопку одежды, а рядом – толстую пачку бумаги и коробки с карандашами, ручками и восковыми мелками. Серые тренировочные штаны, белье и носки, футболки, толстовки, спортивные тапочки на резиновой подошве. Большинство вещей в целлофановой упаковке, на всех – ярлычки с ценой. Кое-что из этого надето на мне сейчас. Без сомнения, это первая в моей жизни новая одежда.

На стене над дверью – электронные часы; светящиеся цифры на табло показывают 10:17. Сестра Харроу сказала, что каждый день ровно в девять утра будет приносить завтрак и в половину первого – ланч, а что я должна делать в перерыве, понятия не имею.

Я ложусь в постель и какое-то время рассматриваю потолок, после встаю и меряю комнату шагами, пока мышцы в ногах не начинают ныть, а в обожженной кисти под повязкой снова не вспыхивает боль. Тогда я сажусь за стол.

После Чистки на Базе запретили все книги, кроме Библии, бумаги и карандашей почти не осталось, но у меня сохранился простой альбом для рисования, который отец Патрик подарил мне, когда я еще была маленькой. Центурионы не могли не знать о нем – я никогда не прятала альбом, – но почему-то его не отбирали. На каждом листе я рисовала по десятку раз, пока он сплошь не покрывался бороздами – следами карандашных линий, стираемых вновь и вновь. Когда начался пожар, альбом лежал у меня в комнате, а стало быть, сгорел.

Я достаю из пачки листок и провожу пальцами по его поверхности. Он гладкий, ни разу не использованный. Новехонький. У него нет истории. Я сверлю взглядом белую стену, пока мой разум не очищается, затем беру из пластмассовой вазочки карандаш и начинаю рисовать.

Уже давно все то, что появляется на бумаге, возникает как будто помимо моей воли. Я собираюсь нарисовать собаку, космический корабль или остров в море, но в итоге всегда выходит одно и то же, словно бы карандаш оживает в моих пальцах и знает мои истинные намерения лучше, чем я сама. Я более-менее представляю, кто такой психиатр, – помню с тех времен, когда нам еще разрешалось смотреть телевизор и читать книги, – хоть и не призналась в этом доктору Эрнандесу в ответ на его вопрос. Он бы наверняка сказал, что через рисунки проявляется мое подсознание. Возможно, так оно и есть, но какая мне разница – я же не собираюсь их ему показывать.

Я набрасываю первые линии, и почти мгновенно знакомый образ переносится из воображения на бумагу. Я заменяю карандаши цветными ручками и позволяю себе погрузиться в монотонность повторов. Мои пальцы действуют сами собой, а в голове всплывают бессвязные, обрывочные воспоминания…

…мой отец – хоть я и понимаю, что вижу не реального человека, каким он был, а лишь ту его версию, которую мое сознание оживило по старой фотографии. Он улыбается мне, и я размышляю, действительно ли он так выглядел, когда улыбался; движущиеся люди смотрятся иначе, нежели застывшие в фоторамке…

…огонь, что вырывается из окон часовни и несется по сухой земле, словно дикий зверь в погоне за добычей, клекоча от кровожадного восторга…

…лицо Хани, когда она ответила «нет» отцу Джону – глядя ему в глаза и понимая, что говорит ересь…

…мама, какой я запомнила ее в последний раз: она сидит в кузове красного пикапа и не отрывает взгляда от моего лица, а руки сжимают один-единственный пластиковый мешок для мусора – в нем все ее имущество…

…Нейт, чей силуэт возвышается надо мной в темноте; глаза широко распахнуты, голос полон тревоги, в ладонях – запрещенные предметы…

…запертая дверь в подвале Большого дома…

…отец Джон в ту минуту, когда стало ясно, что его пророчества наконец сбылись и прислужники Змея уже у ворот. Я восстанавливаю в памяти его лицо, пытаясь прочесть на нем уверенность, на которой держался Легион, которая убеждала моих Братьев и Сестер – и довольно долго и меня, – что Господь убережет их и дарует великую победу. Я ищу ее – и не нахожу…

…Элис с вывалившимися внутренностями…

…танк, ползущий через двор…

…кровь…

…гильзы от пуль…

…кровь, так много крови…

…весь мой мир за считаные мгновения до конца…

По спине пробегает озноб, я ежусь, потом опускаю взгляд на бумагу и вижу ту же картинку, что и всегда. Бόльшую часть листа занимает вода, светло-голубая, в белых крапинках. Не знаю точно, что это – озеро, океан, река или что-то еще, так как самый большой водоем, который мне довелось видеть собственными глазами, – это фонтан на площади Лейфилда. Чем бы оно ни было, я рисую это не по памяти.

Изрезанные бурые утесы, встающие из воды, соседствуют с широкой полосой земли, покрытой сочной зеленой травой, столь непохожей на спекшуюся рыжую пыль пустыни. Вдали от утесов – маленький домик с бледно-голубыми стенами, белой крышей и трубой; серый дымок изящной спиралью поднимается к небу, которое по цвету почти не отличается от воды. Рядом с домом виднеются две крохотные фигурки, совсем примитивные – «ручки-ножки-огуречик», однако я твердо знаю, кто это. Первая фигурка – это я. Вторая – моя мама.

После

Я просыпаюсь с криком, в мокрых от пота простынях. Кошмары. Пожар, Люк, отец Джон. Часы над дверью показывают 8:57. Не помню, когда в последний раз я спала так долго. Разве что когда болела. Через три минуты сестра Харроу принесет завтрак, если верить ее вчерашним словам. «РАЗУМЕЕТСЯ, НЕ ВЕРИТЬ! – эхом разносится в моей голове гулкий, раскатистый рев отца Джона. – ОНА ИЗ ЧУЖАКОВ! ОНИ ВСЕ ЛГУТ! ВСЕГДА ЛГУТ!»

Кожа на предплечьях покрывается мурашками. Мощь в голосе Пророка все еще приводит меня в ужас даже теперь, после всего: эта его безусловная убежденность, абсолютная властность, не терпящая возражений. Я крепко зажмуриваю глаза, изо всех сил сосредоточиваясь на образах воды, утесов, голубого домика, и в конце концов голос затихает, хотя я знаю, что полностью никогда от него не избавлюсь.

Я открываю глаза и сажусь на краешек кровати. Рука невыносимо болит. Как говаривал Хорайзен, хуже всего дела обстоят перед тем, как начнут улучшаться, и я искренне надеюсь, что он был прав, ведь ощущение такое, будто кто-то подносит к моим пальцам огонь, а когда я чешу их через толщу бинтов, то и вовсе кажется, что пришел конец света.

Когда именно, не помню, но в какой-то момент после еды я легла и смежила веки. Мысленные подсчеты указывают, что в общей сложности я, должно быть, проспала около восемнадцати часов с короткими перерывами. Однако прилива сил я не испытываю, наоборот, чувствую себя измотанной и выжатой как лимон, словно меня раскатали скалкой в тонюсенький блин. Я опустошена.

В замке поворачивается ключ, затем слышен стук, и только после этого дверь открывается. По-моему, стучать смысла нет – я не смогла бы помешать кому-то войти, даже если бы захотела, – но это, во всяком случае, вежливо.

Появляется сестра Харроу с подносом. В этот раз на нем тарелка еще дымящейся яичницы с беконом и жареной картошкой, плошка с фруктами и апельсиновый сок в пластиковом стакане. Моя первая мысль – как же быстро она возникает, просто мгновенно! – я просто не смогу это есть, потому что, хоть фруктов в плошке и немного, они явно входят в тот же прием пищи, что и картофель, а употреблять в одной трапезе и фрукты, и овощи совершенно неприемлемо. Правила Легиона, изреченные самим Господом и донесенные до нас устами отца Джона, навеки отпечатались в моем сознании, словно их вырезали острым скальпелем.

В животе урчит, я стараюсь не корчиться от спазмов и, когда сестра Харроу ставит на стол поднос, даже выдавливаю слабую улыбку. Она бросает взгляд на рисунок, который я нарисовала вчера после разговора с доктором Эрнандесом, и мой пульс учащается: не хочу, чтобы она его видела. Это все равно как застать меня нагишом.

– Очень красиво, – одобряет сестра Харроу и улыбается еще шире. – И где же этот дом?

– Не трогайте, – говорю я. Первые слова с тех пор, как меня перевели сюда, чем бы это «сюда» ни было, и мой голос скорее напоминает хриплое карканье. Отец Джон у меня в голове сообщает, что я безмозглое, никчемное и слабое создание. – Пожалуйста, не надо.

Сестра Харроу кивает и отступает назад.

– Не буду, – обещает она, – не волнуйся. Я вернусь через двадцать минут. Хочу сменить твою повязку перед встречей с доктором Эрнандесом. Не возражаешь?

Я киваю. Она вновь улыбается, потом исчезает за дверью и закрывает ее на ключ. Убедившись, что она действительно ушла, я хватаю рисунок, складываю его пополам и прижимаю к груди, обводя комнату взглядом в поисках тайника. Спрятать рисунок негде. Ну разумеется. В комнатах с тяжелыми дверями, снаружи запирающимися на ключ, и окнами, до которых не дотянуться, тайных мест не бывает. Я вспоминаю незакрепленную половицу под кроватью в моей комнате на Базе и скрытый за ней темный кусочек свободного пространства, однако тот пол, что сейчас у меня под ногами, состоит из гладких пластиковых плит, а стены вокруг ровные и безликие.

Проще всего взять и уничтожить рисунок – в конце концов, всегда можно нарисовать дом, утесы и воду заново, – но я этого не хочу. Просто не хочу. Это единственная вещь в комнате, которая по-настоящему принадлежит мне. Я поступаю иначе: сую руку за отворот наволочки, вкладываю туда сложенный вдвое листок и переворачиваю подушку другой стороной – так, чтобы проступающий на ткани прямоугольник был прижат к матрасу. Конечно, тайник хуже не придумаешь; и пускай даже комната не оборудована камерами видеонаблюдения – во всяком случае, я не увидела ни одной, – стоит сестре Харроу или кому-то другому взяться за поиски, и мой рисунок отыщут секунд за пять, не больше. Но это все, что в моих силах.

– Хочу кое-что предложить, – говорит доктор Эрнандес. – Ты не против?

Я опять сижу на диване в «Кабинете для интервью № 1». Психиатр – напротив меня, за письменным столом, блокноты и ручки аккуратно разложены, на приборчике мигает зеленый индикатор. Войдя в кабинет, доктор первым делом осведомился, как я себя чувствую. Я не ответила, хотя сегодня мне и вправду чуточку полегчало, во всяком случае физически, после того как сестра Харроу заново перевязала мою кисть, смазав обгоревшую кожу жирным белым кремом. Второй вопрос доктора Эрнандеса я игнорирую так же, как и первый.

– Сочту это знаком согласия, – сообщает доктор. – Итак, предлагаю обмен: ты спрашиваешь, я отвечаю, потом наоборот – я спрашиваю, ты отвечаешь. Идет?

Голос отца Джона убеждает меня не поддаваться на столь очевидную уловку, не быть глупой и доверчивой притворщицей. Я как могу стараюсь не слушать, но это трудно: Пророк рычит, завывает и ревет. Долгие годы лишь этот голос имел влияние, служил единственным источником правды в мире, полном лжи. И все же я не оставляю усилий, поскольку, хоть и боюсь разговаривать с доктором Эрнандесом (да и вообще с кем бы то ни было) и совсем не жажду отвечать на вопросы, есть две вещи, которые мне необходимо знать. Две вещи, не зная которых, долго я не выдержу.

Будь храброй, шепчет внутренний голос. Это не голос отца Джона, он очень похож на мой собственный, но высказывает то, что я никогда не осмелилась бы произнести.

– Ладно, – соглашаюсь я. Доктор Эрнандес улыбается. Может, он уже начал думать, что я вообще никогда не заговорю? – Только чур я первая задаю вопрос.

– Разумеется, – говорит он. – Валяй, спрашивай. О чем угодно.

Я делаю глубокий вдох.

– Где моя мама?

Улыбка в уголках губ доктора гаснет, во взгляде читается жалость, которая меня бесит, но я не могу ему в этом признаться, так как из-за того, что, судя по этому выражению, он собирается сказать, меня охватывает ужас, а грудь как будто стянуло обручем, перекрыв доступ воздуху.

– Прости, – говорит доктор Эрнандес. – Боюсь, у меня нет сведений о твоей маме.

Воздух снова хлынул в легкие. Примерно такого ответа – точней, не-ответа – я и ожидала, хотя слышать эти слова, произнесенные вслух, все равно больно.

Могло быть хуже, шепчет внутренний голос. Он мог сказать тебе, что она мертва. Согласна, это было бы хуже, хотя не знаю, намного ли, ведь незнание мучительно даже спустя столько времени.

– Прости, – повторяет доктор.

– Она не здесь? – спрашиваю я, все так же тихо и хрипло.

– Нет, – отвечает он. – Ее здесь нет.

– Она жива?

– Не знаю.

Я недоверчиво смотрю на него.

– Не знаете?

– Увы, нет. Жаль, что я не могу дать тот ответ, который ты хочешь услышать, как не могу и солгать, чтобы тебя утешить, однако я искренне убежден, что честность – это важнейшая составляющая процесса нашего общения. Есть и другие, кто хочет с тобой поговорить, – позже, когда ты будешь готова. Возможно, эти люди располагают большей информацией по данному вопросу.

По данному вопросу. Ты говоришь о моей матери, говнюк! Я краснею от неприличного слова, хотя, кроме меня, его никто не слышал. Доктор Эрнандес хмурится.

– Ты в порядке?

– Когда? – спрашиваю я.

– Что, прости?

– Когда другие люди придут со мной разговаривать?

– Когда это станет возможным.

– И когда же?

– Когда ты будешь готова.

– А кому это решать?

– Мне, – говорит доктор, – после консультаций с коллегами. Я не могу озвучить точное расписание, сейчас слишком рано, но я уже сейчас могу тебе кое-что пообещать. По окончании нашей сегодняшней беседы я запрошу у других служб, связанных с этим делом, все имеющиеся сведения о твоей маме и потом передам тебе их ответ. Такой вариант тебя устроит?

Я пожимаю плечами. Знаю, доктор хочет услышать «да», но этого не дождется. Он смотрит на меня долгим взглядом, потом делает пометку в одном из блокнотов. Их четыре, и все разного размера, как и три отдельные стопки бумаги. Не понимаю, зачем ему столько сразу.

– Итак, – с улыбкой говорит он, откладывая ручку, – мой черед задавать вопрос. Не передумала?

Уговор есть уговор, шепчет мне внутренний голос.

Я снова пожимаю плечами.

– Вот и хорошо, – говорит он. – Замечательно. Как тебя зовут?

– Мунбим[1].

Улыбка доктора становится еще шире.

– Очень красивое имя.

Я молчу.

– Другие есть?

– Другие – что? – не понимаю я.

– Другие имена.

– А что, должно быть больше одного?

– У большинства людей как минимум два.

– У некоторых моих Братьев и Сестер по шесть и даже семь имен. У меня – одно.

– Вот и отлично, – говорит доктор. – Ничего необычного.

Я сверлю его взглядом. Он явно хочет что-то от меня услышать, но что конкретно, понятия не имею.

– Раз ты говоришь, что имя только одно, я тебе верю.

Не веришь. Видно же, не веришь. Хотя понятия не имею, с чего ты решил, будто я стала бы обманывать насчет имени.

– Ясно.

– А Джон Парсон? – не отстает доктор. – Как он называл тебя?

– Отец Джон называл меня Мунбим.

– Он…

Качаю головой.

– Не хочу говорить о нем.

– Без проблем. – Доктор вскидывает ладони – дескать, спокойно, только спокойно, и этот жест вызывает у меня желание приложить его башкой об стол. – Все в порядке. Нам не обязательно говорить о нем и вообще о чем-то, что причиняет тебе дискомфорт. Вернемся к этому, когда будешь готова. Идет?

Едва заметно киваю. Лицо доктора Эрнандеса светлеет от облегчения.

– Отлично. Твоя очередь.

– Что вы сделали с моим письмом? – спрашиваю я.

Он опять хмурит брови.

– Не понял?

– У меня в кармане лежало письмо. Во время пожара. Где оно?

– Боюсь, я не в курсе. Оно для тебя важно?

На свете нет ничего важнее.

Я изучаю выражение его лица, выискивая признаки лжи. Я всегда хорошо разбиралась в людях, особенно после того, что случилось с мамой, однако на лице доктора Эрнандеса написано лишь участие, поэтому я качаю головой.

– Забудьте.

Он кивает, хотя мой ответ определенно его не убедил.

– Ладно. Может, спросишь меня еще о чем-нибудь? Предыдущий вопрос не считается.

– У меня больше нет вопросов.

– Совсем?

На те, что я задала, ты не ответил.

– Совсем.

– В таком случае я немного расскажу о том, что здесь происходит, хорошо? Возможно, ты захочешь узнать об этом подробнее, ну и тебе будет проще освоиться в новой обстановке.

В этом я сильно сомневаюсь, но все-таки пожимаю плечами.

– Ладно.

– Отлично, – говорит доктор. Я обратила внимание, что доктор часто употребляет это слово. – Здание, где мы находимся, называется Муниципальным центром имени Джорджа Уокера Буша. Центр расположен в Одессе, примерно в пятидесяти милях от того места, где ты жила. Тебе известно, кто такой Джордж Уокер Буш?

Я мотаю головой.

– Он был президентом Соединенных Штатов, – сообщает доктор Эрнандес. – Знаешь, что это означает?

– Он возглавлял федеральное правительство.

– Совершенно верно. Джордж Буш – младший был президентом в течение восьми лет, до две тысячи девятого, и, когда он покинул пост, этот центр назвали в его честь. Отделение, в котором мы с тобой находимся, – часть так называемого безопасного блока. Люди здесь под присмотром, в безопасности. Ты помнишь, где была до того, как тебя перевели сюда?

– В больнице.

– И опять верно. Ты лежала в Мемориальной больнице Мерси, в шести милях к западу. Ты провела там четверо суток.

У меня кружится голова. Такое впечатление, будто я пролежала на той кровати несколько месяцев. Четверо суток? Всего-то? Неужели?

– Мне известно, что в больнице с тобой уже пытались общаться, – продолжает доктор Эрнандес. – Тебе задавали вопросы в то время, когда ты была не в состоянии на них отвечать, и я весьма сожалею, что так вышло. Этого не следовало допускать. Отныне если кто и будет тебя интервьюировать, то исключительно после того, как я дам на это добро, заручившись твоим согласием. Обещаю.

Я киваю, наверное, уже в сотый раз. Мне кажется, этого недостаточно и доктор рассчитывает на другой, более содержательный ответ, но я не уверена, что еще от меня требуется. Можно, конечно, выдавить из себя улыбку, только вряд ли она получится убедительной.

– Ты не пленница, – говорит доктор. – Важно, чтобы ты это понимала. Да, двери тут запирают, и тебе говорят, что делать и куда идти, и вполне естественно, что в этой ситуации ты испытываешь подавленность и тревогу. Но, пожалуйста, поверь: все это в первую очередь направлено на твою безопасность, твое благополучие. Тебе нечего опасаться.

Я едва сдерживаю смешок. Да что ты об этом знаешь, думаю я. Ничего, абсолютно ничего.

– Так я могу уйти? – спрашиваю я.

– Гляди-ка, – на уста доктора Эрнандеса возвращается улыбка, – один вопрос все же остался.

Я молча смотрю на него.

– Мой ответ – да, – произносит он, сообразив, что я не намерена реагировать на эту, как я поняла, шутку. – Собственно, я здесь с одной-единственной целью – помочь тебе как можно скорее наладить жизнь.

– Но уйти сейчас мне нельзя?

Доктор хмурится.

– Нет. Прямо сейчас – нет.

– Значит, я все-таки пленница?

На секунду-другую он задумывается.

– Скорее, дело в твоем восприятии ситуации, – наконец говорит он. – Нужно рассматривать это как процесс, который мы с тобой пройдем вместе, и принять мысль о том, что для достижения успеха необходимо определить некие границы. Мы должны работать в таком пространстве, где ты будешь ощущать себя в безопасности, где у нас есть возможность разобраться кое в чем из того, что тебе пришлось пережить, и предпринять конструктивные шаги, чтобы проработать эти моменты. Когда этот процесс завершится и я сочту, что ты в порядке и готова к жизни, ты сможешь уйти.

Я не верю ему, ни на одно мгновение, однако озвучивать это не имеет смысла.

– Когда это случится? – интересуюсь я.

– Чем раньше приступим, тем скорее добьемся результата.

– Ладно.

– Отлично. – Доктор Эрнандес открывает один из своих блокнотов. – Мунбим, сколько тебе лет?

Уговор есть уговор.

– Семнадцать.

– Когда у тебя день рождения?

– Восемнадцать исполнится в ноябре. Двадцать первого.

– Пришлю тебе открытку, – говорит доктор. Еще одна шутка. Я смотрю на него. Он склоняется над блокнотом и что-то пишет. Я жду. Наконец он снова поднимает глаза. – Есть что-то, о чем бы ты хотела поговорить на этом сеансе? – спрашивает он. – О чем угодно, на любую тему.

– Нет.

– Точно?

– Я не лгунья, – лгу я.

– Конечно нет. – Доктор Эрнандес опять изображает жестом это свое «спокойно, только спокойно». На этот раз мне хочется треснуть его по запястьям, ведь, учитывая обстоятельства, я прямо-таки невероятно спокойна. – В таком случае, может, расскажешь мне что-нибудь? Необязательно важное, пусть это будет какая-нибудь мелочь, просто что-то из жизни.

– Что, например?

– На твой выбор. Все, что придет в голову.

Я задумываюсь. Понятно, что его интересует. То же, о чем спрашивала меня в больнице та женщина в форме, но об этом я говорить не собираюсь – ни с ним, ни с кем-либо другим, никогда, потому что вообще-то не хотела бы провести остаток жизни в тюрьме. И я не идиотка. Может, он меня таковой и считает, но это не так. Ясное дело, он не выпустит меня отсюда, пока я не скажу ему хотя бы что-нибудь. Нужно рассматривать это как процесс, шепчет внутренний голос. Я набираю полную грудь воздуха и начинаю рассказ.

До

Облако пыли на грунтовой дороге за главными воротами Базы слишком мало для приближающегося автомобиля, и тем не менее все четверо Центурионов направляются к нему с винтовками в руках. Гости у нас бывают редко, и большей частью незваные.

Вдоль забора закреплены таблички с надписью «Частное владение», однако порой этого недостаточно, чтобы отвадить посторонних. Несколько лет подряд по осени возникала проблема: первокурсники колледжей Мидленда и Одессы получали задание пробраться на Базу, что-нибудь стянуть и предъявить добытое студенческому братству. Сомневаюсь, что эта затея кому-то удалась, – обычно Центурионы шугали озорников еще на подступах к забору, с хохотом и улюлюканьем прогоняя их обратно в пустыню. И все же как минимум дважды полуголых пьяных подростков приходилось отцеплять от колючей проволоки, намотанной сверху по периметру забора. Мы накидывали на их плечи одеяла – мальчишки, бледные от шока, все в крови, тряслись и плакали, – а потом Эймос сажал их в кузов своего красного пикапа и отвозил в Лейфилд, где им могли оказать медпомощь. В конце концов эти случаи прекратились. Не знаю, может, людям просто надоело каждый год делать одно и то же.

Полагаю, насчет нынешнего визитера волноваться не стоит: на дворе белый день, и, кто бы там ни взметал дорожную пыль, он движется в открытую. Студенты, как правило, являлись с запада, с той стороны пустыни, где шоссе делало изгиб и где, как считал Хорайзен, они оставляли свои автомобили. Ну и вполне понятно, подростки совершали вылазки исключительно по ночам.

Я иду к забору, ко мне, собираясь в толпу, присоединяются Братья и Сестры: Айрис, Элис, Люк, Мартин, Агава и с полдюжины других. В желудке нарастает холодок: я приближаюсь к воротам, перед которыми в линию выстроились Центурионы, Хорайзен чуть впереди остальных. Я волнуюсь не потому, что жду неприятностей, а потому, что событие обещает разнообразить сегодняшний день, до сих пор ничем не примечательный.

Центурионы отперли дверь моей комнаты сразу после рассвета, и в Холле Легионеров я съела свой привычный завтрак: две половинки грейпфрута, два яйца вкрутую (яйца – это не овощи, так что правил я не нарушаю) и тарелку мюсли с изюмом. Пару часов я поработала в огороде за Большим домом и уже собиралась отнести садовые инструменты в сарай, когда Айрис заметила облачко пыли и позвала Центуриона, находившегося ближе остальных.

Я протискиваюсь меж широких спин Беара и Хорайзена, вглядываюсь сквозь металлические прутья главных ворот, и внезапно кожу начинает печь, как будто я слишком долго пробыла на солнце.

По грунтовой дороге шагает мужчина. Пустынный ветер лохматит его длинные светлые волосы, швыряя пряди ему в лицо, футболка как влитая обтягивает мышцы – они так четко проступают под тканью, что я могу их сосчитать, даже на расстоянии. На нем вытертые джинсы и пыльные сапоги, за спину закинут брезентовый вещмешок, а от его улыбки у меня подгибаются колени.

– Вот это да, – выдыхает Элис. – Господи боже, не введи меня во искушение.

От ее слов меня охватывает внезапная злость – вот уж чего я от себя не ожидала! Элис – двадцать, на пять лет больше, чем мне, у нее уже две дочери, и какая-то детская часть моей натуры, о существовании которой еще пять секунд назад я и не подозревала, хочет крикнуть: «Я первая его увидела!» Разумеется, я сдерживаюсь, ведь это выглядело бы нелепо, и просто смотрю, а сердце в груди так и колотится. Незнакомец останавливается на приличном расстоянии от вооруженных Центурионов и поднимает руки, демонстрируя добрые намерения.

– Спокойно, ребята, – произносит он. – Спокойно. Я пришел с миром.

Его мурлычущий, протяжный выговор вызывает у меня жгучее желание немедленно распахнуть ворота, промчаться по дороге и броситься ему на шею, пускай он и Чужак, вполне возможно, опасный, гораздо старше меня, и пускай в Третьем воззвании четко сказано, что мне не дόлжно иметь подобных мыслей.

– Это уж нам судить, – отвечает Хорайзен, твердо, но без откровенной враждебности. – Чего тебе тут надо?

– Я размышляю над некоторыми вопросами, – говорит незнакомец, – и слыхал, что здесь возможно обрести на них ответы.

– Возможно, – кивает Хорайзен, – а возможно, и нет. Как тебя зовут, приятель?

– Нейт. Нейт Чилдресс.

– И откуда же ты, Нейт Чилдресс?

– Из Лаббока, – отвечает незнакомец – Нейт, он сказал, его зовут Нейт, – и мотает подбородком, указывая на дорогу, по которой пришел. – То есть родом из Лаббока, а в последнее время жил в Абилине.

– Кто сказал тебе, что здесь ты найдешь ответы? – спрашивает Хорайзен.

– Официантка из лейфилдской закусочной, Бетани ее звали. Мы немного поболтали, и она посоветовала мне это место.

Спасибо тебе, Бетани, спасибо огромное.

– Что-то не верится, – хмыкает Хорайзен. – Мы с городскими редко дело имеем.

– Она так и сказала, – подтверждает Нейт. – Мол, общалась со здешними ребятишками, когда сама была девчонкой. Жалела, что они перестали приходить.

Хорайзен кивает. Трое других Центурионов стоят молча, явно предоставив ему право вести переговоры.

– Ладно, – снисходит он. – Если ищешь ответы, здесь есть тот, с кем тебе стоит потолковать. Но предупреждаю сразу, пока мы тут беседуем по-хорошему: если в сердце твоем фальшь, он ее распознает. Лгать ему бессмысленно, ибо его не проведешь, так что, если ты задумал обман, лучше разворачивайся прямо сейчас и топай туда, откуда пришел.

– Благодарю за предупреждение, – говорит Нейт. – Пожалуй, я все же рискну.

– Быть по сему, – решает Хорайзен и отпирает висячий замок на главных воротах. – Добро пожаловать в Святую церковь Легиона Господня. Ежели ты вступил на Истинный путь, надеюсь, твое пребывание здесь будет долгим и добрым. Однако это не мне решать.

Он открывает ворота, и мы расступаемся. Нейт медленно входит, по очереди кивает всем Братьям и Сестрам. Когда его взгляд падает на меня, он улыбается, и мое лицо вспыхивает алым жаром, словно поверхность Солнца. Я хочу что-то сказать – что-нибудь смешное, остроумное, отпадное, – но в голове царит совершеннейшая пустота, и я просто смотрю, как он проходит мимо.

– Провожу тебя в часовню, – говорит Хорайзен, передавая висячий замок Беару. – Подождешь там отца Джона.

Нейт кивает.

– Веди.

Хорайзен перекидывает винтовку через плечо и вместе с Нейтом удаляется в сторону здания, расположенного в самом центре Базы. Я и остальные следуем за ними, а когда подходим к той части двора, которая залита асфальтом, Эймос отделяется от толпы и шагает к Большому дому, оглядываясь на ходу. Хорайзен ведет Нейта вверх по ступенькам часовни, дверь за ними закрывается, а мы остаемся снаружи.

– Батюшки мои, – вздыхает Элис, и ее взгляд горит таким вожделением, что я едва не отшатываюсь. – Ох, сердце, не части´. Если Пророк не позволит ему остаться, я уйду вместе с ним.

– Придержи язык, Элис, – одергивает ее Джейкоб.

– С чего это отец Джон не позволит ему остаться? – вмешиваюсь я, не обращая на него внимания.

– А с чего вдруг позволит? – подает голос Люк. – Просто так с большой дороги сюда никто не забредает. Этот тип наверняка смутьян.

– Замолчи, Люк, – шикает на него Элис. – Болтаешь всякую ерунду.

– Там увидим, – пожимает плечами Люк.

– Вот именно, увидим, – парирует Элис.

В северном углу двора, на крыльце Большого дома, появляется отец Джон. Он идет к нам, за его спиной маячит Эймос. Почтительно умолкнув, толпа взирает, как он поднимается в часовню и ветер шевелит его длинные темные волосы. Он одет в серую рубашку и блекло-голубые джинсы, на лице суровое, строгое выражение, однако перед тем, как скрыться за дверью часовни, отец Джон все же удостаивает нас, свою паству, кивком. Эймос остается с нами, его изборожденный морщинами лоб нахмурен.

– Что решил Пророк? – спрашивает Люк.

– Отец Джон не отчитывается перед такими как я, – отвечает Эймос. – Он побеседует с новичком, потом посовещается с Господом и уж тогда объявит нам решение.

– Я считаю, мы должны оставить новенького, – высказывается Элис.

– Угу, – бурчит Эймос. – И я даже знаю, каким местом ты сейчас думаешь.

– Эймос, не надо так со мной так разговаривать, – опасно прищуривается Элис. – Не стоит.

Он равнодушно пожимает плечами и отворачивается. Все остальные стоят молча и неподвижно, ожидая, пока отец Джон явит волю Господню в отношении Нейта Чилдресса. Минута идет за минутой, в небе жарит солнце, а мы с моими Братьями и Сестрами напряженно прислушиваемся, стараясь угадать, что происходит в часовне.

Наконец – кажется, спустя вечность – высокая деревянная дверь распахивается, и из нее выходит отец Джон. Лицо его бесстрастно и непроницаемо. Хорайзен и Нейт вслед за ним спускаются по ступенькам во двор и, когда Пророк останавливается перед толпой, делают так же.

– В наших рядах пополнение, – сообщает отец Джон. Его голос взмывает и рокочет на легком ветерке, сплошь густые басы и естественная уверенность. – Нам еще только предстоит выяснить, способен ли этот человек стать нашим верным Братом, членом Легиона Господня, или должен быть изгнан как прислужник Змея. Истину лишь предстоит узнать, ибо от всех собравшихся здесь она сокрыта. А посему этот человек проведет ночь в наших стенах, и каждый из нас будет за него молиться. Не сомневаюсь, что с наступлением утра Всевышний явит свою волю. Господь благ.

– Господь благ, – хором отвечают все, в том числе и я.

Отец Джон кивает Нейту, затем оборачивается к Хорайзену:

– В двенадцатом корпусе есть свободная кровать. Дайте ему одеяло и проследите, чтобы его накормили.

– Да, отче, – отзывается Хорайзен.

Пророк удовлетворенно кивает и, не говоря более ни слова, широким шагом направляется обратно к Большому дому. Нейт с улыбкой обводит взглядом толпу, однако улыбка эта кажется – по крайней мере мне – довольно напряженной.

– Все слышали, что сказал отец Джон, – произносит Хорайзен. – Кто проводит этого человека…

– Я, – тут же выпаливаю я. – Я отведу его в двенадцатый корпус.

Хорайзен улыбается мне и кивает. Нейт смотрит в мою сторону, вопросительно изогнув бровь, и я затылком чувствую испепеляющий взгляд Элис.

– Хорошо, – подытоживает Хорайзен. – Нейт, Мунбим покажет тебе, где можно оставить вещи. Длинное здание на восток от часовни – это Холл Легионеров. Через полчаса ланч, присоединяйся.

Толпа постепенно расходится, двор наполнен оживленным гулом. Я не удивлена: прошло больше двух лет с тех пор, как Легион в последний раз пополнялся иначе как за счет новорожденных. Нейт перекидывает вещмешок через плечо и, широко улыбаясь, подходит ко мне.

– Мунбим, – говорит он. – Красивое имя.

Забери меня, Господи. Просто дай мне Вознестись, ведь ничего слаще этой минуты в моей жизни уже не будет.

– Спасибо, – выдавливаю я и вдруг совершенно четко понимаю, до чего нелепый у меня голос: тоненький, неровный и скрипучий, как у кошки. Почему же раньше никто мне об этом не сказал? Я всерьез задумываюсь о том, чтобы впредь вообще не раскрывать рта, однако внутренний голос – по-моему, в нем слышится добродушная усмешка – советует мне успокоиться. Я набираю полную грудь воздуха и указываю на север: – Нам туда.

– Веди, – говорит Нейт. – Там же есть горячая вода и ванна?

– Это всего-навсего деревянная коробка, – отвечаю я. – Там есть кровать. Может, парочка полок.

Нейт смеется, и внутри у меня все плавится.

– Мы с тобой подружимся, – говорит он. – Уже вижу.

После

– Когда именно Нейт Чилдресс прибыл на территорию Базы? – спрашивает доктор Эрнандес.

Я морщусь.

– Мне не нравится это слово.

– Территория?

Киваю.

– Извини, – говорит он. – Больше не буду его употреблять.

– Спасибо, – благодарю я.

Он что-то пишет в одном из блокнотов.

– Так когда пришел Нейт?

– Два лета назад.

Доктор делает еще одну пометку, после откидывается на стуле и улыбается мне.

– Мунбим, почему ты решила рассказать об этом?

– Вы вроде бы говорили, что можно рассказывать о чем угодно?

– О чем угодно, да. Просто хотелось бы знать, счастливое ли это воспоминание.

Я задумываюсь. Все мои воспоминания запятнаны тем, что случилось позже, все испачкано, искажено, изуродовано, однако я пытаюсь вспомнить, какие чувства испытывала в тот день, когда появился Нейт, что чувствовала на самом деле и как радовалась, когда отец Джон возвестил, что Нейту позволено остаться.

– Да, – наконец подтверждаю я. – Это счастливое воспоминание.

– Почему?

– Потому что Нейт был моим другом.

Мы долго сидим в тишине. Доктор Эрнандес смотрит на меня с легкой полуулыбкой, а я гадаю, рассказала ли то, что он хотел услышать, устроила ли его моя история – хотя бы пока. Отец Джон ревет и беснуется у меня в голове, проклиная за любые разговоры с Чужаком, да к тому же с мозгоправом, а доктор продолжает внимательно глядеть на меня, его улыбка вполне искренна, и мне трудно понять, о чем он думает. Полагаю, он нарочно так себя ведет, но меня это все равно раздражает. Наконец после затянувшегося молчания – не слишком приятного, однако и не то чтобы тягостного – он опускает взор на часы.

– Немного рановато, но, думаю, на сегодня закончим, – говорит он. – Если ты, конечно, не против.

Я стараюсь не выказать нахлынувшего облегчения.

– Не против, – говорю я.

– Но прежде, чем мы расстанемся, я должен задать еще один вопрос, – продолжает он. – Скажи, пожалуйста, где именно на терр… на Базе ты жила?

– Это вам зачем?

– После того как пожар потушили, мы собрали в жилых помещениях уцелевшие личные вещи и хотели бы по возможности вернуть их владельцам.

Сердце взволнованно стучит у меня в груди.

– Что вы нашли?

– Имеешь в виду что-то конкретное?

– Нет, – вру я.

– Так где именно ты жила?

– Девятый корпус. Квадратное здание на юго-западе. Моя комната располагалась в западном торце, у самого забора.

Доктор Эрнандес кивает, делает запись в блокноте. Когда он поднимает глаза, то снова улыбается.

– Я доволен нашим прогрессом, – признается он. – По-моему, это отличный старт. Тебе следует гордиться тем, как ты провела сегодняшнее утро, и тем, что ты нашла в себе силы задавать вопросы и отвечать на них. В дальнейшем это будет крайне важной частью процесса. Что ты чувствуешь по этому поводу?

– Ничего, – говорю я, и это чистая правда.

– Понимаю, – произносит доктор. Уверена, он действительно так считает, хотя на самом деле ничего понимать не может. – На будущее желательно, чтобы наши сеансы длились полный час, но сегодня об этом не стоит беспокоиться. Тем не менее я бы хотел, чтобы мы встречались каждое утро. Что скажешь?

– Разве у меня есть выбор? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Разумеется есть. Но установленный распорядок – очень важная штука и… что?

Я улыбаюсь. Просто не могу сдержаться.

– Ничего.

Он слегка склоняет голову набок.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо, – говорит доктор, хотя я вижу, что он мне не верит. – Как я уже сказал, на нашем пути к цели крайне важен распорядок, и, не сомневаюсь, мы оба хотим, чтобы ты покинула эти стены как можно скорее.

Аминь.

Киваю.

– Отлично. Хочешь еще о чем-нибудь спросить напоследок?

Секунду-другую я размышляю. Оказывается, хочу.

– С моими Братьями и Сестрами вы тоже разговариваете?

– Меня закрепили за тобой и еще двумя выжившими. С остальными шестнадцатью работают мои коллеги.

– С кем?

– Не понял – что?

– С кем вы общаетесь помимо меня?

– Боюсь, это конфиденциальная информация. Однако на другом сеансе, в котором я хочу попросить тебя поучаствовать, ты легко это выяснишь.

– Что еще за другой сеанс? – хмурю брови я.

– Мы с тобой будем встречаться каждое утро в десять, после завтрака, – поясняет доктор Эрнандес. – Твой ланч по расписанию в половину первого, а после него я приглашаю тебя к участию в сеансе КСВ – контролируемого социального взаимодействия.

– Что это такое?

– Вид групповой терапии. Он позволяет мне и моим коллегам наблюдать за общением людей, переживших травматичный опыт, и создает пространство для органичного развития их взаимодействия в контролируемых условиях.

Я таращусь на доктора. Как много непонятных слов.

– То есть на этом сеансе буду я, вы и все ваши коллеги?

Он улыбается и качает головой.

– Не совсем.

Ровно в двенадцать тридцать сестра Харроу приносит ланч. Сегодня он состоит из мясного рулета с картофельным пюре, политым ярко-красным соусом, сладким, как карамель, однако я действительно проголодалась, поэтому усаживаюсь за стол и ем, одновременно размышляя о докторе Эрнандесе.

Я ему не доверяю. Несмотря на то что какая-то часть моего сознания пылко и отчаянно жаждет этого, доверять ему я попросту не могу. Само собой. Но не потому, что он Чужак, – хотя это по-прежнему первое, что приходит мне в голову, когда я о нем думаю. Причина вот в чем: я не понимаю – сейчас, в эту минуту, – чего ему надо.

Я хочу верить, что у него нет иных целей, кроме как помочь мне прийти в себя и покинуть это место, однако не могу себе этого позволить. Так много погибших – шестьдесят семь человек, если в списке выживших, который человек в костюме зачитал мне в больнице, нет ошибок, – а я знаю кое-что, точнее, сделала кое-что, о чем и доктор Эрнандес, и остальные, кого он упоминал, хотели бы меня расспросить. Но об этом я никогда и никому не расскажу.

Шестьдесят семь погибших, шепчет внутренний голос. Шестьдесят семь жертв. К горлу подкатывает комок. Но восемнадцать человек живы, продолжает голос. Вместе с тобой – девятнадцать. Это ведь что-то да значит.

Я крепко зажмуриваюсь, потому что не могу думать об этом прямо сейчас. Обо всем этом. В темноте передо мной возникает лицо доктора Эрнандеса. Немного неожиданно, однако я заставляю себя сфокусироваться на нем, на докторе, и вот наконец комок в горле тает, голова проясняется и я вновь чувствую себя почти нормально.

По мере продолжения сеансов в «Кабинете для интервью № 1» меня удивили две вещи. Во-первых, я обнаружила, что хочу говорить с доктором Эрнандесом, а во‑вторых, осознала, что в этом нет ничего плохого. Я в общем и целом представляю, что такое психиатрия, хотя после Чистки отец Джон четко внушил нам, что любые методы врачевания, кроме молитвы, суть орудия Змея. Иногда мама упоминала об этом (хотя и не должна была) в те редкие моменты, когда говорила со мной о моем отце. Видимо, он посещал какого-то специалиста каждую неделю, пока не переехал на Базу, и, пускай мама называла этого доктора «психологом», уверена, смысл был тот же. Работа психолога заключается в том, объясняла мама, чтобы помочь людям снять напряжение, раскрыть душу и начать проговаривать сложные или болезненные – либо и сложные, и болезненные – для них темы.

«МОЗГОПРАВЫ ПЫТАЮТ! – визжит отец Джон. – ВОНЗАЮТ В ДУШУ ОСТРЫЕ КОГТИ, ЦАРАПАЮТ И РАЗДИРАЮТ ЕЕ! НАСИЛУЮТ! ОБРЕКАЮТ ГОРЕТЬ В АДУ!»

Его голос грохочет в моей голове гулкими раскатами грома, вызывает мурашки, хоть я и понимаю, что на самом деле его не существует. Я мысленно велю Пророку заткнуться, потому что хочу верить доктору Эрнандесу, который сказал, что не враг мне и не желает мне зла. Я очень хочу ему верить, просто не могу. Пока не могу.

Покончив с едой, я ложусь на кровать. Через маленькое окошко, намеренно расположенное слишком высоко, так, что не дотянуться, виден узкий прямоугольник неба. Я вспоминаю небо на Базе, бескрайнюю и пронзительную дневную синеву, яркую до боли в глазах, и неизмеримо глубокую ночную темноту, до самой земли усыпанную звездами, – небосвод, озаренный триллионом мерцающих огоньков.

Слезы собираются в уголках глаз и текут по щекам, а мягкий внутренний голос шепчет, что я обязана быть сильной. Это так, знаю, но слезы все равно капают, ведь даже сильной девушке не запрещается скучать по Братьям и Сестрам, солнцу, небу и пустыне. Одно другого не исключает, ибо на свете нет абсолютного зла, как нет и абсолютного добра, всё где-то посередине.

Услыхав привычный звук поворачивающегося ключа, я сажусь в кровати и смотрю на часы. Светящиеся цифры говорят, что сейчас без пяти два. Дверь открывается, сестра Харроу спрашивает, упоминал ли доктор Эрнандес о КСВ. Я киваю, и она говорит: пора.

Я встаю и следую за ней по длинному коридору мимо одинаковых дверей, пока наконец мы не приближаемся к той, возле которой на стене висит табличка с надписью «Кабинет групповой терапии». Сестра Харроу отпирает дверь и делает шаг в сторону, пропуская меня. Невыносимо тянутся секунды, я не двигаюсь с места. Просто стою посреди серого коридора и прислушиваюсь.

Из комнаты доносятся голоса, но звучат они не как взрослые, а скорее похожи на звонкие, оживленные голоса детей. Я вдруг узнаю один из них, затем другой, третий, сердце замирает в груди, я проношусь мимо улыбающейся сестры Харроу в комнату и только-только успеваю разглядеть лица младших Братьев и Сестер, как передо мной вырастает Люк. Он немедленно желает знать, что я натрепала Чужакам.

– Ничего, – автоматически лгу я. – Вообще ничего.

– Смотри у меня, – шипит Люк. – Лучше помалкивай.

Я гляжу на него. Таким злобным я вижу Люка впервые: лицо красное, глаза горят, пальцы сжаты в кулаки, – и эта злоба неспроста. За его спиной – Хани, Люси, Рейнбоу и Джеремайя, а остальные стоят у дальней стены. Это помещение гораздо просторнее той комнаты, где мы разговариваем с доктором Эрнандесом, в нем много столов, стульев и коробок с играми и игрушками. Все дети смотрят на меня, сияя улыбками, радость и облегчение переполняют мое сердце, однако внутренний голос предупреждает: будь осторожна. Очень осторожна.

– Сказала же, ничего я им не натрепала, – говорю я Люку. – Отвали.

Он вцепляется мне в предплечье так, что белеют костяшки, и мне действительно больно, но я этого не показываю и прожигаю Люка взглядом.

– Пусти ее, Люк, – вмешивается Хани. – Ты не имеешь права устраивать допросы. Тебя главным не назначали.

Люк рывком разворачивается к ней.

– Заткнись! – кричит он. – Ты должна гореть в аду за то, что натворила, поэтому закрой свой поганый рот! Никто не хочет слушать твою ересь!

– Может, и так, – отвечает Хани. – Но я не в аду, а здесь, так что просто отпусти ее, да, Люк? Вряд ли ты кого-нибудь напугал.

– Надо было оставить тебя в том ящике, маленькая шлюха, – выплевывает Люк, – чтобы ты там сдохла!

Внутри у меня все холодеет, однако Хани, побледнев, продолжает спокойно смотреть на Люка. Ей всего четырнадцать, но никого храбрее я не встречала. Она гораздо храбрее меня.

– Хватит, Люк, – говорю я фальшиво-ровным тоном. – Я никому ничего не разболтала. Утихомирься.

Он снова поворачивается ко мне, и я вижу – теперь с ужасающей ясностью, – что в его глазах клубится безумие, которое я разглядела слишком поздно.

– Господь испытывает нас, – громким, подрагивающим голосом произносит он. – Он слышит каждое наше слово. Он здесь, среди нас.

– Я тебе верю, – говорю я. – Пожалуйста, отпусти мою руку. Я хочу обнять наших Братьев и Сестер.

Он еще сильнее вонзает пальцы в мою плоть, затем наконец разжимает хватку. Я пячусь, после разворачиваюсь, пересекаю комнату и обнимаю Хани. Пока другие дети бегут к нам, я шепчу ей в ухо так тихо, чтобы никто больше не услышал:

– Знаю, у тебя есть вопросы. Насчет пожара. Но помни, что означает «К» в КСВ.

Я выпускаю ее из объятий. Встретившись со мной взглядом, она кивает. В это мгновение на нас гурьбой налетают малыши. Братья и Сестры толпятся, обнимая меня ручонками, и наперебой рассказывают, как мне рады, ведь они думали, что я Вознеслась вместе с остальными, и как чудесно, что я жива. Я вижу на лице Люси лиловые и черные синяки, и по моему лицу во второй раз за день катятся слезы. Я плачу не потому, что синяки у нее из-за меня, хотя вполне могло случиться и так, а потому, что это зрелище – стайка напуганных детей, запертых в здании, где полно незнакомцев, – ужасно, в нем нет ничего благого, ничего истинного. Подобное вообще не должно было произойти. Нельзя, никак нельзя было допускать такое.

– О чем они тебя спрашивали? – интересуется Аврора, одна из двух дочек Элис. В памяти всплывает картина: лужа крови на потрескавшейся земле, и до меня вдруг доходит – по-настоящему доходит, хотя в глубине души я знала это и раньше, – что и Аврора, и ее сестренка Уинтер теперь сироты.

Боже.

Одной шесть, другой пять, и они круглые сироты.

Боже.

– Ни о чем, – говорю я. Высвобождаюсь из дюжины маленьких ручек и встаю. – Правда. Меня всего два дня назад выписали из больницы.

Аврора показывает пальчиком на мою забинтованную кисть.

– Ты обожглась?

Я киваю.

– Тебе больно?

Я мужественно улыбаюсь и лгу:

– Терпимо. Но до вчерашнего дня я ни с кем не общалась из-за того, что лежала в больнице. А тебя о чем спрашивали?

– О жизни, – отвечает Аврора. – Чем мы каждый день занимались, что кушали, и все такое.

– С тобой разговаривает доктор Эрнандес?

Аврора качает головкой.

– Доктор Келли. Она хорошая, хоть и из Чужаков. Все просит, чтобы я рисовала.

– Рисовала что? – встревает Люк. Я оборачиваюсь и вижу его хмурое лицо.

– Она говорит, это неважно. Что в голову придет.

– И что же ты для нее нарисовала? – любопытствую я.

– Единорога.

Я улыбаюсь.

– А еще?

– А еще отца Джона, – сообщает Аврора. – Я нарисовала, как он сидит на золотом коне и сокрушает прислужников Змея.

На физиономии Люка расплывается широкая улыбка, тогда как моя – меркнет.

– И что на это сказала Чужачка? – спрашивает он.

– Ничего, – отвечает Аврора. – Она просто положила мой рисунок в папку и спросила про школу.

– Умница, – хвалит малышку Люк. – Ничего им не говори. Что бы там она тебе ни пела в уши, не сходи с Истинного пути. Господь благ.

– Господь благ, – с сияющими глазами произносит Аврора.

Остальные – многие, но не все – эхом повторяют за ней эти слова, а Люк сверлит меня взглядом, пока я не выдавливаю то же самое.

– Чужаки лгут, – говорит он, поворачиваясь обратно к детям. – Слушайте меня внимательно: Чужаки лгут. Их сердца поражены недугом, тьмой, которую туда запустил и вскормил сам Змей. На их глазах случилось чудо: Пророк, а также наши Братья и Сестры Вознеслись на небеса и по праву заняли места подле Всевышнего, но узрели ли это Чужаки? Упали ли они на колени, отреклись от ереси? Взмолились ли о прощении? Нет! Отрава в их душах помешала им уверовать в истинность чуда, свидетелями которого они стали. Можете пожалеть их, но помните, кто они такие и кому служат. Они будут стремиться разорвать нашу связь с Господом, сбить нас с пути, открытого лишь для нас, воистину преданных Богу, но мы этого не допустим. Не допустим, ибо нам есть вечное утешение, и всякий из нас знает, что это есть истина. Господь испытывает нашу веру, однако мы пройдем испытание, если сохраним стойкость и не отклонимся от пути. Наш час скоро пробьет!

Люк делает паузу. Я гляжу на него, и меня мутит от ужаса; я мысленно молю Хани, чье лицо искажено омерзением, которое она не может – или не желает – скрывать: молчи, только молчи. Доктор Эрнандес с коллегами видят происходящее, убеждаю себя я, они не позволят случиться беде, и все же в эту минуту КСВ вовсе не кажется мне такой безопасной затеей, как описывал доктор, и я даже думать не хочу, что вытворит Люк, если Хани скажет ему поперек еще хоть слово.

Люк обводит глазами восхищенные лица юных Братьев и Сестер, затем поворачивает голову и смотрит в верхний угол. Проследив за его взглядом, я замечаю направленную на нас камеру видеонаблюдения.

– А прислужникам Змея я скажу так, – продолжает Люк. – Можете пытаться развратить нас, подорвать нашу веру и втянуть нас в скверну. Мы лишь рады этому, ибо вера наша крепка, а страх нам неведом. Мы стоим перед вами, плечом к плечу. Мы выстоим, и, когда Господь сочтет нужным, мы Вознесемся к Нему, а вам суждено вечно ползать на брюхе в геенне огненной. – Несколько долгих секунд Люк смотрит на камеру в полной тишине, после отворачивается и опускается на колени. – Помолитесь вместе со мной, – обращается он к детям.

Они охотно окружают его и берутся за руки. Хани старается держаться от Люка подальше, но тоже встает в круг – вот и хорошо, ради нас обеих. Надеюсь, она поняла то, что я успела шепнуть. Ей необходимо кое-что знать, и рассказать об этом могу только я, но не сейчас, когда вокруг полно ушей.

Я встаю на колени, Аврора осторожно берет мою забинтованную ладонь в свою, Рейнбоу крепко стискивает другую руку. Перед тем как закрыть глаза и опустить голову, Люк пронзает меня ледяным взглядом, и я считываю его недвусмысленное послание. Я за тобой слежу.

Впрочем, я его не виню. Правда. Он относился ко мне с подозрением задолго до пожара и был прав. Он и сейчас прав. Потому что у меня есть тайна, которую я никогда не открою ни доктору Эрнандесу, ни кому-либо другому.

Это из-за меня Аврора, Уинтер и еще много их Братьев и Сестер остались сиротами, из-за меня столько людей погибло. Это все моя вина.

После

Мне снова приснился кошмар. Не такой жуткий, как в прошлый раз, но все равно страшный. Пламя и кровь.

Когда вчера после сеанса КСВ я вернулась к себе, то обнаружила на столе пакет. Я долго смотрела на него, прежде чем открыть. Пальцы у меня дрожали, ведь через прозрачный пластик я разглядела вещи, которые в последний раз видела в своей комнате на Базе. Ножей с гравировкой на рукоятках среди них не было, не нашлось и фотографии моих бабушки с дедушкой, и страницы из отцовского дневника. Видимо, это, как почти все остальное, превратилось в пепел. Не было в пакете и моего письма, чему я не удивилась. Морская раковина, однако, сохранилась, и часы с замершими стрелками тоже. Папины часы.

Проснувшись, я погладила их круглое стекло; в голове все еще теснились обрывки дурного сна. Я сложила все предметы обратно в пакет и принялась ждать сестру Харроу с завтраком.

Еда не лезла мне в горло. Сестра Харроу, пришедшая отвести меня на сеанс к доктору Эрнандесу, спросила, все ли у меня в порядке, и я соврала, ответив «да». Скорее всего, она мне не поверила, но с расспросами больше не приставала, а просто проводила в «Кабинет для интервью № 1». И на том спасибо.

– Мунбим, как ты себя сегодня чувствуешь? – интересуется доктор Эрнандес.

Я ерзаю на диване и пожимаю плечами.

– Ты хорошо спала?

Мотаю головой.

– Ты…

– Вы смотрели? – перебиваю я. – Ну то есть вчера, когда нас собрали вместе.

Он кивает.

– На сеансах КСВ всегда ведется наблюдение.

– Значит, так все и должно было происходить? По-вашему, это нормально?

– В этом виде терапии нет каких-то определенных правил, – поясняет доктор Эрнандес. – Это процесс естественного общения, его выстраивают сами участники.

– Но КСВ должно помогать, разве нет?

– Цель именно такова. Мунбим, могу я узнать, что тебя беспокоит? То, что сказал Люк?

Что же еще.

– Боюсь, я не очень представляю, в чем польза таких высказываний.

– Понимаю тебя, – говорит доктор. – Вполне понимаю. Видишь ли, психологическая реабилитация Люка проходит не так, как у тебя, Мунбим, и не так, как у Хани, Рейнбоу и всех прочих. Люди по-разному справляются с травмой.

– И вы не считаете, что разрешать ему вести эти речи опасно?

Доктор Эрнандес откидывается на стуле.

– Ты действительно полагаешь, что слова Люка несут опасность, или же тебе тяжело их слышать потому, что ты в это не веришь?

Я смотрю на него, а в голове ревет отец Джон: «ЛИШЬ ЕРЕТИЧКА МОГЛА НЕ ТО ЧТО ПОПАСТЬСЯ, А ДАЖЕ ПРИБЛИЗИТЬСЯ К СТОЛЬ ОЧЕВИДНОЙ ЛОВУШКЕ, ЛИШЬ БЕЗМОЗГЛАЯ, НИКЧЕМНАЯ ПРИТВОРЩИЦА!»

– Если бы я увидел в действиях Люка угрозу, – наконец произносит доктор Эрнандес, – то прервал бы сеанс. Я обещал тебе безопасность, и это наш главный приоритет. КСВ часто включает в себя бурные споры, даже разногласия и ссоры, из-за чего обстановка порой накаляется, однако весь процесс от начала до конца находится под наблюдением и контролем. Тебе не стоит волноваться.

– Хорошо. – Я ни на секунду не верю ему, но какой смысл сообщать об этом? Остается надеяться, что я ошибаюсь, а он прав.

– Хочешь еще поговорить о КСВ? Это совершенно нормальное желание.

Качаю головой.

– Ладно, – кивает он. – Отлично. Тогда…

– У вас есть дети? – перебиваю я. Вопрос возник у меня вчера ночью, перед сном, и спросить нужно прямо сейчас, чтобы не забыть о нем, когда мы сменим тему.

Доктор Эрнандес хмурит лоб.

– Почему тебя это интересует?

– Вы сказали, что ваша работа – помогать детям. Просто хочу знать, есть ли у вас свои, – объясняю я.

– Справедливо, – заключает он. – Вполне логичный вопрос. Нет, у меня нет детей. Для тебя это имеет значение?

Ответ меня слегка разочаровывает: я-то думала, ему придется не по нраву, что я расспрашиваю его о личном, а не наоборот, но, кажется, доктора Эрнандеса это ничуть не задело.

– Мунбим?

Он задал вопрос, шепчет внутренний голос. Для тебя это имеет значение? Скажи правду.

– Да нет, – отвечаю я. Ничего особенного, просто мысли перед сном. – Думаю, можно быть хорошим ветеринаром и не имея домашних питомцев.

Доктор издает сдавленный смешок, на какую-то миллисекунду в его глазах мелькает ужас, а потом он сдается и долго хохочет в полный голос так, что краснеет лицо. Я улыбаюсь, потому что мне приятен этот смех, хоть и очевидно, что смеется он надо мной.

– Прошу прощения, – выдыхает доктор Эрнандес, кое-как успокоившись. – Только не подумай, что я смеялся над тобой. Просто я в жизни не слышал лучшего обоснования того, чем занимаюсь. Надо обязательно запомнить на будущее, чтобы при случае использовать.

– Рада быть полезной. – Я все еще улыбаюсь. – И как же вышло, что вы не обзавелись детьми?

– Моя жена в юности перенесла болезнь, – говорит он, и моя улыбка сползает. – Потом она выздоровела, но с тех пор не может иметь детей.

– Мне очень жаль.

– Ничего, все в порядке, – кивает доктор Эрнандес. – Но все равно спасибо.

– Вы давно женаты?

– А ты сегодня любопытна.

– Вы говорили, задавать вопросы – это хорошо.

– Точно, говорил. – Доктор улыбается. – Мы познакомились в колледже. Женаты уже шестнадцать лет.

– Как ее зовут?

– Марион.

– Она красивая?

– Прекраснее никого на свете нет.

– Ну это вряд ли, – прячу улыбку я. – Без обид.

– Без обид. – По лицу доктора Эрнандеса я вижу, что он искренен. – Любовь меняет твое зрительное восприятие. Ослепляет тебя – в хорошем смысле. Я смотрю на Марион, и разум может выдать мне объективную информацию о том, что, возможно, она не самая красивая женщина на планете, но это абсолютно неважно. Для меня она красавица.

Я улыбаюсь еще шире. Здорово, наверное, когда есть человек, который так о тебе думает, когда ты знаешь, что на всей Земле он выбрал тебя и только тебя. Но потом я вспоминаю, как отец Джон смотрел на Эсме, Беллу, Агаву и других девочек, и моя улыбка гаснет.

От моего собеседника это не укрывается.

– Мунбим, все хорошо?

– Да, все в порядке.

– Есть еще вопросы или начнем?

– Два вопроса, – киваю я.

– Полагаю, первый касается твоей мамы?

Снова киваю.

– Я отправил запрос руководителю рабочей группы, которая ведет расследование по делу Легиона Господня. Он подтвердил, что запрос получен, но пока ничего не прислал. Как только появится хоть какая-то информация, я тебе сообщу.

– Спасибо. – Что такое «рабочая группа», я не знаю, но благодарна доктору Эрнандесу. – Я вам признательна.

– Я ведь обещал, – отвечает он. – И еще обещал, что не стану тебе лгать.

На это мне нечего сказать, потому что люди сплошь и рядом обещают не лгать, а после обязательно лгут. И если уж даже мне это известно, то доктору Эрнандесу и подавно, ведь он гораздо старше меня и всю жизнь провел среди Чужаков.

– А какой второй вопрос? – интересуется он.

Я делаю глубокий вдох.

– Что меня ждет?

Он хмурит брови.

– Мы вместе будем работать над процессом твоего восстановления, как и говорили вчера, а затем…

– Я о другом, – перебиваю я. – Не о том, что будет происходить здесь, в этом кабинете. Что потом?

– Я не совсем…

– Вы сказали, со мной хотят поговорить другие люди. Что будет, когда вы дадите на это разрешение?

Мы бесконечно долго смотрим друг на друга. Я заставляю себя не ерзать на диване, а сидеть неподвижно, не отводить глаз и дожидаться ответа.

– Не знаю, – в конце концов нарушает тишину доктор Эрнандес. – Понимаю, мои слова тебя не утешат, и прости меня за это, но моя задача – проработать все то, через что тебе пришлось пройти, и постараться подготовить тебя к дальнейшей жизни, как бы она ни сложилась. Прочее от меня не зависит.

– Меня отправят в тюрьму?

«ТЮРЬМА – СЛИШКОМ ЛЕГКОЕ ДЛЯ ТЕБЯ НАКАЗАНИЕ!» – взвывает отец Джон, и его вопль эхом разносится в моем сознании.

Доктор Эрнандес вновь хмурится.

– С какой стати?

Паника захлестывает меня с головой.

– Ни с какой, – отвечаю я, стараясь не выдать дрожи в голосе. – Забудьте.

Доктор молча смотрит на меня – решает дилемму: зацепиться за мои слова или не реагировать.

– В тюрьму попадают только те, кто совершил преступление, – произносит он. – Есть о чем рассказать, Мунбим?

Да.

Я мотаю головой.

– Уверена?

– Можем сменить тему? – спрашиваю я, ненавидя себя за умоляющие нотки в голосе. – Пожалуйста.

Доктор Эрнандес устремляет на меня внимательный взгляд, затем долго пишет в блокноте.

– Конечно можем, – соглашается он, в конце концов оторвав глаза от страницы. – По-моему, отличное предложение. Я как раз кое о чем думал после нашей вчерашней беседы. Мои слова о важности распорядка вызвали у тебя эмоциональный отклик. Я прав?

Ясен пень.

Киваю. Доктор Эрнандес откидывается на спинку стула.

– Объяснишь причину?

До

Эймос – единственный, кому разрешается выходить во Внешний мир. По пятницам он с утра уезжает на красном пикапе, оставшемся после Исхода Дезры, и возвращается пять-шесть часов спустя с полным кузовом фруктов, муки, солярки, бобов, макарон и тяжелых мешков с семенами. Эймос не Центурион, однако он был призван на Истинный путь одновременно с Пророком, поэтому доставка припасов – необходимое зло, как говорит Хорайзен, – поручена именно ему: Господь сказал отцу Джону, что Эймос лучше прочих сумеет устоять перед соблазнами греховного мира за стенами Базы.

Сам отец Джон выезжать не может – прислужники Змея убьют его при первой же возможности, – однако Внешний мир таит опасность для всех Легионеров, даже самых преданных; он развращает и портит, его тьма просачивается даже в самое невинное сердце. Поэтому, пока мои Братья и Сестры занимаются разгрузкой припасов, отец Джон непременно ведет Эймоса в часовню, чтобы очистить его от скверны, благословить и удостовериться, что тот по-прежнему следует Истинным путем.

Эймос пришел в пустыню много лет назад вместе с Пророком. Он любит повторять, что во Внешнем мире не нашел ничего, кроме отчаяния. Много раз – даже не припомню сколько – он говорил мне, что отец Джон спас его душу от некоего проклятья и что теперь он не задумываясь отдаст за Пророка жизнь. А я всегда говорю: надеюсь, этого не потребуется.

Сегодняшняя пятница ничем не отличалась от предыдущих. После завтрака все помахали на прощание Эймосу и приступили к своим обязанностям: занялись нескончаемыми делами, благодаря чему жизнь на Базе течет гладко и все члены нашей большой семьи здоровы и счастливы. В этот день я трудилась вместе с Хани на пустыре за восточными грядками: мы выворачивали из неподатливой, твердой земли тяжелые камни и оттаскивали их в кучу позади часовни. Работа не из легких, я жутко устала и взмокла от пота. Из-за этого я плохо соображаю и, хотя небо уже начало темнеть, замечаю отсутствие Эймоса только по пути к себе в комнату, когда Нейт вслух задается вопросом, что могло его так задержать.

На какое-то время повисает тишина. Большинство Братьев и Сестер собрались во дворе, как обычно в конце рабочего дня, перед тем как звон колокола созовет всех на ужин. Многие хмурятся и беспокойно поглядывают на главные ворота.

– Уже седьмой час, – произносит Беар. – Не пора ли сообщить отцу Джону?

Однако едва он успевает договорить, как издалека доносится звук. Грунтовая дорога от ворот Базы до шоссе длиной почти в милю, поэтому рычание мотора достигает наших ушей гораздо раньше, чем мы различаем светящиеся фары пикапа.

Лоунстар трусцой бежит к воротам и распахивает их. Не проходит и полминуты, как Эймос влетает во двор на такой скорости, что Лоунстар вынужден отскочить в сторону, чтобы не попасть под колеса. Взвизгивают тормоза, в воздух взметается удушающее облако пыли, пикап резко останавливается посреди двора, и, когда Эймос появляется из авто, глаза у него выпучены, а рубашка испачкана кровью.

– Напали, – выдыхает он. – Возле хозяйственного магазина. Напали на меня втроем.

Нейт широким шагом направляется к Эймосу, его красивое лицо озабочено. Что бы ни случилось, Нейт всегда так спокоен, так невозмутим.

– Ты ранен? – спрашивает он.

Эймос качает головой и делает глубокий, с присвистом, вдох.

– Я в порядке. Отхватил пару тумаков, пока добрался до машины, но ничего серьезного. Они гнались за мной, представляешь, Нейт? На двух пикапах. Висели у меня на хвосте почти до самого Лаббока, пока им не надоело и они не отстали.

– С чего все началось? – задает вопрос Нейт.

Я смотрю на него, не свожу глаз с четко очерченного подбородка и алых пятен на скулах, которые вспыхивают всегда, когда он рассержен. Знаю, мне следовало бы глядеть на Эймоса, ведь он пострадал и явно стряслось что-то плохое, и все же мой взор прикован к Нейту. Я часто на него смотрю.

– Да ни с чего, – отвечает Эймос. – Я перекладывал покупки из тележки, а этот тип спросил, откуда я. Не то чтобы его это интересовало, он и так знал.

– И что он сказал?

– Спросил, не из тех ли я извращенцев, что сбились в Божий Легион. – При этом воспоминании лицо Эймоса багровеет. – Потом спросил, успел ли я сегодня трахнуть собственную дочку.

Толпу, окружившую пикап, облетает гул негодования. Слышатся возгласы «ересь» и «Змей», некоторые из моих Братьев и Сестер тут же закрывают глаза и начинают молиться.

– А ты ему что?

Эймос мрачно ухмыляется.

– Сказал, что у меня нет дочки.

Смех Нейта разносится по двору.

– Хороший ответ, – одобряет он. – Видимо, после этого он на тебя и набросился?

– Да, – кивает Эймос. – Вместе с двумя дружками.

– Ты дал им сдачи?

Вопрос, заданный знакомым раскатистым голосом, исходит не от Нейта. Головы всей толпы как по команде поворачиваются в сторону Большого дома. Отец Джон стоит на крыльце, его длинные темные волосы колышутся на свежем вечернем ветерке. На нем те же серая рубашка, джинсы и сапоги, что и всегда; пронзительный взгляд устремлен на того, кто стоит у пикапа.

– Нет, отче, – говорит Эймос. – Я вырвался и убежал.

Отец Джон кивает.

– Все правильно. – Он удостаивает Эймоса скупой улыбкой. – Ты проявил верность Господу нашему, как я и ожидал.

Краем глаза я замечаю, как недовольно хмурится Люк. Ему семнадцать, он старше меня всего на месяц или около того – по крайней мере, насколько это известно, – и всю свою жизнь он провел на Базе. Каждое воскресное утро отец Джон повторяет нам, что лишь самым достойным людям, лучшим из лучших, самым преданным и истинно верующим, позволено служить в Легионе, ибо Господь не ошибается, и думать иначе – лютая ересь. И все-таки я не уверена, что Люк подходит критериям отбора. Отнюдь не уверена.

Когда нам обоим было по двенадцать, я застукала его за сараями, где он издевался над опоссумом и так жестоко изранил его ножом, что Эймосу пришлось избавить бедного зверька от мучений, пристрелив из ружья. Люку досталось за тот проступок – отец Джон неустанно напоминает, что мы должны с уважением относиться ко всем тварям Божьим, даже самым малым (конечно, за исключением Чужаков), – и он так и не простил мне, что я тогда на него пожаловалась. Иногда я ловлю на себе его взгляд, и мне становится жутко.

– Прислужники Змея напали на одного из наших Братьев! – громко восклицает Люк. – Подстерегли, избили, а потом гнались за ним почти через весь округ! Завтра же с утра мы должны отправиться в Лейфилд и показать им, что такое возмездие Господне!

Над толпой проносится шелест голосов. Многие из тех, что мне удается разобрать, не согласны с Люком, но не все. Далеко не все.

– Значит, вот как ты бы поступил, да, Люк? – спрашивает отец Джон. Его голос превратился в низкий рокот, однако тон кажется почти дружелюбным. У меня по спине пробегают мурашки, а толпа вновь мгновенно умолкает.

– Да, отче, – сверкая глазами, подтверждает Люк. – Именно так. Я сделаю это, только дай приказ.

– Ты подчинишься моему приказу?

– Да, отче.

– Беспрекословно?

– Да, отче.

– И после того, как я похвалил брата Эймоса за то, что он подставил другую щеку, ты взываешь к мести? – Отец Джон постепенно повышает голос. – Перед лицом своих Братьев и Сестер, в этом самом месте, созданном нашими общими силами, ты смеешь думать, что знаешь волю Господню лучше меня? Так велика твоя гордыня?

Люк вздрагивает, но продолжает смотреть в глаза Пророку.

– Ты усомнился во мне, Люк?

Люк не отвечает. Отец Джон делает шаг вперед, к краю крыльца. На лице разлита бледность, взгляд пронзителен.

– Я задал тебе вопрос, Люк, – произносит он, и голос его нарастает, словно катящаяся с горы лавина камней. – Я задал вопрос, И ВО ИМЯ СВЯТЕЙШЕГО ГОСПОДА ТЫ МНЕ ОТВЕТИШЬ, А ИНАЧЕ БУДЕШЬ ЛЮБОВАТЬСЯ ЯЩИКОМ ИЗНУТРИ ДО САМОГО АРМАГЕДДОНА!

Этот голос так гремит, что кажется почти нечеловеческим; его раскаты грохочут и ударяют в уши, словно гром. Люк отшатывается, в глазах плещется страх. Несколько моих Братьев и Сестер пятятся, ошеломленные внезапной яростью Пророка.

– ОТВЕЧАЙ! – ревет отец Джон.

Люк нервно сглатывает.

– Нет, отче, – едва слышно бормочет он. – Я не усомнился в тебе. Прости меня.

– Признаешь ли ты свою гордыню? – вопрошает отец Джон уже обычным тоном. Обратная перемена в голосе происходит так же резко и неожиданно.

Люк буравит взглядом асфальт под ногами.

– Да, отче.

– Понимаешь ли, что ставить под сомнение волю Господню – это ересь?

– Да, отче.

Отец Джон кивает.

– Чтобы впредь подобного не было, Люк. Всевышний далеко не столь милостив, как я.

Люк молчит и не поднимает глаз. Его лицо пепельно-серого цвета.

– Мужи и жены Легиона Господня, – обращается к нам отец Джон. – Члены моей семьи, коих я люблю более всех на этой прόклятой, грешной планете. Вера ваша истинна и крепка, и день за днем я восхищаюсь вашей стойкостью перед ересью. Я благодарю Бога за то, что объединил нас, за мудрость и милость Его, за то, что вдохновляет нас совершенством Своим. Братья и Сестры, всем нам давно известно, что последние дни грядут, и Господь напоминает нам, что времени осталось мало. Те из нас, кого Он осенил благословением и направил на Истинный путь, скоро сойдутся в битве с прислужниками Змея, и, когда настанет срок, мощь возмездия Господня потрясет всех и каждого. Всех и каждого, Братья и Сестры мои, и зрелище это будет прекрасным и ужасным. Однако сей славный день и час назначен будет не смертным, не мной и не кем-либо из вас. Срок изберет сам Господь. Сомневаетесь ли вы в моих словах?

Звучит всеобщее оглушительное «Нет!», и только Люк не размыкает губ. Я вижу это, потому что наблюдаю за ним.

Отец Джон улыбается.

– Господь благ, – говорит он. – Джулия, обработай раны Эймоса и вели Бекки приготовить ему ванну. Центурионы, ступайте в Большой дом и ждите меня. Нейт, проследи за разгрузкой припасов. Все, что предназначено мне, пускай принесут в мой кабинет. Все остальные могут вернуться к своим делам.

Толпа постепенно расходится, двор наполняется негромким гулом разговоров. Джулия направляется за часовню, в домик, где живет вместе с Бекки и где находятся все медицинские средства. Беар, Хорайзен и двое других Центурионов шагают к Большому дому. Отец Джон неподвижно стоит на крыльце, и внутренний голос шепчет мне: это еще не конец. Я невольно морщусь, заметив, что отец Джон, сузив глаза, смотрит на Люка. Голос в моей голове не ошибся.

– Люк, – окликает Пророк.

Все застывают на месте. Люк, который уже двинулся к пикапу, оборачивается.

– Да, отче?

– Идем в часовню, – велит отец Джон. – Я помолюсь вместе с тобой.

Люк снова опускает голову и бредет в часовню. Он прекрасно знает, что ждет его там, и для остальных это тоже не секрет. Братья и Сестры поспешно рассыпаются в разные стороны, как будто всем срочно куда-то понадобилось.

Бекки берет Эймоса под руку и уводит. Нейт откидывает задний борт пикапа и принимается разбирать пакеты и коробки. Я подхожу в тот момент, когда он выгружает ящик консервированных помидоров. В быстро сгущающихся сумерках хорошо заметны мышцы на его руках.

– Помощь нужна? – осведомляюсь я.

Он широко улыбается, и я рада знакомому ощущению: в животе все тает, кожа вспыхивает огнем.

– Сам справлюсь, – отвечает Нейт. – Можешь идти.

Я киваю, но не ухожу, а продолжаю смотреть, как он ставит ящик на землю и тянется за следующим.

– Вид у Люка был унылый, – отпускаю я замечание.

Нейт пожимает плечами.

– Он мужчина с сильной верой. Точнее, юноша. Небольшая лекция о том, как этой силой управлять, ему не помешает, хотя вообще-то дела духовные не по моей части.

– «Все дела на свете суть духовные, – цитирую я одну из любимых фраз отца Джона. – Чем бы мы ни занимались, это касается Господа».

– Спорить не стану, – говорит Нейт. – Что, вправду хочешь помочь?

Еще как.

– Да.

– Тогда держи. – Он достает из кузова две коробки, обмотанные красно-синим скотчем. – Отнеси это в Большой дом.

Я забираю коробки. Они ужасно тяжелые – я даже сомневаюсь, дотащу ли их вообще, – однако Нейту в этом ни за что не признаюсь.

– Донесешь? – спрашивает он, словно прочитав мои мысли.

– Без проблем.

– Точно?

– Я же сказала – без проблем.

Он вновь улыбается, внутри у меня все взрывается пузырьками газировки, а жар на лице достигает приблизительной температуры поверхности Солнца.

– Отлично, – говорит Нейт. – Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста, – отзываюсь я и разворачиваюсь в сторону Большого дома, отчаянно прижимая к себе ношу. Волокусь по двору, с трудом сохраняя равновесие; с каждым шагом груз все сильнее оттягивает руки. Опускаю взгляд на ярлыки и вижу имя получателя, которому адресованы личные покупки отца Джона: Джеймс Кармел.

После

– Тебе это показалось странным? – уточняет доктор Эрнандес. Он сидит, подавшись вперед, и за время моего рассказа исписал целых четыре страницы. – Я имею в виду чужое имя на ярлыках.

Я киваю.

– Еще тогда? Или только сейчас, после всех событий?

На мгновение задумываюсь.

– Пожалуй, еще тогда. Все понимали причину, но… Да, я подумала, что это странно. База ведь не располагалась где-то в секретном месте.

– Тебе известно, что было в тех коробках?

– Нет.

Доктор Эрнандес делает очередную запись. Я терпеливо жду и никак не комментирую его действия, хотя меня раздражает, что он пишет обо мне прямо в тот момент, когда я сижу в полутора метрах. Такое ощущение, будто он обсуждает меня за моей же спиной. Закончив, он откладывает ручку в сторону и посылает мне ободряющую улыбку.

– У нас еще двадцать минут в запасе, – сообщает он. – Ты не…

– Я в порядке.

До

Следы от ремня на плечах Люка сошли примерно через неделю. Никого из нас не удивляют ни сами отметины, ни тот факт, что Люк даже не пытается их скрывать. Наоборот, он носит эти следы будто знаки отличия, и, пока они постепенно синеют, лиловеют и, наконец, чернеют, он расхаживает по Базе в безрукавках или вообще с голым торсом – так, чтобы все успели разглядеть свидетельства его покаяния.

В пятницу Эймос полон энтузиазма совершить еженедельную вылазку в Лейфилд за покупками.

– Второй раз меня врасплох не застать, – уверяет он всех, кто готов его слушать. – Уж теперь-то я подготовился как следует.

Однако выясняется, что эту готовность – или неготовность – проверять не придется: отец Джон объявляет, что до его особого указания выезжать во Внешний мир запрещается всем без исключения. Эймос явно разочарован, но не произносит ни слова – перечить отцу Джону для него все равно что ослушаться самого Господа Бога. Большинство Братьев и Сестер одобряют это стоическое смирение и сочувствуют Эймосу, лишившемуся возможности совершить благо для всей Семьи. Они воспринимают его реакцию как лишнее доказательство – в котором, впрочем, нет нужды – глубочайшей веры Эймоса и его преданности своим Братьям и Сестрам.

Я с ними не согласна. Подозреваю – даже уверена, – что разочарование Эймоса во многом вызвано той простой причиной, что, вопреки бесконечным жарким заверениям в обратном, ему нравится бывать во Внешнем мире и он с нетерпением ждет пятничного утра, чтобы выехать за ворота на красном пикапе. Своими подозрениями я не делилась ни с кем, даже с Нейтом или Хани, поскольку с формальной точки зрения это ересь. В Первом воззвании ясно сказано, что все Земное царство разделено на священную землю Легиона Господня и Внешний мир, на последователей Истинного пути и прислужников Змея. Только так и не иначе, либо – либо. Но если я права насчет Эймоса (в чем практически не сомневаюсь), то я его не виню. Потому что – и вот это уже стопроцентная ересь – тоже скучаю по Внешнему миру.

В моем детстве, еще до Чистки, мы бывали в нем очень часто, только тогда он еще назывался не Внешним миром, а Городом или Лейфилдом – собственно, это название он на самом деле носит и теперь. Лейфилд, штат Техас. Основан в тысяча восемьсот девяносто пятом году, население – две тысячи сто сорок семь человек.

Отец Патрик, чье имя я даже вспоминать не должна, не то что произносить вслух, каждый день, кроме воскресений, возглавлял колонну из трех машин, на которых мои Братья и Сестры отправлялись в Город. Я всегда ехала во второй вместе с Лиззи и Бенджамином: до своего Исхода они были мне лучшими друзьями в целом свете. Мама Лиззи парковала машину перед адвокатской конторой, где работала секретарем, и перед тем, как скрыться за дверями, целовала каждого из нас в лоб и велела не шалить. Мы обещали, что будем вести себя хорошо. Следующие часа три или около того мы ходили туда-сюда по главной улице Лейфилда, раздавали флаеры с приглашением «услышать слово Божье» и с благодарностью принимали любые пожертвования от добрых горожан. Иногда мы продавали поделки, которые мастерили долгими жаркими днями на Базе после того, как мама Лиззи в свой обеденный перерыв отвозила нашу троицу домой: ловцы снов, сплетенные из веточек и лент, сухоцветы в серебряных фоторамках, листки с псалмами, выписанными от руки и проиллюстрированными с помощью разноцветных фломастеров.

Многие просто проходили мимо, особенно те, кто работал и жил в Городе и видел нас каждый день, а порой в наш адрес летели грубости, но в основном люди держались доброжелательно. Жители Лейфилда были – и, несомненно, остаются – по-своему богобоязненными и, как правило, с уважением относились к нашей вере, пускай она и отличалась от их собственной. Когда прошла Чистка и отец Джон объявил, что посещать Внешний мир теперь опасно, я рыдала, пока не уснула, и, уверена, не я одна. После того как мама Лиззи подала заявление об увольнении, ее коллеги из адвокатской конторы испекли прощальный пирог и сказали, что будут по ней скучать. Те из нас, кто следил за событиями, ничуть не удивились, что две недели спустя Лиззи и ее мама стали очередными Покинувшими.

Пророк объяснил, что, несмотря на мнимую любезность и дружелюбие горожан, именно так чаще всего и действует Змей: подсылает волков в овечьей шкуре в ряды верных рабов Божьих, дабы искушать и совращать их. Кто они, недавние обидчики Эймоса? Не из тех ли жителей Лейфилда, что раньше совали мне в ладошку долларовые купюры и восхищались моим красивым платьицем? Они самые, скажет отец Джон.

* * *

Из-за отмененной поездки пятница проходит гораздо скучнее обычного.

Одно из важнейших правил Легиона Господня: на наших складах всегда – всегда! – должен быть трехмесячный запас продуктов на случай, если прислужники Змея возьмут Базу в осаду и попытаются уморить нас голодом. Никто не отощает, если Эймос несколько недель не будет ездить в Город, и все же при обычных обстоятельствах пятница – особенный день не только из практических соображений.

Наряду с предметами первой необходимости вроде топлива и консервированных фруктов Эймос почти каждый раз привозит нам лакомства – пакет-другой вкусного хлеба, печенья, пончиков или конфет в ярких обертках, а примерно раз в месяц еще и несколько мешков одежды из благотворительного магазина на окраине Лейфилда: ботинки в пятнах машинного масла, заляпанные джинсы и рубашки. Конечно, вещи нам достаются изрядно поношенные, но любая обновка всегда в радость.

Можно с уверенностью утверждать, что отец Джон официально не одобряет эту практику – хотя ни в одном из воззваний не упоминается о запрете угощать Брата или Сестру шоколадкой или датской булочкой с яблоком, и вообще каких-то определенных правил насчет этого нет, – однако прекрасно сознает, что время от времени следует позволять Семье мелкие удовольствия, тем самым вызывая в их сердцах еще больше любви. И ведь члены Легиона Господня на самом деле горячо любят отца Джона. Просто обожают.

О жизни Пророка до того, как Господь призвал его в пустыню, почти ничего не известно. Бόльшая часть мужчин и женщин, состоявших в Легионе на момент его появления, уехали во время Чистки, и, хотя в последние, горячечные дни перед тем, как собрать вещи и навсегда покинуть Базу, эти люди говорили много чего дурного и еретического о нем и его прошлом, они уже выставили себя лжецами и притворщиками, так что их никто не слушал.

Те же, кто остался, устоял против искушений прислужников Змея и сохранил веру, знают отца Джона уже без малого восемь лет и в большинстве своем преданы ему всей душой. Самые верные Братья и Сестры считают, что жизнь Пророка до того, как он был призван, не имеет значения, и обсуждать ее публично взялись бы с той же вероятностью, с какой облили бы себя бензином и чиркнули спичкой.

Тем не менее слухи ходят, пусть и редкие и исключительно шепотом. Говорят, будто бы до появления на Базе отец Джон был музыкантом то ли в Лос-Анджелесе, то ли в Сан-Франциско; что он был странствующим проповедником, который посвятил себя поиску Истинного пути и в итоге был вознагражден за свою неиссякаемую веру; что он был пьяницей или даже преступником, погрязшим во грехах, а потом Спасшимся. В каком-то возрасте я поняла, что при детях взрослые говорят одно, а между собой – другое, и с тех пор начала держать ушки на макушке. В общем, наслушавшись историй – и этих, и разных других, – я пришла к простому и неоспоримому выводу. Никто достоверно не знает, кем был отец Джон до того, как стал отцом Джоном. Он просто есть, и все.

Когда выяснилось, что Эймос в город не едет, я побрела восвояси. Сегодня я снова должна трудиться в огороде, однако приступать к работе не рвусь и медленно иду через центральную часть единственного дома, какой с рождения знала.

База – так ее называли всегда, задолго до Чистки, – включает в себя более двух дюжин строений. Среди них часовня (под этим скромным названием имеется в виду церковь на две сотни сидячих мест), Большой дом, где живет отец Джон с женами и детьми, два Г‑образных дома, стоящих аккуратными квадратами, два длинных ряда деревянных бараков, Холл Легионеров, кухня со складами и россыпь различных хозяйственных построек, от низеньких сарайчиков до высоких сооружений размером с хороший амбар.

Заметив на дальнем конце двора Нейта, шагающего к огороду, я ускоряюсь и перехожу на бег. Внутренний голос шепчет, что я выгляжу жалко, в буквальном смысле гоняясь за этим человеком, но я велю голосу умолкнуть, потому что не делаю ничего предосудительного и его мнение меня не волнует. Правда такова: между мной и Нейтом никогда ничего не было и совершенно точно не будет.

Я всегда это знала, с того дня, как Нейт пришел на Базу. И не последнюю роль играет тот факт, что меньше чем через год я выйду замуж за отца Джона. Я же не дурочка и все понимаю. С другой стороны, мои чувства к Нейту – сплошная неразбериха, пазл, в котором кусочки никак не складываются. Нейт, в отличие от некоторых моих взрослых Братьев, однозначно видит во мне младшую сестренку, что и печалит меня, и одновременно радует – ну, чаще радует. Он ни разу не пытался проскользнуть в мою комнату после отбоя и, разумеется, ни за что бы не пошел на это, хотя порой я лежу без сна, терзаясь надеждой и чувством вины, пока за окном на востоке не забрезжит рассвет.

После отбоя я могу не беспокоиться не только насчет Нейта, но и насчет всех прочих мужчин, которые ходят к Элис, Стар, Лайзе и другим, более привлекательным Сестрам. Вообще-то ночные визиты запрещены – в Третьем воззвании сказано об этом четко и ясно, там же говорится и о наказании, – однако они все равно продолжаются, а ключи от спален есть только у Центурионов, и они просто не посмели бы впустить кого-то к моим Сестрам без разрешения Пророка.

Моя дверь всегда заперта до восхода солнца. Полагаю, отец Джон пришел бы в ярость, узнай он, что кто-то хоть пальцем дотронулся до одной из его будущих жен. Это-то и удерживает моих Братьев. Во всяком случае, я убеждаю себя, что все дело в правилах, хотя мама постоянно советовала мне быть поосторожнее со старшими Братьями, поскольку в обществе красивых девушек у мужчин в голове что-то перещелкивает, после чего они разом глупеют и ведут себя непредсказуемо.

Однажды я спросила ее, перещелкивало ли в голове у моего отца, и она ответила: нет, не перещелкивало, просто он сам по себе был глуп и непредсказуем. От этих слов у меня защемило сердце, но ведь мама хорошо знала отца, а я не знала вовсе, поэтому, видимо, мне стоит положиться на ее мнение. И еще мне было приятно, что она назвала меня красивой, пускай и не впрямую. Ладно, не важно.

Нейт слышит, как я приближаюсь, и оборачивается, на его лице та самая улыбка, от которой мое сердце всякий раз начинает биться вдвое чаще.

– А, Мунбим, – говорит он. – Я догадался, что это ты.

– Каким образом?

– У тебя особенные шаги. Они всегда очень серьезные – так сказать, убедительные.

Моя улыбка сменяется озадаченным выражением.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю, – пожимает плечами Нейт. – Сама как-нибудь послушай.

– Это вряд ли.

Нейт фыркает и кивает.

– Понимаю. Не хочешь помочь мне собрать огурцы?

– Легко. – Я подстраиваюсь под его шаг, и мы идем к западной изгороди. Жаркое солнце висит прямо над нашими головами, заливая Базу таким ярким светом, что буквально все кажется совершенно новым, и внезапно – резко, как удар под дых, – я осознаю едва ли не самую суровую истину: я была здесь счастлива. Долго и по-настоящему.

Что бы ни внушал нам отец Джон, База отнюдь не рай и никогда и ничем его не напоминала. Но в моей жизни, как и у каждого из нас, было время, когда я, еще совсем ребенок, охотно верила почти всему, что слышала, если это называли правдой. Для меня, в отличие от большинства (а то и всех) моих Братьев и Сестер, это время закончилось. И Пророк тут был ни при чем – во всяком случае, тогда. Как любит повторять сам отец Джон, он всего лишь человек, так же склонный к ошибкам и гордыне, как и остальные, и, хотя все мы созданы по образу и подобию Творца, нам все равно не достичь святости: совершенен один лишь Господь Бог. В итоге я практически с самого начала понимала, что слова Пророка не следует принимать за непреложную истину, и с годами это понимание укреплялось во мне все сильнее.

Просто невозможно, чтобы все-все люди в огромном мире за пределами Базы поголовно были плохими, – я знаю это абсолютно точно, как и то, что далеко не каждый из моих Братьев и Сестер хороший человек. Добро и зло, ложь и правда – это крайние точки целого спектра наших характеристик, «либо – либо» не бывает, ведь жизнь не такая простая штука. Люди не так просты, а иначе все было бы куда однозначней.

Думаю, отец Джон это понимает, хоть и не признаёт вслух. Именно поэтому, на мой взгляд, он называет себя только вестником, а не самой вестью. Однако на протяжении долгого времени для меня это не имело значения – я верила, даже когда ставила под сомнение конкретные сказанные им слова.

У меня появлялись вопросы и мысли, с которыми я ни с кем не делилась, зная, что их сочтут ересью, но все еще хранила веру – в него, в моих Братьев и Сестер, в Легион. Пока отец Джон не поступил с моей матерью так, как поступил.

Мы доходим до проволочной сетки, которой обнесен огород.

– О чем размышляешь? – интересуется Нейт. – По монетке за каждую думку?

– Разоришься, – шучу я.

Он улыбается.

– Я знаю, когда у тебя что-то на уме, Мунбим. Давай, выкладывай.

Я киваю, ведь он прав: меня действительно терзает кое-что еще, помимо сладостно-горьких воспоминаний о прежних счастливых днях. То, что не дает мне покоя с прошлой пятницы и о чем я бы не рискнула заговорить ни с кем другим.

– Люк…

– А, этот маленький засранец? – переспрашивает Нейт, и я ошарашенно ахаю, потому что еще никто в Легионе не отзывался так о своем Брате или Сестре. Никто и никогда.

– Нельзя так говорить, – укоряю я и вспыхиваю: должно быть, я сейчас похожа на перепуганную маленькую девочку.

– Можно, если это правда, – еще шире улыбается Нейт. – Можно состоять в Легионе Господнем и все равно быть говнюком. Как ни прискорбно. – Я хихикаю, не могу сдержаться. – Ну и, – продолжает он, – ты же не настучишь на меня Центуриону. Так что там с Люком?

– Он усомнился в отце Джоне. Прямо при всех.

Нейт пожимает плечами.

– И заработал порку. Тебя это беспокоит?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Я набираю побольше воздуха, желая правильно донести свою мысль.

– Он нарывается на неприятности. Ну, Люк. И иногда… иногда кажется, будто он делает это нарочно.

– Ему семнадцать, – замечает Нейт. – Конечно, он делает это нарочно. Люк пытается найти себя в этом мире, свое место в нем, отсюда и выходки. Почему тебя это волнует?

– В прошлый раз тебя здесь не было. А сейчас ситуация похожая, вот и все.

– Ты имеешь в виду чистку?

– Не знаю. Может быть. Да.

– Ты встревожена?

Качаю головой.

– Да нет, просто не доверяю Люку. Извини, Нейт, я не хотела раздувать из мухи слона.

– Все в порядке, – улыбается Нейт. – И не переживай. Люк – противный мелкий засранец, которого давно бы пора приструнить, но если бы я считал, что он в самом деле опасен для отца Джона или кого-то еще, то уже принял бы меры.

– Какие?

Улыбка исчезает с лица Нейта, как будто ее и не было.

– Задушил бы его во сне, – отвечает он. – Ладно, идем. Огурцы сами себя не соберут.

Я выдавливаю кривую усмешку, а по спине бежит мороз. Нейт разворачивается и идет в огород, я чуть приотстаю и двигаюсь следом.

После

Доктор Эрнандес перестал записывать; пока я говорила, он не отрывал от меня взгляда.

– По-твоему, Нейт мог бы сделать так, как сказал? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Нет.

– Почему ты так уверена?

Пожимаю плечами. Я не уверена, не уверена на сто процентов. Я знаю – и сомневаться не приходится, так как я видела это собственными глазами, – что Нейту реально хотелось наподдать Люку, но сейчас лучше промолчу. Тем не менее я искренне считаю, что на убийство Нейт бы не пошел, так что чисто технически я не лгу.

– За ересь наказывали?

– Нет. – А вот это ложь, и такая явная, что я боюсь, как бы мое лицо не залила краска стыда.

– А за нарушение правил?

– Нет.

– Значит, страха никто из вас не испытывал?

Я не отвечаю.

– Мунбим? – Доктор Эрнандес смотрит на меня с прищуром. – Члены Легиона боялись отца Джона?

– Что ты ему рассказала? – тихо, по-змеиному шипит Люк. – Что ты напела Чужаку?

Его лицо в паре сантиметров от моего, я вжимаюсь спиной в стену, а мои Братья и Сестры молча, испуганно взирают на нас. Я вспоминаю слова доктора Эрнандеса о том, что КСВ всегда проходит под наблюдением, и прикидываю, сколько еще это будет длиться, прежде чем кто-то войдет в кабинет групповой терапии и прервет сеанс.

– Ничего, – вру я. – Я начала рассказывать про отца Джона, про то, что Пророк был прекрасным человеком, в сто раз лучше него, но он не захотел меня слушать и отослал. Это все, Люк, клянусь.

Люк делает полшага назад. Долго – не знаю сколько – прожигает меня глазами, потом наконец ухмыляется и проводит костяшками пальцев по моей щеке. Я сдерживаю дрожь.

– Вот и хорошо, – произносит он. – Ты молодец. Они пытаются настроить нас друг против друга – именно сейчас, когда нам важно оставаться сильными. Но у них ничего не получится. Правда же?

Я киваю. Во взгляде Люка все еще сквозит безумие – пляшущий огонек, при виде которого к моему горлу подкатывает тошнота. Точно такой же огонек я видела в глазах отца Джона в самом конце, когда все вокруг полыхало.

– Так-то, – заключает Люк и поворачивается к остальным. – Мы не позволим им ослабить нас. Пророк Вознесся, как и было обещано. Наши Братья и Сестры Вознеслись, как и было обещано. Вы сами видели, как они отправились на небеса, и если думаете, что нас оставили тут по недоразумению, то, значит, вы лжете себе и в ваших сердцах одно лишь притворство. Бог испытывает всех и каждого из нас, и каждый должен доказать свою веру, подтвердить, что он достоин предстать перед Господом и воссоединиться с Семьей. Это понятно?

Слышится робкий шелест голосов – да, понятно, – но и только. Люк недовольно хмурится.

– Не слышу. Вам понятна истина, о которой я говорю?

Снова шелест голосов, чуть громче. Воодушевление, на краткий миг охватившее слушателей, когда Люк говорил о Вознесении, угасло. Возможно, его слова, практически те же, что много лет повторял отец Джон, утратили способность вдохновлять в этой новой реальности – в этом помещении, этом месте, а может, у моих Братьев и Сестер просто иссякли остатки мужества. В огромной комнате под ярким светом флуоресцентных ламп они выглядят теми, кто есть на самом деле: напуганными детьми, очутившимися далеко от дома. Я смотрю на них, и мое сердце сжимается от боли, а потом перевожу взгляд на Люка и понимаю: он видит то же самое. Стиснув кулаки, Люк делает шаг вперед и предпринимает еще одну попытку.

– Знаю, вам сейчас плохо и страшно. Вы тоскуете по родителям. Это вполне естественно, хотя в душе все мы знаем, что этот грешный мир лишь временное пристанище. Но не время впадать в уныние, Братья и Сестры! Здесь и сейчас, в эту минуту, мы должны держаться за веру крепче прежнего, не отступать от учения нашего Пророка и доказать, что достойны Вознестись вслед за ним. Веруйте в него, как веровали всегда. Веруйте, и, обещаю, он нас не подведет.

Уиллоу начинает хныкать. Я нисколечко не виню ее – девчушке всего десять, и она стояла за спиной матери, когда пуля снесла той часть черепа. Полагаю, в этот самый момент ей трудно держаться за веру, что бы там ни говорил Люк.

Он подходит к Уиллоу, приседает на корточки и, как может, утешает. Доброта никогда не была свойственна Люку, однако он старается, и, с неохотой признаю я, это уже кое-что. Через минуту-другую Уиллоу перестает плакать, но ее личико все так же искажено горем. Как можно рассчитывать, что она поймет произошедшее на ее глазах? Разве хоть кто-нибудь сумеет помочь ей преодолеть этот кошмар?

Люк берет Уиллоу за руки.

– Отец Джон научил меня особым вещам, – вполголоса говорит он. – Тайным способностям. Тайным силам. Прислужникам Змея их не распознать. Если в скором времени мы не Вознесемся, я прибегну к этим силам. Воспользуюсь ими, освобожу всех нас отсюда, мы переберемся в другое место и будем ждать того дня, когда Пророк призовет нас к себе.

Уиллоу кивает, на ее губах появляется слабая улыбка.

– Трепло ты, Люк, – не выдерживает Хани. – Перестань ей врать.

Улыбка Уиллоу исчезает, девочка поднимает взор на Люка, в широко распахнутых глазах – сомнение. Однако Люк ее даже не замечает, его взгляд прикован к Хани.

– Сама увидишь, – говорит он. – Причем очень скоро. Ты и не представляешь, на что я способен.

– Ошибаешься, – возражает Хани. – Я тебя насквозь вижу.

Люк зловеще улыбается, затем снова переключает внимание на Уиллоу.

– Не слушай ее. Все будет замечательно. Бояться нечего.

Я пристально смотрю на него. Смотрю и не говорю ни слова. Ни единого слова. Потому что все не так. Даже сейчас, после пожара, града пуль и моря крови, нам есть чего бояться. Есть кого бояться. И прямо сейчас он стоит передо мной.

После

В две минуты одиннадцатого доктор Эрнандес открывает дверь «Кабинета для интервью № 1», но не проходит к столу, как обычно, а стоит на пороге и адресует мне широкую улыбку, которая смотрится не слишком убедительно.

– Доброе утро, Мунбим, – здоровается он. – Как дела?

– Нормально, – отвечаю я. Мои брови собираются в складку. – Вы не собираетесь заходить?

– Собираюсь, конечно, – произносит он все с той же приклеенной улыбкой. – Только, если не возражаешь, сегодня наш сеанс пройдет немного иначе. Помнишь, я говорил, что с тобой планируют пообщаться и другие люди?

Я ощущаю укол беспокойства.

– Помню.

– Отлично. Здорово. Гм, так вот. Один из них хотел бы побеседовать с тобой прямо сейчас. Что думаешь?

– И кто же это?

– Агент Эндрю Карлайл, – сообщает доктор Эрнандес. – Он из ФБР. Знаешь, что такое ФБР?

«ОН ИЗ ФЕДЕРАЛОВ! – взрывается в моей голове голос Пророка. – ПРАВИТЕЛЬСТВО! ФЕДЕРАЛЫ! НИЧЕГО НЕ ГОВОРИ! БЕГИ ОТТУДА! УНОСИ НОГИ!»

Я мотаю головой. Доктору необязательно знать, что отец Джон едва ли не каждое воскресенье клеймил агентов ФБР и сотрудников всех прочих госорганов как прислужников Змея.

– ФБР расшифровывается как «Федеральное бюро расследований», – поясняет доктор Эрнандес. – Туда передают самые серьезные дела – тяжкие преступления, более масштабные и сложные, чем те, которыми занимается обычная полиция. Важно с самого начала понимать: он просто задаст тебе несколько вопросов, и это вовсе не означает, что тебя в чем-то подозревают. Никто не заставит тебя отвечать, если ты не захочешь, однако, если ты согласишься поговорить или хотя бы выслушать вопросы, это очень поможет в расследовании того, что случилось с твоими братьями и сестрами. Кроме того, лично я считаю, что тебе это тоже пойдет на пользу.

– Зачем ему говорить со мной? – спрашиваю я. – Я ничего не знаю.

– Он лишь расспросит о том, что ты видела. Во время пожара и до этого. Так что скажешь? Согласна пообщаться?

– Разве у меня есть выбор?

– Выбор всегда есть, – веско говорит доктор Эрнандес. – И все же твое содействие во многом облегчит и нашу с тобой работу. Конечно, звучит похоже на торг, а может, так оно и есть, однако это правда.

– Квипрокво, – шепчу я.

Доктор Эрнандес хмурится.

– Именно. Откуда тебе известна эта фраза?

Узнала от Хорайзена. Еще в детстве, когда нам разрешалось учиться новому.

Я качаю головой.

– Не помню. Наверное, слышала где-то.

– Значит, ты поговоришь с ним? С агентом Карлайлом?

– Ну да, – пожимаю плечами я.

На лице доктора Эрнандеса вновь появляется улыбка, такая же широкая и неубедительная, он выскальзывает в коридор и плотно закрывает за собой дверь. Я буравлю ее глазами, пытаясь унять колотящееся сердце.

Спокойно. Ты единственная, кому известна правда, и заставить тебя говорить они не могут. Они ничего не знают. Просто сохраняй спокойствие.

Доктор Эрнандес возвращается в кабинет, следом входит мужчина с пластиковым стулом в руках. Он выше психиатра, у него темные волосы, аккуратно зачесанные на боковой пробор, и синие глаза, ярко выделяющиеся на загорелом лице – видимо, этот человек много бывает на свежем воздухе. На нем белая рубашка и темно-серый костюм. Он опускает стул на пол и кивает мне.

– Мунбим, это агент Карлайл, – представляет его доктор Эрнандес.

– Приятно познакомиться, – говорит – прислужник Змея – вошедший. – Как себя чувствуешь сегодня?

– Хорошо. – Гляжу на него и стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – А вы?

– Прекрасно, – отзывается он. – Спасибо, что поинтересовалась. И что разрешила прийти.

Как будто у меня был выбор.

– Без проблем.

Доктор Эрнандес выкладывает на стол свои блокноты и ручки, а агент Карлайл тем временем снимает пиджак и накидывает его на спинку стула. Когда он оборачивается, я замечаю у него под мышкой черный предмет неправильной формы, и меня как будто переклинивает: я понимаю, чтό это. Краткий миг я просто смотрю на предмет, а в следующую секунду с вытаращенными от ужаса глазами перелезаю через спинку вишневого дивана. Ушибаю забинтованную кисть о стену – боль просто жуткая, но я ее не почти не чувствую, потому что из горла рвется крик – вопль, который я сдерживаю последним, невероятным усилием воли.

– Мунбим? – моментально реагирует доктор Эрнандес, его голос напряжен от тревоги. – Что такое? В чем дело?

Я трясу головой. Если только я открою рот, вопль вырвется наружу, ведь перед глазами у меня маячит пистолет агента Карлайла, а в ушах стоят грохот автоматных очередей, свист пуль и крики моих Братьев и Сестер. Меня окутывает едкий запах гари, все кружится, и внезапно я сознаю, что вот-вот грохнусь в обморок.

Доктор Эрнандес оглядывается по сторонам – выискивает, что же я такого увидела, что заставило меня искать укрытия. Внезапно его глаза широко распахиваются, он вскакивает и за плечи выдергивает агента Карлайла из-за стола.

– Какого черта? – восклицает тот, побагровев от возмущения. Он хочет вывернуться, однако психиатр, не ослабляя хватки, толкает его к двери. Агент Карлайл сопротивляется и негодует, пока доктор Эрнандес не шипит ему в ухо:

– Оружие, идиот!

Лицо агента Карлайла заливает смертельная бледность, он замирает, а затем покорно дает вытолкать себя в коридор. Выйдя вслед за ним, доктор Эрнандес хлопает дверью, но замок не срабатывает, и она остается чуть приоткрытой. Я гляжу в тонкую щелочку, а сердце в груди бухает, и до меня вдруг доходит, что я давно не дышу.

В животе как будто бетонная глыба. Я продолжаю смотреть через дверную щелочку на полоску серого коридора, сосредотачиваю на ней все свое внимание и приказываю себе успокоиться. Бесконечно долгую секунду стоит тишина и ничего не происходит, но после мне удается со свистом втянуть тонкую струйку воздуха, и оцепенение едва заметно, самую малость спадает. Может, дело обойдется и без обморока. Я вдыхаю глубже, снова и снова. Тяжесть в груди и шум в ушах проходят, я слышу из коридора приглушенные голоса.

– Боже правый, вы о чем вообще думали? – резко, холодно спрашивает доктор Эрнандес. – Неужели вам нужно объяснять, почему являться с оружием на сеанс психотерапии недопустимо? Скажите же, что вы сами все понимаете.

– Да ни о чем я не думал, – отвечает агент Карлайл. – Это привычка, ясно? Утром надеваю кобуру, вечером снимаю. Сожалею, что так вышло.

– Сожалеете, – повторяет доктор Эрнандес. – Ладно. Отлично. Можно задать вам вопрос?

– Конечно.

– Вы хоть представляете, через что прошла эта девочка? Вы ведь читали отчеты, так? Понимаете, чтό она видела?

В пустой комнате я морщусь от досады. С одной стороны, меня коробит, что обо мне говорят как о подопытном кролике, а с другой стороны, приятно, что доктор Эрнандес так бурно реагирует, защищая мои интересы. Я давно не ощущала ничьей поддержки, не испытывала ее даже на краткий миг.

– Хорошо, хорошо, – бормочет агент Карлайл. – Уже снимаю. Видите?

– Не забудьте сделать это перед тем, как прийти в следующий раз, – напоминает психиатр. – Буду предельно откровенен, агент Карлайл. Если я сочту, что ваши действия – любые – ставят под угрозу прогресс в реабилитации Мунбим, то не премину доложить об этом вашему руководству. Я не шучу.

Повисла долгая тишина. Я сижу на краешке дивана, навострив уши.

– Все верно, – признает агент Карлайл. – Виноват. Этого впредь не повторится.

– Благодарю, – говорит доктор Эрнандес, и в его интонацию отчасти возвращается характерная теплота. – Просто помните, где находитесь и где побывала она. Она сильнее, чем я смел надеяться, и все же не стоит недооценивать серьезность ситуации. Ее состояние крайне неустойчиво.

– ПТСР?[2]

– Я еще не закончил первичную оценку. Пока ничего не исключаю, в том числе ПТСР. Так что будьте поделикатнее, хорошо?

– Я вас понял. – Агент Карлайл тяжко вздыхает. – Ей столько же, сколько моей дочери. Ну, может, полгода разницы. Вы в курсе?

– Примите это как факт, – сурово произносит доктор Эрнандес. – Думайте трезво. Не стоит приплетать сюда ваши личные переживания и опыт, это не поможет ни вам, ни ей.

– Я работаю в ФБР восемнадцать лет. – Я почти слышу в голосе агента Карлайла улыбку. – Вы знали? За это время я провел более семисот интервью.

– К чему вы клоните?

– Ни к чему. Просто решил, что вам может быть интересно. Ну что, возвращаемся?

Длинная пауза. Что происходит за дверью? Они играют в гляделки? Доктор Эрнандес тянет с ответом, потому что размышляет или потому что хочет показать, кто тут главный? Молчание может служить оружием, если верно его использовать: оно заставляет людей нервничать и говорить чего не следует, лишь бы прервать тишину. Отец Джон сознавал силу молчания очень хорошо.

– Ладно, – в конце концов молвит доктор Эрнандес. – Идемте.

Я торопливо принимаю обычную позу – съеживаюсь в углу дивана, подтянув коленки к груди, – а в голове множатся вопросы.

Что такое ПТСР? И что значит «Ее состояние крайне неустойчиво»? Меня ждет нервный срыв?

Дверь распахивается. Опустив взгляд на ручку, доктор Эрнандес недовольно хмурит брови, но я смотрю на него с выражением, как мне хочется верить, полнейшей невинности. Он ненадолго задерживает взор на мне, после садится. Агент Карлайл делает то же самое – кобуры под мышкой уже нет – и глядит мне в глаза.

– Прости, пожалуйста, – говорит он. – Я как-то не подумал. Ты, наверное, пистолетов насмотрелась на всю жизнь, да?

Я киваю.

– Это больше не повторится.

– Ничего страшного, – говорю я. – Просто я не ожидала.

– Разумеется не ожидала, – встревает доктор Эрнандес. – Твоя реакция абсолютно оправданна.

– Прости, – повторяет агент Карлайл.

– Все нормально, – отвечаю я. – Это ведь «Глок‑22»?

Его глаза расширяются от удивления.

– Что-что?

– Пистолет у вас в кобуре. Похож на «Глок‑22».

– Верно, – подтверждает он.

Доктор Эрнандес хмурится.

– Едва ли это направление беседы…

Агент Карлайл подается вперед.

– Разбираешься в оружии?

Даже не догадываешься насколько.

До

С утра по понедельникам, средам и пятницам и после обеда в субботу у нас тренировки. Это одно из двух регулярных мероприятий в Легионе (второе – это воскресная утренняя проповедь отца Джона), присутствовать на которых строго обязательно; тренировка важнее любых других дел на Базе, даже самых неотложных, важнее даже болезни. Я видела, как мои Братья и Сестры теряли сознание в гриппозном жару, но, едва их приводили в чувство, кое-как поднимались на ноги и со свирепой решимостью на лицах продолжали упражняться.

Тренировка всегда начинается с наставлений отца Джона: он напоминает нам о зле, притаившемся снаружи, во Внешнем мире, и о том, как ужасны враги, с которыми нам предстоит сразиться. Когда наступит Конец света, вещает Пророк, мерзкие демоны – крылатые, клыкастые и покрытые чешуей – восстанут из-под земли и примут облик тех, кого мы любим; нам также стоит ожидать уродливых тварей с дюжиной голов, что плюются огнем и намертво выжигают почву под собственными копытами. Когда же грянет Последняя битва, Господь наделит верных Ему силой, дабы сокрушить силы тьмы, и, как только победа будет одержана, мы Вознесемся на столпах света и воссядем подле Него.

Однако до этого славного дня необходимо защищаться и от других врагов, врагов в человеческой шкуре, гнусных, растленных грехом. Говоря о них, отец Джон неизменно брызжет ядом. Федералы.

Само собой, все, кто работает на правительство, – это прислужники Змея, но послушать отца Джона, так по мерзости они почти не уступают своему повелителю. Крысы в человеческом теле, бездушные чудовища, которые ненавидят Господа и делают все, чтобы сбить добропорядочных мужчин и женщин с Истинного пути. При первой возможности они не задумываясь убьют меня и любого из моих Братьев и Сестер, и для них нет ничего слаще, чем заточить нас в темницу и пытать до скончания веков. У федералов много обличий – ФБР, БАТОВ[3], ЦРУ, Управление шерифа, полиция, Налоговое управление, МНБ[4], – но все это головы одной гидры, монстра, повсюду простирающего свои щупальца с единственной целью: установить владычество Змея на всей земле.

Я иду по двору к Большому дому. Особо не спешу, хоть и вижу, что бόльшая часть Семьи уже собралась на стрельбище позади дома, а опоздать на тренировку – значит гарантированно схлопотать наказание. Но все и без того глазеют на меня – из-за мамы и Нейта обо мне ходят пересуды, – и если сейчас я даю лишний повод к осуждению, то и пусть.

Я огибаю Большой дом и присоединяюсь к толпе. Хани бросает на меня взгляд и улыбается – она и не догадывается, как дорог мне этот знак, – но все остальные, кажется, не замечают моего опоздания. На пятачке перед стрельбищем отец Джон уже начал свою лекцию – с суровым прищуром он описывает, что конкретно сделают с нами федералы, если мы хоть на миг потеряем бдительность.

Стоит нам оказаться во Внешнем мире, вне защиты отца Джона, как федералы засекут нас с вертолетов и расстреляют из огнеметов. Детей и младенцев они убьют, расчленят, а куски поджарят на адском пламени и съедят. Женщинам Легиона федералы запустят под кожу паразитов, которые сожрут их плоть изнутри. Федералы отрубят нам руки и ноги, зашьют рты и будут глумливо хохотать, глядя, как мы умираем голодной смертью.

К тому времени, когда отец Джон заканчивает речь, некоторые из моих младших Братьев и Сестер тихо плачут. Малыши безмолвно роняют слезы, а их родители стоят с напряженными лицами. Слабости в Легионе Господнем не терпят. Я украдкой поглядываю на Хани: она пристально смотрит на Пророка, и ее выражение совершенно непроницаемо. Лекция завершена, пора приступать к тренировке.

Стрельбище расположено на максимальном удалении от главных ворот, от любопытных взглядов его заслоняют Большой дом, сад и ряд хозяйственных построек. Жизненно важно – отец Джон постоянно повторяет эти слова, – чтобы враги до самого последнего момента не подозревали, как хорошо мы подготовлены.

Центурионы вооружены постоянно, но, кроме них, иметь оружие не разрешается никому. При отце Патрике едва ли не у каждого в Легионе имелся под рукой как минимум карабин, однако после Чистки все изменилось – и это, и многое другое. Теперь на тренировках мы стреляем из оружия, которое хранится под замком в подвале Большого дома. Его выдает нам Эймос, тщательно пересчитывая стволы в начале и конце занятия.

Почти час мы отрабатываем навыки стрельбы. Целями служат грубо намалеванные на деревьях подобия мужчин и женщин с надписью «ФБР» на груди, круглые стрелковые мишени, консервные банки, бутылки, пластиковые тарелки и вообще все, что есть в хозяйстве. Грохот стоит оглушительный, а пороховой дым, густой и горький, царапает горло.

В нашем арсенале пистолеты «Глок» – семнадцатый и двадцать второй, «Пустынный орел», SIG Sauer Р226, «Беретта» калибра 9 мм, пистолет-пулемет МР5, револьверы «Смит и Вессон» сорок пятого калибра, винтовки AR‑15, М4 и М16, двустволки «Ремингтон», автоматы Калашникова и десятки других видов оружия. Детей до восьми лет к стрельбе не допускают, но присутствовать обязаны все, независимо от возраста. Уверена, большинство моих младших Братьев и Сестер назовут двадцать шесть моделей огнестрельного оружия раньше, чем выучат двадцать шесть букв алфавита.

Я смотрю в прицел М4 – винтовки, которую, помнится, в первый раз еле-еле сумела поднять, – и кладу палец на спусковой крючок. Чтобы уменьшить отдачу, переношу вес на опорную ногу, приклад упираю в плечо. Когда я снова и снова нажимаю на крючок, моя рука практически неподвижна. Выстрелы звучат металлическим барабанным боем, и после каждого в воздухе разлетаются ошметки древесной коры.

Опустошив магазин, перезаряжаю винтовку. Мой взгляд падает на отца Джона: он стоит под белым дубом у края западных грядок и со снисходительной гордостью взирает на свою Семью. Я вдруг остро сознаю, на что способно оружие, которое я сейчас держу в руках, и пронзившая меня мысль до того крамольнее любой ереси, что я мгновенно ее отгоняю – не дай бог кто-то успеет все прочесть по моему лицу.

Когда тренировка по стрельбе заканчивается, Эймос собирает оружие и уносит его в Большой дом, а мы тем временем приступаем к боевой подготовке. Весь Легион разбивается на пары – соперников выбирает лично отец Джон – и в течение трех минут отрабатывает навыки рукопашного боя. Использовать можно что угодно: кулаки, ногти, зубы, ноги, камни, деревяшки. Эта тренировка тоже обязательна для всех, но, в отличие от стрельбы, в драке изображать видимость не получится. Когда ты палишь по деревьям, чей-то внимательный взгляд, может, и заметит, что твои пули не попадают в цель, однако, если желания стрелять нет, можно просто не стараться. В боевой подготовке все иначе. Если Центурион заметит, что ты щадишь противника, тебя выставят на всеобщее обозрение и сделают из тебя показательный пример. В Легионе Господнем нет места жалости, как нет места слабости и неповиновению – все три греха жестоко караются, и если ты не идиот, то понимаешь это очень быстро.

Отец Джон шепотом называет Центурионам имена соперников в парах и наблюдает, как нас ставят в две линии лицом друг к другу. Сегодня напротив меня Люси, одна из самых добрых и милых девочек во всем Легионе. И это никакая не случайность. Только слабоумный не догадается, что происходит на самом деле: отец Джон проверяет – при всех, – готова ли я причинить вред дорогому мне человеку просто потому, что Пророк отдал такой приказ. Не вышла ли из подчинения. Можно ли мне еще доверять. Меня как будто судят, не предъявив обвинений, хотя все они мне известны. Мама. Нейт.

Люси всего двенадцать, она на добрую голову ниже меня и весит килограммов тридцать пять – тридцать шесть, не больше. Я могу вырубить ее за пять секунд, и именно так мне следует поступить – разделаться с этим мерзким заданием как можно скорее, причинив Люси минимум боли – но я не хочу. Я не стану так делать.

Я стараюсь скрывать свои эмоции – и вроде бы мне это удается, во всяком случае бόльшую часть времени, – и все же я страшно злюсь на Нейта, на маму и на себя. Моя злость острая и жгучая, а голова полна отвратительных мыслей, из-за которых, как меня приучили верить, я обречена гореть в аду, и, пускай даже я понимаю, что многое изменилось – изменилась я сама, – где-то в глубине души до сих пор живет моя прежняя личность, и та прежняя «я» до сих пор истово верит в неотвратимость кары за мысли, что возникали у меня, когда я, держа в руках винтовку М4, глядела на отца Джона, и за все остальные думы, которые по ночам не дают мне уснуть и отравляют сны.

Чушь собачья, шепчет внутренний голос, ты не… Я велю ему замолчать. Я действительно заслуживаю наказания, пусть даже об этом не знает никто, кроме меня. Я злюсь, мне страшно и одиноко, и неизвестно, что будет дальше.

Но прямо сейчас я хочу почувствовать хоть что-нибудь. Поэтому, когда Беар командует: «Начали!» – и Люси, подскочив ко мне, делает пробный замах в мою сторону, я не шевелю ни единым мускулом. Наоборот, я позволяю ее кулачку вмазать мне по носу – и наслаждаюсь взрывом боли в черепе. Из глаз моментально брызжут слезы, в горле появляется медный привкус крови. Сквозь пелену слез я вижу панику на лице Люси, однако бояться ей нечего: давать сдачи я не намерена. Я стою неподвижно, как статуя, дожидаясь, пока она сообразит, в чем дело, а потом пропускаю удар за ударом.

Третий, гораздо сильнее предыдущих, лишает меня равновесия. Я пячусь и, запутавшись в собственных ногах, падаю навзничь. Люси стоит надо мной, ее обычно кроткое личико искажено животной агрессией, примитивным удовольствием от причинения боли другому живому существу. Я смотрю на нее и улыбаюсь, но мой рот полон крови, и из-за этого улыбка, должно быть, вызывает ужас, потому что глаза Люси расширяются, и на мгновение она снова становится собой, пока Джейкоб Рейнольдс не отшвыривает ее в сторону и не вперяет в меня взгляд, полный ярости.

– Вставай, – шипит он.

Все остальные прекратили бой. Отец Джон наблюдает за мной из-под ветвей белого дуба, но без гнева, а скорее с любопытством. Я медленно поднимаюсь на ноги и остро сознаю, что привлекла всеобщее внимание.

– Будешь так валять дурака, когда настанет Конец света, и ты труп, – угрожающе произносит Джейкоб. – Слышишь? Ты не Вознесешься, не займешь место подле Всевышнего, а просто сдохнешь, и твоя душа отправится в ад. Этого хочешь?

Несколько секунд я смотрю на него, потом едва заметно качаю головой. Он тычет пальцем в Люси, чьи глаза молят о прощении. Мне хочется объяснить ей, что ее вины нет, что она не сделала ничего плохого, но мои слова лишь усугубят ситуацию.

– Думаешь, ты оказываешь ей услугу, отказываясь драться? – требует ответа Джейкоб. – Думаешь, защищаешь ее? Как бы не так! Если она не научится сражаться, получать травмы, падать, вставать и сражаться снова, Господь не направит ее во время Последней битвы, и она окажется там же, где и ты, – в аду. Ты ей вредишь.

Я сплевываю кровь, а когда снова поднимаю глаза на Джейкоба, то как будто вижу его – по-настоящему вижу – впервые. Передо мной стоит жирный злобный урод; сама не понимаю, с чего я вообще его когда-то слушала?

– Ударь ее.

– Нет.

Толпу моих Братьев и Сестер облетает явственный вздох изумления: никто не смеет так разговаривать с Центурионом, даже паршивая овца вроде меня. Никто.

Сузив глаза, Джейкоб делает шаг вперед.

– Либо ты ее ударишь, либо я.

– Мунбим, – дрожащим шепотом произносит Люси, – пожалуйста. Пожалуйста, ударь меня.

– Нет! – выкрикиваю я.

Джейкоба перекашивает. Он оглядывается по сторонам – лицо заливает смесь растерянности и гнева, – затем снова переводит глаза на меня.

– Даю тебе последний шанс, – рычит он.

– Катись к черту, – отвечаю я.

Во дворе повисает гробовая тишина. Долго, бесконечно долго Джейкоб молчит и только таращится на меня, побагровев лицом; грудь под джинсовой рубашкой вздымается и опадает. Потом – гораздо проворнее, чем можно было ожидать от такого жирного, обрюзгшего увальня, – он поворачивается налево и с размаху бьет Люси по лицу кулаком, отчего та подскакивает. Раскинув ноги и руки, она летит вверх тормашками, грохается на землю и визжит.

– НЕ-ЕТ! – кричу я и бросаюсь вперед, готовая вонзить пальцы в студенистую мякоть глазных яблок Джейкоба и вырвать их из глазниц. И это мне почти удается. Почти. Лоунстар перехватывает меня и отшвыривает в сторону, выбив из легких весь кислород – воздух со свистом выходит из меня, точно из лопнувшего шарика. Я ударяюсь головой о твердый грунт, перед глазами вспыхивает целая россыпь звезд, а Лоунстар уже рывком ставит меня на ноги и выкручивает за спиной руки. К нему подбегает Беар, и вдвоем они легко поднимают меня, крепко держа за запястья и лодыжки. Я сопротивляюсь, выкрикиваю ругательства и требую свободы – во имя всего святого! – но они лишь молча уносят меня со стрельбища.

Мои Братья и Сестры едва не налетают друг на дружку, спеша расступиться, причем все старательно отводят глаза, пока я продолжаю сыпать проклятьями, визжать и завывать. Отец Джон под белым дубом провожает меня взором, полным глубочайшего разочарования.

Когда меня уносят за угол Большого дома, в нагретом воздухе раздаются чудовищные звуки ударов и стонов: Джейкоб преподносит Люси урок, который отказалась дать я.

После

Я умолкаю. Лица двоих мужчин за письменным столом заливает бледность. Я не удивлена, хотя, уверена, именно этого рассказа агент Карлайл – да и доктор Эрнандес, чего уж там, – от меня и ждал: рассказа о жестокости, наказаниях и «пушках». Кровавые истории редко хорошо заканчиваются, зато практически всегда делают сюжет интереснее.

– Когда произошел случай с твоей подругой? – тихо, сдавленно спрашивает агент Карлайл.

– За три дня до пожара.

– То есть эта тренировка в Легионе была последней?

Я чувствую, как вдоль позвоночника ползут мурашки. Об этом я как-то не думала.

– Получается, да.

– Ты утверждала, что за нарушение правил вас не наказывали. – Голос доктора Эрнандеса звучит почти по-детски, как у подростка, который старается не дуться, и я еле сдерживаю смех. – Что мужчины и женщины в Легионе не испытывали страха. Почему ты так сказала?

Я пожимаю плечами. Я могла бы ответить честно: я не доверяла ему, когда он задал свой вопрос, и не вполне доверяю до сих пор, – но какой мне от этого прок?

Он бросает на агента Карлайла взгляд, в котором – на долю секунды – мне мерещится какая-то странная ревность, затем что-то долго царапает в одном из блокнотов. Когда наконец доктор Эрнандес поднимает глаза на меня, его лицо – это вновь лицо профессионала, лишенная эмоций маска.

– А ты? – спрашивает он. – Чем все закончилось для тебя?

– Беар и Лоунстар заперли меня в моей комнате. Я думала, как только тренировка закончится, меня отведут в Большой дом, но этого не произошло. Беар выпустил меня, когда колокол зазвонил к ужину.

– Как считаешь, почему тебя не наказали?

Пожимаю плечами.

– Может, отец Джон решил, что это будет плохо выглядеть, учитывая, что я одна из его невест. А может, еще обдумывал, как со мной поступить, а тут началось все остальное. Не знаю.

Доктор Эрнандес делает пометку, после кивает.

– Ты несколько раз упомянула Центурионов. Расскажешь о них поподробнее?

Я тоже киваю.

– Так отец Джон называл четверых членов Легиона, которым доверял больше всего.

– Странный способ он выбрал, чтобы продемонстрировать свое доверие, – вставляет агент Карлайл. – Я имею в виду, в конце. Но, наверное, тебе это известно лучше, чем кому-либо другому.

У меня екает сердце.

– В смысле?

– Я о том, что случилось в Большом доме, – поясняет агент Карлайл, – во время пожара. О том, что ты видела.

Доктор Эрнандес хмурит брови.

– Так, ладно, – говорит он. – Пожалуй, нам стоит…

– Я не заходила в Большой дом во время пожара, – говорю я.

– Точно? – прищуривается агент Карлайл.

– Точно.

Он в упор смотрит на меня. Я заставляю себя не отводить взгляд.

Спокойно, шепчет мне внутренний голос. Он не знает. Никоим образом не может знать. Просто сохраняй спокойствие.

– Ладно, – в конце концов сдается агент Карлайл. – Раз ты так говоришь, я тебе верю.

– Осторожно, – вполголоса предупреждает его доктор Эрнандес.

Агент Карлайл кивает, потом улыбается мне.

– Твой отец был Центурионом, верно?

– Кто вам сказал? – нахмуриваюсь я.

– Это сейчас неважно.

– Для меня важно.

– Почему?

– Меня напрягает мысль, что кто-то рассказывает вам о моей семье.

– Ты…

Во мне вскипает злость.

– Я не идиотка. Может, вы меня и держите за идиотку, но это не так. Если кто и мог рассказать вам, чем занимался мой отец после вступления в Легион, то только те, кто покинул Базу после Чистки. Все остальные мертвы.

Агент Карлайл кивает.

– Все, кроме твоих младших братьев и сестер. И тебя, – добавляет он.

Я прожигаю его взглядом – все-таки подло он поступил. Само собой, он знает больше, чем говорит, оба они говорят не всё – да и пусть, ведь я тоже знаю намного больше, чем рассказываю им. Но вот так резко перевести тему на моего отца (а если они в курсе, что он был Центурионом, то сто процентов успели выяснить и то, что его нет в живых) – это просто жестоко.

– Выходит, о моей маме никаких новостей, зато об отце поговорить вы не против, да? По-моему, это нечестно.

– Согласен, – отвечает агент Карлайл. – Понимаю твою точку зрения.

– Мунбим, я ведь сказал, что не располагаю сведениями о твоей маме, – произносит доктор Эрнандес. – Ты мне не веришь?

Я пожимаю плечами.

– Ладно, – говорит агент Карлайл. – То есть твой отец не был Центурионом?

– Вы сами прекрасно знаете. – Я пытаюсь сдержать бессильную досаду, которая прорывается в голосе, но, кажется, выходит не очень. – Почему вам обязательно надо услышать это от меня?

– Меня больше интересует, почему ты упираешься.

– Так, – снова вступает доктор Эрнандес. – Попрошу вас обоих немного сбавить обороты. Живая дискуссия – вещь полезная, но в драку лезть ни к чему.

– Извините, – коротко бросает агент Карлайл, но я смотрю ему в глаза и раскаяния в них не вижу.

– Мой отец умер четырнадцать лет назад, – говорю я.

Он кивает.

– Я знаю. Мне очень жаль.

– Так какая вам разница, был он Центурионом или нет?

– Мне интересно, влияет ли это на твое мнение о них.

– Нет. Мой отец стал одним из первых Центурионов, когда отец Патрик только учредил эту должность. Тогда Центурионы были другими.

– Другими в сравнении с теми, которые состояли на службе у отца Джона?

Киваю.

– Они изменились после Чистки.

– Но ты вроде бы говорила, что это просто слово, что отец Джон называл так своих самых верных помощников. В то же время только им разрешалось носить оружие, и они молча наблюдали, как Джейкоб Рейнольдс избивает твою подругу Люси, а потом оттащили тебя в твою комнату и заперли там, хотя ты не сделала ничего дурного.

Я медленно качаю головой. Отчаяние охватывает меня со скоростью лесного пожара, грозя вырваться из-под контроля.

– Просто скажите, что конкретно хотите от меня услышать. Так будет быстрее и проще.

– Такой цели никто не ставит, – мягко произносит доктор Эрнандес, – и мне жаль, если на этом сеансе у тебя складывается подобное впечатление. Мунбим, нам важно знать, что ты запомнила, что думаешь и чувствуешь. Конечно, мы хотели бы услышать правду – насколько это возможно, – но уж точно не стремимся к тому, чтобы ты говорила по указке.

Внезапно к глазам подступают слезы. Во взгляде доктора Эрнандеса столько теплоты и сочувствия, что мне хочется кричать, а агент Карлайл смотрит на меня, будто я не живой человек, а ходячая папка с информацией, которую нужно извлечь. Я чувствую, как внутри все клокочет. Ненавижу этих двоих и вообще всех, весь мир ненавижу! Себя в том числе.

«И ЕСТЬ ЗА ЧТО! – взвизгивает отец Джон. – НИКЧЕМНАЯ ПРИТВОРЩИЦА!»

– Не могла бы ты рассказать нам о Центурионах? – просит доктор Эрнандес.

– Я уже рассказала. – Голос у меня дрожит.

– Если не хочешь, ничего страшного. И все же ты о них пока не рассказывала.

– Я не хочу об этом говорить.

На лице доктора Эрнандеса мелькает тень разочарования, мимолетная и едва уловимая, но я успеваю ее заметить.

– Хорошо, – говорит он. – Ничего страшного, да. Продолжим завтра.

Агент Карлайл недовольно хмурится – видно, не привык сворачивать допрос только потому, что фигурант не желает отвечать, – но никак не комментирует решение психиатра.

Доктор ставит портфель на стол и методично складывает в него блокноты и ручки. Управившись, встает.

– Увидимся завтра утром, – говорит он. – Надеюсь, сегодняшний сеанс КСВ пройдет успешно. Я буду наблюдать.

Я все-таки не сдерживаюсь. Пламя, бушевавшее у меня в груди, почти угасло, однако несколько угольков еще тлеют.

– Прямо как Центурион.

Доктор Эрнандес застывает на месте и сдвигает брови.

– Почему?

Я молчу. Он садится за стол рядом с агентом Карлайлом – тот никак не реагирует.

– Если Центурионы были самыми уважаемыми членами Легиона Господня, почему ты рассчитывала оскорбить меня сравнением с ними?

– Потому что вы считаете их плохими, я знаю.

Он кивает, его лоб все так же нахмурен.

– Верно. В точку.

– Случай с Люси произошел перед самым концом, – говорю я. – Когда все уже рушилось. Но так было не всегда. Они не всегда были такими.

Жалкая попытка, шепчет внутренний голос. Ты лжешь самой себе. Кого ты хочешь защитить – их или себя?

– Верю, Мунбим, – говорит доктор Эрнандес. – Правда, верю. Может быть, поделишься, какими они были на самом деле?

До

Без правил не обойтись. Так говорит отец Джон. Без правил жизнь развалится. Однако мало просто установить правила, надо еще сделать так, чтобы они выполнялись. Можно объяснить, что правила действуют на общее благо, обеспечивают безопасность, и многие – пожалуй даже, большинство – будут следовать им в силу своей добропорядочности и понимания того, как устроено общество. Но этого порой недостаточно, потому что не все люди порядочны, не все готовы думать о других. И хотя подчиняться правилам – хорошо и разумно, таким людям нужен для этого дополнительный стимул, а поскольку нельзя всякий раз поощрять человека за то, что он поступил как должно, приходится действовать наоборот: сделать так, чтобы любое нарушение правил влекло за собой последствия.

Вот как это работает в Легионе Господнем. Центурионов всегда четверо, а вообще за всю историю эту должность занимали шесть человек, так как и звание, и сопутствующие ему обязанности даются пожизненно.

Центурионы не носят специальную форму или знаки отличия, но все и так их знают, и не только потому, что на поясе или за плечом у каждого из них оружие. Новые Братья и Сестры, которые более-менее регулярно пополняли наши ряды еще несколько лет после Чистки, в первую очередь усваивали, что слово отца Джона – закон, а во вторую – что Центурионы за этим проследят.

Я слыхала, как кое-кто (обычно те, кто возмущался по поводу наказания за тот или иной проступок) сравнивал Центурионов с полицией из Внешнего мира. Я видела полицейских только по телевизору, когда нам еще разрешали его смотреть, но, по-моему, это совсем не одно и то же. Центурионы никого не выслеживают, не допрашивают, не пытаются обмануть или подставить, всегда держатся скромно, не стараются выделиться. Но если что-то идет не так, если кто-нибудь сбивается с Истинного пути, хоть на мгновение, они появляются как по волшебству. И вершат Божье правосудие. Так, как его толкует отец Джон, разумеется.

Когда мне было двенадцать, один из моих Братьев, Шанти, побил свою четырехлетнюю дочку Эхо ручкой от метлы, когда увидел, что она сидит на полу в кухне и уже поднесла к губам бутылку с отбеливателем. Поднявшийся шум долетел до самых дальних уголков Базы: сухой треск ударов деревянной ручкой, пронзительные крики Эхо, разъяренные вопли Шанти и отчаянные мольбы его перепуганной жены Лены прекратить, прекратить во имя Всевышнего.

Я видела, как Хорайзен и Беар рванули через двор с винтовками в руках и скрылись в кухне. Крики и вопли сделались еще громче, а затем Центурионы выволокли Шанти во двор и потащили к одному из трех металлических ящиков, что стояли в северо-восточной части Базы. Всю дорогу он выл, лягался и вырывался, но Беар и Хорайзен были неумолимы. Они втолкнули Шанти в ящик, захлопнули дверцу и крепко заперли ее на засовы, а затем поспешили обратно на кухню – проверить, в порядке ли Эхо и Лена. В конце концов обе вышли на залитый утренним солнцем двор – бледные, с пятнами крови на одежде.

Шанти продержали в железном ящике десять дней и ночей. Полбуханки хлеба и два литра воды – это все, что ему полагалось в сутки. Днем, когда солнце нещадно палит над пустыней, металлические контейнеры так раскаляются, что к ним не прикоснуться. После заката, когда жара уходит, они остывают и до самого мая, а то и июня могут даже покрываться инеем.

В первый день Шанти буйствовал, рыдал и колотил в стенки ящика. Этот непрекращающийся барабанный бой служил напоминанием, как выглядит – и звучит – правосудие в Легионе Господнем. К обеду второго дня стук перешел в слабое поскребывание примерно раз в час. На третьи сутки из ящика уже не доносилось ни звука.

На исходе пятого дня отец Джон приказал открыть ящик, долго смотрел внутрь, а потом спросил Лену, хочет ли она, чтобы ее мужа помиловали. Лена обвила руками дочурку, крепко прижала к себе и сказала Пророку, что милосердие – удел слабых. Отец Джон поцеловал ее в лоб, провозгласил, что Господь благ, и велел Центурионам снова запереть ящик.

Почти двести пятьдесят часов спустя, когда срок заключения истек, человека, извлеченного из ящика, было не узнать. Шанти не мог самостоятельно передвигаться, его кожа приобрела смертельную бледность и свисала с костей, как у теленка; глаза ввалились и потухли. Он не смел и взглянуть на своих Братьев и Сестер, собравшихся посмотреть, как его будут выпускать.

У Джулии и Бекки – под бдительным присмотром Центурионов – ушло три месяца на то, чтобы худо-бедно поставить Шанти на ноги. Три месяца он лежал в постели и хлебал с ложечки бульон. Три месяца, за которые ни Лена, ни Эхо не навестили его ни разу. Шанти покинул Легион в облаке пыли, едва собрался с силами настолько, чтобы сесть за руль и выжать педаль газа.

Жена и дочь с ним даже не попрощались. Не прошло и месяца, как отец Джон объявил, что Господь избрал Лену его новой женой; Лена и Эхо с вещами переехали в Большой дом.

Впрочем, большинство членов Легиона не попадали в такие серьезные неприятности и не подвергались столь суровым наказаниям. Худшим, с чем столкнулась лично я, стало трехдневное лишение пищи по приказу отца Джона после того, как я, впервые заступив на караул, покинула свой пост из-за подозрительного шума за забором, причиной которого оказался бродячий кот.

Трехдневная голодовка далась мне нелегко, но я ее заслужила; Хорайзен долго говорил со мной об этом – объяснял своим густым мягким голосом, что прислужники Змея через главные ворота могли проникнуть на Базу, пробраться в Большой дом и убить Пророка – и всё по моей вине. Он был прав, и его аргументы сработали. После этого, когда приходила моя очередь держать караул, я не оставляла свой пост ни на секунду.

После

– Тебя семьдесят два часа морили голодом за то, что ты на пару минут ушла с какого-то дурацкого поста? – переспрашивает агент Карлайл.

– Меня не морили голодом, меня наказали, – объясняю я. – Ради моего же блага.

Не надо, предупреждает внутренний голос. Не придумывай для них оправданий.

Доктор Эрнандес делает запись в одном из блокнотов, после смотрит на меня взглядом, который мне особенно неприятен: в нем ясно читается жалость.

– Какие еще наказания исполняли Центурионы? – спрашивает психиатр.

Я молчу. Спокойно, спокойно. Он откладывает ручку.

– Мунбим? Ты не хочешь отвечать?

Качаю головой.

– Почему?

– Потому что для вас это пустой звук! – Я удивлена громкостью собственного голоса, но мне ничуть не стыдно. Напротив, я наслаждаюсь изумлением доктора, тем, как расшились его глаза, а лоб собрался в складки. – Да, пустой звук! Вы сидите, обложившись блокнотами и ручками, и всё что-то строчите обо мне, и думаете, будто я не вижу, чем вы заняты и о чем пишете, хотя нахожусь тут же, рядом с вами! Вы всегда такой невозмутимый, и вопросы ваши такие логичные, и для вас это просто задачка, которую необходимо решить, и я тоже для вас просто задачка, а вы этого даже не понимаете! Я рассказываю вам все это не для того, чтобы вас развлечь или угодить вам. Я это пережила, это моя реальная жизнь! Неужели не ясно?

Агент Карлайл ошеломленно смотрит на меня пронзительно-синими глазами, но я не обращаю на него внимания, я сосредоточена на докторе Эрнандесе.

– Мне очень жаль, – произносит он вечность спустя. – Разумеется, мне никогда в полной мере не прочувствовать, через что ты прошла, и я первым готов признать, что порой интерпретирую что-то неверно. Но это, все это – наш с тобой обоюдный процесс. Есть вещи, объективно непонятные для тебя, – они касаются мира, в котором ты выросла, и большого мира по другую сторону забора. Важно, чтобы ты разобралась в этих вещах, увидела их в истинном свете. Я стараюсь знакомить тебя с ними как можно аккуратнее, хотя, конечно, тебе порой кажется иначе. Твои чувства совершенно оправданны, и я ни в коем случае не пытаюсь их обесценивать или сбрасывать со счетов, понимаешь?

Мое сердце бешено колотится, лицо горит, а боль в забинтованной кисти вдруг резко усиливается, однако я чувствую искренность в голосе доктора и верю – а может, просто хочу верить, – что он не притворяется. Я делаю глубокий вдох.

– Да. Простите.

– И ты меня прости, – говорит доктор Эрнандес. – И раз уж мы с тобой эмоционально открылись друг другу, позволь задать тебе вопрос. Ты бы удивилась, узнав, что в большинстве стран мира взрослого могут посадить в тюрьму за то, что он трое суток не давал ребенку еды?

Я в недоумении.

– Как это?

– Его обвинят в неисполнении обязанностей в отношении ребенка, либо в жестоком обращении, либо в чем-то подобном. Ты понимаешь, что значит «неисполнение обязанностей»?

Я качаю головой. Выражение мне незнакомо.

– Это когда человек должным образом не заботится о том, кто находится на его попечении, – поясняет доктор Эрнандес. – Применительно к детям это означает, что родитель или опекун, например, не обеспечивает ребенка чистой одеждой или не следит, чтобы тот регулярно посещал школу. Лишение еды на три дня определенно попадает под эту статью.

– Меня наказали, – повторяю я, ведь так оно и было. Я нарушила правила, и за это меня наказали. Таков порядок.

Ты сама в это не веришь, возражает мне внутренний голос. Возможно, раньше и верила, а теперь – нет. Уже нет.

– Заткнись, – шепчу я.

Доктор Эрнандес озадаченно хмурится.

– Мунбим?

Я качаю головой.

– Там была моя мама. Когда отец Джон наложил на меня пост, она это одобрила. – Оба моих собеседника безмолвно смотрят на меня. – Пожалуйста, давайте на сегодня закончим, – прошу я, презирая себя за умоляющие нотки в голосе.

Доктор Эрнандес кивает.

– Да, конечно. Отличная мысль.

Перед тем как закрыть и запереть дверь, сестра Харроу приветливо мне улыбается. Я изображаю ответную улыбку, но выходит скверно. Пару секунд я стою посреди комнаты, затем ложусь на кровать и таращусь в потолок, стараясь прогнать из памяти образ Шанти, выпущенного наконец из ящика, – то жуткое, чудовищное облегчение, что было написано на его лице. Не хочу этого видеть. Сегодня вообще больше не хочу видеть ничего плохого, иначе просто не выдержу. Чтобы отвлечься, я представляю отца.

Он умер, когда мне не исполнилось и трех лет, так что по идее у меня не могло сохраниться воспоминаний о нем. А они, как ни странно, сохранились. Я четко вижу его с разных ракурсов – вот он, должно быть, держит меня на коленях, а вот я играю на полу и смотрю на него снизу вверх. Знаю, эти воспоминания ненастоящие, я была всего-навсего трехлеткой. Очевидно, мое воображение нарисовало эти картинки уже после смерти отца, я сама создала их и запрятала так глубоко, что теперь разум не отличает реальность от вымысла.

Ужасно действует на нервы, когда ты не можешь положиться на собственное сознание. Бывало – и не раз, – что я всерьез сомневалась, существовал ли мой отец в действительности или это лишь утешительная сказка, сочиненная мамой. Однако я не верю – не могу поверить, – что она солгала бы мне в таком важном вопросе, как история моего появления на свет. Единственная фотография отца превратилась в пепел, как почти всё на Базе, но у меня сохранились его часы, а еще были ножи – пускай я и не знаю, где они сейчас, но это реальные, осязаемые предметы, которые принадлежали реальному человеку.

Пожалуй, труднее принять тот факт, что он на самом деле жил, а потом умер, гораздо раньше положенного срока. Это сложно принять, сложно и больно, но это правда.

До

– Не так, – говорит мама, – давай покажу, как надо.

Я протягиваю ей леску и банку с бусинами и наблюдаю, как она вперемежку нанизывает голубые, белые и бледно-желтые шарики и как они с тихим стуком съезжают к ее большому пальцу, вокруг которого обмотана леска.

Мастерить я не умела никогда. В детстве, до Чистки, Элис и другие девочки делали на продажу бусы и браслеты – милые блестящие вещицы, при виде которых жительницы Лейфилда восторженно ахали, ворковали и хвалили моих Сестер: ну что за умницы!

Я мучилась завистью, глядя, как в обмен на украшения мои подружки получают доллар за долларом, пока я слонялась взад-вперед по горячему тротуару с пачкой мятых буклетов в потной ладошке и выискивала желающих побеседовать о слове Божьем. Таких почти не находилось – в основном люди отказывали мне без грубости, поскольку я была ребенком, а в общении с детьми взрослые стараются быть чуть вежливее, но большинство горожан просто бросали: «Спасибо, нет» – и шли дальше, даже не взглянув в мою сторону.

В тех редких случаях, когда кто-то все же останавливался, результат был совершенно иным. Может, плести бусы и делать аппликации с цветами и стразами у меня получалось плохо, зато общаться я умела великолепно. Почти все вступали в диалог просто от скуки или видели забаву в том, чтобы победить в словесном споре с девчушкой, но стоило мне завладеть вниманием собеседника, и разговор обычно принимал весьма неожиданный для него поворот.

Начинала я всегда с провокационного вопроса, на который все отвечали «да». Варианты вроде «Тревожит ли вас мысль о Преисподней?» или «Верите ли вы в силу Господа нашего?» неизменно срабатывали на отлично, так как практически все жители Лейфилда утверждали, что верят в Бога, даже при том что в большинстве своем изрядно отклонились от Истинного пути. Ну а получив на свой первый вопрос утвердительный ответ, я просто начинала говорить.

Я говорила о Змее и его прислужниках, о Конце света и Последней битве и совала им в руки буклет за буклетом, а после приглашала побывать на Базе и самим для себя все решить. Сейчас это звучит дико, ведь в Первом воззвании отец Джон запретил почти все контакты между Легионом и Внешним миром. При отце Патрике воскресную утреннюю службу в часовне разрешалось посещать любому желающему, и более того – жители окрестных городков действительно приходили, и довольно регулярно. Одни из любопытства, другие от нечего делать, но, так или иначе, почти каждую неделю на заднем ряду скамеек мы видели с десяток новых лиц. И чаще всего это были люди, с которыми общалась я. Отец Патрик называл меня своей маленькой евангелисткой, и от этих слов я улыбалась во весь рот.

Мама нанизывает последнюю бусину, закрепляет замочек и протягивает бусы мне.

– Вот, Луна, держи. Это совсем несложно, надо лишь чуть-чуть потренироваться.

Я киваю – а что сказать тому, кто искренне не понимает, почему у тебя не получается такая простая, на его взгляд, штука? – и застегиваю бусы на шее. Кожей чувствую, какие бусины гладкие и тяжелые. Улыбаюсь.

– Они чудесные, мам, – говорю я. – Спасибо.

– Вот и ладно, – отвечает она. Мне нравится думать, что это ее собственная замена фразы «на здоровье».

Мы сидим на скамье неподалеку от западной оконечности Базы, под вязом, в который два года назад ударила молния. Его мертвые ветви смотрят в небо, точно переломанные пальцы, а на земле вокруг ствола – плешь в форме кольца, где с тех пор не растет ничего, даже сорняки. Над нашими головами раскинулось небо, синее-синее и бескрайнее. На горизонте ни облачка, солнце палит вовсю, и от его жара кожу на руках слегка пощипывает. Ланч закончился час назад, и в будний день нам уже полагалось бы вернуться к своим обязанностям, но сегодня воскресенье, а по воскресеньям мы не работаем. Отец Джон хочет, чтобы мы отдыхали, думали о том, как провели еще одну неделю на Истинном пути, и благодарили Господа за ниспосланную милость. Я гляжу на маму. Она всматривается в даль, в глазах – знакомая пустота. Во мне вспыхивает преступное раздражение.

Не поймите неправильно: я люблю свою маму, по-настоящему люблю. За то, что она умная, красивая, воспитывает меня и делает все, чтобы ее дочь не сбилась с Истинного пути. Но правда в том – и я боюсь признаваться в этом даже самой себе, – что мне часто бывает неприятно находиться рядом с ней. И едва ли не всякий раз кажется, что это чувство взаимно.

Она никогда не ведет себя со мной грубо, во всяком случае намеренно. Некоторые наши Братья и Сестры до того отвратительно обходятся со своими детьми, что я терзаюсь вопросом, зачем они вообще их заводили. Они кричат на детей, оскорбляют и – с разрешения Центурионов – жестоко наказывают их за малейшую провинность. Моя мама, слава богу, не такая.

А какая? Трудно объяснить. Думаю, вернее всего будет сказать, что порой – а по правде, почти всегда – ее словно бы нет. Словно бы каждый день передо мной не человек из плоти и крови, а бледная тень. Из мамы как будто выкачали всю жизнь, всю энергию, и от нее осталась одна оболочка, которая ходит, разговаривает, смеется, но при этом ничего не чувствует.

И это началось не вчера. Я долго считала, что ее отстраненность связана с горем утраты, но после смерти моего отца прошло уже больше десяти лет, и, по-моему, должны быть какие-то временны´е пределы горевания, иначе как бы люди жили дальше? Наверняка однажды наступает день, когда ты просыпаешься и понимаешь: все, не болит. У меня было такое в семь лет, когда я упала с крыши автомобиля и сломала руку. Если это не так, то, честное слово, я не понимаю, зачем тогда вообще влюбляться, заводить семью и детей, ведь таким образом мы лишь гарантируем себе, что рано или поздно испытаем чудовищную боль, от которой уже не оправимся, и это, согласитесь, сомнительная перспектива.

– По монетке? – спрашиваю я.

Мама оборачивается.

– Что?

– За твои мысли. По монетке за каждую?

– А, – она слабо улыбается. – Прости, задумалась.

Как обычно. Как всегда.

– Ничего страшного, – говорю я. – О чем думала?

– О твоем отце, – говорит мама, и я внутренне напрягаюсь. Она почти не рассказывает о нем, даже когда я прошу. – О том, как сильно он любил это место.

– Почему?

– Потому что был идиотом. – Заметив, что я нахмурила лоб, мама морщится. – Извини, я не то хотела сказать. Я лишь имела в виду, что он очень легко впечатлялся.

– Чем впечатлялся?

– Всем подряд, – пожимает плечами мама. – Людьми, картинами, музыкой, разными местами. Особенно местами. Он вырос в Чикаго – типичный городской мальчишка, и, когда мы переехали в Санта-Крус, он по меньшей мере раз в день говорил мне, как прекрасен Тихий океан, словно каждое утро видел его впервые. Однако его восхищение океаном было ничто по сравнению с любовью к этой пустыне. Он все повторял, что это есть неоспоримое доказательство существования Бога, что только Господь мог создать нечто столь удивительное и при этом наделить наш мозг способностью воспринимать это как должное. Утверждал, что в жизни не видел более святого места.

– А ты как считаешь, мам?

Она снова пожимает плечами.

– Это пустыня, такая же знойная и бесплодная, как и любая другая. По утрам и вечерам здесь довольно красиво и, пожалуй, тихо и спокойно, но все равно это пустыня. Места – это всего-навсего места, Луна. Во что-то большее их превращают люди.

– Ты не хотела сюда переезжать? – Прежде я никогда не спрашивала маму о чем-то подобном, но, кажется, сейчас у нее особенное настроение, как будто она на самом деле хочет поговорить, и я не собираюсь упускать этот шанс.

Она сдвигает брови.

– Это опасный вопрос, моя маленькая Луна. Уж не подозреваешь ли ты меня в ереси? Не намекаешь ли, что я не возрадовалась, будучи призвана на Истинный путь?

Я каменею.

– Нет, мамочка, – поспешно говорю я. – Прости, пожалуйста, я не…

Морщинка на лбу исчезает, мама мягко улыбается.

– Ну что ты, я просто тебя поддразниваю. И все же пообещай мне прямо сейчас, что ты никогда не задашь этот вопрос никому другому.

Я мотаю головой.

– Никому.

– Обещай мне, Луна.

– Обещаю, мамочка.

– Вот и умница. И – нет, я не хотела сюда переезжать, если честно. Я любила наш дом в Санта-Крусе и океан тоже, пусть и не говорила об этом так часто, как твой отец. Тебе исполнилось всего полтора годика, и забот с тобой, по правде говоря, хватало, так что меня не было с ним, когда он впервые услышал Пророка в миссии неподалеку от пляжа. Я только-только уложила тебя спать, и вот твой отец приходит домой и сообщает, что повстречал истинного посланника Божьего и что мы переезжаем в Техас.

– А ты?

Мама смеется. У нее чудесный смех, правда, слышу я его редко.

– Спросила, что за ерунду он несет. Сказала, что не намерена срывать с места семью и переселяться черт-те куда просто потому, что так велел какой-то бродячий проповедник.

– И как же мы в итоге тут оказались?

Мамин взгляд на мгновение тускнеет.

– Твой отец умел быть весьма… убедительным. Он понимал, что ничего не добьется, пытаясь меня уговорить, поэтому сделал вид, что забыл об этом разговоре. Но в то же время он постоянно повторял слова Хорайзена, надо признать, не лишенные здравого смысла, и наконец предложил провести на Базе длинные выходные – просто чтобы посмотреть, как тут все устроено. Он сделал это мягко, без всякого давления, и я согласилась.

– А дальше?

– Мы приехали, да так и остались. В воскресенье вечером мы с тобой переехали в Девятый корпус, а твой отец отправился в Санта-Крус за вещами.

– Так что же заставило тебя передумать?

– Я послушала отца Патрика и других Легионеров. Поговорила кое с кем из Братьев и Сестер. И, как я уже сказала, твой отец бывал очень убедителен.

После

Потолок в моей комнате сделан из квадратных серых панелей, каждая сторона длиной примерно шестьдесят сантиметров. Четыре квадрата расположены прямо над моей головой; в точку, где они сходятся, я смотрю уже не знаю сколько времени. На стыке двух панелей – пятно бледно-рыжего цвета; по краям, там, где влага впиталась в неизвестный мне материал панелей, оно более блеклое. Видимо, потолок подтекал – что-то понемножку капало сверху каждый день.

Странное это чувство – можно думать о маме и не бояться, что кто-нибудь как-нибудь заглянет мне в голову и донесет на меня Центурионам. После своего Исхода она пополнила длинный список тех, чьи имена запрещено произносить вслух и кого низвели до статуса «стерт из истории», как будто их не существовало вовсе. Но моя мама существовала, и больше никто не помешает мне думать о ней.

Я гляжу вверх на крохотное окошко и размышляю: она сейчас где-то там, живет жизнью, в которой мне нет места. Испытала ли она в глубине души облегчение, когда была изгнана? Стало ли это для нее возможностью обрести полную свободу, в том числе от дочери и призрака мужа? Очень долго я всем сердцем верила, что мама вернется, что однажды я услышу, как она зовет меня по имени, увижу ее за воротами и выбегу к ней; она заберет меня с собой, и мы уйдем не оглядываясь. Этого, однако, не произошло.

Я много думала об этом, лежа в темноте своей комнаты, после того как в Девятом корпусе запирали двери и гасили свет, – о том, что на самом деле означало мамино невозвращение. Боялась ли она отца Джона, опасалась, что он может навредить ей – или мне? Либо же – и это гораздо, гораздо больнее – она просто никогда меня не любила и мои страхи, самые черные из них, терзавшие меня в моменты самой отвратительной слабости, вполне реальны?

И, что едва ли не хуже всего, мне совершенно не с кем было поговорить о маме, не у кого спросить о ней, ведь даже самые близкие мои Братья и Сестры тут же сдали бы меня с потрохами – без удовольствия, но и без колебаний.

А теперь? Теперь мне есть с кем поговорить, однако я все еще не решила, можно ли доверять доктору Эрнандесу. Допускаю, что он не врет и действительно не знает, где сейчас моя мама и жива ли вообще. Допускаю, что он вправду обращался с расспросами к коллегам и если бы получил информацию, то поделился бы ею со мной, как обещал. Или…

Возможно, он знает, где она, но скрывает это от меня в расчете, что я буду более сговорчива до тех пор, пока мне что-то нужно. Возможно, она мертва, и он знает об этом, но не хочет расстраивать меня из-за моего «нестабильного состояния». Возможно.

К глазам подступают слезы, а из коридора доносятся шаги, которые замирают у моей двери. Я не хочу, чтобы сестра Харроу застала меня плачущей, когда принесет ланч, поэтому вытираю глаза, но слезы продолжают капать, как будто внутри что-то прохудилось, и эту течь не остановить.

А причина – в единственной мысли, заполнившей мое сознание в тот момент, когда я спускаю ноги с кровати; мысли одновременно глубокой и совершенно очевидной, хоть я и редко была готова ее признать. Я скучаю по маме. Я очень, очень по ней скучаю.

Через два часа я вхожу в кабинет групповой терапии и сразу, еще не закрыв за собой дверь, начинаю искать глазами Люка. Какая-то часть моего разума – та, под влиянием которой в последние месяцы перед пожаром я ходила с оглядкой, – убеждена, что Люк сейчас выскочит из-за угла и набросится на меня. Глупость, конечно, – я ведь верю, что доктор Эрнандес и его коллеги-наблюдатели не позволят Люку мне навредить, хоть вера эта и зыбка, – однако полностью прогнать опасение не выходит. Я быстро смотрю по сторонам – налево, направо, как ребенок у края проезжей части, – и, не обнаружив Люка, немного расслабляюсь.

– Привет, Мунбим, – говорит мне Рейнбоу. Скрестив ноги, она сидит на полу посередине комнаты рядом с Люси и Уинтер, и все трое что-то усердно выводят толстыми карандашами на большом листе бумаги. Понятия не имею, что они задумали нарисовать – с того места, где я стою, мне чудится какой-то огромный сатанинский осьминог, – но я рада, что они вместе, хотя при виде кровоподтеков на лице Люси у меня сжимается сердце.

– Привет, Рейнбоу, – здороваюсь я. – Привет всем.

Почти все Братья и Сестры оборачиваются в мою сторону: одни улыбаются, другие приветливо кивают, некоторые делают и то и другое. Я широко улыбаюсь в ответ, а параллельно продолжаю выискивать взглядом Люка. Уже начинаю думать, что его здесь нет, но потом Джеремайя вскакивает с пола и бежит через всю комнату с бумажным самолетиком в руке, громко имитируя звук мотора, и тогда я наконец замечаю.

Люк сидит на полу в дальнем углу, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я холодею, вообразив, что он уставился прямо на меня, но, присмотревшись, понимаю, что его взгляд расфокусирован. Глаза Люка пустые и потухшие, как будто он несколько суток не спал.

– Он так сидит с тех пор, как я пришла.

Поворачиваю голову: позади меня стоит Хани, ее взгляд прикован к Люку.

– Он что-нибудь говорил?

Хани качает головой.

– Ни слова.

Я морщусь. Комнату наполняют смех и звонкий щебет детских голосов: Аврора гоняется за Джеремайей с чем-то похожим на пластилиновую змею, а Сансет и Вайолет, сидя за столом, распевают песню, которая кажется мне знакомой, только вот я никак не могу ее припомнить. Затем девчушки умолкают, и Сансет что-то деловито записывает на листке бумаги. До меня доходит, что песня их собственного сочинения и они еще в процессе творчества.

Никто не обращает внимания на Люка, и это вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я довольна, что малыши заняты своими обычными делами – играют, поют и ведут себя как нормальные дети, а с другой стороны, меня тревожит, что все они упорно игнорируют страдания хорошо знакомого, близкого человека.

Они просто дети, шепчет внутренний голос. Они еще не отличают серьезных вещей от пустяков. Радуйся, что с ними все хорошо.

– Ты как? – спрашивает Хани, словно прочитав мои мысли.

– В порядке, – отвечаю я. – А что?

– Ты что, плакала?

Мне удалось унять поток слез примерно за четверть часа до того, как сестра Харроу пришла отвести меня на сеанс КСВ, но глаза никуда не денешь – они красные, опухшие и сухие, как земля в пустыне.

– Я в порядке, – говорю я снова.

Хани кивает и вроде бы хочет что-то добавить, но сдерживается. Я указываю подбородком на Люка:

– Пойду поговорю с ним.

– Зачем? – хмурит лоб Хани.

– Кто-то же должен.

– «Кто-то» и так с ним разговаривает. Ежедневно, в десять утра, так же, как со мной, с тобой и со всеми остальными. Он не твоя забота.

Я собираюсь сказать Хани, что она не права, потому что Люк очутился здесь из-за меня – вообще все здесь только из-за меня, – но не могу. Я никому не могу в этом признаться.

– Я все равно попробую, – говорю я.

– Как знаешь, – пожимает плечами Хани.

Я киваю, но еще какое-то время стою на месте. Я не хочу общаться с Люком; по правде говоря, это последнее, чего бы мне хотелось. И все же я не могу бездействовать, не могу просто оставить его сидеть в углу и смотреть в пустоту.

Делаю глубокий вдох и заставляю себя медленно подойти к нему. Если Люк и замечает меня, то ничем этого не выдает. Неподвижно и его лицо – ни один мускул не дрогнул, – и даже глаза. Не переставая внимательно следить за ним, я прислоняюсь спиной к стене и осторожно опускаюсь рядом.

– Привет, – говорю я.

Молчание.

– Люк, ты как?

Нет ответа.

– Я просто посижу тут с тобой, ладно? Можешь не разговаривать со мной, если не хочешь.

Он не меняет позы, однако я улавливаю еле заметное движение глаз. Сижу, замерев, пока наконец он не выдавливает из себя что-то неразборчивое. Я чуть склоняю голову к нему.

– Что-что? Прости, не расслышала.

– Почему мы всё еще здесь? – Его голос больше похож на сиплый шепот. – Почему Пророк не вернулся за нами?

– Не знаю, Люк, – говорю я, потому что единственный известный мне ответ ему определенно не понравится.

– Я недостоин Вознесения, – все так же, шепотом, продолжает он. – Вот и все. Других объяснений нет. Моя вера оказалась недостаточно крепка.

– Люк…

– Я не справился.

– Люк, не надо, – прошу я. – Пожалуйста, перестань. Нельзя так думать.

Очень медленно он поворачивает голову и произносит, глядя мне в глаза:

– Мы сошли с Истинного пути. Не знаю как, но это случилось. Должно быть, где-то посреди дороги мы сбились.

Я растерянно смотрю на Люка. Несмотря на все совершенное им зло, несмотря на множество причин моей к нему ненависти, в эту минуту при взгляде на него у меня разрывается сердце, ибо передо мной не тот человек, каким Люк мог бы стать при всех своих задатках. Сейчас передо мной чудовищное творение отца Джона, сломленное существо, нашпигованное ложью и страхом.

– Помолись со мной, – шепчет Люк. – Помолись со мной, Мунбим. Вдруг еще не слишком поздно.

Я качаю головой.

– Нет, Люк. Я не стану этого делать.

Его рот искривляется в самую пугающую ухмылку, какую я только видела.

– Ты ведь никогда не была одной из нас, так? Никогда не имела истинной веры. С самого начала притворялась.

– Ошибаешься, – возражаю я. – Вера у меня была, и очень долго.

– А теперь?

Я не отвечаю. Пускай истолковывает мое молчание как угодно. Несколько долгих, бессмысленных секунд мы просто смотрим друг на друга в упор. Потом глаза Люка превращаются в узкие щелочки, ухмылка исчезает.

– Это твоих рук дело, – шипит он.

По моему позвоночнику пробегает дрожь. Неужели он знает, что я наделала? Как такое возможно?

Ничего он не знает, моментально отзывается мой внутренний голос. Но ты должна быть осторожна. Крайне осторожна, особенно сейчас.

Внезапно я остро сознаю, что нас разделяют какие-то сантиметры и что я не могу отодвинуться от Люка незаметно.

– Люк, я тут ни при чем, – говорю я, сохраняя ровный тон.

Его глаза постепенно расширяются, как будто он узрел нечто удивительное.

– Ты, это все ты, – шепчет он. – И как я раньше не понял?

– Мне пора. – Я стараюсь держаться спокойно. – Просто хотела убедиться, что у тебя все нормально.

Он хватает меня за руку.

Спокойно. Главное, спокойно.

– Отпусти, – говорю я.

Он крепче сжимает хватку.

– Люк, отпусти меня.

Он не двигается, лишь прожигает меня взглядом; в его глазах снова вспыхнул огонек безумия, и я больше не в силах смотреть в них. Выдергиваю руку, вскакиваю на ноги. Люк стремительно распрямляется, словно атакующий гремучник, его лицо багровеет от ярости.

– Ты! – рычит он.

В комнате воцаряется тишина – все Братья и Сестры прерывают свои занятия и оборачиваются на нас. Краем глаза я замечаю, как Хани, сурово нахмурившись, делает шаг ко мне.

– Люк, я не сделала ничего плохого, – говорю я. – Нет причин для расстройства.

Вид у Люка такой, точно мои слова его обескуражили, – он как будто не верит своим ушам, ведь на самом деле причины для расстройства есть, целая уйма, – однако он быстро овладевает собой.

– Твоя мать была еретичкой! – выкрикивает он, и я словно бы получаю удар под дых. – Она была еретичкой, а твой лучший дружок шпионил на Чужаков, и поэтому ты прислужница Змея! Вот почему за нами не вернулись! Потому что ты здесь! Все из-за тебя! ЭТО ТЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТА!

Я отступаю на шаг, пятясь от ревущего пламени его ярости, но не протестую, не спорю – а что тут скажешь? Люк прав.

Дверь распахивается, в комнату входят двое санитаров – раньше я их не видела.

– Люк, – произносит первый, – пожалуйста, успокойся.

Люк резко разворачивается, его глаза горят.

– Катись к дьяволу! – кричит он. – Посмотри, Чужак, разве ты не видишь? Перед тобой стоит Змей!

– Понимаю, ты расстроен, – продолжает санитар. – Как по-твоему, ты сможешь успокоиться и продолжить сеанс или лучше, чтобы мы отвели тебя в твою комнату?

Лицо Люка искажено багровой ненавистью; он смотрит на санитара, потом плюет на пол.

– Я не хочу находиться рядом с этой. От ее вони меня тошнит!

Он шагает через все помещение и не оглядываясь выходит в коридор. Санитары следуют за ним. Дверь захлопывается.

Я в одиночестве стою посреди комнаты. Взгляды всех Братьев и Сестер обращены на меня, но я не смею смотреть им в глаза. Мне хочется уверить их, что все в порядке, все хорошо, но не могу, ведь все не хорошо. Все совсем не в порядке, все совсем плохо. И я не знаю, будет ли когда-нибудь иначе.

После

Снова явился агент Карлайл. Когда часы над дверью показали ровно десять, он вошел в «Кабинет для интервью № 1» следом за доктором Эрнандесом и, улыбнувшись мне, сел за стол.

Прошлой ночью я плохо спала, и не буду делать вид, что это меня удивляет. В темноте передо мной маячило искаженное злобой лицо Люка, осознавшего – либо убедившего себя, – что только из-за меня он не Вознесся и не сел одесную Господа. В итоге голова у меня ватная, я чувствую разбитость и даже не могу решить, радоваться визиту агента Карлайла или нет.

Судя по вчерашнему сеансу, он, в отличие от доктора Эрнандеса, скорее настроен получать от меня конкретные ответы типа «что произошло» и «кто, когда, где и чем был занят», нежели обсуждать мои чувства и мысли. Однако тот простой факт, что он из федералов, пугает меня до сих пор. Доктор Эрнандес работает в больнице, у него есть жена, и он кажется вполне нормальным человеком, тогда как агент Карлайл при всех своих возможных достоинствах был и остается частью правительственной машины.

Понимаю, это уже не должно иметь значения. По крайней мере, в такой степени, как нам внушал отец Джон. И все же некоторые убеждения оказываются сильнее доводов рассудка, они словно вшиты в самую ткань моей души и сидят так глубоко, что доктору Эрнандесу и его коллегам с их «процессом» дотуда не дотянуться.

Не знаю, есть ли у меня реальные шансы выбраться из этого места. Хочется верить, что да, что доктор Эрнандес сказал правду и однажды я выйду на воздух, почувствую на лице тепло солнца и начну новую жизнь где-нибудь далеко отсюда. Но даже если такая возможность и есть, я понятия не имею, сколько еще нужно ждать и кто именно принимает решение, что меня пора отпускать на свободу. Начинаю подозревать, что многое в этом вопросе зависит от агента Карлайла.

Будь осторожна, подсказывает внутренний голос. Ты не единственная, кто знает больше, чем говорит. Он умен и видит тебя насквозь. Как и доктор.

– Доброе утро, Мунбим, – приветствует меня доктор Эрнандес, раскладывая блокноты и ручки. – Как ты себя…

– Я не хочу говорить о Центурионах, – перебиваю я, потому что устала, измучилась от боли в руке и с того момента, как проснулась, все думала и думала о том, что скажу. – И еще о Нейте, о моей маме и обо всем плохом. Если честно, я вообще не вижу смысла сегодня что-то обсуждать.

– Ничего страшного, – отвечает доктор Эрнандес. – Это совершенно естественно. Сожалею, что вчерашний сеанс терапии вызвал у тебя неприятные чувства.

– Да ладно, все в порядке. Как там Люк?

– С ним работают. Уверен, мы добьемся положительных результатов.

Надеюсь, ты прав.

– Хорошо, – говорю я. – Так можно я уже пойду к себе?

Агент Карлайл бросает взгляд на психиатра, который продолжает смотреть мне в глаза.

– Давай просто поговорим, – предлагает доктор Эрнандес. – Никаких неудобных вопросов или тем, никакого «процесса». Просто поболтаем.

– О чем? – настороженно прищуриваюсь я.

– Знаю, ты думаешь, мы уже составили мнение о Легионе Господнем, уже пришли к выводу, что в нем все было плохо. Так почему бы тебе не показать нам его с другой стороны?

– В каком смысле?

– Расскажи о тех временах, когда ты была счастлива. Опиши хороший день или просто вспомни что-нибудь приятное, что вызывает у тебя улыбку.

– Зачем? Вас же другое интересует.

Доктор Эрнандес качает головой.

– Это не так. Агент Карлайл занимается уголовным расследованием дела, к которому ты причастна, пускай и невольно, но, клянусь, лично меня интересуют все аспекты твоей жизни, все плохое и хорошее, что с тобой случалось.

– Что-то не припоминаю ничего хорошего, – говорю я и даже не вру.

– Я отказываюсь в это верить, Мунбим. Ну же, постарайся.

Я снова роюсь в памяти, но отыскать то, что просит доктор Эрнандес, нелегко, очень нелегко. Ужасный конец омрачил все, что было раньше, как будто пожар прошелся и по моим воспоминаниям, выжигая их дотла и оставляя после себя лишь черную пустоту. Настоящее словно бы отравило прошлое.

Мне вспоминаются счастливые мгновения, но почти все они мимолетны и не интересны никому, кроме меня: шутка, которой мы обменялись с Хани; пятничный вечер, когда Эймос привез из Города горячие чуррос; лицо Нейта в отблесках закатного солнца… Ничего такого, чем стоило бы поделиться.

А твоя жизнь до Чистки? – спрашивает внутренний голос. – До того как во главе Легиона встал отец Джон?

Я снова роюсь в памяти, погружаюсь глубже, и вот наконец кое-что всплывает на поверхность. Я улыбаюсь – и воспоминанию, и тому, что могу без риска поведать об этом доктору Эрнандесу и агенту Карлайлу. Я брошу им кость, дам то, чего они хотят, не позволяя подобраться к вещам, о которых не хочу говорить. Что ж, удачная сделка. Во всяком случае, для меня.

До

Разноцветные фонарики, развешанные на деревьях и между корпусами, мигают красным, белым и синим; отец Патрик крученым броском отправляет в полет бейсбольный мяч. Хорайзен хмуро наблюдает за его приближением, делает замах битой – такой мощный, что едва удерживается на ногах, – и шлепает по пустому воздуху. Мяч глухо ударяется о стену часовни за его спиной, публика взрывается недовольными криками, презрительным свистом и вздохами, а потом снова ободряет бэттера громкими возгласами: Хорайзен поднимает мяч и посылает его обратно.

– Неплохая подача, – отмечает он с широкой ухмылкой.

Отец Патрик приподнимает воображаемую шляпу, рыжая шевелюра ярко выделяется в свете праздничной иллюминации ко Дню независимости. Я по-турецки сижу на теплом асфальте, с одной стороны – мама, с другой – Хани и Элис. Четырехлетке Хани бейсбол не интересен, но Элис приглядывает за ней, пока девчушка радостно катает туда-сюда запасной мячик. Не знаю, где мама Хани, наверное, лежит в своей комнате с приступом головной боли. Голова у нее болит часто.

Мама доедает один из последних бургеров, приготовленных на гриле перед началом игры; верхняя губа у нее в горчице, кончик носа – в кетчупе, но я не говорю ей об этом, потому что она выглядит забавно, и мне интересно, скоро ли она сама заметит, что испачкалась.

Я слопала два бургера, гору куриных крылышек, картофельный салат, рис и целую ложку зеленого соуса, который приготовил Беар. На вкус соус был странный, чем-то напоминал мох, но я все равно его съела, потому что Беар мне нравится и я не хотела, чтобы он расстраивался из-за того, что его соус никто не ест. Взрослые Братья и Сестры пьют колу и лимонад. Мне колу не разрешают, но Белла дала мне отхлебнуть из своей бутылки. Кажется, никто не заметил.

– Два страйка! – объявляет мама, вскидывая два пальца. – Хорайзен, он тебя раскусил!

Зрителей полный двор. По окончании игры одни пойдут спать после сытного барбекю, другие отправятся в Холл Легионеров смотреть по телевизору настоящие матчи, а третьи будут слушать музыкальные радиопередачи в саду, но сейчас почти все члены Легиона тут, вместе. Пока отец Патрик подбрасывает мяч в руке, я гляжу на мужчин, женщин и детей, расположившихся по периметру двора, и на игроков, терпеливо дожидающихся своей очереди сделать подачу или принять мяч. Я смотрю на них и улыбаюсь, потому что на улице тепло, светит солнышко, и я со своей Семьей.

Хорайзен упрямо мотает головой и беззвучно произносит, обращаясь к моей маме: «Еще посмотрим». Она жестом изображает недоверие, но на ее губах играет улыбка, и я этому рада, ведь мама улыбается гораздо реже, чем мне хотелось бы. Бόльшую часть времени она выглядит грустной, но я перестала спрашивать, все ли у нее в порядке, после того как в прошлый раз она на меня накричала, заявив, что обязательно сообщит мне первой, если с ней что-то будет не так. Вряд ли она говорила всерьез. Думаю, мама просто хотела отделаться от моих расспросов.

Отец Патрик вновь готовится к подаче, а Хорайзен принимает нужную позу и вскидывает биту. Однако едва его рука устремляется вперед, как звук чудовищной отрыжки прорезает двор и эхом прокатывается по пустыне. Отец Патрик чуть не теряет равновесие, а Хорайзен и все остальные оборачиваются в сторону источника шума.

Люк даже не пытается сделать вид, что это не он. Лыбится во весь рот, щеки раскраснелись, глаза счастливо горят. На миг повисает остолбенелая тишина, а потом вдруг Хорайзен разражается хохотом, его густой громкий смех заполняет все пространство двора, и устоять перед ним невозможно. К Хорайзену присоединяются остальные, а Люк так и сидит на своем месте, сияя от гордости. Братья и Сестры хлопают его по плечу, ерошат волосы, а малышня таращится на него распахнутыми глазами, полными восхищения.

– Пожалуй, барбекю с тебя на сегодня хватит, – с улыбкой на веснушчатом лице обращается к Люку отец Патрик. – Как думаешь, получится у меня сделать третий страйк без отвлекающих эффектов?

– Да без проблем, отче, – отвечает Люк, ухмыляясь еще шире.

– Вот спасибо, – кивает отец Патрик. – Ты очень любезен.

Смех наконец стихает, отец Патрик снова становится наизготовку. На этот раз никто не рыгает, не издает других посторонних звуков, и отец Патрик, сделав шаг вперед, бросает мяч в направлении Хорайзена, который вдруг действует так стремительно, что я не успеваю за ним уследить. Крак! Мяч отскакивает от биты, словно ракетный снаряд, и взмывает в безоблачную высь. Примерно дюжина младших Братьев и Сестер с восторженным визгом бросаются за ним, поднимая тучи пыли. Мяч падает на землю за сараями и катится к забору. Хорайзен еще какое-то время сохраняет позу и торжествующую ухмылку, после небрежно перебрасывает биту Беару, а мы аплодируем, радостно улюлюкаем и выкрикиваем его имя. Отец Патрик укоризненно качает головой, однако улыбка на его лице шире прежнего.

– Ну ты даешь, – говорит он. – А я уж испугался, что ты забор разнес.

Хорайзен улыбается.

– Господь благ, отче.

У сараев царит суматоха: дети находят мяч и принимаются за него бороться. Айе удается обхватить снаряд короткими пальцами; держа мяч высоко над головой, он улепетывает со всех ног, а десяток мелких, окутанных пылью фигурок несутся за ним. Айя мчится назад к площадке, хохоча как сумасшедший, затем со всей силы бросает мяч. Тот вроде бы долетает до асфальта, но мягко отскакивает и катится прямо под ноги Хорайзену. С глухим стуком врезается в его пятку, однако Хорайзен этого не замечает. Я поднимаю глаза и вижу, что он пристально смотрит на дорогу за главными воротами.

– Машина, – сообщает он.

Почти все, включая меня, вскакивают на ноги и обращают взгляды на юг. Название «главные ворота» звучит внушительно, но на самом деле это всего-навсего три доски, сколоченные в форме большой буквы Z, в обе стороны от которых тянется забор из кусков проволочной сетки, набитых на деревянные столбики. По идее, он должен служить преградой койотам и другой живности, но я так часто вижу зверюшек, шныряющих по Базе после наступления темноты, что мне совершенно ясно: со своей задачей забор справляется плоховато.

На грунтовой дороге за воротами, в облаках оседающей пыли стоит белый автомобиль. Как будто по чьему-то безмолвному приказу, мы все направляемся к нему, впереди – Хорайзен, Беар и отец Патрик. Ну то есть почти мы все.

Двигаясь в толпе, я оглядываюсь и вижу Джона Парсона и Эймоса Эндрюса – они стоят в сторонке, перед часовней, и тихо переговариваются между собой. Я вдруг безошибочно понимаю, что нарвусь на неприятности, если эти двое меня заметят, поэтому поспешно отворачиваюсь. Примерно через десяток шагов любопытство побеждает, и я еще раз оглядываюсь на часовню. Джон и Эймос исчезли, их нигде нет.

Я хмурюсь. Вообще-то меня не касается, чем заняты Джон и Эймос, однако мне непонятно, почему они не пошли вместе со всеми, а кроме того, что-то в выражении их лиц показалось мне странным. Я уже собираюсь привлечь внимание мамы, но в этот момент дверца белого автомобиля распахивается, и из него выходит мужчина.

Он с первого взгляда вызывает у меня неприязнь. Толстый, краснолицый, потный; нос, как у крысы, острый и подрагивающий. Незнакомец улыбается отцу Патрику и Центурионам, подошедшим к воротам.

– Вечер добрый, – говорит он. Порывшись в заднем кармане джинсов, извлекает на свет одну из брошюр, которые мы с Братьями и Сестрами каждое утро раздаем в Городе, ту, где на первой странице напечатано «А вы слыхали благую весть?». – Вот, прочел пару недель назад и с тех пор все думаю. Решил, надо бы поговорить с тем, кто это написал.

– Брошюру написал я, – говорит отец Патрик, – и я буду более чем счастлив обсудить с тобой ее содержание. Как тебя зовут, друг?

– Джейкоб Рейнольдс, – представляется мужчина. – Рад со всеми познакомиться.

После

Доктор Эрнандес откидывается на спинку стула.

– Прошу прощения, – говорит он. – Я не совсем понимаю.

– Я тоже, – прибавляет агент Карлайл.

– И что же вам непонятно? – интересуюсь я.

– Это действительно счастливое воспоминание? – спрашивает доктор. – Приезд Джейкоба Рейнольдса?

– Тот день был счастливым, – уточняю я. – После того как власть в Легионе перешла к отцу Джону, на все легла черная тень. Выходит, Четвертое июля – последний по-настоящему хороший день, который мне запомнился.

Мои собеседники переглядываются.

– Для меня все равно остались пробелы, – произносит агент Карлайл. – Картинка почему-то не складывается.

Я вдруг понимаю, в чем неувязка, и меня охватывает возбуждение: они же не знают всего!

– Назавтра после прибытия Джейкоба отец Джон сделал свой ход, – поясняю я.

– Ты имеешь в виду чистку? – спрашивает доктор Эрнандес.

Я киваю.

– Они знали Джейкоба раньше. Я имею в виду, отец Джон и Эймос. Не знаю когда и как, но они все спланировали заранее. Это был заговор. Тогда никто этого не понял, но теперь все очевидно.

– Джейкоба Рейнольдса приняли тепло? – задает вопрос агент Карлайл.

– Конечно, – подтверждаю я. – Отец Патрик был рад всем, кто к нам приходил.

– Что конкретно сделал отец Джон? – продолжает расспрашивать агент Карлайл. – На следующий день. Каким образом он захватил власть в Легионе?

– Все было не так драматично, как вы, наверное, воображаете, – отвечаю я. – Ни борьбы, ни стрельбы, ничего такого. Отец Джон поднялся на крыльцо часовни и объявил, что ночью, под покровом темноты, Господь явился ему с вестью.

– Рискну предположить, что для отца Патрика весть не сулила ничего хорошего, – высказывается агент Карлайл.

– Точно, – улыбаюсь я. – Господь открыл отцу Джону, что возглавить Легион должен именно он. Отец Джон при всех заявил, что отец Патрик – верный слуга Божий, добрый и кроткий человек, но добрые и кроткие не побеждают в войнах, особенно когда речь идет о Последней битве со Змеем, которая, как всем известно, уже грядет. Он попросил каждого заглянуть в свое сердце и присоединиться к нему, если сердце подскажет, что Джон Парсон говорит правду. Догадайтесь, кто сделал это первым?

– Эймос и Джейкоб, – говорит доктор Эрнандес.

Я киваю.

– Они вышли вперед и встали по обе стороны от отца Джона. При этом они не промолвили ни слова, но…

– Оба были вооружены, – вполголоса вставляет агент Карлайл, – верно?

Киваю.

– Ты, кажется, говорила, что при отце Патрике оружие разрешалось иметь всем? – напоминает доктор Эрнандес.

Я снова киваю.

– Так и было, но люди не носили пистолеты на поясе, как ковбои. Оружие держали в спальнях и бараках.

– Как поступили Центурионы? – спрашивает агент Карлайл.

– Следующими рядом с отцом Джоном встали Беар, Эйнджел и Лоунстар. Хорайзен немного помедлил, но после тоже присоединился к ним.

– А где был отец Патрик, когда все это происходило?

– Там же. – Я мысленно вижу лицо отца Патрика в тот момент, когда Центурионы отвернулись от него и примкнули к отцу Джону, вижу очень отчетливо. На нем читался не гнев и даже не разочарование, а скорее печаль, как будто у него разрывалась душа.

– И он ничего не сделал?

Я качаю головой.

– И не сказал?

– Нет. Поздно было что-то говорить. Многие просто сообразили, откуда ветер дует, и поступили соответственно, но было немало и таких, кто присоединился к отцу Джону с улыбкой на лице. Они действительно поверили, что он тот, кем себя называет.

– И кем же? – поднимает бровь доктор Эрнандес.

– Посланцем Всевышнего. Святым вестником Божьим на земле.

Мои собеседники молчат, переваривая эту информацию.

– Каким образом отец Джон завоевал всеобщее доверие? – после паузы спрашивает агент Карлайл. – Как он сумел убедить людей?

«Я НИКОГО НЕ УБЕЖДАЛ! – грохочет в моей голове голос отца Джона. – ОНИ УЗРЕЛИ ИСТИНУ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ! ГОСПОДЬ НЕ СОВЕРШАЕТ ОШИБОК!»

Я как можно небрежнее пожимаю плечами.

– Трудно объяснить, если сам не видел. Все любили отца Патрика, и я в том числе. Я всегда верила, что он хороший человек, а теперь, оглядываясь назад, верю в это еще сильнее. Он был добрым, порядочным и больше заботился о других, чем о себе. Отец Патрик посвятил жизнь служению Богу.

– А отец Джон? – задает вопрос доктор Эрнандес.

Я ненадолго задумываюсь.

– По временам он казался вообще не человеком, а природной стихией, буйной и непредсказуемой. Нужно понимать, что до своего заявления он три года был преданным членом Легиона, и мои Братья и Сестры его любили. Он был умен и обаятелен, а Библию знал даже лучше отца Патрика. Читать проповеди в часовне разрешалось всем желающим, и отец Джон выступал чаще всех. Все были только за, потому что его стоило послушать. Он вставал за кафедрой в этой своей пропыленной джинсовой рубашке, длинноволосый, зеленоглазый, улыбчивый, а потом начинал вопить, завывать, брызгать слюной и колотить по деревянной кафедре костяшками, сбивая их в кровь. Он говорил о Господе, как другие говорят о закадычных друзьях, словно они закончили беседу буквально пять минут назад. Он надрывал глотку, снова и снова вещая о битвах, войнах, об истекающем времени и Чужаках. Повторял, что только мы тот щит, что отделяет Змея от победы над миром.

– Это как-то сообразовывалось с проповедями отца Патрика? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Более или менее. Отец Патрик верил в Армагеддон и предсказания Книги Откровений. Именно поэтому он основал Легион. Он учил, что Конец света близок и что истинно верующие должны к нему подготовиться. Отец Джон мыслил более… – Я запинаюсь в поисках подходящего слова. – Радикально.

– Разве отец Патрик не понимал, что происходит? – подает голос агент Карлайл. – Если отец Джон был так красноречив, пользовался всеобщей любовью и проповедовал более воинственное учение, неужели отец Патрик не видел в нем потенциальную угрозу своему авторитету?

– Не знаю. Может, другие и видели, потому что в течение нескольких месяцев перед Чисткой кое-кто покинул Легион. Но к тому времени, как отец Джон сделал свой ход, он уже успел стать тем, к кому большинство людей обращалось со своими вопросами и сомнениями и к чьему голосу они прислушивались. При этом внешне он всегда проявлял уважение к отцу Патрику, всячески показывал свою лояльность.

– Переход власти сопровождался насилием? – задает вопрос агент Карлайл. Я качаю головой. – Никто не схватился за оружие и не сказал, что этого не допустит?

Вновь качаю головой.

– Что стало с теми, кто сохранил верность отцу Патрику? – спрашивает доктор Эрнандес. – Я имею в виду, после того как его сместил отец Джон.

– Ничего. Все случилось очень быстро. Было много крика, пара-тройка стычек, когда решившие уехать стали загружать вещи в машины, но ничего более серьезного.

– А много крика из-за чего?

Пожимаю плечами.

– Отец Патрик призывал сохранять спокойствие, но некоторые из уехавших бросили своих близких, поэтому обстановка изрядно накалилась. Люди плакали, называли друг друга еретиками и безбожниками, молились и уговаривали тех, кто намеревался покинуть Легион, остаться.

– Отец Патрик тоже уехал? – интересуется агент Карлайл.

Киваю.

– Да, его автомобиль возглавил колонну.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что с ним стало? – Это доктор Эрнандес. – И с остальными тоже.

– Нет, – отвечаю я. – Нам было запрещено думать о них.

– А сейчас?

Я представляю честное, усыпанное веснушками лицо отца Патрика в то время, как люди вокруг него загружают автомобили, плачут, ссорятся и кричат и все, что он выстроил, в одночасье рухнуло.

– Думаю, мне его жаль. Он лишился того, что считал трудом всей своей жизни. Вряд ли в тот момент я понимала, насколько тяжело ему пришлось.

– У меня есть информация, что в рамках нашего расследования отцу Патрику задавали вопросы, – говорит агент Карлайл. – Если хочешь, я могу поднять данные и сообщить тебе, как сложилась его судьба после ухода из Легиона.

– Меня это не интересует, – качаю головой я.

Он кивает, приняв мой ответ.

– Если передумаешь, дай знать.

– Хорошо, спасибо.

Он снова кивает.

– Ладно. Вернемся к Джону Парсону. Что он делал, пока Легионеры покидали Базу?

– Просто сидел на крыльце Большого дома и смотрел им вслед. Молча.

– Как считаешь – почему? – Вопрос от агента Карлайла.

– Он знал, что победа за ним.

Агент сухо улыбается.

– Ты это сразу поняла?

– Не уверена. Может, потом.

– Ты очень проницательна.

– Просто наблюдательна. В отличие от многих.

– Это точно, – соглашается агент Карлайл. – Точно. Люди говорили о чистке?

– Да, буквально все. Отец Джон сам на этом настоял. Наутро после отъезда отца Патрика и остальных члены Легиона собрались в часовне, чтобы обсудить вчерашнее событие. Каждый обязан был высказаться, принималось любое мнение.

– А после?

– А после упоминать Чистку запретили.

– То есть ты никогда не говорила об этом с матерью или с Нейтом Чилдрессом?

Я гляжу на агента в упор.

– Помните, что я вам сказала?

– Агент Карлайл, – вполголоса произносит доктор Эрнандес. – Мунбим предельно ясно выразилась насчет тем, которые она сегодня не желает затрагивать. Прошу уважать ее выбор.

Агент Карлайл продолжает смотреть мне в глаза, но все же кивает.

– Вы правы, – говорит он. – Прошу прощения, Мунбим.

Катись к черту.

– Все в порядке, – отвечаю я.

– Я бы хотел поподробнее узнать о жизни в Легионе до чистки, – говорит доктор. – Ты не против?

– Нет.

– При отце Патрике членам Легиона разрешалось смотреть телевизор, слушать радио, играть в игры, читать книги и есть все, что захочется, – перечисляет доктор Эрнандес. – Верно?

Я киваю.

– А после чистки все это оказалось под запретом?

Киваю опять.

– И все же люди не перестали любить отца Джона?

– Выходит, не перестали. Не могу утверждать, что думал каждый конкретный человек, но отец Джон заявил, что мы все слишком привыкли к комфорту, разленились и постоянно потакаем своим прихотям. Мы должны стать сильнее, сказал он, и большинство с ним согласилось.

– Стать сильнее для последней битвы? – спрашивает агент Карлайл.

– Разумеется.

– Значит, твоя мама тоже его поддерживала, раз вы обе остались в Легионе? – не отстает агент.

– Достаточно, – вмешивается доктор Эрнандес. – Вы не вправе определять, как будет проходить сеанс, агент Карлайл. Я этого не допущу.

Он посылает мне ободряющую, как ему кажется, улыбку из разряда «Все хорошо, я на твоей стороне», но я на нее не реагирую. Внутри у меня все кипит от гнева – терпеть не могу, когда мной пытаются манипулировать, особенно если манипулятор уверен, что я этого не замечаю. Не люблю, когда меня держат за дурочку.

– Может, и поддерживала, – цежу я, не сводя глаз с агента Карлайла, – а может, и нет, раз в итоге она все равно ушла.

– Ушла? – прищуривается он. – Или была изгнана?

Слово пронзает меня, словно лезвие ножа, я замираю.

– Что вы сказали?

– Три года назад, – продолжает агент Карлайл, как будто не слышал вопроса. – Двадцать второго числа этого месяца, если не ошибаюсь.

– Агент Карлайл, – доктор Эрнандес слегка повышает голос, – больше предупреждать не буду.

– Вы ничего не знаете о моей маме, – отвечаю я. Не знаю, с кем они разговаривали, кто мог рассказать им о самом ужасном – до пожара – событии в моей жизни. Я чувствую, как мой голос подрагивает от ярости. – Вообще ничего.

Агент Карлайл не отвечает, лишь многозначительно смотрит на своего соседа.

– Прости, – обращается ко мне доктор Эрнандес. – Ты ясно дала понять, что сегодня не хочешь говорить о маме, и твой выбор достоин уважения.

Меня так и жжет изнутри.

– А вдруг я передумала?

– Сейчас не самая подходящая обстановка для этого разговора.

– Почему? Из-за того, что он здесь? – Я указываю подбородком на агента Карлайла.

Доктор Эрнандес кивает.

– Это одна причина. Есть и другие. Тебе следует помнить, что это…

– Только не говорите «процесс». Я буду счастлива никогда больше не слышать этого слова. Я провела здесь почти неделю и точно выяснила лишь одно: уйти отсюда нельзя. Так каков расклад? Я пленница? Вы собираетесь обвинить меня в преступлении?

– Тише, тише, – вмешивается агент Карлайл. – Никто тебя ни в чем не обвиняет. Успокойся, пожалуйста.

Но я не могу успокоиться. Не хочу успокаиваться.

– Скажите прямо, – требую ответа я, – что я здесь делаю и что меня ждет. Ну же. Будьте так добры.

– Сеанс завершен, – постановляет доктор Эрнандес. – Мунбим, мне жаль, что ты расстроилась, но, прошу, пойми, что я действую исключительно в твоих интересах. Постарайся мне поверить.

– Вы уже это говорили. – Мой гнев угас так же быстро, как вспыхнул, в уголках глаз собираются слезы. Я сдерживаю их как могу, потому что ни за что не заплачу перед доктором снова.

Я.

Просто.

Не.

Заплачу.

– Я был совершенно честен, – убеждает меня доктор Эрнандес. – Мунбим, ты пережила тяжелую психологическую травму, не говоря уже о той жизни, которая этому предшествовала, и я глубоко впечатлен твоей неизменной силой и стойкостью. Наверное, я говорил тебе об этом не так часто, как следовало бы, и за это приношу извинения. Однако ты должна понимать: есть определенный порядок, есть правила, и, как бы трудно тебе ни было в это поверить, они установлены для твоего же блага.

Я смеюсь. Просто не могу сдержаться.

– Для моего же блага, – повторяю я. – Да вы знаете, сколько раз я слыхала эту фразу?

– Нет, не знаю, – серьезно произносит доктор. – Но хочу, чтобы ты мне рассказала. Правда хочу. Только мы должны продвигаться вперед постепенно, не торопясь.

– Ладно, закончим на сегодня, – говорит агент Карлайл. – Нам всем не помешает немного остыть. – Он встает, надевает пиджак, смотрит на меня. – Тебе ничего не грозит, малышка, слышишь? Отдохни, а завтра поговорим.

– А если я не захочу? – Я и сама понимаю, что вопрос глупый, потому что мои желания никого не интересуют. Никогда не интересовали.

– Поговорим завтра, – повторяет агент Карлайл.

Продолжая смотреть на меня, доктор Эрнандес убирает в портфель блокноты и ручки. В его глазах сквозит нечто, что я должна бы понять, но никак не могу. Жалость? Сочувствие? Забота? Что бы это ни было, мою кожу начинает покалывать от злости.

Доктор встает и вслед за агентом Карлайлом выходит из кабинета, а я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и жду, когда меня отведут обратно в мою комнату.

Все в порядке, шепчет внутренний голос. Ты справилась. Все будет хорошо, все-все.

Сестра Харроу улыбается и закрывает за собой дверь. Как только раздается щелчок замка, я сажусь за стол, беру лист бумаги и принимаюсь рисовать. Воду. Скалы. Дом с голубыми стенами. Себя. Маму.

Первое воззвание Святой церкви Легиона Господня, в точности воспроизведенное всепокорнейшим Вестником Господним, отцом Джоном Парсоном

Господь наш в Своей совершенной и безграничной мудрости явил Истинный путь тем мужам и женам, чья Вера крепка, а сердца чисты и лишены притворства. Он также открыл, что Истинный путь долог и тяжел и по обе стороны его клубится Тьма.

Откровения, явленные мне, помогут Братьям и Сестрам моим еще ревностнее служить во Славу Господню.

ПОКИНУВШИЕ РЯДЫ ЛЕГИОНА ДА БУДУТ ПРЕДАНЫ ЗАБВЕНИЮ. В сердцах истинно верующих нет места еретикам. Членам Легиона запрещается упоминать их в речах, а также допускать хотя бы и мысли о них.

За стенами Легиона царят разврат и безбожие, способные отравить даже самых стойких, а посему ПРЕКРАЩАЮТСЯ ВСЕ КОНТАКТЫ С МИРОМ ЗМЕЯ-ИСКУСИТЕЛЯ, за исключением необходимого минимума на то время, покуда мы ожидаем Вознесения. Всем членам Легиона запрещается подвергать риску свои Бессмертные Души, выходя во Внешний мир, где рыщут монстры и демоны, где те, чьи глаза слепы, а сердца закрыты от Господа, отвергают Истинный путь.

Последователям Истинного пути дόлжно отринуть мирские заботы. Все земное греховно, все мирское тронуто скверной.

Господь благ.

До

День, когда Эймос наконец снова отправляется в Лейфилд, выдался жарким даже по меркам Техаса. Облегчение взрослых членов Легиона ощущается почти физически. Мы знаем, что за забором Базы нас ненавидят и хотят причинить нам зло – о чем регулярно напоминает отец Джон, – однако жить с этим знанием порой нелегко, и на протяжении всего локдауна мысль о неминуемом нападении извне давила на людей тяжким грузом.

В итоге, когда Эймос садится в красный пикап и выезжает через главные ворота, часть Братьев и Сестер, собравшихся во дворе, чтобы его проводить, приветствуют это зрелище радостными возгласами. Часы, однако, идут, время, когда он обычно возвращается, все ближе, и эйфория постепенно сменяется нервозностью.

Солнце только что опустилось за скошенную крышу часовни, и вот до моего слуха доносится глухое урчание мотора. Я работаю на стрельбище за Большим домом, собираю гильзы от пуль, расчищаю площадку от листьев и камней, но, заслышав звук, тут же бросаю инвентарь и тороплюсь во двор. Я всегда была уверена, что с Эймосом не случится ничего плохого, – ну, почти уверена, – и все же сама не ожидала, что так обрадуюсь его благополучному возвращению.

Когда я добираюсь до двора, большинство Братьев и Сестер уже здесь, всеобщие взоры устремлены на главные ворота. Над невысоким холмом, заслоняющим изгиб дороги, поднимается облако пыли, рокот автомобильного мотора становится громче. Щурясь от ярких лучей заходящего солнца, я вижу пикап, и тяжесть в груди, которую я даже не сознавала, рассеивается.

Люк и Беар открывают ворота, Эймос въезжает во двор и останавливается посередине. При виде горы пакетов, мешков и коробок, наваленных в кузове пикапа, вновь раздается хор воодушевленных голосов, и секунды спустя мои Братья и Сестры уже суетятся вокруг автомобиля; кто-то хлопает Эймоса по спине и поздравляет с прибытием, кто-то уже выискивает среди покупок картофельные чипсы и сладости, по которым успели соскучиться.

– Стервятники, – слышу я за спиной, но произнесено это без злобы, и я с улыбкой оборачиваюсь.

– Будь добрее, – советую я. – Все просто радуются, что он вернулся и руки-ноги у него целы.

Нейт, усмехнувшись, закатывает глаза.

– Ну да, ну да.

Я пытаюсь изобразить самую строгую мину, но мои губы помимо воли опять растягиваются в улыбке.

– Ты же не намекаешь, что карамельки и мармеладные мишки волнуют наших Братьев и Сестер больше, чем благополучие Эймоса?

Разумеется, Нейт – единственный человек во всем Легионе, кому я могу сказать такое. Единственный, кому бы я осмелилась это сказать.

Он прыскает со смеху.

– Нет, что ты. Мне подобное и в голову не пришло бы.

– И правильно. – Я уже улыбаюсь во весь рот. – Не то мне пришлось бы доложить Центурионам, и я бы ужасно расстроилась, глядя, как тебя запирают в ящик.

– Значит, нам обоим повезло, что я этого не сказал. – Нейт закидывает руку мне на плечо. – Верно?

У меня перехватывает дыхание. Я вся как будто оцепенела от ощущения его мозолистых пальцев на моем голом плече, от тепла его руки на моей спине. Я пытаюсь что-то сказать, выдавить хоть слово, но тщетно, потому что мозг превратился в кашу и голосовые связки отказываются работать. Однако если Нейт что-нибудь и заметил, то не подал виду. Он просто подталкивает меня вперед, к пикапу.

Не заметил, не заметил, шепотом убеждает меня внутренний голос. Да и с какой стати? Ты для него как младшая сестра, и ничего в этом такого – подумаешь, обнял сестренку за плечо.

Внутренний голос прав, но я все равно приказываю ему заткнуться. Сама знаю, именно так Нейт меня и видит, именно так и считает, и бόльшую часть времени меня это устраивает. Однако иногда в голову приходят такие мысли, от которых щеки пылают огнем, а желудок кувыркается, точно акробат.

– Идем, – говорит мне Нейт. – Посмотрим, чем можно поживиться.

Но к тому времени, как мы подходим к пикапу, в кузове осталась лишь пирамидка из желто-коричневых коробок почтовой службы «Ю‑пи-эс», адресованных Джеймсу Кармелу. Пока мы разглядываем коробки, рядом с нами встает Эймос – на его лице написана смиренная гордость выжившего в бою героя, словно он не просто съездил до города и обратно, а только что в одиночку победил самого Змея.

– Это нужно отнести в Большой дом, – говорит он. – Давай, девочка, шевелись.

Я закатываю глаза и хватаюсь за ближайшую коробку, но она оказывается такой тяжелой, что я едва не обрываю руки. Нейт тут же предлагает помочь, но я упрямо мотаю головой – типа сама справлюсь, – поудобнее берусь за коробку и шагаю через двор. Позади Эймос начинает пересказывать Нейту подробности своей поездки во Внешний мир – этого эпичного, рискованного квеста по главному торговому центру округа Лейтон.

Я пересекаю двор, поднимаюсь на крыльцо Большого дома, ногой в ботинке стучу в дверь. Изнутри доносятся голоса и шаги. Из-за тяжелой коробки руки дрожат все сильнее, но вот наконец дверь открывается, и я вижу перед собой улыбающуюся Беллу.

– А, Мунбим, – говорит она. – Эймос вернулся?

Киваю.

– Несколько минут назад.

Улыбка Беллы становится шире.

– Господь благ, – выдыхает она. Ее взгляд падает на мою ношу. – Что это тут у тебя?

– Посылка для отца Джона, – поясняю я, будто и без того непонятно.

– Как мило, что ты ее принесла! А чем заняты наши здоровяки-Братья, если позволяют хрупкому созданию вроде тебя таскать такие тяжести?

– Я хотела помочь, – говорю я, хотя это неправда. На самом деле я хотела раздобыть свежий пончик или шоколадку, а когда не вышло, решила произвести впечатление на Нейта. Но моя ложь звучит красивее.

– Ты такая умница. – Белла отходит в сторону. – Входи, Сестра.

Благодарю и, пошатываясь, прохожу за дверь. Нижний этаж Большого дома представляет собой огромное помещение с камином, диванами и креслами по одну сторону и кухней – по другую. Как всегда, здесь полно народу. Эсме, Лена и Стар громко приветствуют меня; с полдюжины ребятишек, с шумом и смехом носившиеся туда-сюда, отрываются от беготни, глядят в мою сторону, делают вывод, что я определенно не представляю интереса, и возвращаются к своему занятию.

Стены завешаны яркими рисунками многочисленной детворы, для которой Большой дом – действительно дом, черно-белыми фотографиями пустыни и Базы, цитатами из Библии в рамочках и рукописными оригиналами воззваний, расшифрованными Джейкобом Рейнольдсом. На полу – коврики всевозможных цветов и размеров, многие настолько истерлись, что через них проглядывают деревянные половицы. Повсюду разбросаны игрушки – машинки, пазлы, самолетики, мячи – и книжки, этого добра здесь больше, чем на всей остальной Базе.

Хорошо быть ребенком отца Джона, шепчет мне внутренний голос, пускай даже неродным. От такой явной ереси я охаю вслух. Нервно сглатываю, слюна попадает не в то горло, и я закашливаюсь.

Белла обеспокоенно хмурит брови:

– Мунбим, что с тобой?

– Все… нормально, – хриплю я, пытаясь наполнить легкие воздухом. – Куда это поставить?

– Ты сама сказала, посылка для отца Джона.

Ну ясное дело. Киваю.

– Ты же знаешь, где его кабинет, – говорит Белла. – Ступай наверх. Он будет рад тебя видеть.

Я опять киваю и осторожно пробираюсь к лестнице. Понятия не имею, смогу ли подняться наверх с этой идиотской коробкой или скачусь вверх тормашками и сверну себе шею, но Белла и остальные не сводят с меня глаз, поэтому я делаю глубокий вдох и ставлю ногу на первую ступеньку.

Пятью ступеньками позже бόльшая часть подъема по-прежнему впереди, а мои коленки дрожат так сильно, что я опасаюсь рухнуть. Еще через шесть ступенек от боли и отчаяния я готова расплакаться. К тому моменту, как моя трясущаяся нога ступает на площадку верхнего этажа, мне кажется, что в руки вставлены раскаленные добела металлические штыри.

Шатаясь, я ковыляю к небольшому пристенному столику, ставлю на него коробку и едва не рыдаю от облегчения. Предплечья немедленно начинает колоть острыми иголочками, но в сравнении с агонией предыдущих минут это ощущение прекрасно. Я опускаю руки по бокам и жду, пока они отдохнут, а тем временем осматриваюсь.

На втором этаже Большого дома размещаются спальня отца Джона, его кабинет и комнаты его жен. Жен у Пророка шесть – я имею в виду на сегодняшний день, – степень расположения отца Джона к каждой легко вычислить по отведенному ей месту. Одна делит постель с мужем, вторая занимает соседнюю комнату, четыре остальные вынуждены обходиться двумя спальнями дальше по коридору. Установленный порядок не обсуждается, но в Легионе распространено мнение, что раз в неделю – а то и, говорят, раз в день – все шестеро меняются комнатами в зависимости от предпочтений супруга.

Ты узнаешь это, нашептывает мне внутренний голос, когда сама переедешь сюда. Теперь уже скоро… Я отмахиваюсь от его шепота. Сегодня он особенно точно подмечает болезненную правду, однако я не в настроении ее слушать.

Еще выше находится мансарда – в ней живут дети отца Джона. Сама я там не была, но слыхала, что она состоит из двух комнат, заставленных двухъярусными кроватями; одну, более просторную, спальню занимают мальчики, другую, гораздо меньших размеров, – девочки. Всего детишек одиннадцать, хотя на самом деле вопрос не такой простой.

Все они родились после прибытия на Базу Джона Парсона, и, как гласит официальная версия, все являются его родными отпрысками, даже те, на чьих матерях он женился позднее. Повторюсь, это официальная версия. Но слухов никто не отменял, потому что люди есть люди, несмотря на священный статус Третьего воззвания. Так вот: ходят слухи, что после отбоя, когда всем дверям полагается быть запертыми, некоторые из моих Братьев наведываются в Большой дом, причем с разрешения отца Джона. Что это те же мужчины, которые по ночам приходят к Элис, Лене и другим молоденьким девушкам, и что двери им открывают Центурионы. И что под покровом темноты творятся непотребные вещи.

Онемение в руках почти прошло – их еще покалывает, но, во всяком случае, они на месте, – так что я вдыхаю поглубже и беру коробку со столика. Протестующие мышцы тут же отзываются резкой болью, но я стискиваю зубы и тащу свою ношу к кабинету отца Джона. Стучу ногой в дверь – гораздо аккуратнее, чем во входную.

– Входите, – отзывается Пророк, и я вновь – как всегда – поражена мощью его голоса. Он как будто раскалывает все остальные звуки, напрочь отсекает их и почти физически заставляет внимать ему. Повиноваться.

Я сгибаю коленки и пытаюсь дотянуться до дверной ручки. Касаюсь ее кончиками пальцев, но взяться как следует не получается – мешает коробка, зажатая между мной и дверью. Внезапно я чувствую, что не способна выпрямить ноги, их словно заклинило в полусогнутом положении.

– Входите, я сказал! – кричит отец Джон.

Я цепенею. Ни взяться за ручку, ни отпустить коробку я не могу и совершенно не представляю, как объяснить эту нелепую ситуацию отцу Джону. Так и стою, скрючившись, плечо прижато к дверному косяку, коленки дрожат от натуги, и наконец изнутри доносятся звуки: скрип ножек стула по деревянному полу и следом – тяжелые шаги.

Дверь распахивается, отец Джон заполняет собой весь проем и взирает на меня, красный от злости. Как только он понимает, в чем мое затруднение, багровое недовольство сменяется сияющей улыбкой, исполненной добросердечия. В животе у меня екает, я вдруг осознаю, что какой-то частью души до сих пор отчаянно жажду его одобрения – несмотря на то что случилось с мамой, несмотря на все.

Жалкая, шепчет мой внутренний голос, ты просто жалкая.

– Мунбим! – восклицает отец Джон и выхватывает посылку из моих рук с такой легкостью, словно она весит не больше пушинки. – Кто велел тебе принести это сюда? Кто поленился сделать это сам? Говори!

– Никто, отче, – мотаю я головой. – Я сама захотела.

Его улыбка становится еще шире.

– Вот умница! Добрая, славная девушка. Ну же, входи.

– Спасибо, отче.

К боли в руках присоединяются резкая боль в пояснице и пульсация в висках, однако я переступаю порог, стараясь не морщиться, а когда отец Джон закрывает за мной дверь, сдерживаю неровное дыхание.

Он огибает свой письменный стол, ставит коробку рядом с Библией в толстом кожаном переплете, отрывки из которой зачитывает нам на воскресной утренней проповеди, затем хмурит брови.

– Как ты себя чувствуешь, Мунбим? Может, тебе стоит прилечь?

Качаю головой.

– Все хорошо, отче, – говорю я и сама слышу, что мой голос звучит не слишком убедительно. – Через минуту буду в полном порядке.

– Это Эймос привез? – спрашивает отец Джон, жестом указав на коробку.

– Да, отче. Там таких несколько.

– Господь благ, – кивает он.

– Господь благ, – мгновенно отзываюсь я.

Отец Джон с улыбкой садится в потертое кожаное кресло, стоящее за письменным столом.

– Ты обратила внимание на имя адресата?

Я колеблюсь – не знаю, как правильнее ответить. Общаясь с Пророком, даже если ты успел поговорить с ним всего раз или два, быстро усваиваешь одну вещь: далеко не всегда можно угадать, какой ответ он сочтет верным. Отец Джон продолжает сиять улыбкой.

– Не волнуйся, – говорит он. – Тебя никто не будет ругать. Ты же видела имя, да?

Киваю.

– Назови его.

– Джеймс Кармел.

– Это мое имя?

– Нет, отче.

– Правильно. Догадываешься, почему на посылке указан фальшивый адресат?

Ответ на этот вопрос я знаю наверняка.

– Иначе было бы небезопасно.

– Что было бы небезопасно? – прищуривается отец Джон.

– Если бы Чужаки увидели твое имя на посылке, они бы ее украли. Или подложили бы внутрь какую-нибудь гадость, прежде чем ее забрал Эймос.

Он долго и пристально изучает меня своими ясными зелеными глазами. В ту самую секунду, когда я уже начинаю гадать, не ляпнула ли чего, он кивает и расплывается в улыбке, которая, несмотря на негодование внутреннего голоса, наполняет мое сердце постыдной радостью.

– Ты совершенно права, Мунбим. Именно так прислужники Змея и поступили бы. Ты молодчина. Большая молодчина.

Я вспыхиваю от смущения.

– Спасибо, отче.

– Ты умная девушка, – продолжает отец Джон. – Очень умная. Какая жалость, что Господь не дает женщинам призвания служить Центурионами. А что, неплохая идея – поставить тебя присматривать за Семьей. Весьма неплохая.

Я молчу, ведь для меня даже гипотетически представить женщину в роли Центуриона – это вопиющая ересь.

– Мунбим, ты вовсе не еретичка, – молвит отец Джон, словно прочел мои мысли, – как бы там ни считали не самые добрые наши Братья и Сестры. Ты не еретичка, как и я. Я не вправе рассуждать, отчего Всевышний повелел так, а не иначе, не вправе искать способы обойти Его волю. Я лишь передаю, что Он сказал, озвучиваю волю Его во всем ее совершенстве, ибо Господь не ошибается. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, отче.

– Однако новый Центурион все же появится, – сообщает отец Джон, откинувшись в кресле. – Это уже ясно. Скоро Господь прекратит земные страдания нашего Брата, призовет к себе, и тот Вознесется. Когда же будет угодно Ему, откроет Он мне имя следующего Центуриона. Как ты думаешь, кого выберет Господь?

Медленно качаю головой.

– Я не смею рассуждать о подобном, отче.

Пророк вновь улыбается, однако его глаза превратились в узкие щелочки, и теплоты в выражении лица куда меньше прежнего. Мой желудок сжимается, усилием воли я заставляю себя не отводить взгляд.

– Смеешь, – настаивает отец Джон, – ибо я велю тебе. Это не викторина с правильными и неправильными ответами. Сделай предположение, и твои слова не покинут этих стен. Отвечай на мой вопрос, Мунбим: кого, по-твоему, Господь изберет нашим новым Центурионом?

Я напрягаю мозги. Верный ответ есть всегда, даже когда тебе говорят, что его нет. Особенно когда тебе так говорят.

– Люк?

– Интересно, – кивает отец Джон. – Вера Люка крепка, а преданность не вызывает сомнений. Ему не хватает мудрости, которая приходит с опытом, зато он полон энергии, свойственной молодым. Если Господь остановит выбор на нем, я не удивлюсь.

Я мысленно выдыхаю.

– А что скажешь насчет Нейта Чилдресса?

Мой желудок опять сжимается в комок.

– В каком смысле, отче?

– Из него вышел бы хороший Центурион?

Нервно сглатываю.

– Я бы не осмелилась…

– Мунбим, ты хорошая девушка, – неожиданно резко перебивает меня отец Джон. – Сегодня ты доказала и свою доброту, и свою верность Легиону. Прошу, не разочаровывай меня – не вынуждай задавать один и тот же вопрос дважды.

Будь осторожна, шепчет мне внутренний голос, очень-очень осторожна.

– Виновата, отче, – говорю я. – Прости.

– Уже прощена. А теперь, будь добра, отвечай.

– Я считаю, Нейт бы справился. – Я тщательно подбираю слова. – Старшие Братья и Сестры знакомы с ним лучше меня, но, по-моему, на посту Центуриона он действовал бы справедливо, и вера его, безусловно, крепка.

Отец Джон улыбается.

– Он тебе нравится, верно?

– Он мой Брат, и я люблю его всем сердцем.

Улыбка отца Джона превращается в нечто среднее между ухмылкой и недовольной гримасой, и меня это тревожит.

– Ну разумеется, – соглашается он. – Так и должно быть. Однако не сочтет ли Господь, что Нейт слишком мало времени провел в Легионе, чтобы ему можно было доверить такую ответственность?

Внутри у меня снова все переворачивается, под ногами как будто не твердые половицы, а зыбучие пески.

– Не смею и вообразить помыслы Господни, – мямлю я. Лоб отца Джона собирается складками, поэтому я поспешно продолжаю: – Но, как ты учил меня, Господь воздает тем, кто этого заслуживает, независимо от обстоятельств. Ты всегда говорил, что Он не посылает бόльших испытаний, чем нам под силу преодолеть.

Складки на лбу Пророка моментально разглаживаются, почти оформившуюся недовольную мину сменяет широкая горделивая улыбка.

– Ты права, – говорит он. – Ты абсолютно права.

Я опускаю глаза и изображаю, как хочу надеяться, смиренную благодарность, поскольку мечтаю лишь поскорее убраться отсюда и найти тихое местечко, где не буду чувствовать себя так, словно балансирую над разинутыми челюстями капкана.

Отец Джон кладет руку на коробку, которую я принесла.

– Мунбим, хочешь узнать, что там?

Нет. Да.

– Если ты того желаешь, отче.

Его улыбка тускнеет.

– Пожалуй, не стоит, – после долгой паузы произносит он. – Возможно, ты еще не готова узнать об этом.

– Уверена, это правильное решение, отче. – Я же не дура и не собираюсь выспрашивать у него секреты, из-за которых он потом будет манипулировать мной сколько ему заблагорассудится. Нет, я совсем не дура.

– Не готова, – задумчиво повторяет он себе под нос. Его взор затуманивается, словно он всматривается в даль и разглядывает что-то, что видно только ему, однако через несколько мгновений глаза его снова ясны. Он скупо улыбается. – Спасибо, что принесла посылку, Мунбим. Ты очень любезна. Приятно было поговорить с тобой. Можешь идти.

– Спасибо, отче, – киваю я.

Отец Джон делает короткий взмах рукой, затем открывает Библию и принимается читать. Секунду-другую я жду на случай, если он передумает меня отпускать, но он не удостаивает меня даже взглядом, точно я уже исчезла, хотя я все еще стою перед ним.

Глубоко вздыхаю и медленно пячусь к двери. Душа наполняется робким облегчением. Я сдерживаю это чувство, пока спускаюсь по лестнице, миную гостиную и выхожу на крыльцо, но, едва я ступаю на асфальт и бегу к тесной комнатке, которую называю домом, оно прорывается наружу и захлестывает меня ревущим потоком.

Все в порядке, успокаивает меня внутренний голос. Просто дыши. Ты в безопасности. Все будет хорошо.

После

Доктор Эрнандес и агент Карлайл смотрят на меня, словно на инопланетянку, однако выражения их лиц меня больше не волнуют – я привыкла.

Говорить я начала еще до того, как они уселись за стол, доктор даже поздороваться не успел. Я знала, что он захочет вернуться к вчерашнему сеансу, но я-то этого не хотела, потому что накануне отвратительно спала, проснулась вся в поту и с тяжелой головой, полной страхов обо всех и вся.

Вчера на сеансе КСВ Люка не было. Хани и Люси, вполне понятно, этому только порадовались, да и остальные не слишком переживали из-за его отсутствия, в чем я тоже не могу их упрекнуть. Они за Люка не отвечают, его судьба, как и их судьба, на моей ответственности – из-за того, что я сделала. Поэтому я хочу – обязана – быть в курсе всего, что с ним происходит. А значит, нужно было подкинуть моим визави какую-нибудь информацию.

Quid pro quo, напомнил мне внутренний голос, когда сестра Харроу вела меня по коридору к «Кабинету для интервью № 1». Уговор есть уговор.

– Спасибо, что доверилась нам и рассказала об отце Джоне, – благодарит доктор Эрнандес. – Уверен, это далось тебе нелегко.

Пожимаю плечами. Да, нелегко, но есть кое-что и потруднее. Причем намного.

– Все нормально. Можно задать вопрос?

– Разумеется. Спрашивай о чем угодно.

– Как дела у Люка?

– Он под нашим наблюдением, – кивает доктор Эрнандес.

Я жду продолжения, но вскоре становится ясно, что подробностей не будет.

– Это все?

– Все, что я могу сказать на данный момент.

– Вчера он не пришел на КСВ.

Психиатр снова кивает.

– Знаю.

– Но он в порядке? – В моем голосе сквозят нотки почти что отчаяния.

– Он находится под нашим наблюдением, – повторяет доктор Эрнандес. – Не возражаешь, если мы вернемся к твоему рассказу?

Почему ты не хочешь говорить о Люке? Что ты от меня скрываешь?

Я молчу. Доктор Эрнандес подается вперед.

– Мунбим? Ты готова продолжить беседу или прекратим?

А какая разница? Если прекратим сегодня, завтра начнем с того же. И послезавтра, и послепослезавтра, и так пока вы не вытрясете из меня все, что вам надо.

– Мне все равно, – говорю я. – Давайте продолжим.

Он смотрит на меня долгим взглядом, словно решает, верить мне или нет, после откидывается на спинку стула и кивает.

– Хорошо, – вступает агент Карлайл. – Двигаемся дальше. Ты упомянула, что на тот момент у отца Джона было шесть жен, верно?

Киваю.

– Это не казалось тебе странным?

– Да нет. Знаю, сейчас вы скажете, что должно было бы показаться, – я уже поняла, как это работает, – но нет, для меня все выглядело нормально.

– У кого-то еще было больше одной жены или одного мужа?

– Нет.

– У отца Патрика было несколько жен?

– Отец Патрик не был женат.

– А отец Джон? Я имею в виду до чистки, – уточняет агент Карлайл.

Я качаю головой.

– Когда его семейное положение изменилось?

Воспоминание заставляет меня поморщиться.

– Не хочу больше говорить на эту тему.

Агент Карлайл слегка наклоняет голову набок.

– Почему?

– Просто не хочу. Для всего обязательно должна быть причина?

– Я бы лучше понимал тебя, если бы ты объяснила.

– Агент Карлайл, – вмешивается доктор Эрнандес. – Вы не на допросе подозреваемого. Вынужден попросить вас смягчить тон.

– Попросить-то вы можете, – отвечает агент, – но сейчас я беседую не с вами, а с Мунбим, и мне хотелось бы знать, почему она не желает говорить о женах Джона Парсона.

Нет, предостерегает меня внутренний голос. Только не…

– Почему это вас так сильно интересует? – взрываюсь я. – Завидуете? Тоже хотели бы иметь шесть жен?

Агент Карлайл резко подается назад, словно я влепила ему пощечину. Мы испепеляем друг друга взглядами; краешком глаза я вижу, что доктор Эрнандес побледнел. На лице агента Карлайла появляется едва заметная усмешка.

– Ну и острый же у тебя язычок, – замечает он. – Смотри сама не порежься.

Гнев, вскипевший во мне, утихает.

– Язык не может быть острым, – возражаю я. – Ну, с технической точки зрения.

– С технической точки зрения. – Он улыбается шире. – Ага, понял.

– Что тут смешного? – недоумеваю я.

– Ничего. – Доктор Эрнандес беспокойно хмурится. – Ты выразилась предельно…

– Мало кто из семнадцатилетних подростков употребляет в речи фразу «с технической точки зрения», – поясняет агент Карлайл.

– Может, ваши знакомые семнадцатилетние подростки просто не слишком умны, – вворачиваю я.

Он давится смехом.

– Что ж, возможно. Я бы даже сказал, весьма вероятно.

Доктор Эрнандес по очереди смотрит на нас и хмурится еще сильнее.

– Полагаю, мы должны попытаться…

Стук в дверь прерывает его. Ручка поворачивается, и в проеме появляется голова незнакомой мне медсестры.

– Простите, что помешала, – говорит она. – Доктор Эрнандес, вам звонят из Остина.

– Попросите оставить для меня сообщение, – отвечает он.

– Я так и сделала, но, видимо, вопрос очень срочный.

Психиатр закатывает глаза и встает из-за стола.

– Ладно. – Он переводит взгляд на меня: – Вернусь через пару минут.

– Вы вроде бы говорили, что мне нельзя ни с кем общаться без вашего присутствия.

Как нехорошо, шепчет мой внутренний голос, но я явственно различаю в этом шепоте смех. Ай-ай-ай, как нехорошо.

Доктор Эрнандес, изменившись в лице, застывает на полпути к двери, словно пригвожденный к месту собственным обещанием.

– Я тоже выйду, – говорит агент Карлайл и отодвигается на стуле из-за стола.

– Я пошутила. Все в порядке, – успокаиваю обоих я.

– Уверена? – спрашивает доктор. – У тебя есть полное право настаивать, если есть такая необходимость.

– Все в порядке, – повторяю я.

Агент Карлайл с легкой полуулыбкой двигает свой стул обратно к столу.

– Ну хорошо, – произносит доктор Эрнандес. – Вы остаетесь вдвоем. Агент Карлайл, напоминаю, что забота о Мунбим – моя обязанность и что в мое отсутствие вы не должны задавать ей вопросы.

– Понял, никаких вопросов, – отвечает агент Карлайл.

– Ну хорошо, – опять говорит психиатр. Такое впечатление, что он убеждает самого себя. – Вернусь буквально через пару минут.

Он выходит из кабинета, сестра закрывает за ним дверь. Агент Карлайл смотрит на меня с улыбкой, которая по идее должна выглядеть ободряющей, но на самом деле получилась скорее неловкой, как будто наедине со мной он нервничает.

– Значит, посидим в тишине, – резюмирует он.

– Доктор Эрнандес запретил вам задавать мне вопросы, но ничего не говорил насчет обратного.

Агент прищуривается, однако его улыбка на глазах теплеет и обретает искренность.

– Хочешь о чем-то спросить?

– Меня отправят в тюрьму?

Улыбка исчезает.

– На этот вопрос я уже ответил.

– Вы сказали – нет.

Он кивает.

– Зачем тогда спрашиваешь снова?

– Потому что не верю вам.

Он изучает меня долгим взглядом, затем подается вперед.

– Объясню прямо, насколько возможно, хотя мне придется быть аккуратным в выборе слов, так как доктор Эрнандес прав насчет важности той работы, которой вы с ним заняты, и я ни в коем случае не хочу что-то испортить. С другой стороны, я считаю, что тебе действительно пора кое-что осознать. Ты не преступница, Мунбим, ты жертва преступления, нескольких сотен преступлений. Это понятно?

Да.

Я мотаю головой.

– Конечно, непонятно. – Агент Карлайл тяжко вздыхает. – Вот это, черт побери, и есть самое паршивое. Ты ведь даже не знаешь.

Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь.

– Чего не знаю?

– Не в моих полномочиях… то есть я не могу… – Он ставит локти на стол и еще больше подается вперед. – Послушай, тюрьма тебе не грозит, ясно? Тебя не посадят в тюрьму, потому что ты не сделала ничего дурного, по крайней мере, насколько мне известно. Знаю, ты рассказываешь нам далеко не все, и пока что это не проблема. Но даже если ты действительно совершила преступления, о которых я не знаю, любой мало-мальски толковый государственный защитник, будь он даже вчерашним выпускником, добьется, чтобы ты не провела за решеткой ни дня. Особенно учитывая, что ты несовершеннолетняя.

– Несовершеннолетняя?

– Ребенок.

– Я не ребенок.

– В человеческом плане? Как личность, обладающая разумом и душой, – безусловно, нет. Но юридически – да. Ты считаешься ребенком, пока тебе не исполнится восемнадцать.

– И что тогда? Я превращусь в другого человека, стану не такой, как днем раньше, когда мне еще было семнадцать?

Агент Карлайл хмурится.

– Нет, конечно. Это лишь возраст, с которого закон признает тебя взрослой.

– По-моему, это какой-то случайный выбор, не находите?

– Нет. То есть… да. Может быть. Наверное. В любом случае надо же как-то определять эту грань.

– Зачем?

– Затем, что к взрослым и детям закон относится по-разному.

– Значит, установили правило потому, что должно быть правило?

– Можно и так сказать.

– Выходит, это ничем не отличается от воззваний отца Джона?

Агент Карлайл несколько секунд смотрит на меня, затем откидывается на стуле.

– Ты для меня чересчур умна, – с улыбкой говорит он. – Каждый раз после встречи с тобой мне хочется лечь в темной комнате и отдохнуть.

– Извините, – говорю я.

– Не извиняйся, – качает головой он. – Мунбим, я работаю в ФБР восемнадцать лет. Ты знала?

Да, потому что слышала, как он упоминал об этом доктору Эрнандесу в коридоре, думая, что дверь в кабинет закрыта. Но ему я об этом не скажу.

– Нет.

– Восемнадцать лет, – повторяет он. – За это время я находился в одном помещении с насильниками, убийцами, террористами и бог знает с кем еще. Эти мужчины и женщины понимали, что в лучшем случае проведут остаток жизни в тюрьме, а в худшем – их казнят. И знаешь что? – Я качаю головой. – Любого из них понять было проще, чем тебя. – На уста агента возвращается улыбка. – Конечно, не очень похоже на комплимент, но, поверь, это он самый и есть.

– Спасибо, – отвечаю я, хотя он прав: на комплимент не похоже ничуточки.

Дверь открывается, в кабинет входит доктор Эрнандес. Он бросает взгляд на агента Карлайла, потом пристально смотрит на меня.

– У вас тут все в порядке?

– Все отлично, – говорю я.

Психиатр на долю секунды прищуривается, затем кивает и усаживается за стол.

– Замечательно, – говорит он. – Так на чем мы остановились?

– Мунбим отказалась говорить о женах Парсона, – напоминает агент Карлайл и коротко мне подмигивает. Знак мимолетный – как будто веко дернулось, но я успеваю его заметить и с трудом сдерживаю улыбку.

– Да, верно, – припоминает доктор Эрнандес. – И это абсолютно правомочный выбор, поэтому идем далее. Я бы хотел поговорить о том, как отец Джон управлял Легионом. Мунбим, ты не возражаешь?

– Нет.

– Отлично. Спасибо. Итак, отец Джон сам устанавливал все правила, которым были обязаны следовать члены Легиона Господня?

Качаю головой.

– Не все. Многие правила существовали и до Чистки.

– Какие, например? – интересуется доктор Эрнандес.

– Когда главным был отец Патрик, у нас действовал четкий распорядок дня, – рассказываю я. – Молитвы, завтрак, потом до самого ланча уроки, во второй половине дня – работа и обязанности по дому, ужин, чтение Библии и в десять часов – отбой. В этом почти ничего не изменилось.

– А в чем изменилось?

– Прекратилась учеба. После Чистки мы стали работать и до обеда, и после.

– По какой причине?

– Отец Джон говорил, что все нужные знания есть в Библии.

Доктор Эрнандес делает пометку в блокноте.

– Что еще поменялось?

– У нас отобрали телевизоры. И радиоприемники. И все книги.

– Вам запретили читать?

Киваю.

– Почему?

– Потому что книжки приходили из Внешнего мира, так же как и телепрограммы и песни по радио. Первое воззвание наложило на все это полный запрет.

– Прямым текстом?

– Нет, но очень скоро это стало ясно.

– Кроме того, согласно Первому воззванию, всем, кроме Эймоса Эндрюса, запрещалось покидать территорию?

Я морщусь. Доктор прекрасно знает, как я ненавижу это слово.

– Да.

– И после этого деятельность по привлечению в Легион новых членов прекратилась?

– В каком смысле?

– Ты и другие девочки перестали ездить в Лейфилд и раздавать брошюры. Взрослые больше не читали публичных проповедей вроде той, на которой твой отец услышал Хорайзена.

– Да, – подтверждаю я. – Все прекратилось.

– А раньше, до чистки, было в порядке вещей?

Киваю.

– Большинство Братьев и Сестер делали это охотно. Даже отец Патрик не реже двух раз в год выезжал в город с проповедями. Отец Джон выступал очень часто, после того как присоединился к Легиону.

– Он был убедителен?

– Я уже рассказывала, как он вел себя во время выступлений. Вместе с ним я не ездила, но предполагаю, что его речи действовали и на Чужаков. После его проповедей Легион всегда пополнялся новичками.

– С Джейкобом Рейнольдсом он тоже познакомился, когда нес слово Божье? – уточняет агент Карлайл.

– Наверное, – пожимаю плечами я.

– Но после чистки новых членов в Легион уже не принимали? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Еще несколько человек все же прибавилось. Отец Джон говорил, что Господь всегда укажет достойным Истинный путь и тот приведет их на Базу.

– Так и было?

Киваю.

– Люди приходили к главным воротам, как Нейт, узнав про нас от кого-то. Но их было совсем мало, и почти всех отец Джон разворачивал обратно.

– А ворота были большими? По твоим описаниям, во времена отца Патрика они представляли собой всего-навсего три сколоченные доски?

– После Чистки ворота переделали. Отец Джон счел, что они недостаточно прочные и немедленно приказал Центурионам укрепить их железом и колючей проволокой.

– То есть наружу никого не выпускали, а незнакомцев не привечали?

Киваю.

– Значит, твои братья и сестры, родившиеся после чистки…

– …ничего не знают о жизни извне. Они никогда не видели Внешнего мира своими глазами и знакомы с ним только по рассказам. Но я его еще помню. Думаю, Люк и еще несколько подростков тоже, а малыши – нет.

Мужчины переглядываются. Я наблюдаю за тем, как они осмысливают мои слова, и гадаю, что доктору Эрнандесу сообщили в телефонном звонке из Остина, когда попросили лично взять трубку, и понимал ли он, с чем ему и его коллегам придется иметь дело. Он долго пишет в блокноте, затем делает глубокий вдох.

– Так, – говорит доктор, – какие еще перемены произошли?

– На ночь нас стали запирать в комнатах, – отвечаю я. – Это началось при отце Джоне.

– И тоже было прописано в воззваниях?

Я пожимаю плечами.

– Вам видней, вы же их читали.

– Читал, – кивает доктор Эрнандес.

– Тогда зачем спрашиваете, что в них написано?

– Потому что значение имеют не только факты. Потому что мне важны твои ответы, важно, о чем ты считаешь возможным или невозможным говорить. Меня интересуют твои границы.

Мои границы?

– Значит, вы просто пытаетесь меня на чем-то подловить? – спрашиваю я.

Доктор Эрнандес вытаращивает глаза, его лицо приобретает, мягко говоря, изрядно удивленное выражение.

– Вовсе нет, – произносит он. – Пожалуйста, не надо так думать. Знаю, в твоем опыте пережитого есть аспекты, которые тебе не хочется обсуждать, и я уважаю твое желание. Установка границ – это полезно. Моя задача – попытаться найти такое место, где ты почувствуешь, что можешь передвигать эти границы, можешь откровенно говорить обо всем, что тебе пришлось вынести, даже о том, что ты сейчас не хотела бы вспоминать. Вот это и будет настоящим прогрессом.

Я сбита с толку. Доктор Эрнандес будто бы разговаривает на другом языке, для меня непонятном.

– То есть вам неважно, если я совру?

– Меня устроит, если ты будешь говорить правду в том объеме, который готова открыть, вот и все. Хочется верить, в этом моя позиция неизменна.

Агент Карлайл поднимает руку, точно школьник, который знает ответ на вопрос.

– Я тоже буду только за, если ты решишь говорить правду, – улыбается он. – Это чертовски облегчит мне жизнь.

Доктор Эрнандес хочет приструнить его строгим взглядом, но и сам прячет скупую улыбку. Я же просто качаю головой – стараюсь изобразить неодобрение.

– Давайте продолжим, – говорю я. – Если, конечно, наш общий цирк закончился.

Доктор Эрнандес кивает, в уголках его губ еще задержалась тень улыбки.

– Ладно. Итак, по ночам двери всех спален запирали снаружи? Насколько я помню, в воззваниях напрямую это не прописано.

– Не всегда. Отбой, как и раньше, начинался в десять, если отец Джон не отдавал других распоряжений, и Центурионы то запирали двери, то не запирали. Но если уж запирали, то до самого утра.

– В этом была какая-то закономерность?

– Что вы имеете в виду?

– Например, на одной неделе двери запирались, а на следующей – нет, или запирались во все дни, кроме выходных – субботы и воскресенья?

Я качаю головой.

– То есть с вечера никто не знал, будет ли его дверь заперта?

Снова качаю головой.

– Отличный способ держать людей в подчинении, – бормочет себе под нос агент Карлайл. – Заставлять воспринимать тот факт, что их не заперли, как великую милость.

Доктор Эрнандес кивает и делает короткую запись в блокноте.

– Сами Центурионы под замком никогда не сидели? – уточняет он.

– Нет, – улыбаюсь я.

– А отец Джон?

Я с трудом сдерживаю желание расхохотаться.

– Нет, конечно.

– Это правило его не касалось?

Мотаю головой.

– Как и большинство прочих, – вставляет агент Карлайл.

Пожимаю плечами.

– Ну, в общем, да.

– Правила были зафиксированы письменно? – задает очередной вопрос доктор Эрнандес. – Члены Легиона могли их прочесть?

– Воззвания были записаны на бумаге.

– А более простые правила – те, что касались повседневной жизни?

– Не было нужды что-то записывать, – поясняю я. – Все знали их назубок.

– А как насчет новых?

– Отец Джон объявлял о них.

– На воскресной утренней службе? Во время своих проповедей?

– Необязательно. Иногда он просто собирал всех вместе.

– И заявлял, что вводит новое правило?

– Да.

– Потому что так повелел Господь?

– Да.

– Ты в это верила?

Я молча смотрю на доктора Эрнандеса. Тянутся долгие, бессмысленные секунды.

Скажи правду, шепчет мой внутренний голос. Будь храброй.

– Мунбим?

– Да.

– А сейчас?

Перед моим мысленным взором мелькают образы: мама в гостиной Большого дома с лицом, разбитым в кровь… Хани в тени за сараями – ее глаза расширены от ужаса… Нейт под покровом темноты в моей спальне, в руках у него – запрещенные предметы…

Будь храброй, настаивает внутренний голос. Но я не могу. Я трусиха.

Я знала – всегда знала, – что вопрос моей собственной веры в отца Джона, Легион и все прочее рано или поздно встанет. Однако сделать признание здесь и сейчас, перед этими двумя мужчинами – все равно что вы´резать из груди сердце и показать им.

– Думаю, на сегодня достаточно, – говорю я.

В ожидании сестры Харроу и подноса с ланчем я лежу на кровати и пытаюсь размышлять – по-настоящему – о ситуации, в которой оказалась.

С тех самых пор, как я очнулась на больничной койке с забинтованной рукой и в дикой панике, я почти все время действовала инстинктивно – по шажочку, по одной проблеме за раз – и не контролировала свои эмоции…

… непонимание, где я…

… тревога о собственной судьбе…

… параноидальный страх довериться кому-либо…

… чувство вины за то, что я совершила…

Ты должна сохранять спокойствие, советует внутренний голос. Ты сильнее, чем думаешь. Не сдавайся. Однако это совсем не просто. Знаю, голос прав, но я держусь на одном адреналине, и, по-моему, он заканчивается. Надолго меня не хватит. Думай, думай же.

Терпеть не могу, когда доктор Эрнандес пытается подтолкнуть меня в нужную сторону, направить, не объясняя куда и зачем, но, несмотря на это, я все же верю, что он искренне хочет помочь мне выбраться из этого места и начать как-то жить.

Я обязана верить. Либо же отказаться говорить и начать привыкать к мысли, что остаток дней я проведу, пялясь на эти серые стены.

Понятия не имею, какой будет моя жизнь во Внешнем мире, да и доктор Эрнандес вряд ли это представляет. Однако он ведет речь о процессе и прогрессе, и не знаю, благодаря ему или нет, но кое-что важное реально изменилось после пожара, став для меня неожиданностью. Я имею в виду, что мысль о самостоятельной жизни во Внешнем мире больше не наполняет меня леденящим ужасом, как это было после Изгнания моей мамы, когда моя голова была забита ложью и я постоянно тряслась от страха, когда Внешний мир казался почти таким же страшным местом, как то, где я – до меня наконец дошло – жила, словно зверь, загнанный в ловушку. Ладно, шепчет внутренний голос. Хорошо. Это уже что-то.

Я гляжу в потолок, отгоняю мысли о докторе Эрнандесе и сосредотачиваюсь на человеке, который каждое утро сидит рядом с ним. Да, у меня есть информация, необходимая агенту Карлайлу. Он, должно быть, понимает, что может получить ее только от меня, и это главная причина его визитов. Главная, но не единственная – с некоторого времени.

Может, я выдаю желаемое за действительное, но, по-моему, его реакции и жесты – например то, как он подмигнул мне во время разговора наедине, легкие улыбки и ободряющие кивки, когда он видит, что мне приходится преодолевать себя, – свидетельствуют о том, что он на моей стороне. Или как минимум попытка убедить меня в этом. С другой стороны, гадать бессмысленно, ведь спросить я его не могу, а если бы и спросила, он бы все равно не сказал правду.

В любом случае два обстоятельства остались неизменны – две вещи, которые я не могу открыть моим интервьюерам: то, что случилось в Большом доме во время пожара, и то, что произошло днем раньше.

А все остальное? – спрашивает голос в голове. Я решила для себя, что не стану говорить об отце Джоне. Сказала им об этом. Но поступила иначе – и не умерла. Я все еще здесь, все еще дышу – вдох-выдох. Поэтому, возможно…

Возможно, доктор Эрнандес прав. Возможно, для меня самой лучше рассказать и об остальном, открыть столько правды, сколько в моих силах: о Люке, Нейте, маме, обо всем прочем. Возможно.

Рано или поздно мне придется говорить о пожаре. Именно это интересует агента Карлайла, но при всей моей робкой вере – надежде – на то, что ему можно доверять, я ни на секунду не позволяю себе думать, будто его терпение бесконечно. Однако я до сих пор чувствую жар огня, слышу грохот стрельбы и не хочу туда возвращаться. Совсем, совсем не хочу. Так что, может, у меня получится еще чуть-чуть оттянуть этот момент.

Между правдой и ложью есть грань – отец Джон всегда описывал ее как жирную черную линию, прочную и недвижимую. Однако я прихожу к выводу, что в этом он ошибался, как и во многом другом. Я считаю, что грань эта настолько зыбка, что по временам даже трудно определить, по какую сторону ты находишься. Это все равно как говорить правду, опуская важные подробности, или разбавлять ложь долей правды.

К примеру, я сказала доктору Эрнандесу и агенту Карлайлу, что Центурионов всегда было четверо, и это правда. Однако приблизительно в течение года, предшествовавшего пожару, в реальности их было всего трое, потому что четвертый медленно умирал. О нем я расскажу завтра.

До

Мы с Хани стоим во дворе спиной к Большому дому и вслушиваемся во влажный хрип приближающейся смерти.

– Это ведь быстро закончится, да? – спрашивает Хани.

– Наверное, – киваю я.

– Хорошо, – вздыхает она. – И он больше не будет мучиться.

– Надеюсь, – говорю я и сама удивляюсь, как сильно хочу, чтобы так и было. Очень, очень хочу.

Хорайзен состоял в Легионе Господнем с самого начала, задолго до появления отца Джона, Чистки и всего, что случилось потом. Я знала его практически всю свою жизнь, и для меня он был великаном – и телом, и духом: громадная фигура с широкой спиной и мощными плечами, каштановые волосы – длинные, иногда до самого пояса, и густая борода, обрамляющая уста, способные разразиться самым громким и заразительным смехом, какой я только слышала. Казалось, он нечто большее, чем жизнь, нечто волшебное, сказочное, сущность, наполненная теплом, мудростью и беспредельной добротой.

Дети, выросшие в Легионе, просто обожали Хорайзена, и я не была исключением. В детстве я вместе с Братьями и Сестрами часами таскалась за ним по всей Базе, пиявкой цеплялась за его слоноподобные ноги и требовала, чтобы он усадил меня на плечи, настаивая, что ему с легкостью удастся нести нас всех разом, и упрашивая его попробовать.

Он беспрекословно уступал нашим просьбам, потому что был хорошим, добрым человеком. На самом деле. Хорайзен был одним из четырех первых Центурионов, призванных отцом Патриком, одним из тех, кто запер Шанти в ящике на десять дней, но только в силу своих обязанностей – я знаю, удовольствия от этого он не испытывал. Элис видела, как он в одиночестве молился в часовне, когда Лена отвергла предложение отца Джона о помиловании ее мужа. Джулия и Бекки долго выхаживали Шанти, однако никто не посвятил ему больше времени, чем Хорайзен: долгие часы он сидел у постели Шанти, с ложечки поил того бульоном и вслух читал Библию.

Восемнадцать месяцев назад он начал кашлять. От расспросов о здоровье поначалу отмахивался – мол, простуда, скоро пройдет. Но оказалось, что это не простуда. И что не пройдет. Его состояние ухудшалось, так что вскоре половина Базы начала просыпаться по ночам от звуков мучительного кашля, доносившихся из барака Центурионов в западной части двора, и каждое утро из его комнаты выносили целый мешок бумажных платков, пропитанных кровью.

При отце Патрике с любыми недугами серьезнее, чем те, с которыми могли справиться Джулия и Бекки, члены Легиона обращались в Лейтонский медицинский центр – например, когда я сломала руку, мне там наложили шину и сделали косыночную повязку, – но и это в числе многого другого изменилось после Чистки, когда нам четко объяснили, что все доктора – прислужники Змея, а выписываемые лекарства – оружие федералов, нацеленное уничтожить разум истинно верующих. Несмотря на это, мои Братья и Сестры настоятельно просили отца Джона позволить Эймосу отвезти Хорайзена к врачу, и после двух ночей, проведенных в молитве, Пророк наконец дал согласие. Эймос посадил Хорайзена в красный пикап, выехал через главные ворота и возвратился через двое суток после срочной поездки в большой госпиталь в Мидленде, привезя с собой новость, которая разбила сердца всем, кто ее услышал. Рак легких, четвертая стадия. При интенсивном лечении Хорайзен проживет в лучшем случае два года, без терапии – год, и то если очень повезет.

Люди молились и плакали, били себя в грудь, снова молились и просили отца Джона помочь, хоть как-нибудь помочь Хорайзену, а Хорайзен лишь улыбался, благодарил их за участие и повторял, что готов уйти, когда бы Господь ни призвал его на небеса. Он говорил, что ни о чем не жалеет, что вовремя нашел Истинный путь и вступил на него, что прожил жизнь, которой невероятно горд. Когда пробьет час, он Вознесется с улыбкой на устах. И на какое-то время все вроде бы вернулось в нормальное русло.

Бу´хающий кашель Хорайзена стал еще одной приметой жизни на Базе, таким же обычным звуком, как урчание генераторов, и таким постоянным, что его уже никто не замечал, если только не отрывался от своего занятия и не прислушивался специально. Кожа Хорайзена приобрела мертвенную бледность, которую не брало даже солнце, и, пожалуй, двигаться он стал чуть медленнее, но каждый новый день встречал с прежним энтузиазмом, с прежней улыбкой, широкой и теплой. И все-таки он умирал. И все это знали.

По просьбе самого Хорайзена отец Джон объявил о запрете обсуждать болезнь Центуриона при нем самом и приказал Легионерам относиться к их Брату так же, как раньше. Однако рак навис над всем, словно черная туча, и через несколько месяцев, когда Хорайзен на глазах у всех стал чахнуть, многие из моих Братьев и Сестер начали его сторониться. Невыносимо смотреть, говорили они, как он угасает.

И для меня это было мучительнее всего. Хорайзен ни разу, ни единым словом не пожаловался, но те, кому хватало мужества взглянуть ему в глаза, видели в них боль – боль из-за того, что близкие люди отворачиваются от тебя, пускай даже утверждают – и, несомненно, искренне в это верят, – что поступают так потому, что слишком сильно тебя любят и не могут смотреть на твои страдания.

Из барака Центурионов доносится кашель – тяжелый, вязкий, влажный. Потом он прекращается, и вся База замирает.

– Все? – спрашивает Хани. – Умер?

Я не отвечаю. Тишина на Базе никогда не бывает полной, даже глухой ночью, но на протяжении долгих секунд я не слышу ничего, кроме монотонного стрекота цикад и шелеста ветра в кронах. Потом, будто наконец оживший строптивый мотор, жуткий захлебывающийся кашель возобновляется.

Хани хватает меня за руку.

– Идем, – говорит она.

– Куда?

– Куда-нибудь, – пожимает плечами она, – подальше отсюда.

Я выжимаю из себя самую убедительную улыбку, на какую способна, и послушно иду за ней к огороду. Солнце палит, жар покалывает кожу, а в голове вертится вопрос, который отец Джон задал мне у себя в кабинете: когда Хорайзен Вознесется, кто займет его место и станет новым Центурионом?

Судя по подслушанным разговорам, большинство полагает, что вероятных кандидатов трое. Возможно, то, что отец Джон поинтересовался моим мнением о Нейте, делает последнего четвертым претендентом, хотя я не уверена, рассматривал ли Пророк его кандидатуру всерьез или ему просто было любопытно поглядеть на мою реакцию.

Джо Нельсон, первый из трех, чьи имена я слышала, до вступления в Легион был мормоном, но мы никогда не осуждали то, как человек жил, прежде чем нашел Истинный путь и был призван в ряды Легионеров. Джо владел маленькой фермой на севере Юты, а на Базе с незапамятных времен отвечал за выращивание продуктов и присматривал за садом-огородом. Эти обязанности он взял на себя сразу по прибытии и за год превратил отведенный под грядки клочок земли – каменистый пустырь, заросший сорняками, – в большое аккуратное поле, разделенное на шесть частей, возродил почти засохший фруктовый сад, построил и оборудовал четыре курятника, а также позаботился об убогом стаде тощих коров, сделав из них упитанных красавиц, обеспечивающих Легион свежим молоком.

Джо работает с невероятным усердием, без жалоб и нытья. Благодаря своей изобретательности и энтузиазму он заслужил репутацию человека, который без устали трудится на благо своих Братьев и Сестер. Общее правило об отбое в десять вечера бόльшую часть года на него не распространяется; как правило, он первым из Легионеров встречает утро, задолго до рассвета покидая свою хижину, прилепившуюся возле хозяйственных построек, и частенько возвращается обратно уже после заката. Учитывая все это, в Легионе его любят.

Чего не скажешь о Джейкобе Рейнольдсе, которого почти все – из тех, кто не против поговорить на эту тему, – считают наиболее вероятной заменой Хорайзену. Его прибытие в Легион за день до Чистки всегда считали подозрительно удобным – это мнение разделяли даже самые рьяные сторонники отца Джона, радостно воспринявшие переход власти к нему. Нас всех не покидало ощущение, что Джейкоб явился слишком поздно и никоим образом не заслуживает близости к Пророку, которой теперь наслаждается, хотя как раз по причине той самой близости никто не осмелился бы высказать этого вслух.

У него чудовищно толстая фигура – поперек себя шире, редеющие волосы и красная физиономия; он вспыльчив и на дух не выносит тех членов Легиона, которых считает Вертопрахами – он так и произносит это слово, как будто оно пишется с заглавной буквы. Джейкоб Рейнольдс живет один в ветхой лачуге на западной окраине Базы, максимально далеко от всех остальных, и едва ли найдется хоть один Брат или Сестра, кто считает его своим близким другом. Однако он, безусловно, истинно верующий; человек, яро, фанатично преданный Пророку.

Это Джейкоб записывал все воззвания отца Джона, долгие дни и ночи проводя бок о бок с Пророком, пока с ним и через него говорил Всевышний. Это Джейкоб каждое воскресное утро готовит часовню к еженедельной службе. Известно даже о нескольких случаях, когда отец Джон, будучи занят неотложными делами, отправлял просивших у него духовного совета к Джейкобу, и уже одно это делает его серьезным претендентом на ответственную должность Центуриона, чья первейшая задача – служить примером, на который должны равняться все члены Легиона Господня.

Итак. Джо Нельсон. Джейкоб Рейнольдс. Остается третий кандидат, тот, кого я назвала отцу Джону в ответ на его вопрос.

После

– Люк ясно дал понять, что хочет стать Центурионом? – спрашивает агент Карлайл.

Киваю.

– Как?

Я пожимаю плечами и расчесываю левую кисть, закрытую свежей повязкой. Сестра Харроу сменила бинты, когда после завтрака пришла забрать поднос. Взглянув на руку, она с улыбкой кивнула и сообщила, что рана выглядит гораздо лучше. Мне пришлось поверить ей на слово – смотреть я не хотела.

– Это было очевидно, – говорю я. – Он не мог сказать об этом напрямую, потому что… в общем, вы понимаете.

– Потому что Центурионов выбирает Господь, – подает голос доктор Эрнандес. – И самому заявить о своем желании – это ересь.

– Верно, – подтверждаю я. – А Люк не дурак, поэтому молчал. Вместо этого он говорил об ответственности, о том, что настала пора новому поколению Легиона выйти вперед и что он представляет авангард этого нового поколения. Все понимали, что он имеет в виду на самом деле.

Агент Карлайл улыбается.

– Это его слова или твои?

– Его. Я не раз слышала это от Люка.

– «Авангард поколения», – повторяет агент Карлайл. – Довольно цветисто для паренька, который прижимает девушек к стенке и обзывает шлюхами. Почему он хотел стать Центурионом?

Я корчу гримасу.

– Так нечестно.

– Ты о чем? – хмурит брови агент Карлайл.

– Пользоваться тем, что вы видели на сеансе КСВ. Я знаю, что вы смотрите и слушаете, и Хани тоже в курсе, а почти все остальные – нет. У них сохраняется иллюзия, что они в своем кругу, и им это важно.

Доктор Эрнандес бросает взгляд на своего соседа.

– Ты права, это нечестно. Прошу меня извинить, но все-таки жду твоего ответа.

– Я забыла вопрос.

– Почему Люк так хотел стать Центурионом?

Чтобы указывать всем, что делать. Чтобы наказывать непокорных. Чтобы причинять боль.

– Он честолюбив, – говорю я.

– Легион Господень был создан для служения Богу, – говорит доктор Эрнандес, – а не для личного прославления, так ведь?

– Так. Но люди всего лишь люди. Всегда хотят быть в центре внимания.

– Люк тоже такой?

– Вы наблюдали за ним на КСВ. Как по-вашему?

– Я увидел юношу с серьезными психологическими проблемами, – высказывается доктор Эрнандес. – Очевидно, он жалеет, что выжил в пожаре.

В кабинете повисает тяжелая тишина. Агент Карлайл искоса поглядывает на психиатра – он как будто не ожидал, что тот действительно ответит на мой вопрос. Да я и сама не ожидала и в глубине души сомневаюсь, не вырвался ли этот ответ помимо его воли, поскольку на щеках доктора Эрнандеса проступают алые пятна.

– Вы помогаете ему справиться? – спрашиваю я.

– Делаем все возможное, – кивает он.

– Почему в последние два дня Люка не было на КСВ?

Доктор Эрнандес колеблется, явно раздумывая, говорить или нет.

– После того как вы затронули тему вознесения, Люк сильно разволновался, – наконец произносит он. – Пришлось ввести ему успокоительное, и, конечно, как ты легко можешь представить, это оказалось именно тем, о чем предостерегал отец Джон, говоря о внешнем мире. После такого достучаться до Люка было… сложновато.

– С ним все будет в порядке?

– Мы надеемся достичь положительных результатов.

Я с подозрением хмурюсь.

– Вы это уже говорили.

– Знаю, – кивает доктор. – И по-прежнему не теряю надежды. Сегодня он должен присоединиться к вам на сеансе КСВ.

– Но обещать, что он поправится, вы не можете?

Доктор Эрнандес качает головой.

– Нет. Не могу.

Перед моим мысленным взором всплывает картина: федералы выносят орущего и вырывающегося Люка с Базы, а вокруг бушует огонь. Меня передергивает.

– Спасибо, что сказали.

– Возможно, мне не следовало этого делать, – говорит доктор Эрнандес. – Кроме того, очень важно, чтобы ты больше ни с кем это не обсуждала и не дала понять Люку, что о чем-то знаешь. Прости, что ставлю тебя в такое положение, но это ради всеобщей пользы.

То есть теперь я, помимо собственных секретов, обязана хранить еще и ваши? Чудно. Вот спасибо.

– Я никому ничего не скажу.

Доктор кивает и отваживается на скупую улыбку.

– Благодарю.

– Почему ты обманываешь Люка, когда он расспрашивает тебя о беседах с нами? – интересуется агент Карлайл. – Почему не скажешь ему правду?

– Потому что его это не касается.

– Ты его боишься?

Да.

– Уже нет. Скорее, мне его жаль. Но раньше я его боялась. Долго боялась.

– Почему?

– Мне было страшно, что он кому-нибудь причинит вред.

– Он вел себя агрессивно?

Да.

– Время от времени.

– С тобой тоже?

Киваю.

– А с твоими братьями и сестрами? – спрашивает доктор Эрнандес. – Люк проявлял агрессию и по отношению к ним?

– Да.

– Но Центурионом не стал, – уточняет агент Карлайл.

– Нет.

– То есть авторитета он не имел?

– Нет.

– Отец Джон наказывал Люка за агрессивное поведение?

– Иногда.

– Но не каждый раз?

– Нет.

Доктор Эрнандес исписал половину страницы в блокноте, пока мы с агентом Карлайлом переливаем из пустого в порожнее. Доктор откладывает ручку и поднимает глаза на меня.

– Каким его видели юные члены Легиона?

– Люка?

– Да, Люка.

– Что значит «каким его видели»?

– Он пользовался популярностью? Его любили или боялись?

– По-разному. Бывало, он вызывал симпатию, бывало – ненависть, причем у тех же, кому вчера нравился. Как и любой другой человек. Люди всего лишь люди.

– Люди всего лишь люди, – повторяет агент Карлайл.

– Верно.

– А тебе? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Что – мне?

– Тебе Люк нравился?

– Сейчас? Мне его жаль.

– Не сейчас. Тогда, в Легионе. До пожара.

Пожимаю плечами.

– Он был моим Братом. Я его любила.

Доктор Эрнандес улыбается.

– Но он тебе не нравился, так?

Я его ненавидела. Боялась и всей душой ненавидела.

– Нет. Не нравился.

«ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! – взрывается в моей голове голос Пророка. – ЕРЕТИЧКА! ТЫ НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛА СВОИХ БРАТЬЕВ И СЕСТЕР! ПРИТВОРЩИЦА! ТВОЯ ВЕРА ВСЕГДА БЫЛА ФАЛЬШИВОЙ, ПОКАЗНОЙ!»

Я вздрагиваю, потому что какое-то время не слышала этот кошмарный рев. В сознании даже успела забрезжить робкая искорка надежды, что я избавилась от него навсегда.

– Значит, не нравился.

– Нет. И, поверьте, я ему тоже. – После паузы я добавляю: – Если уж совсем честно, то «я ему не нравилась» – это еще слабо сказано. Много раз я остро чувствовала, что он меня прямо-таки ненавидит.

– Ты испытывала ответную ненависть?

– Нет, – лгу я.

– Как считаешь, почему Люк мог тебя ненавидеть? – задает вопрос доктор Эрнандес.

Я пожимаю плечами.

– Почему одни люди ненавидят других?

– По разным причинам, – отвечает доктор. – От вполне реальных – например, за боль, причиненную им или их близким, – до иррациональных вроде цвета кожи или сексуальной ориентации. А порой и вовсе беспричинно.

– Думаю, в случае с Люком всего понемногу.

– Почему ты так думаешь?

Я медлю с ответом, опасаясь, что он заведет меня туда, заглядывать куда мне бы не хотелось. Однако внутренний голос тотчас напоминает мне о том, чтό я решила для себя прошлой ночью, глядя в потолок.

Возможно, для меня будет лучше открыть столько правды, сколько в моих силах.

Доктор Эрнандес обеспокоенно хмурится:

– Мунбим? Все хорошо?

– Люк был первым ребенком Легиона Господня. – Вопрос я пропускаю мимо ушей. – Он родился на Базе меньше чем через год после того, как отец Патрик основал Легион, и даже раньше, чем заложили фундамент часовни. Вам следует понимать, что до Третьего воззвания все было совсем по-другому. Люди… – Я умолкаю на полуслове. Понятия не имею, как говорить с ними об этом.

– В сексуальной сфере было меньше ограничений? – подсказывает доктор Эрнандес.

Я энергично, с благодарностью, киваю.

– Спасибо. Да, именно. Ограничений было меньше, так что в Легионе могли вообще не знать, кто отец Люка, даже в то время. Многие, конечно, знали, кто его мать, как-никак, она родила его уже на Базе, но об отце ребенка никто, включая ее саму, никогда не упоминал.

– Выходит, она просто отказалась от него после рождения? – спрашивает агент Карлайл.

– Не знаю, – говорю я. – Знаю лишь, что она так и не признала сына. Люк спрашивал о ней, об обоих родителях, даже несмотря на то что обсуждать события, произошедшие до Чистки, запрещалось, но так ничего и не выяснил.

– Что же ему отвечали?

– Что он дитя Господне. Что его вырастили Братья и Сестры и что они и есть его Семья. Но за все эти годы я кое-что слыхала, да и не только я. Имена. Некоторые из этих женщин уже покинули Легион, а некоторые нет – те, с кем Люк общался больше всего.

– Как по-твоему, почему никто не сказал Люку правду? – интересуется доктор Эрнандес. – Ты вроде бы говорила, в Легионе еще оставались люди, которые могли бы раскрыть ему имя матери.

Я пожимаю плечами.

– Наверное, она попросила их молчать.

– Представь, что ты каждый день видишь, как страдает твой сын, – произносит агент Карлайл. – Ты смотришь на него и знаешь, что можешь помочь, но ничего не делаешь, даже не признаёшь. Каким человеком надо быть, чтобы так себя вести?

– Не судите ее, кем бы она ни была, – говорит доктор Эрнандес. – Мы не знаем всех обстоятельств, в которых она находилась, перед каким выбором стояла.

Агент Карлайл корчит гримасу, но никак не комментирует это высказывание.

– Почему ты считаешь, что на отношение Люка к тебе повлияло его воспитание? – задает вопрос доктор Эрнандес.

– Я этого не утверждаю. Просто мысли вслух. Но, как вам известно, я родилась не в Легионе, и в этом между нами с самого начала была разница.

– Не надо думать, что теперь ты обязана говорить о маме.

– Да все нормально, – пожимаю плечами я и сама слегка удивляюсь тому, что – во всяком случае, сейчас – это действительно так. – Мама рассказывала мне об их с папой жизни до переезда на Базу. До моего рождения она работала учительницей, а отец – в детской благотворительной организации. Он бы вам понравился. – Доктор Эрнандес улыбается. – Я родилась через восемь лет после того, как они поженились, – продолжаю я. – Мама называла меня маленьким чудом, потому что врачи уже начали думать, что она не сможет иметь детей.

Улыбка доктора гаснет. Я помню, что он рассказывал о своей жене, и у меня щемит в груди от сочувствия к нему. К ним обоим.

– Как думаешь, из-за этого твой отец проникся речью Хорайзена в Санта-Крусе? – спрашивает агент Карлайл. – Из-за того, что и он, и твоя мама считали тебя даром небес?

– Не знаю. У меня не было возможности спросить его.

Поморщившись, агент Карлайл кивает.

– Ты, наверное, не помнишь, как это было? – спрашивает доктор Эрнандес. – Как вы переехали на Базу?

Я качаю головой, хотя мысленно вижу тот день, когда мы прибыли в Легион, так четко, словно это произошло только вчера. Помню каркас часовни на фоне яркого синего неба, незнакомых людей, которые с улыбками приветствуют моих родителей, суетятся и ласково воркуют надо мной, бережно пожимая мои крохотные ручки, помню зной и сушь нового мира, который казался предельно, невыносимо чужим. Я ощущаю это как воспоминание, хоть и знаю, что реальным оно быть не может, ведь мне тогда было всего полтора года. И все же это воспоминание – счастливое, и в нем есть мой отец, поэтому я его храню.

– Значит, Люк стал первым ребенком, – подытоживает агент Карлайл, – а ты – вторым.

– Часть людей, вступивших в Легион в момент его основания, уже имели детей, – поясняю я. – А мы с Люком стали первыми, кто появился в нем во время существования.

– Первыми из многих?

– Очень многих. Помню, в ранние годы люди приезжали каждый месяц. Оставались не все, но казалось, что новые лица буквально повсюду. Помните, я рассказывала о моей подружке Лиззи, чья мама работала в Лейфилде?

– Они покинули Легион после чистки, – говорит доктор Эрнандес.

– Да, – киваю я. – Когда они только приехали, Лиззи было лет пять-шесть, Хани – три года, Элис – семь, Айзеку – почти четырнадцать. Были дети и постарше, и помладше. Но да, Люк стал первым, я – второй.

– Но у тебя были родители, а у него – нет, – отмечает доктор Эрнандес.

Киваю.

– К вам относились по-разному? Другие члены Легиона, я имею в виду.

Я мысленно возвращаюсь в наше с Люком детство, когда Легионом еще управлял отец Патрик и атмосфера в нем была иной. Легче. Добрее. Лучше.

В самом деле? – сомневается мой внутренний голос. – Твое желание верить во что-то еще не делает это правдой. Ты ведь не настолько глупа.

– Да, наверное, – говорю я, отмахиваясь от назойливого голоса. – Но не в том смысле, что ко мне относились хорошо, а к нему – плохо. Люка растили и воспитывали едва ли не всем Легионом. Меня тоже, но я всегда знала, что в любой момент могу побежать к маме. Видимо, Люка это расстраивало, особенно когда он подрос, начал что-то понимать и задавать вопросы. Скорее всего, ему было тяжело думать, что, возможно, его родители каждый день находятся совсем рядом, но не признают собственного сына, а…

– Раз за разом его отвергают? – подхватывает доктор Эрнандес.

Я пытаюсь представить, каково это: постоянное отчаяние, бессилие, непреходящее разочарование. До чего просто сделать вывод, что у родительской нелюбви есть причина и что эта причина – в тебе самом. И как неизбежно эти чувства с течением времени превратятся в гнев.

– Пожалуй, так, – соглашаюсь я. – В детстве я просто считала, что он вредина и за что-то меня невзлюбил. Но теперь, оглядываясь назад, я задумываюсь, какую сильную ревность Люк, должно быть, испытывал ко мне и другим детям, как одиноко ему было. Из-за этого я корю себя, что не стала ему более близким другом. Более любящей Сестрой.

– Ты сама была всего лишь ребенком, – отмечает доктор Эрнандес. – Ты не виновата, что Люк вырос таким.

– Ну да, – пожимаю плечами я.

– По твоим словам, иногда тебе казалось, что он тебя ненавидит, – говорит агент Карлайл. – Это из-за его отношения к тебе в целом или были какие-то конкретные случаи?

Воспоминание обжигает меня ледяным холодом.

– Был один… случай.

– Хочешь рассказать? – спрашивает доктор Эрнандес.

Хороший вопрос. Очень хороший. Хочу ли я рассказать им о том единственном разе – до пожара, по крайней мере, – когда я всерьез думала, что нахожусь на грани смерти? Расскажи, шепчет мой внутренний голос. Будь храброй.

– Нет, – отвечаю я, – не хочу. Но расскажу.

– Отлично, – кивает доктор. – Не торопись, прислушивайся к своим эмоциям. Мы можем остановиться, как только ты почувствуешь такую необходимость.

Я набираю полную грудь воздуха, медленно выдыхаю, делаю еще один вдох.

– Мунбим, с тобой все в порядке? – прищуривается доктор Эрнандес.

Киваю.

– Было воскресенье…

До

Проповедь отца Джона – о пагубных пристрастиях и о том, как правительство использует алкоголь и наркотики, чтобы сбить людей с Истинного пути, – еще стоит у меня в ушах, когда я следую за Нейтом в огород.

Ну да, я часто хожу за ним следом. Достаточно часто, чтобы дать повод некоторым Сестрам хихикать и шептаться, прикрывая рты ладошками. Впрочем, мне все равно, потому что Нейт мой друг, он гораздо старше, чем я, и уж точно никогда не посмотрит на меня так, как мне бы хотелось, поэтому ничего тут страшного нет и пускай мои Сестры хихикают сколько влезет.

Джо Нельсон дает нам пакетик с семенами салата латука, и я помогаю Нейту их высаживать, но сегодня у него не очень хорошее настроение, и после моих пятнадцатиминутных попыток завести разговор он просит меня оставить его в покое, хотя бы ненадолго. При этом вид у него виноватый и очень усталый. Мои щеки вспыхивают от смущения, а сердце наполняется печалью, и кроме того, я всерьез беспокоюсь за Нейта. Выдавливаю из себя улыбку, говорю, мол, нет проблем, и удаляюсь.

Солнце стоит высоко, мне ужасно жарко, по спине струйками течет пот, и, шагая по раскаленному асфальту, я вдруг понимаю, что мне совершенно некуда себя деть. В Легионе Господнем не бывает такого, чтобы кто-то слонялся без дела. Здесь у нас так: как только ты справился с работой, тут же словно по волшебству появляется целый список новых заданий. Я знаю, что мне полагается подойти к одному из Центурионов и взять следующее поручение, но в эту минуту двор пуст, придавлен зноем и тишиной, и кажется, будто вся База погрузилась в сон.

Я миную часовню, восточный ряд бараков и выхожу в пустыню, где земля имеет темно-оранжевый цвет и лишена жизни, где нет ничего, кроме пыли, грязи и мертвых листьев. В отдалении, поблескивая в мареве нарастающей жары, на север и юг тянется проволочный забор; сверху на нем кое-как накручена колючая проволока, а на самой сетке через неравные промежутки развешаны таблички с надписью «Частное владение». Между мной и забором – ряд сараев и полуразваленных навесов, сколоченных из деревянных досок, там Джо Нельсон хранит почти весь инвентарь и технику для работы в саду-огороде и на поле: газонокосилки, цепные пилы, серпы, топоры, мотыги, лопаты и десятки других инструментов. Я направляюсь именно туда, перед глазами у меня все еще стоит выражение лица Нейта, когда он попросил меня оставить его в покое.

Я не идиотка, ясно? Не какая-нибудь втюрившаяся девчушка, которая верит в любовь до гроба и сказку про «жили они долго и счастливо». Я знаю – всегда знала, с самого первого дня, – что Нейт видит во мне лишь младшую сестру, не умеющую скрыть своей влюбленности, и что между нами ничего не может быть в принципе.

Мой внутренний голос обожает лишний раз подчеркнуть, что Нейт не испытывает ко мне такого рода чувств, но, даже если он, этот голос, ошибается – на самом деле нет, конечно, но вдруг бы ошибался, – Третье воззвание строго-настрого запретило бы ему их проявлять. И даже если бы он решился нарушить это основополагающее правило, если бы настолько потерял голову от любви, что напрочь забыл об осторожности, то в отношениях со мной рисковал бы гораздо больше, чем почти с любой другой девушкой в Легионе, поскольку – и Нейт сам напоминает мне об этом каждый день – в десятилетнем возрасте я была избрана невестой Пророка, одной из его будущих жен.

Нас всего пятеро: Зара, Лили, Ханна, Хаммингберд и я. Я самая старшая, Лили – самая младшая. Ей десять, а когда Господь предназначил ее отцу Джону, было шесть. Быть невестой – огромная честь, почетнее разве что статус Центуриона, хотя на нашу жизнь это никак не влияет. В Большой дом мы переедем лишь после свадьбы, и это произойдет по достижении каждой из нас восемнадцатилетия, то есть это еще только будущее, к которому у меня пока не сложилось определенного отношения.

Я отчетливо помню, как мама неоднократно говорила отцу Джону, что однажды я стану ему хорошей женой. Нейт тоже постоянно повторяет это на людях, даже когда речь идет совсем о другом, как будто старается, чтобы никто не забывал о моем особом положении.

А я? Я понимаю, что такую судьбу выбрал для меня Господь, но все равно в голове пока не укладывается, что это когда-нибудь реально случится. В основном, потому что до моего восемнадцатилетия еще три года, а все мои Братья и Сестры, включая самого отца Джона, непоколебимо уверены, что Последняя битва со Змеем начнется задолго до того времени.

А что, если нет? – нашептывает внутренний голос. – Что, если тебе придется выйти за него замуж, перебраться в Большой дом, в его спальню, его постель и…

Я как могу заглушаю назойливый голос и бреду дальше – не хочу думать обо всем этом сейчас. Я уже почти дошла до первого навеса, который представляет собой всего-навсего ржавый лист железа, нахлобученный на каркас из веток, и вдруг со стороны хозяйственных построек до меня доносятся какие-то звуки. На Базе обитает много гремучников, порой кажется, что их десятки, так что, живя здесь, быстро привыкаешь осторожно пятиться, едва заслышав «погремушку», хотя встречи со змеей почти никогда не происходит.

Звуки, однако, не похожи на треск хвостовой «погремушки», это скорее что-то вроде сопения, резких и частых выдохов. Я замираю и прислушиваюсь. Через несколько секунд звук повторяется, на этот раз громче, и явно исходит из-за большого сарая слева от меня. Я медленно двигаюсь вперед, ступая так, чтобы под ногами не хрустнула случайная веточка, не зашуршали сухие листья; пробираюсь вдоль обшарпанного строения и заглядываю за угол.

От увиденного к моим щекам мгновенно приливает жар стыда: в тени сарая стоит Люк, ширинка на джинсах расстегнута, в руке он держит свою штуку. Его лицо искажено гримасой, словно он напрягается изо всех сил. На моих глазах Люк быстро водит рукой вверх-вниз и издает то самое пыхтение, которое я слышала.

Мне не смешно. Абсолютно не смешно. Я ничуть не сомневаюсь, что Люк озвереет от ярости, если заметит, что я за ним подглядываю. И все же меня не отпускает безумное желание расхохотаться во весь голос, ведь он выглядит таким нелепым, таким серьезным и сосредоточенным. Конечно, я понимаю, что его занятие весьма интимно, и тем не менее не могу заставить себя отвернуться. Просто не могу.

А потом я замечаю за спиной Люка легкое движение, и веселье, переполнявшее меня только что, бесследно рассеивается: из тени выходит Хани. Она растерянна, и по выражению ее лица явно видно, что она здесь против воли.

– Потрогай, – приказывает Люк.

Хани глядит на него расширившимся глазами и не двигается.

– Давай, – шипит он. – Ты должна его потрогать.

Она снова безмолвно смотрит на Люка, потом утыкается взглядом в землю. В тот момент, когда Хани вытягивает дрожащую руку, я, сама того не сознавая, делаю шаг вперед.

– Хани, возвращайся во двор, – говорю я, покинув свое укрытие.

Люк издает удивленный возглас и резко отворачивается, лихорадочно застегивая ширинку.

– Убирайся отсюда! – выкрикивает он. – Мы не делаем ничего дурного!

Хани поднимает глаза на меня, в них светится облегчение, словно она не может поверить, что я не призрак и действительно стою перед ней.

– Иди, Хани, иди, – говорю я. – Не бойся, тебе ничего не будет.

Не мешкая, Хани срывается с места и убегает в направлении двора. Топот ее удаляющихся шагов стихает. Люк разворачивается, и я с секундным опозданием понимаю, что мне тоже следовало убежать, ибо на его лице написаны не злость или смущение, которых можно было ожидать. Во взгляде Люка я прочла свою смерть.

Он бросается на меня, хватает за плечи и швыряет к стене сарая. Я скребу пятками по земле, ударяюсь головой о железную обшивку, и из глаз сыплются искры, целые снопы искр, а потом Люк наотмашь бьет меня по лицу, прямо по скуле, и от взрыва боли мое зрение проясняется.

Я чувствую во рту вкус крови и кричу, но Люк душит этот крик, с силой накрыв мои губы ладонью, и еще теснее прижимает меня к стене. В его глазах полыхает ненависть.

– Во имя Господа, ты кем себя возомнила? – рычит он. – Шпионишь? Лезешь куда не просят?

Я всматриваюсь в лицо Люка, пытаясь обнаружить признаки нормальности, убедиться, что он просто меня пугает, но ничего такого не вижу. Совсем.

– Третье… воззвание, – сиплю я из-под его ладони.

Он разражается смехом и неожиданно ослабляет хватку.

– Ты еще будешь напоминать мне о воззваниях? Правда, что ли? Я знаю их лучше, чем кто-либо другой, не считая Пророка.

– Тогда зачем ты собирался нарушить одно из них? – Ответ Люка меня не интересует, я просто тяну время, чтобы отдышаться и придумать выход.

– Я ничего не нарушал, – бросает Люк. – Она должна мне подчиняться, ясно? Угождать мне – ее обязанность. И твоя тоже.

Свободная рука Люка скользит вверх по моему бедру. Я снова хочу вскрикнуть, однако он заранее затыкает мне рот, еще сильнее зажав его ладонью.

– Знаю, ты предназначена в жены отцу Джону, – шепчет Люк, по-прежнему излучая ненависть, – и потому до свадьбы сохранишь невинность, но, когда он тобой попользуется, я непременно загляну к тебе как-нибудь ночью, и мы повеселимся. Еще как повеселимся. Я…

Внезапно мой рот и бедро оказываются свободны, а Люк отлетает назад с выпученными глазами. Потеряв равновесие, он грохается на землю, а у меня самой подгибаются колени, и я сползаю по стене, вся в слезах. Торопливо их утираю и вижу, как Нейт широким шагом подходит к Люку и носок его тяжелого ботинка врезается тому под ребра со звуком разрубающего тушу топора. Люк стонет и пытается отползти в сторону, а Нейт бьет его снова и снова, пока тот наконец не затихает. Взгляд Люка полон боли и изумления, смешанного с ужасом. Нейт опять заносит ногу, и ко мне наконец возвращается голос.

– Не надо, – кричу я. – Нейт, не надо!

Его ботинок замирает в воздухе, он переводит глаза на меня, и в них бушует такой гнев, что я цепенею. В следующую секунду выражение лица Нейта смягчается, он опускает ногу.

– Как ты, Мунбим? Он сделал тебе больно?

Скорчившийся на земле Люк издает хриплый возглас, я мотаю головой.

– Точно?

– Я в порядке, – уверяю я, хотя это далеко не так. – Честное слово, Нейт.

– Ладно, – говорит он. – Ступай обратно во двор.

– Что ты намерен делать?

Нейт смотрит на Люка, чьи глаза вот-вот вылезут из орбит от страха, а физиономия жутко побагровела, сделавшись едва ли не фиолетовой.

– Разберусь с этим, – говорит он. – Иди. И ни с кем не разговаривай, пока я не разыщу тебя.

Я поднимаюсь на ноги, неуклюжей трусцой огибаю сарай и скрываюсь за углом. Таким же манером я добираюсь до асфальтированной площадки двора. Ватные ноги больше меня не держат, я опускаюсь на колени и рыдаю до тех пор, пока не начинаю задыхаться.

После

– Боже, – выдыхает агент Карлайл. – Боже, черт подери, правый.

Во время моего рассказа его глаза постепенно расширялись, и сейчас он смотрит на меня с таким неподдельным сочувствием, что я наверняка разревусь, если встречусь с ним взглядом.

– Сколько лет было Хани? – тихо спрашивает доктор Эрнандес.

– Тогда?

Он кивает.

– Одиннадцать.

В комнате надолго повисает тишина. Мои слова висят между нами ядовитым облаком, отравляющим воздух. Первым приходит в себя агент Карлайл.

– Что дальше было с Люком? – задает он вопрос.

– Ничего. Не знаю, что Нейт ему сказал – или сделал – после того, как я убежала, только Люк об этом больше не упоминал. Как и Хани.

– Это она позвала Нейта? Он поэтому пришел тебе на помощь?

Киваю.

На лице агента Карлайла появляется сдержанная улыбка.

– Храбрая девочка.

Даже не представляешь, до чего храбрая.

– Это правда, – соглашаюсь я.

Доктор Эрнандес трет глаза и делает глубокий вдох. Он еще бледнее, чем обычно, лицо искажено мучительной гримасой, как будто моя история причинила ему физическую боль. На секунду он прикрывает глаза, после достает из портфеля папку, кладет ее на стол и раскрывает.

– Это копия Третьего воззвания, – сообщает он. – Полагаю, его записал Джейкоб Рейнольдс?

Я киваю. Отчетливо помню ту долгую и душную летнюю ночь, когда отец Джон получил от Всевышнего послание, которое стало Третьим воззванием, помню, как Пророк закатывал глаза, как тряслись его руки и ноги, а изо рта шла пена, точно у собаки. Все это время Джейкоб Рейнольдс находился при нем, держа наготове бумагу и ручку.

– «Явлено было мне, – зачитывает доктор Эрнандес. – Господь есть Будущее, и Будущее во мне, и ныне вижу я все яснее прежнего. Должно мужам сохранять семя, а не растрачивать, и должно наполнять семенем каждое чрево, ибо нас мало, а враги наши множатся. Настала нужда взрастить новое поколение Легионеров, преданных воинов, с рождения твердо стоящих на Истинном пути. Только истинно верующим будет дозволено войти в сей отрезанный мир, только тем, кто несет Свет Господень, получив сию искру от меня, наивернейшего Его посланца. Все прочее – Ересь».

По спине у меня бегут мурашки. На восходе солнца, наутро после того, как отец Джон услышал слова Господа, весь Легион в безмолвном ожидании собрался перед Большим домом, и тогда Пророк в первый раз прочел нам эти строчки. Он выглядел изможденным, как будто давно не спал, однако его гулкий бас звучал с той же непреклонной уверенностью, что и всегда.

– Что это воззвание значило для тебя? – спрашивает доктор Эрнандес.

– В каком смысле?

– Как ты его трактовала?

– По-моему, там все довольно понятно, – пожимаю плечами я. – Оно означало, что все мужчины на Базе, кроме отца Джона, должны принять целибат. Что Легиону требуется новое поколение Братьев и Сестер и что все они должны быть рождены исключительно от Пророка.

– А как насчет супружеских пар? Тех мужчин и женщин, которые состояли в моногамных отношениях?

– Это касалось и их тоже.

– Потому что так сказал отец Джон? – уточняет агент Карлайл.

«Я ВЛОЖИЛ СЛОВО ВСЕМОГУЩЕГО БОГА В УШИ СМЕРТНЫХ! – ревет отец Джон; его голос звучит в моей голове нестерпимым воем. – Я НАДЕЛИЛ МУДРОСТЬЮ ТЕХ, КТО СУМЕЛ УСЛЫШАТЬ МЕНЯ БЛАГОДАРЯ ВЕРЕ СВОЕЙ! Я УБЕРЕГ ИХ ДУШИ ОТ КОВАРНОГО ЗМЕЯ!»

Игнорирую завывания Пророка и киваю. Ну разумеется, потому что он так сказал. Большего никогда и не требовалось.

– Значит, мужскую часть Легиона принудили к воздержанию, – говорит доктор Эрнандес. – А как обстояло дело с женщинами?

– Нам было велено отвергать знаки внимания всех мужчин, кроме отца Джона.

– А его знаки внимания?

– Немедленно принимать. На благо Легиона.

Агент Карлайл стискивает кулаки и отворачивает голову вбок. Потом вновь смотрит на меня, однако самообладание к нему еще не вернулось, и гнев, бушующий в его глазах, заставляет меня съежиться.

– Извините, – лепечу я. – Я вас не обманываю. Это все правда.

На губах агента мелькает тень улыбки.

– Верю, – говорит он. – Ты держишься великолепно. Я так тобой горжусь.

Я смотрю на него долгим взглядом. Не знаю, как выразить благодарность без слов, ведь сейчас я не могу произнести ни слова – в горле встал комок.

– Как отнеслись к Третьему воззванию члены Легиона? – спрашивает доктор Эрнандес.

Я отрываю взор от агента Карлайла и с усилием сглатываю. Комок никуда не девается, поэтому я сглатываю еще раз, еще и еще, пока вновь не обретаю способность говорить.

– Некоторые – без особой радости, – отвечаю я. – Особенно учитывая, какие порядки были раньше.

– Как мы понимаем, часть людей покинула Легион, верно? – задает вопрос доктор Эрнандес.

Киваю.

– Да.

– Сколько? – уточняет агент Карлайл.

Я мысленно возвращаюсь в день объявления Третьего воззвания – вспоминаю, как мужчины грузили свой скарб в машины, сажали в них жен и с потемневшими от гнева лицами уезжали через главные ворота.

– Человек тридцать, – неуверенно произношу я. – Может, тридцать пять.

– И Джон Парсон вот так просто их отпустил? – спрашивает агент Карлайл.

– Отец Джон сказал, что Господь посылает нам испытание. Что Третье воззвание выявило среди Братьев и Сестер притворщиков, чья вера не была истинной. Что Легион без них станет сильнее.

– Ну да, – морщится агент Карлайл. – Если «сильнее» означает «покорнее».

– Ты согласна с этим, Мунбим? – спрашивает доктор Эрнандес. – По твоим рассказам, отец Джон не возражал против частичного исхода Легионеров после чистки, так как уже утвердил свой авторитет, «одержал победу», как ты выразилась. В данной ситуации происходило то же самое?

– Не знаю. Вряд ли отец Джон хотел, чтобы люди уходили из Легиона, но, по-моему, для него было главнее знать, что остались самые верные и преданные.

– Ему? – вставляет агент Карлайл. – Или Господу Богу?

– Это одно и то же, – пожимаю плечами я.

– Ты действительно в это веришь?

Нет. Да.

– Неважно, что думала я, важно, что думали мои Братья и Сестры. Я же вам уже говорила, что большинство из них считали отца Джона Божьим посланником на земле. И это не какой-то спектакль или шутка, люди верили в это всерьез, всей душой.

– Но что, если…

– Не знаю, что вы желаете от меня услышать, – перебиваю я агента Карлайла, – и понятия не имею, что было в голове у отца Джона. Может, Исход людей радовал его потому, что это доказывало фальшивость их веры, а может, он просто хотел избавиться от тех, кто не повиновался ему беспрекословно, или и то и другое. Я вообще не знаю, как он воспринимал этот Исход – радовался, печалился или злился, – знаю лишь, что люди уезжали, и все. Они же не в тюрьме сидели.

– Точно, – кивает агент Карлайл. – Только вот территорию дозволялось покидать одному Эймосу, телефоны, книжки и телевизор были под запретом, и четверо вооруженных мужчин подчинялись тому, кто якобы общался со Всевышним, и исполняли наказания, после которых требовалось многомесячное лечение.

– Терпеть не могу, когда вы называете Базу территорией! – не выдерживаю я.

– Я в курсе, – кивает агент Карлайл.

– Люди уезжали, – говорю я, – и отец Джон им не препятствовал. Я тоже могла уехать.

– Ты вправду так считаешь, Мунбим? – спрашивает доктор Эрнандес.

Я не отвечаю ему сразу. Не потому, что не хочу, – просто не знаю как.

Будь храброй, шепчет внутренний голос. Будь хотя бы честна с собой. Будь сильной – настолько, чтобы посмотреть в лицо реальности, а не лжи, которой тебя пичкали.

Я следую совету своего внутреннего голоса: оглядываюсь в прошлое, размышляю и пытаюсь быть сильной. Это больно, ведь долгое, очень долгое время я верила каждому слову отца Джона. До Изгнания мамы я искренне верила в Пророка и Легион и какой-то частью души до сих пор ощущаю – и всегда буду ощущать – нехватку той определенности, что сопутствовала моей вере, той силы и гордости, что исходила из осознания причастности к чему-то настоящему и истинному.

Но после я думаю о маме, Нейте, коробках и запертой двери в подвале Большого дома. О моих Сестрах, которые побежали на федералов с винтовками в руках, о пяти выстрелах, о том, что я обнаружила и что совершила. Думаю об огне и крови, и внутри у меня все сжимается.

– Не знаю, – наконец молвлю я. – Я никогда не пробовала уйти из Легиона, так что наверняка утверждать не могу.

Доктор Эрнандес что-то долго пишет в блокноте, однако впервые за все время это не вызывает у меня гнева. Напротив, я чувствую странную легкость, потому что рассказ о Люке, Хани, Нейте и Третьем воззвании придал всему некую зыбкость, словно бы у меня под ногами поплыл пол, и то, что доктор пишет обо мне, в то время как я сижу перед ним, кажется чем-то привычным, чем-то понятным.

– Что последовало за отъездом недовольных? – задает вопрос агент Карлайл.

– Праздник.

– Какой?

– Свадьба. В тот вечер отец Джон взял себе вторую и третью жен.

– В тот вечер? – переспрашивает агент. – Вечером того же дня, когда выпустил Третье воззвание?

Киваю.

– И кто же были эти счастливицы?

– Белла и Агава.

– Та или другая уже состояли в браке?

– Да, обе.

– И их мужья находились тут же?

Снова киваю.

– Как они отнеслись к тому, что отец Джон женится на их супругах? – спрашивает доктор Эрнандес. – Как себя вели?

А ты как думаешь?

– Праздновали вместе с нами, – говорю я. – Из часовни отец Джон повел Беллу и Агаву в Большой дом, а все остальные зажгли свечи и пошли следом.

– Можешь предположить, что в этот момент думали мужья новых жен Пророка?

– Я это знаю. – У меня действительно нет ни тени сомнения. – Они молились, чтобы обе стали отцу Джону хорошими женами.

В комнате надолго повисает тишина: до моих собеседников доходит услышанное. Как обычно, первым обретает дар речи агент Карлайл.

– Мне нужно время, чтобы как-то это осмыслить, – говорит он. – Поэтому, если не возражаешь, давай вернемся к Люку. Согласна?

Киваю.

– По твоим словам, тот инцидент между тобой, Люком, Хани и Нейтом не повлек за собой последствий, так?

– Да.

– Прости, Мунбим, но что-то мне не верится.

Я хмурюсь.

– Я вас не обманываю.

Агент Карлайл вскидывает ладони в умиротворяющем жесте, при виде которого меня охватывает внезапное желание ткнуть ему в глаз одной из ручек доктора Эрнандеса.

– Я этого и не говорил, – успокаивает он. – Я ни в чем тебя не обвиняю, просто хочу знать, не опустила ли ты какие-нибудь подробности. Может, было что-то еще?

– Нейт сохранил произошедшее в тайне. Во всяком случае, насколько мне известно. Молчали и он, и Люк, и Хани. Центурионы ни о чем не узнали, и никакой публичной реакции не последовало.

– Я и не сомневался, – кивает агент Карлайл. – И Нейт больше ничего не предпринял?

– Нет.

– А ты?

Я колеблюсь.

– Мунбим? – прищуривается агент.

Расскажи им, настаивает внутренний голос. Будь храброй. Расскажи, что ты сделала…

До

Я выжидаю примерно с неделю. У меня хватает ума не думать, будто Люк забыл о случившемся – вряд ли он вообще когда-то забудет об этом полностью и уж точно никогда не простит этого мне, – однако обстоятельства вынуждают меня действовать, поэтому остается лишь надеяться, что за неделю Люк успел переключить внимание на что-нибудь другое. Ослабил бдительность.

Мы прожили на Базе всего полтора года, когда скоропостижно умер мой отец. Он чинил участок забора в северо-западной части и вдруг потерял сознание. До медицинского центра в Лейфилде его не довезли. После вскрытия врачи сказали моей маме и отцу Патрику, что у папы были какие-то проблемы с сердцем, о которых никто не подозревал. Что смерть была мгновенной. Надеюсь, это правда.

Когда я стала постарше, лет в шесть-семь, мама вручила мне коробку с вещами отца, которые, по ее мнению, он захотел бы оставить мне на память. Перед тем она взяла с меня обещание сохранить это в тайне. Я дала слово молчать, хотя и не понимала почему.

В коробке оказались два ножа, морская раковина с пляжа в Санта-Крусе, случайная на первый взгляд страница из дневника, черно-белое фото папиных родителей и часы, остановившиеся ровно в тот день, час и минуту, когда я родилась. Я сотни раз перечитывала страницу из дневника и часто рассматривала фото, ведь я никогда не видела своих бабушек и дедушек и даже не знаю, живы ли они.

Ножи имели складные лезвия и деревянные рукоятки с изображением ярких желто-лиловых закатов – отец вы´резал и раскрасил их сам. Ножи небольшие, с короткими и не слишком острыми лезвиями, и все же мне приятно ощущать их тяжесть в ладонях. Папа, должно быть, часами держал их в руках, неторопливо трудясь над рукоятками при помощи резцов и кистей, поэтому для меня прикосновение к ножам – это способ почувствовать себя ближе к отцу.

Я стараюсь отогнать посторонние мысли, прячу ножи в карманы джинсов и на цыпочках выхожу из комнаты в короткий коридор в Девятом корпусе. Тут нет ничего, кроме шести простых деревянных дверей, ведущих в шесть одинаковых спален, и светящегося пластмассового распятия на торцевой стене. Мама тоже жила в этом корпусе, в соседней комнате, и, пробираясь к выходу на другом конце коридора, я остро ощущаю ее отсутствие, ощущаю как нечто почти физическое, обладающее весом и объемом. Думать о ней мне не положено, подобные мысли считаются ересью, однако ни Центурионы, ни отец Джон не могут залезть в мою голову, и это хорошо, потому что Пророку, мягко говоря, не понравилось бы многое из того, что он бы там увидел.

Я знаю, что сегодня наши спальни на ночь не запирали, так как с начала отбоя лежала без сна и обязательно услышала бы щелчок ключа в двери. Примерно час назад кто-то навещал Элис; мне пришлось накрыть голову подушкой и держать ее так, пока все не закончилось. Иногда они стараются вести себя потише, иногда нет.

Дверная ручка под моими пальцами поворачивается, я осторожно выхожу за порог. Луны сегодня нет, а без луны в пустыне по-настоящему темно, так темно, что я с трудом различаю квадратные очертания двора. Как и большинство моих Братьев и Сестер, я ношу на поясе миниатюрный фонарик, но, стоя во мраке рядом с Девятым корпусом и ежась от ночного холода, я решаю обойтись без света. Фонарик, безусловно, упростит мне жизнь, но в то же время изрядно повысит риск оказаться замеченной. А я не хочу, чтобы меня заметили.

Я направляюсь в юго-западный угол двора, ориентируясь по слабому свету звезд и собственному внутреннему компасу. Двигаюсь очень, очень медленно. Нужное мне здание стоит в ряду из четырех таких же, и если я ошибусь дверью, то утром меня ждет допрос Центурионов, а после обеда – железный ящик.

Я крадусь по двору, избегая асфальта и вспоминая слова отца Джона, которые он постоянно повторяет нам, говоря о Последней битве: сохраняйте спокойствие, действуйте осторожно, веруйте в Господа, и победа будет за вами.

Спокойствие. Осторожность. Победа. Наказ отца Джона совсем не подходит к тому, что я намерена сделать, но, чтобы унять бешеный стук сердца, которое вот-вот выскочит из груди, сгодится любое средство. Спокойно. Спокойно. Спокойно.

Я добираюсь до, как мне хочется верить, Двенадцатого корпуса и в кромешной темноте встаю перед дверью. Трачу несколько секунд на попытку взять себя в руки, хотя и понимаю, что лишь напрасно теряю время: если я ошиблась дверью, то узнаю это совсем скоро, и тогда мое спокойствие уже не будет иметь ни малейшего значения.

Я набираю полную грудь воздуха, задерживаю дыхание, потом делаю глубокий выдох. Вытаскиваю из карманов отцовские ножи, раскрываю лезвия и медленно, очень медленно поворачиваю дверную ручку. Я почти жду, что дверь окажется запертой или издаст металлический скрежет, который перебудит всю Базу, однако она открывается легко и бесшумно, как будто петли только что смазали. На миг закрываю глаза и ступаю в темноту.

Корпуса с Одиннадцатого по Четырнадцатый – это бараки, длинные одноэтажные здания, и в каждом размещаются по трое моих Братьев. И снаружи, и изнутри постройки выглядят абсолютно одинаково, и, хотя я различаю у противоположной стены густо-черные контуры трех кроватей, но все равно не могу быть уверена, что пришла куда нужно. Стараясь не сопеть, я вглядываюсь в узкие койки, жду, пока глаза привыкнут к сумраку, и в конце концов вижу то, что хотела увидеть. Одна из трех кроватей пуста.

У Лео, десятилетнего мальчика, который ее занимает, вчера утром поднялась температура, и его перевели в дом Бекки и Джулии, расположенный возле часовни. До призвания на Истинный путь Джулия работала врачом, а Бекки училась в медицинском колледже, и за десять лет, прошедшие с вступления в Легион, на двоих они спасли не меньше дюжины жизней.

Пустая кровать Лео стоит на своем месте. Значит, я не ошиблась. На цыпочках крадусь вдоль стены и останавливаюсь у самой дальней кровати. Вижу голову Люка на подушке, слышу, как он похрапывает. Разглядываю его, собираясь с духом. Приседаю на корточки и приставляю к горлу Люка нож, который держу в левой руке. Его веки трепещут, медленно приоткрываются, потом резко распахиваются. Люк разевает рот, но прежде, чем он успевает издать хотя бы один звук, я шиплю ему в ухо:

– Молчи и не двигайся, не то перережу глотку.

Он бессмысленно таращится на меня. Наверное, гадает, не снится ли ему сон, ведь в реальности ни одна девчонка не посмела бы пробраться в его комнату посреди ночи и угрожать ему ножом, так? С парнями вроде него такое просто не может произойти.

– Тебя за это ждет ящик, мерзкая сучка, – злобно шипит он. – Ты…

Я сую правую руку под одеяло и пристраиваю нож между ног Люка. Он выпучивает глаза еще сильнее и замирает.

– Только если об этом кто-то узнает, – шепчу я в ответ. – Но никто не узнает, правда?

Он молча глядит на меня, словно окаменев.

– Правда же?

– Правда, – едва слышно выдыхает Люк. – Я никому не скажу. Только не надо… Пожалуйста…

– Если ты еще хоть раз подойдешь к Хани, – четким шепотом произношу я, – или хотя бы взглянешь на нее или на любую другую мою Сестру и мне это не понравится, я навещу тебя снова. И в следующий раз из тебя будет хлестать кровь, как из кастрированного быка, слышишь? Ты хорошо меня понял?

К глазам Люка подступают слезы. Он медленно и робко кивает – я слышу, как кожа на его шее трется о лезвие отцовского ножа.

– Отлично, – шепчу я. – Спокойной ночи, Люк. Господь благ.

Я убираю ножи, но Люк осознает, что угроза миновала, только когда я уже нахожусь на середине комнаты. Слышу за спиной короткий звук – наполовину всхлип, наполовину рвотный спазм – и выскальзываю из барака. Возвращаюсь тем же путем, каким пришла, заставляя себя не обращать внимания на бурлящий в крови адреналин, двигаться осторожно и тихо, чтобы не испортить все дело.

После

– Люк сдержал слово, – говорю я. – Никому ничего не рассказал и оставил Хани в покое.

– Ты опасалась мести Люка? – Агент Карлайл смотрит на меня с такой свирепой гордостью, что я не могу сдержать улыбку.

– Я думала об этом, – пожимаю плечами я. – С тех пор я постоянно носила в кармане один из папиных ножей. Решила, что подстраховка не помешает.

– Это верно, – произносит агент Карлайл. – Чертовски верно.

– Если бы Люк пожаловался на тебя Центурионам, что бы они сделали? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Ну, не знаю. Неприятности были бы у нас обоих: у Люка – из-за Хани и попытки нарушить Третье воззвание, а у меня – из-за того, что угрожала Брату. Но как именно нас бы наказали и кого сильнее, сказать не могу.

– На это и был твой расчет? – задает вопрос агент Карлайл. – На то, что Люк не осмелится донести на тебя, боясь за собственную судьбу?

Киваю.

– Я не сомневалась, что он будет молчать.

– Все задиры – трусы, – констатирует агент. – Тебе об этом кто-нибудь говорил?

Снова киваю.

– Кто?

– Нейт.

Доктор Эрнандес слегка прищуривается.

– Лучше все же избегать чрезмерных обобщений, – говорит он. – Давайте придерживаться тех высказываний, в достоверности которых мы так или иначе уверены.

– Вы специалист, вам виднее, – соглашается агент Карлайл, а сам опять подмигивает, и мне приходится приложить усилие, чтобы мой рот не расплылся в улыбке до самых ушей.

– Ты предприняла меры предосторожности на случай, если Люк проявит агрессию, – продолжает доктор Эрнандес. – Он пытался подкараулить тебя?

Я качаю головой.

– Как ты думаешь – почему?

– Потому что он был мелким агрессивным говнюком, – вырывается у агента Карлайла, – который обмочил штаны, как только получил отпор.

– Прекратите, пожалуйста, – морщится доктор Эрнандес. – Вы не помогаете процессу.

– Виноват, – говорит агент Карлайл, но вины он за собой не чувствует, ни малейшей, это ясно написано у него на лице.

Доктор Эрнандес бросает взгляд на часы.

– Мы уже вышли за отведенное время, – отмечает он. – Нежелательно, конечно, превращать это в привычку, однако сегодняшний сеанс оказался весьма продуктивным. Мунбим, ты с этим согласна?

Нахмурив брови, я смотрю на часы над дверью: 11:47. Я говорила почти два часа. Вот черт.

– Простите, – говорю я. – Как-то незаметно получилось.

– Не извиняйся, – спешит успокоить доктор Эрнандес. – Сегодня мы добились большого прогресса. К некоторым вопросам я бы хотел вернуться, но это может подождать до завтра. А сейчас перекуси и постарайся отдохнуть перед сеансом КСВ.

– Обязательно, – говорю я.

Сестра Харроу одаряет меня улыбкой, ставит на стол поднос с большими порциями лазаньи и картошки фри и интересуется, как поживает моя рука. Я отвечаю, что все хорошо. Кивнув, сестра Харроу выходит и запирает дверь.

Я сижу за столом, ем и пытаюсь определить, действительно ли мне лучше благодаря сегодняшнему сеансу психотерапии – лучше и легче – или мой разум просто обманывает меня так же, как, например, мы говорим людям то, что они желают слышать, даже если это неправда. Я продолжаю размышлять об этом, но тут возвращается сестра Харроу. Время КСВ.

Пока мы идем по коридору, я мысленно репетирую свои слова и действия и если Люк придет на сеанс, и если его не будет. Я не солгала доктору Эрнандесу и агенту Карлайлу: мне на самом деле искренне жаль Люка, жаль, что его жизнь в Легионе сложилась так, как сложилась. Однако это не значит, что я ему доверяю или что у меня хватит глупости повернуться к нему спиной. Ни в коем случае.

Сестра Харроу распахивает передо мной дверь кабинета групповой терапии. Я сразу же замечаю Люка, в одиночестве стоящего у дальней стены, и едва сдерживаю изумленный возглас: Люк не похож сам на себя и выглядит просто как живой труп. Пепельно-серая кожа, ввалившиеся глаза, остекленелый взгляд. Руки трясутся, я вижу это даже с другого конца комнаты. Моего появления он не замечает, в пустых глазах никаких признаков жизни.

– Он не умер, – говорит Хани, словно прочитав мои мысли. – Я проверяла. Просто выглядит как мертвец.

– Не смешно, – морщусь я.

Под взглядом Хани я буквально съеживаюсь.

– Я знаю, Мунбим, – произносит она. – Вообще все это не смешно. Ты понимаешь, что с ним творится?

– Нет. – Меня коробит от необходимости лгать ей, однако доктор Эрнандес прав: ни к чему им всем думать, будто мне сообщают больше, чем остальным.

– В любом случае вид у него жуткий, – вздыхает Хани. – Как ты?

– Нормально, а ты?

– Хорошо. Правда, доктор Келли, кажется, теряет ко мне интерес, я ведь уже рассказала всё, что знала. По-моему, она разочарована, что я пострадала меньше, чем она думала.

– Да ладно, ты же не всерьез.

– Нет, – улыбается Хани. – Но когда я отвечаю на вопросы, она постоянно вздыхает. Наверное, я ей надоела.

– Так это же хорошо. Если она считает, что ты в порядке, возможно, тебя скоро выпустят.

Хани пожимает плечами.

– Возможно.

– Думаешь об этом?

– О том, как выйду отсюда?

Киваю.

– Да, – признается Хани. – Не знаю, как это будет. Мне порой даже страшно. Но все лучше, чем здесь. И гораздо лучше, чем там, где мы были.

Снова киваю. Мне тоже страшно.

Мы сидим на полу, прислонившись к стене, и смотрим по сторонам. Почти все наши Братья и Сестры, сбившись в стайки, играют, смеются и негромко переговариваются между собой. Никто из них не обращает внимания на Люка.

Джеремайя и Рейнбоу, стоя на четвереньках, катают по полу игрушечные машинки, остальные собирают «Лего», раскрашивают картинки, рисуют или весело жмут на клавиши небольших электронных панелей, которые вспыхивают и издают звуки. По словам Хани, никто из детей не прикасался к игрушкам во время первых сессий, когда я еще лежала в больнице. Люк, рассказывала она, предупредил детей, что трогать предметы из Внешнего мира нельзя, поэтому то, что мы видим сейчас, – настоящий прорыв. Джеремайя катает зеленую легковушку, а Рейнбоу – ярко-красную пожарную машину; оба рычат, подражая звуку моторов, и выписывают на полу широкие восьмерки. Миниатюрные авто постоянно сталкиваются, и это вызывает у детей радостный смех, который согревает мне сердце.

Аврора закрывает раскраску и присоединяется к друзьям.

– Можно с вами? – спрашивает разрешения она.

И Джеремайя, и Рейнбоу кивают. Аврора довольно улыбается и, выудив из большой пластмассовой коробки красно-белую карету скорой помощи, садится рядом с ними. Все три игрушечные машинки ездят туда-сюда, колесики жужжат, звуки, имитирующие рокот двигателей, напоминают гудение пчел. Я молча сижу бок о бок с Хани и с улыбкой наблюдаю за троицей.

Джеремайя передвигает свой автомобиль в центр кружка. За его спиной Люси и Уинтер негромкими чистыми голосами затягивают «Обо всем прекрасном в мире»[5], и он оборачивается послушать девочек. Машинка Авроры закладывает широкую дугу, а потом врезается в бок зеленой легковушки, отчего та, несколько раз перевернувшись, отлетает к стене у двери.

Джеремайя рывком разворачивается, его щеки наливаются краской.

– Ты зачем это сделала? – гневно вопрошает он.

Аврора отшатывается, ее глаза удивленно распахнуты.

– Мы же играем, – лепечет она. – Прости, я нечаянно.

Джеремайя вскакивает.

– Иди и принеси мою машинку! – приказывает он.

Аврора бледнеет и, кажется, вот-вот заплачет, но все же медленно поднимается с пола.

Хани подается вперед, сурово нахмурив брови.

– Джеремайя, – обращается она к мальчику, – она же извинилась. Успокойся.

– Она нарочно! – выкрикивает Джеремайя, чьи щеки полыхают от злости. – Значит, пускай пойдет и вернет машинку мне!

Я замечаю, как в дальнем углу Люк поворачивает голову и взирает на маленькую драму, разыгравшуюся на середине комнаты.

– Успокойся, – повторяет Хани. – Аврора вернет тебе машинку, не нужно на нее кричать.

– Пусть несет сейчас же! – упорствует Джеремайя.

Аврора оглядывается на нас, ее личико выражает беспомощное отчаяние. Я собираюсь встать, чтобы разрядить ситуацию, но Хани кладет руку мне на плечо и поднимается первой.

– Не волнуйся, – говорит она мне, – я принесу.

– Нет, – раздается из угла хриплый голос Люка. – Аврора, делай, что велел Джеремайя.

– С какой стати, Люк? – недоуменно смотрит на него Хани. – И с чего ты вообще суешь нос не в свое дело?

Люк поворачивается к ней. От прежнего Люка почти ничего не осталось, но в глазах засветился слабый отблеск того огня, который так меня пугал. В комнате повисла тишина, младшие Братья и Сестры нервно переглядываются.

– Она совершила дурной поступок, – молвит Люк, – и должна исправиться.

– Дурной поступок? – переспрашивает Хани. – Люк, дети просто играли. Подумаешь, пустяк.

– Пустяков не бывает, – шепчет Люк. – Послушание – это важно. Послушание и дисциплина. Она должна помнить свое место.

– И где же оно? – прищуривается Хани.

Физиономию Люка искажает хмурая гримаса.

– Она девчонка, – произносит он как нечто самоочевидное, – и должна делать что велено.

– Это ты так сказал?

Люк медленно качает головой.

– Нет, не я. Отец Джон.

– Отец Джон мертв, – парирует Хани.

– Следи за языком. – Люк повышает голос и становится больше похож на себя. – Следи за языком, поняла? Пророк Вознесся, как и предсказывал.

Хани устало закатывает глаза.

– Люк, ты идиот. Ты настолько глуп, что не видишь правду перед собственным носом. Не понимаешь, когда тебе врут.

Люк отлипает от стены и выпрямляется во весь рост. Его слегка пошатывает.

– А ты тогда кто? – глухо рычит он. – Прислужница Змея? Или просто еретичка, шлюха, которая болтает что попало?

– Люк, – вмешиваюсь я, – пожалуйста…

Он переводит взгляд на меня, и от ненависти, перекосившей его физиономию, слова застревают у меня в горле.

– Ага, давай, обличай меня, – говорит Хани, спокойно и почти дружелюбно, как будто мило беседует с приятелем. – Может, тогда расскажешь всем, что произошло, когда ты хотел заставить меня потрогать тебя?

Слабый румянец, вернувшийся на лицо Люка, бесследно исчезает.

– Заткнись.

– Расскажи, как Мунбим застукала тебя, когда ты собирался нарушить Третье воззвание, да еще с одиннадцатилеткой, – продолжает Хани. – Как Нейт Чилдресс выбил из тебя все дерьмо и оставил валяться в слезах и соплях.

– ЗАТКНИСЬ! – взрывается Люк. – ЗАТКНИ СВОЙ ПОГАНЫЙ РОТ!

Он бросается вперед, сжав кулаки. Я вскакиваю с пола, перехватываю Люка за пояс и отшвыриваю в сторону. Хани вжимается в стену. Люк падает и перекатывается на спину. Бешеная ярость, придавшая ему сил, уже иссякла. Он глядит в потолок с выражением чудовищной, непостижимой муки на лице и вдруг начинает рыдать. Эти звуки ужасны – кажется, что низкие сдавленные всхлипы рвутся из самой глубины души Люка, и, когда он закрывает лицо дрожащими руками, дверь открывается и в помещение входят два санитара.

Затаив дыхание, я наблюдаю, как они опускаются на корточки рядом с Люком, и жду очередной вспышки, но ее не происходит. Санитары аккуратно помогают ему подняться и ведут к выходу. Люк не отнимает ладоней от лица и продолжает всхлипывать. Его выводят в коридор.

Сломлен, шепчет мой внутренний голос.

Все молчат. Я гляжу на Хани, но она отводит глаза. Дверь так и осталась открытой нараспашку. Наконец в кабинет входит доктор Эрнандес с папкой-планшетом в руке.

– На сегодня сеанс окончен, – сообщает он, обводя нас всех взглядом. – Если у кого-то есть необходимость поговорить о том, что только что случилось, я и мои коллеги в вашем распоряжении до конца дня. Через минуту медперсонал проводит вас обратно в комнаты.

Я ложусь на кровать и устремляю взгляд в потолок. Внутренний голос приказывает мне не плакать, не тратить слезы на Люка, но в горле у меня стоит огромный комок, из глаз вот-вот хлынет соленая влага, и я не уверена, что сумею выполнить приказ.

Долгое время, практически всю жизнь, единственным способом справляться с ужасными событиями, подобными тому, что произошло несколько минут назад, для меня была молитва. Раньше после такого я бы попросила Бога не оставить Люка милостью, помочь ему в беде. Мне и теперь хочется опуститься на колени, сложить руки и закрыть глаза, ведь я прекрасно помню, насколько легче от этого становится. Однако это время прошло. Я знаю, что молитвы не помогут ни Люку, ни мне, ни кому бы то ни было. Они, черт побери, совершенно бесполезны.

После

– Мы за ним присматриваем. – Доктор Эрнандес бледен, глаза покраснели, как от недосыпа. – Делаем все возможное.

– Тут ничем не поможешь, – качаю головой я.

– Я так не считаю, Мунбим. Помочь можно любому.

– Но не Люку. Он в этом не виноват, но такова правда.

– Тогда кто виноват?

– Отец Джон, – выплевываю я. – Он лил в уши Люку яд, наполнял его разум ненавистью, страхом и тьмой. Какие шансы оставались у Люка?

«ШАНС ВОЗНЕСТИСЬ НА НЕБЕСА И ВОССЕСТЬ ОДЕСНУЮ ГОСПОДА! – ревет в моей голове отец Джон. – ШАНС…» Невероятным усилием воли я заглушаю омерзительный голос и, когда он умолкает, испытываю прилив горького удовлетворения.

– Тебя учили тому же, – возражает доктор Эрнандес. – Как и Хани, и всех остальных детей в Легионе.

– Я знаю, чему нас учили. Я там была.

– Никто не спорит, что жизнь Люка была сплошным хаосом, что окружающая обстановка и влияния, которым он подвергался, лишь усиливали внутренний конфликт. Тем не менее я верю, что Люка можно вытащить. Должен верить.

– Надеюсь, это так, – говорю я. – Очень надеюсь.

– Но не веришь?

– Нет. Я считаю, что Люк сломлен.

Доктор пристально смотрит на меня, и я не отвожу глаз. Я не изменю своего мнения, потому что права. Хотела бы ошибаться, но, к сожалению, права. Я это знаю.

Агент Карлайл переводит взгляд с доктора Эрнандеса на меня и обратно.

– Так, ладно, – подытоживает он. – Вы, доктор, делаете все возможное, а ты, Мунбим, считаешь, что это бесполезно, и мы все надеемся, что Люк выкарабкается. Не пора ли сменить тему?

– Я не против, – говорю я.

– Разумная мысль, – кивает доктор Эрнандес. – Так и поступим. Вчера мы закончили на том, что Люк, по твоему утверждению, не делал попыток тебе отомстить. – Я киваю. – А на самом деле?

Я колеблюсь, поскольку заранее решила, о чем расскажу сегодня утром. По-моему, это правильно и, уверена, необходимо, хотя я все еще волнуюсь. Будь храброй, шепчет мой внутренний голос.

– Мунбим, – не отстает агент Карлайл. – Люк все-таки пытался?

Качаю головой.

– Он просто не успел. Все закрутилось слишком быстро.

До

Я видела похороны по телевизору, когда нам еще разрешалось его смотреть, а некоторые Братья и Сестры рассказывали о настоящих похоронах, на которых побывали до того, как вступили на Истинный путь. По описаниям, это очень грустно: все в черном, плачут и переговариваются вполголоса. В Легионе Господнем похороны – это нечто совершенно иное. На моей памяти прошло с полдюжины. Не так чтобы много, учитывая, сколько лет я прожила на Базе и сколько людей приходило и уходило за это время, но вполне объяснимо, так как большинство вступивших на Истинный путь делают это, будучи молодыми и здоровыми. Отец Джон говорит, что Господь призывает лишь нужных – мужчин и женщин, крепких телом и духом, которые будут усердно трудиться во славу Его.

В детстве я однажды поговорила об этом с Эймосом – после похорон Марсело, самого старого из первых членов Легиона, – и он объяснил, что во Внешнем мире похороны – это горестное событие, потому что Чужаки – себялюбцы. Они понимают, что больше не увидят усопшего (разве что вместе окажутся в аду, в одном и том же котле), и это наводит их на мысли о собственной смерти, и они проливают слезы, а по сути, оплакивают не покойника, а самих себя.

Думаю, моя мама вряд ли бы согласилась с Эймосом, но точно не знаю, потому что не успела ее об этом спросить. Ладно, неважно.

Итак, в Легионе Господнем смерть бренного тела – это большой праздник, так как все понимают, что произошло на самом деле: наш Брат или Сестра Вознеслись на небо, чтобы вечно блаженствовать в сиянии славы Господней. И если ты веришь в это, по-настоящему веришь, как верила я, отчего же печалиться? Разве можно горевать, если твой любимый человек отправился туда, где царит вечная радость?

В день похорон Хорайзена стоит чудесная погода: тепло, веет легкий ветерок, а небо над головой чистое и изумительно-синее, словно сам Господь решил поприветствовать Своего верного слугу в раю и даровал живым такой вот миг совершенной красоты.

Прошлой ночью Центурионы запирали все двери; умытая и одетая, я жду, когда мою комнату откроют, и наконец слышу в коридоре шаги. Лязгает ключ в замке, дверь распахивается, и внутрь заглядывает Беар. В утреннем свете его изборожденное морщинами лицо кажется бледным.

– Брат Хорайзен скончался, – сообщает он. – Ты слышала?

Все мы, шестеро обитательниц Девятого корпуса, этой ночью почти не спали, прислушиваясь к кашлю Хорайзена, который делался все слабее и тише, и сознавая, что жизненный путь нашего Брата определенно подходит к концу. Незадолго до рассвета Базу окутала глубокая тишина, и мы всё поняли.

– Да, слышала, – отвечаю я. – Господь благ.

– Господь благ, – повторяет Беар. – Идем. Пора попрощаться.

Я следую за ним. Мы хороним наших Братьев и Сестер быстро. К чему терять время? Близкий человек ушел, ушли его душа, воспоминания и все, чем он был; осталась только физическая оболочка. Мои Братья и Сестры со всех сторон стекаются во двор и собираются перед часовней, у крыльца которой установлен простой деревянный стол. На нем со сложенными на груди руками лежит Хорайзен. Его глаза закрыты, а кожа – восково-серого цвета, однако на лице написано полнейшее умиротворение, и при мысли о том, что его страдания наконец прекратились, мое сердце ликует.

Отец Джон выходит из Большого дома и направляется к нам. Обычно по утрам первая встреча с Пророком – момент немного нервный, поскольку его настроение задает тон на весь день. Если ночью Господь сообщил ему дурные вести, нас ждут несколько часов дополнительной работы и самая простая еда, зато, если вести были хорошими, грядущий день словно бы озаряется светом и сулит нам отраду. Сегодня утром, впрочем, все понятно сразу – нет ни ожиданий, ни тревоги; все, включая отца Джона, готовы попрощаться с добрым другом.

Беар, Эйнджел и Лоунстар, трое оставшихся Центурионов, выстроились в ряд позади стола. Хорайзен более десяти лет был одним из них, и лица всех троих выражают понятную и неподдельную скорбь, ибо несмотря на то, что их Брат Вознесся и они (без тени сомнения) убеждены, что снова встретятся с ним, когда наступит Конец света, мы не выбираем, горевать нам или нет, что бы там ни говорил Эймос; это чувство безотчетно и возникает в той области сердца, которая нам неподвластна.

Отец Джон по очереди кладет руку на плечо каждому Центуриону, затем встает перед ними и обводит взглядом безмолвную толпу Легионеров.

– Братья и Сестры, – обращается он к нам низким, наполненным силой голосом. – Возлюбленная моя Семья. Этим прекрасным утром мы собрались под милостивым взором Всемогущего Господа нашего, дабы отпраздновать Вознесение Брата Хорайзена. Знаю, сердца наши разрываются от боли, ибо все мы люди и все мы грешны, однако сейчас не время печалиться и скорбеть. Возрадуемся же сиянию жизни, прожитой на Истинном пути, и воздадим Господу смиренную благодарность за то, что призвал верного слугу Своего к Себе. Отныне Хорайзен не познает боли. Впереди у нашего Вознесшегося Брата лишь радость, вечная и бесконечная. Господь благ.

Толпа отзывается дружным хором. Я оглядываюсь по сторонам и вижу на глазах у многих слезы, вижу, как мои Братья и Сестры сплетают руки и склоняются друг к другу.

– Хорайзен покинул этот мир, – продолжает отец Джон, – однако мы помним, что в свое время Господь призовет каждого из нас туда, где мы воссоединимся с нашим Братом, где все Вознесшиеся встретят нас у врат, ведущих к вечному блаженству. Никому не дано знать, когда окончится его земной срок, но я всем сердцем верю, что для всех нас это время не за горами, и горячо о том молюсь. А до этого великого дня – дня, когда наступит Конец света и мы сокрушим Змея вместе со всеми его прислужниками, будем же вдохновляться примером Брата Хорайзена. Будем следовать Истинным путем, наполнив сердца светом Господним, и будем верно служить во славу Его. Помолитесь со мной, Братья и Сестры.

Отец Джон складывает ладони перед грудью и закрывает глаза. Собравшиеся, я в том числе, повторяют за ним, однако я делаю это лишь из опасения, что, если выделюсь из толпы, это могут заметить. Со всех сторон доносится негромкий гул молитвы. Раньше я находила в нем успокоение, ведь он словно бы соединял меня с Братьями и Сестрами и подтверждал, что я не одна. Теперь, однако, этот звук меня не успокаивает. После случая с мамой он вызывает во мне лишь гнев.

Я больше не верю, что мужчины и женщины вокруг меня молятся, потому что действительно хотят обратиться с просьбой к Богу. Некоторые – возможно, но не все. Сейчас я считаю и даже уверена, что часть из них молятся просто потому, что так им сказал Пророк и они до смерти боятся его ослушаться.

– Господь благ, – молвит отец Джон. Легионеры хором повторяют ставшие мне ненавистными слова и поднимают опущенные головы. – Сегодня предстоит решить очень важный вопрос, – продолжает он, обводя глазами паству. – А именно: кто займет пост Центуриона, который занимал наш Брат, и возьмет на себя почетную обязанность вершить волю Божью на Земле. Я, как и все вы, долго и истово молил Господа о совете, и он был явлен мне сегодня утром, ровно в тот миг, когда Хорайзен Вознесся на небо. Вот вам еще одно доказательство, хоть в них и нет нужды, что Бог все видит, все слышит и посылает каждому из нас испытаний не больше, чем мы можем выдержать. Господь благ.

– Господь благ, – эхом отзывается толпа.

Я крепко сжимаю губы и молчу.

– Никогда не дерзнул бы я познать промысел Всемогущего Господа нашего, – благоговейно рокочет отец Джон, – но всегда служил Ему в полную меру сил и исполнял волю Его без колебаний и сомнений. Мудрость Его беспредельна, а воля абсолютна, и Он не ошибается. – Пророк делает паузу, нагнетая интригу.

Внутри у меня все сжимается, когда голос в моей голове шепчет: Ты ведь знаешь, кто это будет. Знаешь. Но нет, я не догадываюсь, кто станет новым Центурионом, знаю лишь, кого я не хочу видеть на этом посту.

– Господь не ошибается, – повторяет отец Джон. – И посему дано мне объявить, что Он избрал Нейта Чилдресса на службу Центурионом Легиона, отныне и до Вознесения. Где ты, Нейт?

Кровь леденеет у меня в жилах. Он тебе говорил, шепчет внутренний голос. Он ясно дал понять, что думает о Нейте как о преемнике Хорайзена, но ты ему не поверила. Я трясу головой, потому что Нейт не может стать Центурионом. Не может. Он добрый, мягкий, хороший, а еще он мой друг, и это нечестно, попросту нечестно. Хорайзен тоже был добрым и хорошим. А ты бы предпочла видеть новым Центурионом кого-то черствого и жестокосердного?

Слова как будто вспарывают меня, режут без ножа. Я понимаю, что голос прав, что из Нейта получится отличный Центурион, если такое вообще возможно, но мне все равно, все равно. Потому что это изменит всю мою жизнь, и, даже если рядом со мной останутся Хани, Элис, Рейнбоу и другие, Нейта у меня отнимут.

Он никогда и не был твоим. Никогда.

– Нейт? – выкликает отец Джон. – Покажись, Брат мой.

Я вся трепещу при мысли о том, что отец Джон глубоко вонзит когти в Нейта и затянет его в черное сердце Легиона. Я представляю, как Нейт запирает людей в железный ящик, порет их березовыми розгами, сажает на голодный паек, и меня тошнит. Мне хочется крикнуть ему: беги, беги, пока не поздно, однако я молчу. Конечно молчу. Потому что я трусиха.

С восточной стороны двора доносится шум – толпа расступается, пропуская Нейта. Он спокойно выходит вперед, на асфальтированную площадку; его губы сжаты, темно-зеленые глаза устремлены на Пророка.

– Брат Нейт, – обращается к нему отец Джон. – Займи свое место подле Центурионов. Не бойся.

Нейт не ведет и бровью. Я перевожу взгляд с него на отца Джона и замечаю на лбу у того морщинку – первый намек на беспокойство.

– Ты не слыхал меня, Брат? – вопрошает Пророк. – Господь благословил тебя, удостоив высокой чести. Ты ведь не откажешь Ему?

– Прости, отче, – говорит Нейт. – Именно так я и должен поступить.

Над толпой прокатывается волна возмущенных вздохов; люди таращат глаза, прикрывают ладонью рты, разинутые от изумления. Отец Джон хмурится сильнее.

– Я в замешательстве, – произносит он. – Разве ты не преданный Брат Легиона Господня? Разве не следуешь Истинным путем?

– Все верно, отче: я Брат Легиона и следую Истинным путем. Однако же среди нас есть другие мужи, более достойные чести служить Центурионом. Они…

– НЕ ТЕБЕ РЕШАТЬ! – ревет отец Джон, в чьих глазах вспыхивает внезапная ярость. Толпа в страхе цепенеет. – Это воля Всемогущего Господа! Он так повелел, и ты не выбираешь, отвечать «да» или «нет»! Пади на колени, возблагодари Господа и воздай хвалу Его предвечной славе! – Нейт молча взирает на Пророка. – Или, может, вера твоя не истинна? – Ярость, охватившая отца Джона, рассеивается так же быстро, как вскипела. – Может, ты еретик, подосланный Змеем, чтобы сеять недовольство среди преданных детей Его? В этом суть? Если так, признай измену немедля, ибо не вижу я иных причин для тебя столь тяжко оскорблять Господа, чьему служению эти мужчины и женщины посвятили всю свою жизнь.

– Я не еретик, отче, – заявляет Нейт, – и вера моя так же крепка, как вера любого из собравшихся здесь. И потому прошу я дозволить мне помолиться. Господь направит меня, как направлял всегда.

– Я уже сказал, чего хочет от тебя Господь, – холодно возражает отец Джон; в его тоне проскакивают опасные нотки. – Я неясно выразился или ты сомневаешься в моих словах?

– Нет, отче, – говорит Нейт. – Но я бы хотел услышать глас самого Господа.

Слышится смешок. Я чувствую за спиной легкое движение – люди оборачиваются посмотреть, кто хихикнул, – но сама стою неподвижно, потому что все мое внимание приковано к отцу Джону. Я множество раз видела Пророка в гневе, но никогда, никогда в его глазах не мелькали чувства, ставшие явными при взгляде на Нейта. Сомнение. Страх.

И в это мгновение то, что я давно уже смутно сознавала, вдруг вырисовалось с кристальной четкостью. Отец Джон обладает потрясающим красноречием и невероятной, почти гипнотической харизмой. Он способен на безмерную доброту и страшный гнев – зачастую почти одновременно. Его знание Библии непревзойденно. Центурионы преданы ему всецело, слово отца Джона – закон, а мои Братья и Сестры питают к нему и любовь, и благоговейный страх – нередко в равной мере. Однако подчиняются Пророку и беспрекословно выполняют его приказы люди отнюдь не поэтому. Авторитет отца Джона, его сила основываются на убеждении, составляющем самую суть Легиона Господня: вере в то, что его голос и есть глас Божий. Без этой веры просто не было бы смысла подчиняться Пророку. Без нее Центурионы превратились бы в обыкновенных мучителей, которые избивают и жестоко наказывают непокорных. Без этой веры все просто развалилось бы. А Нейт на глазах у всех поставил ее под сомнение.

– У тебя есть день и ночь на молитву, – изрекает отец Джон, и по его глазам я вижу: он понимает, каким неустойчивым внезапно сделалось положение, каким шатким. – Этого времени, несомненно, хватит, чтобы узреть истину, которую я тебе открыл. Мы оба знаем, что Господь не совершает ошибок. Это также известно всем собравшимся здесь и лишь подтвердится снова. Тем не менее я не стану вмешиваться в отношения моих Братьев с Создателем, ибо это все равно что вышвырнуть их во Внешний мир на растерзание Чужакам. Если для осознания истины тебе нужно больше времени, то это твоя и только твоя работа. Завтра на рассвете мы все тебя выслушаем, хотя у меня нет ни малейших сомнений в том, каким будет твой ответ. Господь благ.

– Господь благ, – откликается толпа.

– Стало быть, до завтра, – кивает отец Джон.

Он выходит вперед, кладет ладонь на грудь Хорайзена и закрывает глаза. Его губы шевелятся в короткой беззвучной молитве, затем он разворачивается и молча шагает обратно к Большому дому. Вся его паства словно замерла. Над двором повисает странное напряжение, как будто все одновременно затаили дыхание. Трое Центурионов переглядываются, явно не зная, что делать дальше. В конце концов тишину нарушает Эймос.

– В общем, так, – зычно объявляет он. – Хватит на сегодня стоять столбами. Похороны состоятся перед ланчем, и, если кто хочет лично попрощаться с Хорайзеном, на это есть еще пара часов. А сейчас давайте-ка все ступайте в столовую на завтрак, а потом беритесь за работу.

Толпа разбредается в разные стороны. Краем глаза я вижу своих Братьев и Сестер, но смотрю не на них. Нейт даже не шелохнулся: побледневший, он стоит на краю асфальтированной площадки, опустив глаза. Кто-то заговаривает с ним по пути к Холлу Легионеров, однако он никак не реагирует на проходящих мимо. У него вид человека, погруженного в глубокое раздумье – или молитву, – и, когда я приближаюсь к нему, он меня даже не замечает.

– Нейт?

Нет ответа.

– Нейт! – повторяю я и дергаю его за руку.

Он вздрагивает, рассеянно смотрит на меня расширившимися глазами, потом будто узнает и слабо улыбается.

– Иди завтракать, Мунбим, – говорит он. – Не надо, чтобы тебя сейчас видели рядом со мной.

– Что ты делаешь, Нейт? – тихо спрашиваю я. – Зачем все это наговорил?

– Не нужно тебе знать, – качает он головой. – Просто верь мне, если можешь. Все будет хорошо.

– Когда? Все это нехорошо, Нейт, совсем нехорошо.

– Знаю. – На лице Нейта написана такая боль, что у меня сжимается сердце. – Знаю и искренне сожалею. Иди завтракать, и, если кто-нибудь спросит тебя обо мне, скажи, что я проклятый еретик, а то и сам Змей. И ни в коем случае не защищай меня, Мунбим, слышишь? Пожалуйста.

Я сглатываю подступившие к глазам слезы.

– О чем ты вообще говоришь? Почему не объяснишь мне, что происходит?

– Я поговорю с тобой позже, – едва слышно обещает он, – если смогу. Но мне очень важно, чтобы ты выбросила все это из головы – ради нас обоих.

– Как ты себе это представляешь? – растерянно спрашиваю я.

– Постарайся, – шипит Нейт. – Постарайся изо всех сил. А если не получится, просто ври. Только не делай глупостей, хорошо? Мунбим, прошу тебя.

Я собираюсь сказать что-то еще, однако едва я открываю рот, как Нейт уходит в направлении Седьмого корпуса, в котором живет. Я стою на краю внезапно опустевшего двора и гляжу ему вслед, пытаясь игнорировать назойливый шепот внутреннего голоса: Ты больше никогда его не увидишь.

После

– Мне очень жаль, – говорит доктор Эрнандес.

– Вы о чем? – хмурю брови я.

– О смерти Хорайзена.

– С чего вдруг? Вы его даже не знали.

– Это так, – отвечает доктор. – Я сожалею о твоей утрате, Мунбим. О том, что ты потеряла близкого человека.

– Ох. – Мои щеки вспыхивают. – Спасибо.

– Пожалуйста. Вчера, после того как ты рассказала о болезни Хорайзена, я хотел тебя кое о чем спросить. Кто заплатил за его обследование в больнице?

– Что вы имеете в виду?

– Консультации врачей и медицинские обследования не бесплатны, – объясняет доктор Эрнандес. – А процедуры и анализы для выявления рака и вовсе стоят очень дорого.

– Я этого не знала, – признаю я. – Наверное, отец Джон дал Эймосу денег перед поездкой.

– Ты когда-нибудь видела на Базе наличные деньги? Может быть, в Большом доме?

Качаю головой.

– Эймос брал с собой деньги, когда по пятницам ездил в Лейфилд?

– Наверное, да.

– Но ты их ни разу не видела?

– Нет.

– Ясно, – кивает доктор Эрнандес. – Идем дальше. Мне необходимо задать тебе вопрос, который может вызвать у тебя дискомфорт. Ты не против?

Можно подумать, это имеет значение.

– Зависит от вопроса.

Доктор понимающе кивает.

– Вчера ты говорила, что Хорайзен был хорошим человеком, и несколько раз это подчеркнула. Сегодня ты тоже отзываешься о нем как о человеке добром и мягком.

– И что? – с подозрением хмурюсь я.

– Меня интересует, почему после перехода власти к отцу Джону он не покинул Легион, если был таким хорошим, как ты утверждаешь.

– Он любил Легион, – отвечаю я. – Любил своих Братьев и Сестер и пользовался ответной любовью. – Доктор Эрнандес кивает, но никак не комментирует мои слова. Знаю, он рассчитывает, что его молчание вынудит меня говорить дальше. Я не хочу поддаваться на столь очевидную уловку, но чувствую, что вот-вот взорвусь от злости, и потому не выдерживаю: – Что вы хотите услышать? Что если он остался после Чистки, то сразу стал плохим, превратился в какого-то монстра? Я так не скажу, потому что этого не было! Он не стал плохим.

– Почему он внушал тебе, что трое суток морить подростка голодом за уход с караульного поста – это справедливое наказание?

– Такая у него была работа.

– И держать Шанти в железном ящике, пока тот чуть не умер, – тоже работа?

– Да.

– Ясно.

Гнев, нараставший во мне, трансформировался в отвратительное, бессильное отчаяние, и вот я уже на грани слез. Хорайзен был не идеальным, далеко не идеальным, зато он был добр, играл с нами, никогда не жаловался, и все его любили. Я его любила. По-настоящему.

– Зачем вы это делаете? – спрашиваю я. – Зачем заставляете меня очернять его?

– Ничего подобного, – морщится доктор Эрнандес. – Я лишь пробую оспорить твои утверждения, побудить тебя взглянуть на определенные вещи под другим углом. Я нисколько не сомневаюсь в твоих чувствах к Хорайзену и не стремлюсь их обесценить. Просто хочу показать тебе другой ракурс.

– Я любила его, – упорствую я.

– Верю.

– Нет, – мотаю головой я. – Если бы верили, то не пытались бы испортить мои воспоминания о нем, отравить их. Действительно ли Хорайзен был хорошим человеком? Не знаю. И теперь это уже не имеет значения. Он умер. Так почему вы не даете мне запомнить его таким, каким мне хочется? Кому это помешает?

Агент Карлайл подается вперед и смотрит на своего соседа. Доктор Эрнандес долго изучает меня взглядом, затем опускает глаза.

– Ты права, – произносит он. – Прости.

То-то же.

Я делаю глубокий вдох.

– Ничего.

– Нет, не «ничего», – удрученно качает головой доктор Эрнандес. – Я не вправе навязывать тебе свое мнение о Легионе и его членах. Постараюсь впредь этого не делать.

Ага, постарайся.

– Ничего, – повторяю я. – Поговорим о чем-нибудь другом?

– Отличная идея, – оживляется агент Карлайл. – Например, о выражении лица Джона Парсона, когда Нейт Чилдресс ему отказал.

– Давайте.

– Ты рассказывала о людях, которые покинули Легион, – продолжает он. – В частности, после выпуска Третьего воззвания, верно?

– Верно.

– И Парсон их отпускал.

Киваю.

– Тогда почему в тот раз было иначе? Исход Легионеров из-за нежелания следовать правилам тоже мог быть расценен Парсоном как подрыв его авторитета. Так почему ты считаешь, что отказ Нейта от должности Центуриона его испугал?

Я раздумываю над ответом и наконец говорю:

– Это разные вещи. Когда кто-то уезжал, отец Джон мог просто сказать остальным, что эти люди сбегают, потому что их вера недостаточно крепка, что они оказались притворщиками и недостойны быть частью Легиона. Благодаря этому все оставшиеся чувствовали себя особенными, более стойкими, нежели те, кто уехал.

– Так чем же отличался поступок Нейта?

– Понимаете, в глазах Легионеров он делал отца Джона… – Я пытаюсь подобрать верное слово. – Слабым. Нет, не слабым, а… не застрахованным от ошибок. Вот. Способным ошибаться.

– Поясни, – просит агент Карлайл.

– Большинство членов Легиона верили, что отец Джон – истинный Пророк, что у него прямая связь с Господом и Господь вещает его устами. Поэтому, когда он объявил, что Нейт избран новым Центурионом, а Нейт отказался, вариантов было только два: либо ошибся Бог, либо…

– …отец Джон, – договаривает за меня доктор Эрнандес.

Я киваю, а агент Карлайл улыбается.

– Некоторые – Эймос, Джейкоб, Люк, еще кое-кто – возможно, и поверили бы, что ошибся Господь, но не все, – твердо говорю я. – Точно не все.

– По-твоему, отец Джон решил, что отказ Нейта – это повод усомниться в Пророке в будущем? – уточняет доктор Эрнандес.

– Думаю, да. А еще до него дошло, что в лице Нейта он заполучил проблему.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает агент Карлайл.

– Отец Джон не мог не понимать, что если наутро Нейт не подтвердит перед всем народом правоту Пророка и не объявит, что передумал и с гордостью принимает почетную должность Центуриона, то это будет выглядеть очень, очень плохо.

– Тут ты совершенно права, – соглашается агент Карлайл. – Так что же произошло следующим утром?

До

Мне снится вода, теплая, голубая, манящая, когда кто-то будит меня, тряся за плечо. Сон разбивается на кусочки и тает, я открываю глаза и понимаю, что лежу в собственной постели, а кто-то склонился надо мной в темноте и держит руку на моем плече.

– Мама? – лепечу я, поскольку мой разум еще пребывает в туманном мире между сном и явью.

– Это я, Нейт, – слышится шепот. – Не шуми.

– Нейт? Что ты тут делаешь? – недоумеваю я.

– Времени мало, – шепчет Нейт. – За мной вот-вот придут, так что я должен поскорее убраться.

Я резко сажусь, сознание вдруг проясняется, как будто на меня вылили ведро ледяной воды. Все, что я могу разглядеть, – темный силуэт Нейта, присевшего на краешке моей кровати.

– Убраться? – переспрашиваю я. – Куда? Что ты такое говоришь?

– Неважно куда, – качает головой Нейт. – Мунбим, тебе станут рассказывать обо мне всякое. Говорить дурное. Но ты им не верь. Хорошо?

Кожа на моих руках покрывается мурашками.

– Дурное? – Я слышу в собственном голосе такую беспомощность, что внутри у меня все сжимается. – В чем дело, Нейт? Что происходит?

– Я не тот, за кого ты меня принимаешь, – произносит Нейт тихим, сдавленным голосом, как будто слова причиняют ему боль. – Но я никогда не лгал больше, чем было необходимо. Помни это, ладно? Обещай, что будешь помнить.

Я потерянно качаю головой.

– Я не… Что…

Нейт берет меня за плечи.

– Слушай внимательно, – шепчет он. – Мунбим, ты особенная девушка – сильная, умная, храбрая, и я горжусь, что был тебе другом. Но я больше не смогу тебя защищать, поэтому держись поближе к отцу Джону. Не позволяй ему забыть, что ты его будущая жена. Никому не позволяй об этом забыть. И сторонись Люка, он опасен.

Я вглядываюсь во мрак. Что значит – Нейт не сможет меня больше защищать? Я никогда не просила защиты.

– Нейт, ты меня пугаешь.

– Знаю. Знаю и прошу прощения. Но ты должна меня выслушать, время на исходе.

Мое сердце колотится как сумасшедшее, но я пытаюсь замедлить этот бешеный ритм, не дать панике овладеть мной.

– Я тебя слушаю.

– Хорошо. – Нейт вкладывает мне в ладонь два предмета. – Вот, возьми. Спрячь куда-нибудь, где никто не найдет.

Я тянусь к прикроватной тумбочке за фонариком, однако Нейт перехватывает мою руку и удерживает ее.

– Не зажигай свет, – шипит он. – Скорее всего, они не видели, как я выскользнул из комнаты, но мало ли что.

Он отпускает мою руку, я провожу пальцами по обоим предметам. Первый на ощупь напоминает гладкую прямоугольную коробочку, второй похож на целлофановый пакетик с чем-то острым внутри.

– Что это? – спрашиваю я.

– В целлофане – мастер-ключ, – объясняет Нейт. – Он откроет любую дверь на Базе. Любую, Мунбим, понимаешь?

Перед моим мысленным взором появляется железная дверь в подвале Большого дома, за которой хранится оружие.

– Понимаю.

– Второй предмет – сотовый телефон, – сообщает Нейт, и я издаю приглушенный вздох.

Нейт тут же шикает на меня, но я просто не сдержала своего изумления, ведь телефоны строго-настрого запрещены. Единственный мобильный телефон на всей Базе – во всяком случае, насколько мне известно, – хранится в запертой шкатулке в Большом доме, и на моей памяти им пользовались всего дважды: один раз – для вызова скорой, когда Эймоса укусил гремучник, а другой – попросить, чтобы нам восстановили подачу электричества, после того как какой-то особенно мерзкий прислужник Змея перерезал силовой кабель у дороги.

– Нейт, почему ты…

– Слушай меня, – перебивает он. – Телефон выключен, и ты его не включай, пока дела не станут совсем плохи. Но если так случится, сперва нажми зеленую кнопку для включения, а потом – кнопку с цифрой один. Номер сохранен в памяти.

– Чей номер?

Нейт качает головой.

– Используй его только при крайней необходимости, – настаивает он. – Снаружи происходят кое-какие события, и я не хочу ставить их под угрозу срыва, но и тебя бросить совсем одну, без возможности вызвать помощь, не могу. Просто не могу.

– Нейт…

– Мне пора, – говорит он и неожиданно заключает мое лицо в ладони.

При нормальных обстоятельствах от этого жеста я либо застыла бы, словно каменная статуя, либо превратилась в дрожащее желе, но то при обычных обстоятельствах. А сейчас меня трясет от нарастающей паники, голова пухнет от вопросов, и в ней отчаянно бьется лишь одна мысль: пожалуйста, не оставляй меня. Ты ведь не можешь тоже уйти. Не надо, прошу.

– Понимаю, тебя мучают сомнения, – шепчет Нейт. – Ты прячешь их, но я знаю, что это так. Слушай себя, Мунбим. Верь себе, верь своим глазам и разуму. Не доверяй никому другому.

– Нейт…

Он крепко меня обнимает.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Обещаю.

Моя голова прижата к его груди, тело напряжено, как струна, руки безвольно висят по бокам. Я хочу сказать ему миллион разных вещей, но в эту минуту, посреди этого кошмарного сна, от которого не проснуться, мне на ум не приходит ничего, кроме двух слов:

– Не уходи.

Нейт еще крепче сжимает меня в объятьях и легко касается губами моего лба. Потом отстраняется, и моя голова вдруг оказывается в пустоте. Я слышу слабый скрип двери, которая открылась и закрылась. Металлический щелчок замка – и я снова в темноте. Одна.

После

– Утром его уже не было? – спрашивает агент Карлайл.

Киваю.

– Да. На рассвете Центурионы разбудили нас и приказали идти во двор. К тому времени, когда все собрались, отец Джон уже стоял на крыльце часовни. Он был в ярости.

– Что он сказал?

– Что Нейт оказался шпионом Чужаков. Что он вредил Легиону с первого дня, как появился на Базе. Что мы идиоты, потому что смеялись и шутили с прислужником Змея, который планировал перерезать всем глотки, пока мы спим. Еще сказал, что он-то сразу раскусил Нейта и просто ждал, когда и мы сделаем то же самое, когда хотя бы у одного из нас хватит ума узреть истину, но, поскольку мы все оказались слепы и безмозглы, он был вынужден взять дело в свои руки. Мы-де подвели не только Легион, но и Всевышнего, и он, отец Джон, крайне разочарован нами, и ему за нас стыдно.

«ТАК И ЕСТЬ! Я ГОВОРИЛ, ЧТО НИКОГДА…»

Я резко отгоняю голос Пророка, и он затыкается. Словно бы глядя со стороны, удивляюсь, насколько проще теперь заставить его умолкнуть.

– Ты ему поверила? – интересуется доктор Эрнандес.

– Трудно сказать… Когда Нейт отказался стать Центурионом, отец Джон явно что-то заподозрил, но сомневался ли в нем до этого, неизвестно. С чего бы он выбрал Нейта на должность Центуриона, если не считал его истинно верующим?

– А может, это была проверка, – высказывается доктор Эрнандес. – Способ распознать Нейта.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Хотя отказ Нейта на глазах у всего Легиона сильно подпортил авторитет отца Джона. Не знаю, стоила ли того проверка Нейта таким способом.

– Так что ты об этом думаешь? – задает вопрос агент Карлайл. – Почему Нейт сделал то, что сделал?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. После его исчезновения я много дней размышляла об этом. Какое-то время я считала, что он просто испугался должности Центуриона – не хотел брать на себя ответственность. Но потом я задумалась о его словах в ночь перед побегом – о том, что во Внешнем мире кое-что готовится и он не хотел бы это сорвать, – подумала про ключ и телефон, которые он мне дал, и пришла к заключению, что отец Джон, пожалуй, был прав. Когда Нейт покинул Легион, у Пророка не было другого выхода, кроме как изобразить его притворщиком, лжецом и опасным врагом, и хотя я ни на миг не верила, что Нейт замышлял причинить кому-нибудь вред, это не означало, что он не шпионил. С другой стороны, если он был шпионом, то непонятно, почему отказался стать Центурионом, ведь это максимально приблизило бы его к отцу Джону.

– Вероятно, он полагал, что подобная близость увеличивает риск быть раскрытым, – говорит агент Карлайл. – Либо ему претили обязанности Центуриона, которые пришлось бы исполнять, скажи он «да»: наказывать, избивать, запирать людей в железный ящик. Возможно, он не был на это готов.

– Вы ведь не знаете, кем он был на самом деле? – задаю вопрос я.

Агент с улыбкой качает головой.

– Увы, мне ничего не известно о Нейте Чилдрессе.

– А если что-то узнаете, скажете мне? – спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ.

– Нет. Если, конечно, не получу специального разрешения.

– По крайней мере честно, – вздыхаю я. – Получается, мне не стоит верить, что у вас нет информации о моей маме?

Улыбка на губах агента Карлайла гаснет.

– Я не это имел…

– Ладно, – перебиваю я. – Проехали.

Доктор Эрнандес, озабоченно хмурясь, переводит взгляд с меня на агента и обратно. Агент Карлайл пристально смотрит мне в глаза, после кивает. Не знаю, что означает этот кивок. Что я правильно делаю, не веря ни единому их слову? Или что я ошибаюсь и ему можно доверять?

– Итак, Нейт исчез без следа? – возвращается к теме разговора агент Карлайл. – Это выяснилось утром, верно?

Киваю.

– В юго-западном углу забора обнаружили пару ножниц по металлу. Нейт разрезал проволочную сетку и сбежал. Эймос сел за руль пикапа и отправился на поиски – на случай, если Нейт пошел пешком вдоль шоссе, – но вернулся ни с чем, и это, в общем-то, никого не удивило. По-моему, затеряться в пустыне довольно легко.

– Ты права, – кивает агент Карлайл.

– Вот, собственно, и все, – подытоживаю я. – Весь Легион собрали во дворе перед часовней, отец Джон долго разорялся, что мы сбились с Истинного пути, что наша вера фальшива, что все мы никчемные идиоты, недостойные Вознестись. К тому времени, как он закончил, многие плакали.

– Но не ты.

– Нет, – улыбаюсь я. – Я обдумала все, что сказал мне Нейт, все, что говорила мама перед тем, как ее изгнали, и, глядя, как орет и с пеной у рта беснуется отец Джон, я увидела его тем, кто он есть, кем всегда был.

– И кем же? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Человеком. Может, чуть поумнее большинства и наделенным даром красноречия, но никак не Богом и даже не Его вестником. Обычным человеком, таким же тщеславным, алчным и гневливым, как и любой другой.

– Впервые слышу, чтобы ты так о нем отзывалась, – с улыбкой произносит доктор.

– Это нелегко. Я до сих пор чувствую какой-то барьер, – говорю я. – Долгое время я была уверена, что если посмею хотя бы подумать о Пророке дурное, то навечно отправлюсь в ад.

– Но больше в это не веришь?

Я качаю головой.

– Уже нет.

Молодчина, просыпается внутренний голос, так держать. Выкладывай всю правду.

Правду.

Так странно вслух говорить подобное об отце Джоне, но это она и есть – правда. И мне сразу становится легче. Будто с плеч упал тяжелый груз. Будто душа очистилась по крайней мере от части яда, влитого в мои уши отцом Джоном. Мне так хорошо, как не было уже миллион лет.

– Ты утратила эту веру после того, как сбежал Нейт?

Качаю головой.

– Его побег просто стал последней каплей. А сомнения появились у меня гораздо раньше.

– Это связано с тем, как отец Джон обошелся с твоей мамой? – спрашивает доктор Эрнандес. – Прости, я знаю, тебе неприятно…

– Все в порядке, – отвечаю я. – Мне долго запрещали говорить о ней. И даже думать. Так что насчет этого все в порядке. И – да, то, что случилось с мамой, тоже на меня повлияло. Очень сильно. Хотя сейчас все так перепутано – я ведь не в отца Джона перестала верить, когда изгнали маму, нет. Конечно, звучит ужасно, но я перестала верить в нее. Я вдруг поняла, что не могу автоматически доверять всему, что говорит и делает тот или иной человек, кем бы он ни был и как бы много для меня ни значил. Эта ситуация показала, что на обман способен каждый и обмануть можно даже того, кого якобы любишь. Я увидела, что лгут все.

– Это жестокий урок, – произносит агент Карлайл. – Осознать, что твои родители не идеальны и подвержены тем же слабостям, что и остальные.

– Согласен, – поддерживает его доктор Эрнандес. – Это всегда трудно.

Я киваю.

– Справедливости ради нужно отметить, что большинство людей получают этот урок в иной форме, – продолжает агент Карлайл. – Как правило, подростки узнают, что мама получила штраф за вождение в нетрезвом виде или что у отца роман с секретаршей.

Я хмурю лоб.

– Роман – это секс не с тем, с кем положено?

Агент Карлайл слегка краснеет, и до меня доходит, что он стесняется.

– Простите, – говорю я, – не хотела вас смутить.

– Ничего страшного, – говорит он.

– Да-да, ничего страшного, – подхватывает доктор Эрнандес, – хотя я считаю, что это не совсем подходящая тема на данном этапе.

– А я так не думаю, – возражает агент Карлайл. – Вопрос вполне актуальный. Ей пора бы начать разбираться в устройстве реального мира, иначе как она будет жить, когда выйдет отсюда?

– Идет процесс…

Мы с агентом Карлайлом в один голос стонем. На тысячную долю секунды доктором Эрнандесом овладевает гнев, однако миг спустя он уже улыбается.

– Отлично, – говорит доктор. – Тогда будьте любезны ответить на ее вопрос, только поаккуратнее.

Прекратите вести себя так, как будто меня здесь нет! Я думала, мы с этим уже покончили.

– Я не кукла, – говорю я, – так что не сломаюсь.

– Ладно, – кивает агент Карлайл. – Итак, секс с любым человеком, кроме того, с которым ты состоишь в официальных отношениях, называется неверностью, хотя большинство называет это изменой. Роман – понятие немного другое. Точнее, это тоже измена, связь с кем-то, помимо твоего официального партнера, но она длится долгое время и ее обычно держат в секрете.

– Роман хуже просто измены? – задаю вопрос я.

– По мнению большинства, да. Многие готовы простить своему партнеру случайный секс, но я не знаю никого, кто был бы готов простить роман на стороне.

– А у вас был роман?

Глаза агента Карлайла округляются, румянец на щеках делается гуще.

– Вот тут мы точно переходим на запретную территорию, – смущенно говорит он.

– В самом деле? – с лукавой улыбкой вставляет доктор Эрнандес. – Что ж, спасибо, что очертили границы. Уверен, Мунбим, как и я, чрезвычайно вам признательна.

Агент Карлайл укоризненно качает головой, но при этом улыбается во весь рот.

– Давайте уже вернемся к нашей теме, – говорит он.

– Да, конечно, – отвечаю я и тоже улыбаюсь обоим собеседникам.

– Что было дальше, после распекания у часовни?

– Все пошли работать. Отец Джон удвоил часы и на неделю посадил весь Легион на голодный паек – в качестве наказания.

– Что это означало?

– Два кусочка хлеба.

– На один прием пищи?

Я мотаю головой.

– На день.

– На целый день?

Киваю.

Агент Карлайл смотрит на меня с прищуром, словно гадает, шучу я или говорю всерьез.

– Отец Джон питался наравне с остальными?

А как по-твоему? Неужели после всего, что я о нем рассказала, это непонятно?

– Наказание голодным пайком на него самого не распространялось. Как и на Центурионов.

– А на его жен распространялось?

Киваю.

– А на детей, его детей?

Снова киваю. Агент Карлайл делает глубокий вдох.

– Извините, я не специально, – говорю я. – Просто отвечаю на ваши вопросы.

– Дело не в тебе, Мунбим, – трясет головой агент. – Я не могу… То есть… О господи. Так, ладно. Как ты поступила с предметами, которые тебе передал Нейт?

– Спрятала.

– Куда?

– Под моей кроватью была неприбитая половица. Я вынула ее и положила и телефон, и ключ в нишу.

– Твой тайник обнаружили?

– Нет.

– Ты воспользовалась ключом или телефоном?

Будь осторожна, предостерегает внутренний голос.

– Один раз – и тем и другим.

– Расскажешь об этом? – спрашивает доктор Эрнандес.

Качаю головой.

– Не сейчас. Вы ведь не возражаете?

– Без проблем, – отвечает психиатр. – Думаю, нам всем необходимо время проанализировать события последних дней, поэтому сеанса КСВ сегодня не будет. Пообедай и отдыхай.

– Я плохо сплю по ночам, – говорю я. – Может, получится поспать днем.

– Буду держать за тебя кулачки, – улыбается доктор Эрнандес.

Перед тем как уйти и запереть дверь, сестра Харроу, по обыкновению, дарит мне улыбку. Из окошка под потолком льется свет позднего утра. Из-за того что солнце стоит высоко в небе, а окно слишком мало, столб света не дотягивается до пола, но я встаю на цыпочки возле двери и подставляю лицо теплым лучам. Так я нежусь, покуда солнце не перемещается еще выше. Я могла бы влезть на стул, но это, пожалуй, уже перебор.

Вместо этого я сажусь за стол, беру из стопки лист бумаги и вооружаюсь толстым синим карандашом.

Второе воззвание Святой церкви Легиона Господня, в точности воспроизведенное всепокорнейшим Вестником Господним, отцом Джоном Парсоном

И будет так: когда приидет Конец света и Господь призовет верных Ему в Царствие Небесное, разразится страшная битва, подобия коей не знало человечество. Прислужники Змея сбросят личину, а те мужи и жены, что следуют Истинным путем, будут призваны послужить во Славу Господню.

ТЕ, ЧЬЯ ВЕРА КРЕПКА, КТО ВОССТАНЕТ ПРЕД ЛИЦОМ ЗЛА И ВОЗЬМЕТ В РУКИ ОРУЖИЕ ВО ИМЯ БОЖЬЕ, ВОЗНЕСУТСЯ НА НЕБЕСА И ВОССЯДУТ ОДЕСНУЮ ГОСПОДА, и суждено им вечное блаженство в райских кущах, озаренных сиянием комет, под сенью Благодати Господней.

ТЕ ЖЕ, ЧЬЯ ВЕРА ПРИТВОРНА, А В СЕРДЦЕ ЛОЖЬ, БУДУТ НИЗРИНУТЫ В БЕЗДНЫ АДА И ОБРЕЧЕНЫ ДО СКОНЧАНИЯ ВЕКОВ ГОРЕТЬ В ГЕЕННЕ ОГНЕННОЙ, ибо они суть еретики, недостойные милости Божьей. Имен их никто более не произнесет, а дела будут преданы забвению. Не станет их рядом с нами, и не будет пролито по ним ни единой слезы.

В ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ КОНЦА СВЕТА ЯВЛЕНА БУДЕТ ВСЯ ПРАВДА, И КАЖДОМУ ВОЗДАСТСЯ ПО ВЕРЕ ЕГО. В сей славный день мужи и жены, чья вера крепка, оставят мрак за спиной и Вознесутся к свету. И возрадуется каждый, кто следует Истинным путем.

Господь благ.

После

Ровно в девять сестра Харроу приносит завтрак – сегодня в меню овсянка с бананами и кленовым сиропом и ярко-розовый грейпфрутовый сок в пластиковом стакане – и сообщает, что сеанс терапии с доктором Эрнандесом откладывается. Я осведомляюсь о причине, сестра отвечает, что не знает, но, когда придет время, отведет меня в кабинет. Уходя, она не улыбается. А до этого улыбалась всегда.

Я поглощаю завтрак медленнее обычного, затем меряю шагами комнату, не зная чем заняться. Видимо, стряслось что-то серьезное, поскольку доктор Эрнандес помешан на распорядке и нарушить его расписание может только какое-нибудь ЧП.

Что, если все остальные сеансы проходят как положено, шепчет мне внутренний голос, и задержали только твой? Тревога щупальцами оплетает сердце, я старательно гоню ее прочь. Что бы там ни случилось, вполне возможно, ко мне это не имеет никакого отношения. Может, не имеет, а может, наоборот.

Я морщусь и продолжаю ходить туда-сюда. От двери мимо стола к занавеске, отделяющей санузел, вдоль короткой стены с окошком, мимо кровати и обратно к двери, мысленно считая. На то, чтобы обойти всю комнату, я трачу двенадцать секунд.

Гляжу на часы над дверью: 9:48.

Сажусь за стол, пробую рисовать, но ничего не выходит. Не получается даже всегдашняя картинка, которую я могу нарисовать буквально с закрытыми глазами. Исписываю два листка хаотичной вязью толстых цветных линий, похожей на детские каракули, затем вновь принимаюсь мерить комнату шагами. Сосредоточенно наматываю круги, заставляю себя не считать их и, кажется, спустя вечность вновь бросаю взгляд на часы: 10:03.

Несколько дней назад – не помню, когда именно, – я спросила у сестры Харроу, нельзя ли поставить в комнате телевизор, чтобы коротать долгие часы после КСВ. Она пообещала узнать, но с тех пор ни разу не упомянула об этом, так что, наверное, телевизор мне не разрешили. Как правило, если я сообщаю ей о желании подышать воздухом, она приходит за мной в определенное время и караулит меня, пока я прогуливаюсь по маленькому асфальтированному дворику. Колючей проволокой стены не обнесены – видимо, чтобы место не напоминало тюрьму, – однако они довольно высокие и гладкие, а двор совершенно пуст, если не считать одной небольшой скамеечки. Иногда я выхожу сюда погулять, но чаще всего остаюсь в комнате: рисую, записываю мысли, думаю и хожу кругами.

Сегодня все иначе. На часах то время, когда я должна быть занята, а я бездействую. Чувствую себя очень неуютно, как будто все пошло наперекосяк.

Ложусь на кровать, пытаюсь уснуть. Я постоянно испытываю усталость, вот и сейчас руки и ноги тяжелые, в голове туман, но, когда я закрываю глаза, легче мне не становится: напротив, мозг словно бы специально подбрасывает неприятные образы.

Джейкоб Рейнольдс, стоящий на коленях, в обмоченных джинсах.

Люк с ножовкой в руке и безумным блеском в глазах.

Нейт, мама, отец Джон.

Я открываю глаза и смотрю на часы: 10:11.

Снова проверяю время: 10:11.

И еще раз: 10:12.

Я уже сорок семь минут гипнотизирую часы, когда наконец слышу щелчок замка и сажусь в кровати. Сестра Харроу распахивает дверь. На ее лице по-прежнему нет улыбки.

– Тебя ждут, Мунбим, – произносит она. – С тобой все хорошо? Идем?

Я спрыгиваю с кровати.

– Да, я в порядке. Идемте.

Мы шагаем привычным путем, что ведет через коридоры к «Кабинету для интервью № 1». Перед тем как открыть дверь, сестра Харроу стучит в нее, и я с подозрением хмурюсь, потому что раньше она просто впускала меня в кабинет, где я дожидалась доктора Эрнандеса и агента Карлайла. Сестра Харроу делает шаг в сторону, и я вижу, что оба уже сидят за письменным столом.

Тот и другой оборачиваются в мою сторону. Я моментально догадываюсь: что-то не так. Агент Карлайл улыбается, и довольно убедительно, а вот у психиатра глаза красные и воспаленные, как будто он всю ночь не спал, и пепельно-серое лицо.

Я застываю на месте. Спрашиваю:

– В чем дело? Что стряслось?

– Входи, Мунбим, – приглашает агент Карлайл. – Спасибо, сестра, вы свободны.

Дверь за моей спиной со стуком закрывается. Я не отрываю взгляда от лиц на другом конце кабинета.

– Мунбим, проходи, садись, – говорит доктор Эрнандес.

Я не двигаюсь.

– Садись, – повторяет он, и в моем сердце занозой поселяется страх: мне кажется, что доктор едва сдерживает слезы.

Я медленно пересекаю кабинет и, как обычно, устраиваюсь в уголке вишневого дивана.

– Что происходит? – снова спрашиваю я.

Мужчины переглядываются. Я ощущаю внутри тугой ком.

– Объясните, в чем дело. – Мой голос заметно дрожит. – Пожалуйста.

Только бы не она. Только бы с ней ничего не случилось.

Доктор Эрнандес кивает.

– Мунбим, ты должна кое-что знать, – молвит он. – Это печальная новость, и я…

– Что-то с мамой? – перебиваю я.

– Нет, – отвечает доктор. – О твоей маме по-прежнему ничего не известно. Честное слово.

Узел, которым скрутило мои внутренности, чуточку слабеет. Я сверлю собеседников взглядом.

– Тогда что?

– Как я уже сказал, новость тебя расстроит, – заново начинает доктор Эрнандес. – Мы с коллегами посовещались, и, по моему – по нашему – мнению, у тебя достаточно сил справиться с этим переживанием. Что думаешь?

Я молчу. Как прикажете отвечать на этот вопрос?

– Будем считать, ты согласна, – заключает доктор Эрнандес. – Итак, Мунбим. Пожалуйста, вдохни поглубже и внимательно выслушай то, что…

– Люк мертв, – коротко сообщает агент Карлайл, глядя мне в глаза. – Умер прошлой ночью. Сожалею.

Доктор Эрнандес мечет на него разгневанный взгляд, однако агент Карлайл не обращает на это ни малейшего внимания и продолжает пристально смотреть на меня. Я не отвожу глаз, а разум тем временем лихорадочно пытается найти объяснение случившемуся.

– Но почему… – лепечу я. – Я не… Что произошло?

– Люк совершил самоубийство, – тихо произносит доктор Эрнандес. – У себя в комнате.

– Каким образом? – трясущимися губами выговариваю я.

– Подробностей лучше не…

– Скажите, что он сделал, – требую я.

– Зубами вскрыл вены на запястьях. – Агент Карлайл произносит эти слова медленно, с расстановкой. – Его увезли в больницу, однако он потерял слишком много крови. Врачи оказались бессильны.

Я не мигая смотрю на агента. Голова идет кругом, желудок вновь стягивает узлом, кожа горит. Господи.

Я вдруг вспоминаю, что говорила о Люке лишь вчера: ему уже не помочь. Я так хотела бы ошибаться, но, увы, знала, что права. Сломлен, подсказывает мне внутренний голос. Так ты о нем сказала. Он сломлен.

К горлу подкатывает комок. Я боялась Люка и долгое время ненавидела его, но никогда, никогда не пожелала бы ему ничего подобного, даже близко. Мозг раскаляется, рисуя жуткий образ: темная комната, по перемазанному кровью лицу Люка текут слезы, а он рвет зубами собственную плоть…

– Можно воды? – прошу я.

Агент Карлайл привстает, наливает в пластиковый стаканчик воду из кувшина, стоящего тут же, на столе, и протягивает стаканчик мне. Я беру его дрожащими пальцами и залпом глотаю воду.

– Понимаю, это очень тяжело, – обращается ко мне доктор Эрнандес, – но ты должна… Мунбим? Что такое?

Я уже не смотрю на него; мой взгляд прикован к агенту Карлайлу, чье выражение лица изменилось: уголки губ опустились, в глазах появился мрачный блеск.

– Вы о чем-то умалчиваете, – догадываюсь я. – Так?

Доктор Эрнандес трясет головой.

– Вряд ли это…

– Говорите, – настаиваю я. – Мне нужно знать.

– Я не считаю возможным…

– Люк кое-что написал на полу перед тем, как потерял сознание, – сухо произносит агент Карлайл. – Вывел собственной кровью.

Перед глазами у меня все плывет.

– Что именно он написал?

– «Я Возношусь», – болезненно морщась, говорит агент. – Люк написал: «Я Возношусь».

В кабинете повисает гробовая тишина. Мужчины с явной тревогой наблюдают за мной, но я больше на них не смотрю – меня уже здесь нет.

Я чувствую запах соли, свежей краски и скошенной травы. Лицо обдувает теплый ветерок. Я слышу, как она зовет меня. Останься со мной, шепчет голос в голове. Останься здесь. Ты можешь.

Я заставляю себя посмотреть в глаза доктору.

– Вы сообщили об этом моим Братьям и Сестрам?

– Да, – кивает он. – Нам пришлось сдвинуть время большинства сеансов, но всем уже известно о трагедии. Прости, если…

– И как они отреагировали?

– По-разному, – помолчав, отвечает доктор Эрнандес.

– Например?

– Шок. Горе. Смирение.

– Радость?

– В паре случаев. – Доктор Эрнандес хмурится. – Ты не удивлена?

Качаю головой.

– Почему?

– Потому что многие ненавидели Люка. Или боялись. Либо и то и другое. И…

– И? – прищуривается психиатр.

– И потому, что теперь он свободен.

– Он мертв, – вставляет агент Карлайл.

Я снова качаю головой.

– Он Вознесся. Попробуйте посмотреть на это с их точки зрения. Сбылось все, что предсказывал отец Джон: Конец света, Последняя битва против федералов, пламя, кровь, смерть – все. А сейчас их держат в плену те самые враги, о которых постоянно говорил Пророк. Люк тоже был пленником, но вернул себе свободу. Для кого-то из детей он герой.

– Чепуха, – недовольно трясет головой агент Карлайл.

Если бы.

– Думайте как хотите, – пожимаю плечами я.

– Подробности суицида мы не раскрывали, – говорит доктор Эрнандес. – Сочли эту информацию слишком травмирующей для них. Честно признаться, я был такого же мнения относительно тебя.

– А я – нет, – говорит агент Карлайл. – Я знал, что ты выдержишь.

Доктор Эрнандес бросает на него быстрый взгляд.

– С учетом этого я попросил бы вас очень тщательно следить за тем, что вы говорите остальным. В подобной ситуации предосторожность не будет лишней.

Аминь.

– Сегодняшний сеанс КСВ тоже будет отменен?

– Да, мы приняли такое решение.

– Зря.

– По-твоему, это неправильно?

– Неправильно. Если вы запрете всех по комнатам и лишите возможности поговорить о смерти Люка, то они еще сильнее убедятся, что Чужакам из Внешнего мира доверять нельзя. Вы сыграете на руку отцу Джону.

– Мы предполагали такой результат, – произносит доктор Эрнандес. – И кстати, как раз об этом я хотел бы с тобой поговорить. Отчасти по этой же причине мы сообщили тебе о Люке в последнюю очередь.

Я слегка хмурюсь.

– Понятно.

– Ты теперь самая старшая из выживших членов Легиона Господня. Не знаю, известно тебе или нет, но твои братья и сестры на тебя равняются. Доверяют тебе.

– Они так сказали?

– Удивлена?

– Да, – признаюсь я. – В последнее время многие сторонились меня. Вряд ли дети наслушались обо мне чего-то хорошего.

– Из-за твоей дружбы с Нейтом? – спрашивает агент Карлайл.

Киваю.

– Ну и из-за того, что произошло с мамой. Короче, в Легионе я была не самой популярной личностью.

– Безусловно, тебе пришлось нелегко, – замечает доктор Эрнандес, – хотя я бы напрямую не связывал это с тем, о чем мы сейчас говорим. Я склонен считать, что одиночество, которое ты испытывала за несколько месяцев до пожара, и чувство отчуждения, вызванное общим недоверием и невозможностью с кем-то поговорить, позволили тебе увидеть происходящее объективно, тогда как твои братья и сестры, особенно младшие, этой объективности были лишены.

– Хотите сказать, я понимала больше остальных?

– В определенной степени да.

– Но я же не знала, что случится пожар.

– Не знала, – говорит доктор Эрнандес, – и тем не менее ты стала задумываться о жизни вне Базы, вне Легиона. Ты продвинулась до того этапа, когда начала подвергать сомнению слова отца Джона, сомневаться в нем самом, притом что тебе хватало ума помалкивать. Больше того, я считаю, он об этом знал.

– Что?!

– Думаю, отец Джон видел в тебе угрозу. По твоим собственным словам, изгнание матери и дружба с Нейтом превратили тебя в мишень, а приказ на тренировке драться с Люси был своего рода проверкой на преданность. Так же, как избрание Нейта Центурионом.

– Отец Джон ни разу не сделал мне ничего плохого, – возражаю я. – Если я представляла для него опасность, почему он бездействовал?

– Возможно, он что-то планировал, просто не успел.

– Из-за пожара.

Доктор Эрнандес кивает.

– Я была никем, – говорю я. – Обычным членом Легиона. Ничего из себя не представляла.

– Не согласен, – улыбается доктор. – Причем категорически. Ты пережила потрясение, от которого многие не сумели бы оправиться. Знаю, ты боролась. Эта борьба продолжается до сих пор. Но ты проявляешь невероятную стойкость и мужество, и тебе нужно просто поверить, когда я говорю, что твои братья и сестры полагаются на тебя, на твою защиту. Рейнбоу призналась одному из моих коллег: ты не допустишь, чтобы с ней случилось что-то плохое, она твердо это знает.

В сердце разливается гордость, я смаргиваю внезапно подступившие слезы.

– Она так и сказала?

– Да, – подтверждает агент Карлайл. – Я смотрел видеозапись.

Я изображаю улыбку, но меня душат спазмы, ведь я изо всех сил пытаюсь не разреветься прямо тут, на диване, поэтому вместо улыбки появляется вымученная гримаса, которую сама я, к счастью, не вижу.

– Хорошо, – тихо, сдавленно произношу я. – Никогда бы не подумала… это очень хорошо.

– Они все это знали, – говорит доктор Эрнандес.

– Я стремилась…

– Поверь мне, – мягко произносит доктор, – они знали.

Все слова куда-то исчезли. Я всегда старалась заботиться о младших, проявлять хоть немного любви и доброты, которые не прикладывались к правилам отца Джона, но, честное слово, я даже не думала, что дети это замечали. А они замечали. Как же я рада.

– Хочу попросить тебя о помощи, Мунбим, – сообщает доктор Эрнандес. – Но сперва четко объясню, что имею в виду, поскольку мы ни в коем случае не собираемся манипулировать тобой и другими выжившими, а также не намерены указывать кому бы то ни было, что думать и как себя чувствовать.

– Им этого хватило с лихвой, – добавляет агент Карлайл.

Киваю и спрашиваю:

– Что от меня требуется?

– Присматривай за ними, – просит доктор. – За своими братьями и сестрами. Будь собой – той, кого они знают и кому доверяют, помоги им справиться. Помоги выжить. Сумеешь?

Да, шепчет голос в моей голове. Ты можешь и должна это сделать. Люку уже не помочь, однако уберечь остальных ты обязана.

– Попробую.

– Спасибо, – благодарит доктор Эрнандес. – Как правило, на этом этапе процесса я не прошу взваливать на себя подобную ответственность, но смерть Люка ясно показала, что ситуация остается крайне нестабильной. Я не склонен думать, что кто-то из твоих братьев и сестер находится на том же уровне риска, что и Люк, но…

– Предосторожность лишней не будет, – заканчиваю за него я.

Он кивает.

– Так что мне делать сейчас? – задаю вопрос я. – Возвращаться в комнату и ждать сеанса КСВ?

– Выбор за тобой, – отвечает доктор Эрнандес. – Есть желание пообщаться? Я вполне пойму, если нет, но, если хочешь поговорить, мы с радостью готовы тебя слушать.

Я задумываюсь. В первые дни своего пребывания в этом месте я бы охотно воспользовалась шансом избежать разговоров о себе, Легионе и прочем, а сейчас уже не уверена, что мой настрой остался прежним.

Не то чтобы у меня наступило великое прозрение – по крайней мере, я этого не заметила. И не то чтобы страхи и сомнения, которые тяжким бременем лежали у меня на душе и вызывали ночные кошмары, в одно мгновение улетучились и жить стало легко и просто, нет. Все это никуда не исчезло, но если бы кто-то задал мне вопрос и отвечать нужно было бы только правду, то я бы признала, что после бесед с доктором Эрнандесом и агентом Карлайлом о моей жизни до пожара действительно чувствую себя лучше. Может, всего на чуточку, а в иные дни и того меньше, но однозначно лучше. И это важно. Очень важно.

– О чем мы говорили вчера? – спрашиваю я. – Если честно, я подзабыла.

– О Нейте, – подсказывает агент Карлайл. – И о событиях после его побега.

– А, точно, – слегка морщусь я. – Значит, дальше речь пойдет в основном о Люке.

– Нет-нет, – поспешно говорит доктор Эрнандес, – тебе не обязательно…

– Все нормально, – успокаиваю его я. – Это последняя история о нем и, по-моему, довольно показательная.

Точнее, предпоследняя. Но я пока не решила, рассказывать ли другую.

– Уверена, что хочешь говорить об этом? Как обычно, мы в любой момент можем остановиться, – напоминает психиатр.

– Не уверена. Но попробую.

До

С исчезновения Нейта прошло два дня, и воскресная проповедь отца Джона полна гнева.

По воскресеньям он всегда говорит о Конце света, Последней битве, жертвах, трудностях, которые нам придется преодолеть, чтобы одержать победу над прислужниками Змея, но сегодня отец Джон просто лютует. Он рассказывает, что федералы поддерживают свою сатанинскую власть кровавыми жертвами: вырезают из чрева богобоязненных женщин нерожденных младенцев и пожирают их, посредством алкоголя и наркотиков сбивают людей с Истинного пути, а потом бросают в подземелья и накачивают их бензином, пока тех не разорвет на куски. Все эти и многие другие, куда более жуткие ужасы, стращает Пророк, ждут каждого из нас, если мы не убоимся праведного гнева Господня и не посвятим себя целиком и полностью служению во славу Его.

Окончив проповедь (после которой большинство моих взрослых Братьев и Сестер бледны как смерть, а почти все дети тихо плачут), отец Джон сообщает, что Всевышний послал ему радостную весть: Нейт Чилдресс, еретик, шпион из Внешнего мира и мерзкий прислужник Змея, мертв. Часовню облетают вздохи изумления, слышатся редкие аплодисменты, несколько радостных возгласов, а отец Джон милостиво улыбается, взирая на нас с амвона. Улыбается. И, клянусь, смотрит при этом прямо на меня.

Я стою неподвижно и выдерживаю взгляд этих глаз – тех самых, встречи с которыми прежде страшилась, которые, как я некогда верила, ясно видят Истинный путь. Больше я в это не верю, как не верю и в смерть Нейта. Я верю – знаю, – что у него все получилось, что он сумел сбежать и раствориться во Внешнем мире. Чего отец Джон никогда в жизни не признает.

– Теперь, когда ряды нашего Легиона очистились и более нет сомнений, что все его члены твердо стоят на Истинном пути, – продолжает он, – я готов сообщить, что Господь наш явил милость и открыл мне подлинно избранного нового Центуриона – человека, чья вера крепка, преданность нерушима, а служба будет беззаветна. С превеликим удовольствием объявляю Джейкоба Рейнольдса четвертым Центурионом Святой церкви Легиона Господня. Господь благ.

– Господь благ! – дружным хором отзываются мои Братья и Сестры. Все вскакивают со своих мест, аплодируют, радостно гомонят. Джейкоб встает, по его вечно красным щекам текут слезы; повернувшись лицом к амвону, он склоняет голову. Отец Джон отвечает ему таким же поклоном.

– Благодарю, отче, – хриплым от волнения голосом произносит Джейкоб. – Я буду служить Легиону до последнего вздоха.

– Не меня благодари, – отвечает Пророк, – а Всемогущего Господа нашего, ибо Он призвал тебя на службу, и Он не допускает ошибок.

Джейкоб молитвенно складывает руки и зажмуривает глаза, в то время как Братья и Сестры стекаются к нему по проходам часовни, чтобы обнять, поздравить и похлопать по плечу. Я наблюдаю за этим зрелищем и ничего не чувствую. Совершенно.

После обеда я работаю на огороде – копаю в сухой и твердой, как камень, земле неглубокие грядки, в которые Джо Нельсон засыплет семена. По воскресеньям во второй половине дня Легионеры, как правило, отдыхают, но на этой неделе мы все еще наказаны за то, что вовремя не разглядели натуру Нейта.

Напротив меня Элис поливает растения, высаженные вчера. Время от времени она поглядывает на меня не то с участием, не то с укором. Для меня предпочтительнее первое, но я в любом случае стараюсь не встречаться с ней глазами.

Солнце нестерпимо палит, день, как обычно, клонится к вечеру. Я осушаю бутылку воды, заново наполняю ее из-под крана позади Большого дома, выпиваю и эту порцию, чтобы охладиться и заодно обмануть урчащий от голода желудок. Один из двух положенных кусочков хлеба я съела на завтрак, а другой оставила на ужин, до которого еще далеко, как до следующей недели.

С головой ухожу в монотонную работу, слушаю стук железной тяпки об иссохшую землю. В какой-то момент мозг отключается, и впервые за последние дни я не думаю о Нейте, маме, Люке или отце Джоне. Я не думаю вообще ни о чем.

Когда звон колокола на часовне сигнализирует, что рабочий день окончен, я несу тяпку к крану с водой и отмываю металлическую головку до блеска. Оставить инструмент грязным и в лучшие времена грозило наказанием, а уж в той ядовитой атмосфере, что окутывает Базу сейчас, за это вполне можно получить сутки, а то и двое, в ящике.

Я иду через двор к самому дальнему из сараев: тяпку нужно повесить обратно на тот же крючок, с которого я ее сняла. Элис идет за мной с полупустым мешком семян, но не стремится нагнать меня, шагает в том же темпе, что и я. Хотелось бы верить, что она просто устала или погружена в собственные мысли, однако обмануть себя не выходит: я знаю, что она меня избегает. Практически все в Легионе избегают меня, потому что я дружила с Нейтом, а он оказался еретиком, как и моя мама.

В глубине души я испытываю желание развернуться и наорать на Элис, орать на нее до тех пор, пока она не поймет, что винить меня в поступках других людей несправедливо, что делать это не вправе никто, включая отца Джона. И все-таки я сдерживаюсь. Конечно сдерживаюсь.

Где-то над нашими головами что-то бухает. Звук громкий и гулкий, от него трясутся стены и крыши ветхих хозяйственных построек. Следом слышится сдавленный крик, который обрывается так внезапно, словно у испустившего этот пронзительный вопль вырвали язык, и тогда мы – я, Элис и все остальные, кто плелся к сараям, – пускаемся бегом. Поднимая клубы пыли, мы подлетаем к большому строению посередине ряда – ангару, где держат трактор – и застываем как вкопанные.

Джейкоб Рейнольдс стоит на коленях посреди ангара с выпученными от ужаса глазами, вокруг ширинки растеклось мокрое пятно. За спиной Джейкоба, приставив к дряблому горлу Центуриона ножовку, возвышается Люк. Я с трудом узнаю его: лицо побагровело, губы беззвучно шевелятся, словно он разговаривает сам с собой, молится или делает то и другое, а глаза полыхают безумным огнем. Он видит перед собой толпу Легионеров и сильнее прижимает ножовку к горлу жертвы, слегка отступив назад. Джейкоб судорожно всхлипывает, и этот звук напоминает мне последний вдох утопающего.

– Всем стоять! – ревет Люк, его взгляд мечется из стороны в сторону, словно у загнанного зверя. – Я перережу ему глотку, клянусь!

– Люк, – мягко, вполголоса обращается к нему Элис. – Люк, все хорошо. Все хорошо. Просто убери пилу.

Я с трудом удерживаюсь от хохота, ведь одного взгляда на Люка достаточно, чтобы понять: взывать к его рассудку бесполезно; по выражению лица и так ясно, что он совершенно безумен, по крайней мере в эту минуту.

– Закрой рот, – рычит он. – Заткнись, заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! Так нечестно, слышишь? НЕЧЕСТНО!

– Тише, Люк. – Элис демонстрирует ему поднятые ладони. – Давай поговорим. Что нечестно? Объясни.

Физиономия Люка сморщивается, по щекам текут слезы.

– Я должен быть четвертым Центурионом. – Рычание неожиданно сменяется хриплым шепотом. – Я! В Легионе нет никого более преданного Господу, чем я. Но видит ли это Пророк? Нет. Он смотрит мне в глаза, но ничего не видит и вместо меня выбирает этот жирный мешок с дерьмом!

Джейкоб подвывает, и я мысленно заклинаю его умолкнуть. Наблюдаю за Люком, пытаюсь разглядеть хоть какой-то намек на то, что весь этот жестокий спектакль устроен напоказ и на деле Люк не решится осуществить угрозу, однако вижу лишь неистовую, яростную убежденность. Веру.

– Отец Джон не назначал Джейкоба, – говорит Элис. – Господь призвал его на службу. Или ты в это не веришь?

– Не смей сомневаться во мне! – взрывается Люк. – Не смей! Ты прекрасно понимаешь, о чем я!

– Зато я не понимаю, о чем ты, Люк, – гремит похожий на рокот землетрясения голос, от которого хлипкие стены содрогаются, а толпа испуганно притихает. В сарай входит отец Джон. – Давай, скажи мне. Ты усомнился в воле Господней или в том, что я Его вестник? В чем же?

Люк бледнеет, однако ножовка в его руке не сдвигается ни на миллиметр.

– Как ты мог, отче, – с невыразимой болью произносит он, – как мог ты отвергнуть меня?

Отец Джон медленно выходит вперед; его длинные волосы слегка трепещут на ветру, взгляд пронзителен.

– В этом твоя вина, Люк, – молвит он. – Ты поставил собственное честолюбие превыше воли Божьей, и это лишь доказывает, как мудр Он был в решении не избирать тебя Центурионом Легиона Его. Недовольство есть человеческая слабость, Брат мой, так же как и зависть. Все мы люди, и ты, и я, и все присутствующие. Не больше и не меньше. Твои чувства понятны и даже простительны, однако так поступать нельзя. Ты не Господь, чтобы вершить суд, и не таков Истинный путь. Загляни в свое сердце, Люк, загляни поглубже, и ты поймешь, что я прав.

Люк глядит на отца Джона глазами, полными слез, потом исторгает душераздирающий всхлип, сотрясающий все тело. Он убирает ножовку от горла Джейкоба, покачнувшись, делает шаг назад и падает на колени, уронив голову.

Джейкоб на четвереньках отползает прочь, пока не упирается в ноги Пророку.

– Спасибо, отче, – выдыхает он. – О, спасибо. Господь благ.

Отец Джон сверху вниз глядит на Центуриона, и я замечаю промелькнувшее на его лице отвращение.

– Все хорошо, Брат, – говорит он. – Все будет хорошо.

– Я хочу запереть его в ящик, – брызжа слюной, лопочет Джейкоб, красный от злости. – Хочу, чтобы он сидел там, пока не забудет, что такое дневной свет.

Отец Джон каменеет.

– Ты хочешь? – шипит он. – Ты, Центурион Легиона Господня, только что ползал на коленях и обмочил штаны, и ты будешь мне говорить, чего хочешь? Убирайся с глаз моих и моли Всевышнего о милости. Молись, как никогда не молился, чтобы Он простил твой чудовищный промах.

Джейкоб ошеломленно глядит на Пророка.

– Отче, я…

– ВОН! – ревет отец Джон. – УБИРАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО, ПОКА НЕ ПОЗДНО!

Джейкоб неуклюже поднимается на ноги, проталкивается сквозь толпу и, шатаясь, уходит. Кое-кто из моих Братьев и Сестер оборачивается ему вслед, а я не отрываю глаз от Пророка. Его лицо словно туча, темная, тяжелая и грозная.

– Люк, – произносит он, – встань и посмотри на меня.

Люк подчиняется приказу, весь в слезах и соплях. Он роняет ножовку и стоит, уткнувшись взглядом в землю.

– Господь благ, – говорит отец Джон. – Умойся и ступай в часовню. Вечером поговорим.

Люк поднимает голову, его лицо светится обожанием, смешанным с благодарностью, и от этого зрелища меня тошнит.

– Спасибо, отче, – шепчет он. – Господь благ.

После

Агент Карлайл и доктор Эрнандес без слов смотрят на меня.

– Люк провел в часовне два дня, – продолжаю я. – Отец Джон почти все это время был с ним. Когда Люк наконец вышел, все вроде бы вернулось в норму. Хотя на самом деле нет. И ненадолго.

– Бедный парень, – тихо произносит доктор.

Я киваю.

– Как повел себя Джейкоб Рейнольдс? – осведомляется агент Карлайл.

– Притворился, что ничего не было. Выполнял обязанности Центуриона, ходил туда-сюда по Базе, раздавал приказы, исполнял наказания. Но все знали, как поступил с ним Люк. Никто этого не забыл.

– Не по этой ли причине на тренировке Джейкоб решил сделать из тебя показательный пример? Возможно, пытался этим отчасти вернуть к себе уважение?

– Может быть, – пожимаю плечами я. – Хотя он был таким и до нападения Люка.

– Каким – таким?

– Жестоким ублюдком. Куском дерьма.

Улыбка агента Карлайла заставляет психиатра нахмуриться. Я краснею, потому что нечасто обзываю людей грубыми словами. По крайней мере вслух.

– Будем называть вещи своими именами, – говорит агент Карлайл.

Улыбаюсь ему и киваю.

– Итак, отец Джон понял чувства Люка, – подытоживает доктор Эрнандес, бросив быстрый взгляд на своего соседа. – И унизил Джейкоба, но при этом оставил его на должности Центуриона. Как думаешь – почему?

Я пожимаю плечами.

– Отец Джон назначил Нейта, и все увидели его ошибку. Он не мог позволить этому повториться, поэтому был вынужден терпеть Джейкоба, хотя уже явно пожалел о своем выборе.

– Говоришь, Джейкоба выбрал отец Джон? – задает вопрос доктор. – Не Господь?

– Отец Джон.

– Уверена?

Киваю.

– Да.

Он улыбается и что-то строчит в блокноте.

– По твоим словам, после этого все пришло в норму? – спрашивает агент Карлайл.

– Я сказала, вроде бы пришло, – уточняю я. – Но в реальности это было не так. Обстановка изменилась.

– Как именно?

– Возникло какое-то напряжение. Люди нервничали. Вслух этого не обсуждали – в Легионе никогда и ничего не обсуждали вслух, – но перемена явственно ощущалась, стоило лишь пройтись по Базе. Все будто постоянно оглядывались, боялись.

– Чего?

– Всего, – пожимаю плечами я. – Отец Джон продлил наказание удвоенной работой и урезанным пайком еще на месяц, хотя Легион, по идее, снова встал на Истинный путь. Центурионы вышли на тропу войны: гоняли нас за провинности, которые до побега Нейта и случая с Люком и Джейкобом даже не заметили бы. Наказания сделались жестче. Гораздо жестче. Почти каждый день Легионеров избивали и пороли во дворе буквально ни за что.

– И где же при этом был отец Джон? – спрашивает агент Карлайл.

– Сидел на крыльце Большого дома. Наблюдал. Никто не осмеливался смотреть ему в глаза, даже Эймос.

– А Люк? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Люк почти все время проводил в часовне.

– Это выглядело странно?

– Мы не знали, как это воспринимать. Люк не общался ни с кем, кроме отца Джона. Когда кто-нибудь заговаривал с ним, он просто глядел сквозь человека, точно его не видел. Несмотря на удвоенные часы и тяжкие наказания, он перестал работать, но никто ему даже слова не сказал, и Центурионы тоже смотрели на это сквозь пальцы.

– Полагаешь, они его боялись? После нападения на Джейкоба.

– Может быть. А может, не знали, как отреагирует отец Джон, если они рискнут наказать Люка. Как бы то ни было, Люк сидел в часовне и без конца молился, и через пару дней его оставили в покое.

– По-твоему, не это ли послужило причиной поведения, которое Люк продемонстрировал на сеансе КСВ? – задает очередной вопрос доктор Эрнандес. – Он ведь считал себя преемником отца Джона, так?

– Для Люка стало большим ударом то, что его не сделали Центурионом. Очень большим. Он был яростно предан и Легиону, и Пророку. Но я не знаю, как сложилась бы его судьба, если бы не пожар. Не представляю, каким он видел свое будущее.

– Считаешь, что…

– Нам пора заканчивать, – перебивает агент Карлайл, постукивая пальцем по часам на запястье. – Если вы планируете возобновить КСВ и хотите, чтобы Мунбим успела перекусить до начала сеанса.

Я гляжу на часы над дверью: 12:56.

– И то верно, – соглашается доктор Эрнандес. – Мунбим, как ты…

– В порядке, – говорю я, опережая вопрос. – Я в порядке.

Из-за наспех съеденного ланча в желудке у меня тяжесть, но причина, по которой я прихожу на сеанс КСВ последней, не в этом.

Когда сестра Харроу привела меня к кабинету групповой терапии, я попросила разрешения немного постоять в коридоре. Она нахмурилась и спросила, хорошо ли я себя чувствую, и я ответила, нет, не очень, потому что не хотела врать, но, когда сестра осведомилась, не нужно ли мне чего-нибудь, я покачала головой. Все, что мне требовалось, – это несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, попытаться осмыслить изменившуюся ситуацию и мое место в ней.

Я заранее знаю, что ждет меня в кабинете КСВ, про что захотят поговорить Джеремайя, Рейнбоу и остальные. Однако прежде, чем войти, прежде, чем сказать и сделать то, о чем меня просили агент Карлайл и доктор Эрнандес, я вспоминаю о Люке. Сейчас я не могу позволить себе горевать о нем, оставшиеся силы нужны мне для другой цели. И все-таки жизнь обошлась с ним несправедливо – он заслуживал большего. Ему было всего семнадцать, и теперь он мертв.

Как и Элис, напоминает мне внутренний голос, и Агава, и Джо Нельсон, и все прочие. Все они мертвы.

Я медленно качаю головой, и сестра Харроу, глядя на меня, с тревогой хмурится.

Но я еще жива, парирую я голосу. И Хани, и Люси, и Рейнбоу, и другие. И я должна помочь сделать так, чтобы они жили дальше.

То, что агент Карлайл и доктор Эрнандес обратились ко мне за помощью, – знак огромного доверия с их стороны, и я понимаю, что решение далось им нелегко. Я признательна за это, ведь такой поступок позволяет делать вывод, что, по их мнению, я успешно двигаюсь вперед в процессе, обозначенном доктором Эрнандесом. Он часто хвалит меня и называет молодчиной, когда хочет побудить к дальнейшему разговору, однако я до сих пор не могу разобраться, верить ему или нет. Обращение за моей помощью более осязаемо, более реально. Но в то же время мне страшно.

Мне дают шанс принести покаяние. Это я виновата, что мои Братья и Сестры в эту минуту ожидают меня в кабинете групповой терапии, а не находятся дома, на Базе, с родными, и я сделаю все возможное, чтобы им помочь. Все, что в моих силах. И пугает меня не это, а совсем иное: а вдруг окажется, что я ничего не могу для них сделать? Ни я, ни кто-то еще. Что им уже не помочь, и всё по моей вине.

Я киваю сестре Харроу. Она одаряет меня более короткой и печальной версией своей обычной улыбки и распахивает дверь. Я переступаю порог, и на меня одновременно устремляются взоры семнадцати пар глаз.

– Всем привет, – говорю я в надежде, что внешне смогу излучать спокойствие, хотя на самом деле жутко волнуюсь. – Как дела?

– Люк Вознесся, – сообщает Джеремайя. Его глаза сияют, на губах широкая улыбка. – Пророк призвал его в дом Господень. Скоро наступит и наша очередь.

Внутри у меня все сжимается.

– Ясно, – киваю я. – Хотите поговорить об этом?

Джеремайя энергично кивает, большинство моих Братьев и Сестер его поддерживают. Но Хани, Рейнбоу и еще несколько детей, сбившиеся в стайку в задней части комнаты, неподвижно замерли. На их лицах написано отвращение.

– Люк был лучшим из нас, – продолжает Джеремайя. – Его вера была самой крепкой. Поэтому он Вознесся первым.

Я усаживаюсь на полу, по-турецки скрестив ноги, и жестом приглашаю Братьев и Сестер поближе. Все охотно откликаются, даже Хани и Рейнбоу, и располагаются кружком, не сводя с меня внимательных глаз. Некоторые автоматически берутся за руки с соседями.

– Все считают так же? – спрашиваю я.

Многие кивают; детские личики искренни и серьезны. Кто-то молчит, а человек пять-шесть отрицательно качают головами. Среди несогласных высказаться решается только Аврора:

– Я не считаю, что Люк был лучшим. – Голосок едва заметно подрагивает. – Я считаю, что он был плохим, и не Вознесся на небо, а попал в ад.

Я чувствую, как по спине ползут мурашки. Аврора бледна, но ее взгляд полон решимости, и от этого в моей груди разливается тепло.

– Ты ничего не понимаешь, – вскидывается Джеремайя. – Помолчала бы лучше, глупая девчонка.

– Не надо так, – говорю я. – У каждого есть право выражать свое мнение.

– Это не мнение, – пронзительно восклицает Джеремайя, – это ересь! Люк был нашим Братом, и отец Джон призвал его на небеса. Пускай она не говорит, что Люк попал в ад. Ей запрещается так говорить.

Сломлен, шепчет голос в моей голове. Я игнорирую этот шепот и сосредоточиваюсь на Джеремайе. Он родился на Базе, его родители и старший брат – биологический брат – погибли при пожаре, и я напоминаю себе, что он горюет, что передо мной маленький мальчик, чей мир полностью рухнул. Я убеждаю себя, что должна быть с ним терпеливой. Со всеми ними.

– Джеремайя, для тебя важно, что Люк Вознесся? – спрашиваю я.

Он хмурит лоб, как будто я задала самый идиотский вопрос на свете.

– Конечно.

– Почему?

– Потому что он будет сидеть подле Господа. Как и обещал отец Джон.

Раз ты веришь, что с Люком произошло именно это, значит, можешь поверить, что с твоими родителями и братом случилось то же самое.

– Чем он там занят? – интересуюсь я.

– Прямо сейчас смотрит на нас сверху, – отвечает Джеремайя. – Они все на нас смотрят.

– А что бы ты желал, чтобы они увидели?

– Что нам без них плохо. – В уголках его глаз блестят слезы. – Что мы остались тут не по своей воле и хотим к ним.

– Люк не отправился на небеса, Джеремайя, – тихо произносит Хани. – Ни он, ни отец Джон, никто вообще. Они просто умерли.

Я болезненно морщусь, а Джеремайя, густо покраснев от негодования, кричит:

– Лгунья! Забери свои слова обратно!

– Не заберу, – качает головой Хани.

Джеремайя вскакивает, его руки сжимаются в кулаки.

– Я заставлю тебя взять их назад! – вопит он. – Я…

– Ничего ты ей не сделаешь, – осаживаю мальчика я. – Джеремайя, успокойся.

Он глядит на меня расширившимся от злости глазами.

– Ты разве не слышала, что она сказала о Пророке?

– Слышала. Ты расстроен, и это нормально. Однако насилие не выход.

– Будь здесь Центурионы, они бы…

– Они бы – что?

– Они бы ее избили, – заявляет Джеремайя, и огонек в его глазах меня пугает. – Посадили бы в ящик и держали там, пока бы она не поклялась забыть всю ересь.

– Ты считаешь, это было бы правильно? – спрашиваю я.

– Да!

– Почему?

– Потому что так хочет Господь.

– Откуда тебе знать, чего хочет Господь? – опережает меня Хани.

Джеремайя качает головой.

– Он сказал отцу Джону. – Мальчик произносит каждое слово медленно, с расстановкой, точно перед ним слабоумные. – А отец Джон сказал нам.

– Почему ты думаешь, что Господь вообще разговаривал с отцом Джоном? – не отстает Хани.

– Потому что…

– Потому что отец Джон так сказал, – заканчивает фразу Хани. – Ага. Но что, если он лгал? Что тогда, а?

– С чего бы отцу Джону лгать? – лицо Джеремайи светится такой невинной верой, что мне хочется вернуться в день пожара и еще раз сделать то, что я сделала в Большом доме. – Мы же его Семья. Зачем ему нас обманывать?

– Люди врут, – произносит Хани заметно тише. – Прости, Джеремайя. Не хочу тебя огорчать, но люди врут.

На несколько мгновений повисает гнетущая тишина, и я не представляю, что сейчас сделает Джеремайя – набросится на Хани или разрыдается. Все остальные Братья и Сестры смотрят на меня, словно ждут каких-то действий, а мне хочется сказать им, что я тут бессильна, что мы должны обсуждать эти вопросы, если намерены двигаться дальше, но, как это объяснить, я не знаю и потому просто молчу.

– Я вот не вру, – задумчиво произносит Рейнбоу. – Врать нехорошо.

У меня непроизвольно вырывается смешок. В следующую секунду лицо заливает виноватым жаром, но полнейшая серьезность в голосе Рейнбоу ошеломила меня, и мой организм отреагировал на это смехом как единственно известным ему способом.

Рейнбоу обиженно морщит лобик, как делают все дети, видя, что взрослые не воспринимают их всерьез. Я машу рукой, пытаясь показать, что смеялась не над ней. Это вправду так, но Хани вдруг тоже начинает смеяться, а следом и Уинтер, и я снова ошарашена, и внутри у меня что-то перещелкивает, ведь что остается делать, когда весь мир сгорел дотла, а ты все еще жив и дышишь и перед тобой все еще открывается будущее, пусть сколь угодно хрупкое и неопределенное?

Когда смеются трое, этого более чем достаточно, чтобы заразить остальных, и миг спустя вместе с нами хохочут практически все. Некоторые держатся за бока, зажимают рты ладошками, чьи-то щеки наливаются румянцем, а в глазах плещется радость, невообразимая каких-нибудь десять секунд назад. Рейнбоу по-прежнему хмурится, точно до сих пор не вполне уверена, что мы смеемся не над ней, однако в конце концов даже Джеремайя отваживается на скупую улыбку, хотя я невольно думаю, что вызвало ее скорее не то, что ему по-настоящему весело, а то, что Хани перед ним извинилась. Но и это хорошо. Это уже немало.

На долю секунды, впервые после пожара, у меня мелькает мысль – надежда, пускай даже призрачная и робкая: возможно, все еще сложится хорошо, по крайней мере для кого-то из них. Возможно.

После

Голубой домик. Дым из трубы. Зеленая трава. Утесы. Широкая водная гладь. Две фигурки.

Я рисую, откладываю листок в сторону, беру следующий и рисую то же самое. Над картинкой не нужно думать, и слава богу, потому что все мои мысли – о Люке.

Из всех кошмарных событий, случившихся по вине отца Джона (а этот список длинный и жуткий), смерть Люка прямо сейчас, в эту минуту, кажется мне самым чудовищным. Взрослые Братья и Сестры осознанно следовали за Пророком, и за решением положиться на него, посвятить ему жизнь у каждого стояли свои причины: искренняя вера, отчаяние либо просто необходимость ощущать себя частью чего-то важного, обрести уверенность в том, что жизнь есть нечто большее, чем доступно их опыту. А Люк?

У Люка изначально не было выбора. За него выбор сделали другие, не успел он еще и родиться. Память возвращает мне воспоминание: Люку лет десять-одиннадцать, он долговяз, неуклюж, окрепнет и возмужает еще не скоро. С появления на Базе отца Джона прошло года полтора. Люк сидит на корточках в южной части двора и мелом выводит на асфальте цифры, как будто размечает клетки на поле для игры в классики. Я иду по двору, останавливаюсь позади Люка и заглядываю ему через плечо.

21:1

19:11

21:8

12:9

20:10

1:5

Он оборачивается на меня, улыбается и продолжает писать. Я долго всматриваюсь в числа, и в конце концов до меня доходит, что это главы из Библии. Книга Откровения.

Я тянусь за новым листком, слезы застилают мне глаза. Я их не смахиваю, не вытираю, а позволяю течь, ведь это меньшее, чего заслуживает Люк. Чего заслуживает каждый из них.

Что ждало его в этой жизни? Парнишку, у которого не было любящих родителей, а в качестве фигуры отца выступал Джон Парсон, нашептывавший ему о Конце света?

Хорайзен как-то сказал мне, что, если бить пса с рождения, он будет скулить, прятаться, выглядеть запуганным и покорным, но однажды – и ты не угадаешь, когда придет этот день, – этот пес тебя покусает. Потому что ты сам дал ему повод.

Я откладываю очередной листок. Рисунок становится все более условным: домик теперь представляет собой всего-навсего перечеркнутый крест-накрест квадрат с треугольником наверху, трава – зеленые штрихи, вода – синие зигзаги.

Я думаю о Люке, Хани, Рейнбоу и остальных, о докторе Эрнандесе и агенте Карлайле, и говорю себе, что все, чего желаю, – это помочь, помочь все исправить. Лгунья, шепчет голос в моей голове, хоть и звучит без осуждения, по-доброму.

Я опускаю голову, и слезы с новой силой капают из глаз, ведь я знаю, что голос прав. Да, я лгу, лгу себе самой, ведь если бы я действительно хотела помочь, то рассказала бы доктору Эрнандесу всю правду на первом же сеансе. Однако я этого не сделала и не готова сделать до сих пор, поскольку не знаю, чем это обернется для меня, а проверять боюсь. Но… Вдруг что-то из утаенного мной могло спасти Люка? Какая-нибудь мелочь, которая заставила бы доктора Эрнандеса и его коллег присматривать за ним еще строже или поместить его куда-нибудь, где он не сумел бы себе навредить?

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Нельзя так думать. Просто нельзя. Никто уже не узнает наверняка, почему Люк сделал то, что сделал, потому что никто не сможет спросить его об этом, если только не окажется, что отец Джон всю дорогу был прав. Меня пробирает дрожь, потому что эта перспектива и вовсе чудовищна. Даже думать о ней не могу.

Я вновь принимаюсь рисовать, заставляю себя действовать медленнее и тщательнее, стараюсь изобразить что-то похожее на объект из реального мира и вновь размышляю о просьбе, с которой ко мне обратились доктор Эрнандес и агент Карлайл. Я благодарна им. Искренне благодарна.

В этом отношении, как и в отношении всего случившегося с тех пор, как я пришла в себя в этом унылом месте, я должна исходить из того, что знаю далеко не все. Возможно, их просьба – это просчитанный ход; зная, каким образом работает мое сознание, они предвидят мои реакции и просто создают у меня иллюзию добровольности, позволяя думать, будто решения принимаю я сама. Впрочем, вряд ли это так.

Когда доктор Эрнандес объяснял мне, что и как я должна сделать, его взгляд светился неподдельным участием, и, значит, либо он действительно переживал из-за смерти Люка и того, как это повлияет на остальных выживших, либо он чертовски хороший актер.

То или другое, мне не узнать, да и какая разница. Теперь вопрос уже не обо мне, не о том, что я наделала, что скрываю и что со мной будет, если правда выплывет наружу. Мои Братья и Сестры – вот что сейчас важно. Вот кто важнее всего.

После

Когда я пересказываю им слова Рейнбоу, они улыбаются, хоть я и знаю, что как минимум один из них вел видеонаблюдение.

– Ты справилась на отлично, – говорит доктор Эрнандес. – Сохраняла спокойствие, поощряла обсуждение и не стала останавливать Джеремайю, когда он начал истерить. Именно на это мы и рассчитывали.

– Рада, что вы довольны, – отвечаю я, – только я делаю это не ради вас и не ради себя, а ради них.

Агент Карлайл дарит мне улыбку.

– Разумеется, – кивает доктор Эрнандес. – Пояснишь почему?

– Наступит день, когда они выйдут отсюда, – говорю я, – и увидят собственными глазами, что все не так, как они привыкли считать, и что с первого до последнего дня им лгали. Рожденные после Чистки знают о реальном мире лишь из чужих уст.

– За ними будут присматривать, – говорит доктор. – Мы не бросим их просто так, а будем поддерживать на каждом этапе пути.

– Я вам верю, – говорю я, и это действительно так. – И все-таки, когда незнакомцы начинают им объяснять, что все, во что их столько времени заставляли верить, – сплошная ложь, они лишь сильнее убеждаются в правоте отца Джона насчет Чужаков.

– То есть будет лучше, если они узнают правду от тебя?

– Я этого не сказала, – качаю головой я. – Прогресс, которого они уже добились, налицо; я вижу, что некоторые из них понемногу начинают доверять вам и вашим коллегам. Считаю ли я, что услышанное от меня или от Хани поможет? Да, поможет. Но насколько полезным это окажется в конечном итоге – не знаю. Честно, не знаю. Их шрамы глубоки.

– Ты не оставляешь попыток, – произносит доктор Эрнандес. – А большее и невозможно.

Он прав, шепчет мне внутренний голос. И это важно. Это не пустяки.

Я киваю.

– Сомнения насчет Легиона появились у тебя после событий, связанных с детьми? – задает вопрос агент Карлайл. – Случай с Люком и Хани, поступок Джейкоба Рейнольдса в отношении Люси?

Я пожимаю плечами.

– Случай с Хани определенно повлиял на меня. А Люси Джейкоб избил всего за день-два до пожара. Я утратила веру задолго до того.

– Можешь припомнить, когда сомнения возникли впервые? После того как изгнали маму?

Киваю.

– Ты готова рассказать об этом? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Нет.

– Но расскажешь?

– Да.

Он улыбается.

– Почему?

– Потому что должна.

До

Небо низкое и хмурое. Центурионы препровождают меня в Большой дом. Я поднимаюсь по ступенькам на крыльцо, у меня трясутся коленки. Беар стучит в дверь. Дожидаясь ответа, он и Хорайзен стоят по обе стороны от меня. Я примерно в сотый раз за последние две минуты спрашиваю у них, в чем дело, однако ни тот, ни другой не отвечают и не смотрят мне в глаза.

– Пожалуйста, – прошу я, – объясните, что происходит.

Молчание.

– Пойдешь с нами, – вот что сказал Беар. Я работала в огороде, точнее, по большей части парила в мечтах, и, кажется, подходя ко мне, они это заметили. – Твоя мать предстанет перед отцом Джоном, чтобы ответить за грехи.

– Что ты такое говоришь? – нахмурилась я. – Какие грехи?

– Ересь, – сказал Беар, и мои внутренности превратились в воду.

Белла открывает парадную дверь. На ватных ногах я вхожу в дом и посреди просторной гостиной вижу маму. Я зову ее, потому что мне очень страшно и никто ничего не объясняет. Услышав меня, она рывком оборачивается и смотрит на меня так же, как… в тот раз, когда я свалилась с крыши машины и сломала руку, и этот ее взгляд всегда означает: держись. Меня охватывает паника, я бросаюсь вперед, отчаянно желая прижаться к маме, но Хорайзен делает всего один широкий шаг и без труда отрывает меня от пола. Я лягаюсь, вырываюсь и кричу, однако он прижимает мои руки к бокам и держит меня мертвой хваткой.

– Не делай хуже, – шепчет он. – Господь благ.

– Все хорошо, – кричит мне мама, – все хорошо, моя маленькая Луна! Не плачь.

Хорайзен ставит меня обратно на пол. Он все еще удерживает меня за плечи, но я и без того не могу пошевелиться – я словно приросла к месту при виде мамы: она в ярости, щеки пылают, глаза, устремленные на отца Джона, мечут молнии. Пророк сидит в большом кресле под окном, по бокам от него безмолвно высятся Эйнджел и Лоунстар. Белла, Стар и Агава, бледные и испуганные, уселись кучкой на лестнице. Все, кроме меня, в прямом подчинении у отца Джона. Заступиться за мою маму некому. Что бы здесь ни произошло дальше, я единственный свидетель.

На мамином лице нет ни тени страха. Губы сжаты в ниточку, она в упор смотрит на отца Джона, прожигает его взглядом. Сердце грохочет у меня в груди, желудок съежился до размера грецкого ореха, я вся трясусь от ужаса, потому что не понимаю, ничего не понимаю. Сегодня утром я проснулась, позавтракала и пошла работать в огород, и все было совершенно нормально, а теперь мир как будто перевернулся вверх тормашками.

– Ты отрицаешь предъявленные обвинения? – вопрошает отец Джон. Его густой низкий голос полон угрозы.

Мама не отвечает. Стоит неподвижно, как статуя, и молча смотрит на Пророка. Он меряет ее долгим взглядом, потом расплывается в ухмылке.

– Позволь мне повторить их, – говорит он, – чтобы все было предельно ясно и справедливый Божий суд свершился в полной мере. Первое обвинение – отступничество. Признаешь ли ты себя виновной?

Виновной? Обвинение? Это что, суд?

– Не признаю. – Мамин голос напоминает крошащийся лед.

– Мы нашли твой дневник, – заявляет отец Джон и поворачивается к Лоунстару. Тот держит в руках тетрадь в кожаном переплете, которую я раньше не видела. – Это твое?

Мама едва заметно кивает.

– Превосходно, – удовлетворенно кивает отец Джон. – Здесь во всех подробностях описано, как ты сошла с Истинного пути. Я не стану зачитывать отрывки вслух, ибо тем самым продолжил бы дело Змея, однако смело могу утверждать, что этот дневник есть свидетельство чудовищного вероотступничества. Твои собственные записи обличают тебя полностью и безоговорочно, поэтому я даю тебе еще один шанс признать себя виновной. Ну, что скажешь?

Мамины глаза превращаются в узкие щелочки.

– Ты что-то недопонял, – говорит она. – Меня нельзя обвинить в вероотступничестве, так как нельзя отступиться от веры, которой никогда не имел.

Белла изумленно ахает, Агава успокаивает ее, положив руку ей на колено.

– Стало быть, ты признаешь себя притворщицей? – спрашивает отец Джон.

– Я не верю в тебя, – отвечает мама. – Никогда не верила, ни единого мига, и охотно это признаю´.

– Итак, мы все же докопались до правды, – ухмыляется Пророк. – Возможно…

– Отец Патрик был дураком, – глухо рычит мама. – Безобидным мечтателем, который, как умел, старался служить своему Богу. А ты… Ты шарлатан, стервятник, чья пожива – слабые и отчаявшиеся! Ты пустое место.

У меня вырывается изумленный возглас. Я в шоке, потому что на моей памяти никто и никогда не смел разговаривать с отцом Джоном в таком тоне, даже еретики, покинувшие Легион при Чистке.

Улыбка сползает с лица Пророка. Он коротко произносит:

– Центурион!

Эйнджел хмурится и переводит взгляд на меня.

– Может, Мунбим лучше не…

– Исполняй приказ, Центурион.

– Да, отче. – Эйнджел делает шаг вперед и бьет мою маму по лицу. Хвала Богу, ладонью, а не кулаком, однако этой пощечины хватает, чтобы сбить ее с ног. Мама ударяется головой об пол, я, словно со стороны, слышу собственный крик и хочу подбежать к ней, но пальцы Хорайзена больно впиваются в мои плечи, наши с мамой взгляды встречаются, и я читаю в них ровно то же, что шепнул мне Хорайзен: не делай хуже.

– Поднимите ее, – командует отец Джон.

Эйнджел подчиняется. Левая мамина щека побелела, уголок рта и подбородок перемазаны кровью, и внезапно меня захлестывает ненависть, какой я не ощущала ни разу в жизни: холодная, жгучая и такая сильная, что я готова перерезать Эйнджелу глотку и порвать ухмыляющуюся физиономию Пророка на кровавые лоскуты. Я буквально вибрирую от этой ненависти, а в сознании всплывает слово «ересь».

– Я признаю тебя виновной в отступничестве, – провозглашает отец Джон. – Переходим ко второму обвинению: склонение верного члена Легиона Господня к греховному проступку. Признаешь ли ты себя виновной?

Мама выплевывает на пол большой сгусток крови и не произносит ни слова. Я впиваюсь в нее взглядом, и охвативший меня приступ ненависти вдруг сменяется непередаваемым, леденящим душу страхом.

Я понятия не имела, что мама вела дневник, тем более полный ереси и отступнических мыслей, и мне даже не верится, что она могла бросить Пророку в лицо такие слова. Нет, я не могу в это поверить. Немало Легионеров сбились с Истинного пути, и это всегда печально, ведь, как известно, едва они выйдут из главных ворот во Внешний мир, души их будут потеряны. Но… моя мама – одна из них? Бред. Быть того не может.

Она провела в Легионе тринадцать лет и не покинула его даже после смерти моего отца, когда осталась одна со мной на руках и никто не осудил бы ее, если бы ее вера пошатнулась. Она осталась в Легионе и не только воспитала меня верной последовательницей Истинного пути, но и активно способствовала тому, чтобы отец Джон выбрал меня одной из своих будущих жен, то есть собственными руками накрепко привязала нас обеих к Легиону. А теперь она утверждает, что не только не верит, но и никогда не верила? Нелепость какая-то. Просто нелепость.

– Приведем доказательства этого обвинения, – молвит отец Джон. – Дабы никто не сказал, что суд Божий вершится не в полной мере или что к обвиняемой относятся несправедливо. В дневнике – твоем личном дневнике – описаны неоднократные попытки уговорить Шанти, отъявленного прислужника Змея, покинувшего Легион, вывезти во Внешний мир тебя и твою дочь. В нем также описаны твои замыслы проникнуть в Большой дом, выкрасть телефон, предназначенный для экстренных звонков, и связаться с федералами с явным намерением оклеветать Семью и призвать Чужаков атаковать нашу обитель. Наконец, в дневнике содержится твой план напасть на брата Эймоса накануне его еженедельной поездки за припасами и угнать наш общий автомобиль, предположительно захватив с собой Мунбим в качестве невольной заложницы. Итак, я повторяю вопрос: признаешь ли ты себя виновной в склонении члена Легиона Господня к греховному проступку?

Я гляжу на маму, и перед глазами у меня все плывет. Она хотела сбежать? Вместе со мной? Почему?

Она снова сплевывает кровь и произносит:

– Катись к дьяволу.

– Эта участь ждет тебя, а не меня, – кривится отец Джон. – С прискорбием признаю тебя виновной и по этому обвинению. Учитывая тяжесть преступлений и масштаб твоего вероломства, я не вижу иного выхода кроме как отлучить тебя от Святой церкви Легиона Господня на веки вечные. Господь благ.

– Господь благ, – повторяют Центурионы и жены Пророка. Моя мама не произносит этих слов, и я – впервые в жизни – тоже.

– У тебя есть полчаса, чтобы собрать вещи, – говорит отец Джон. – По истечении этого времени Эймос отвезет тебя в Город, и мы будем избавлены от твоей ереси. До отъезда тебе запрещено разговаривать или любым другим образом общаться с бывшими Братьями и Сестрами. Это ясно? Тебе здесь больше не рады.

– Если ты решил, что я уеду без моей дочери, то ты еще безумнее, чем я думала, – заявляет мама.

Что? Белла снова ахает.

– Отче, – дрожащим голосом произношу я, – что…

Пророк расплывается в улыбке.

– Брат Хорайзен, – говорит он Центуриону, – выведи Мунбим во двор и ждите там. Центурионы остаются здесь, все прочие – марш наверх.

Белла, Агава и Стар торопливо, не оглядываясь, поднимаются по лестнице. Я встречаюсь глазами с мамой, и, хотя ее взгляд по-прежнему полон гнева, я замечаю в нем что-то еще, от чего земля уходит у меня из-под ног, а желудок завязывается узлом. Растерянность. Страх. Я вижу, как страх растекается по маминому лицу, перепачканному кровью, и вдруг понимаю: она знала, что ее ждет, и была к этому готова, но что-то пошло не так.

– Идем. – Хорайзен разворачивает меня к двери.

Я упираюсь, но сопротивляться Хорайзену – все равно что пытаться остановить Землю. Мама оборачивается и глядит мне в глаза, пока он уводит меня прочь, а я начинаю плакать. В глубине души я ненавижу себя за слабость, но ничего не могу с собой поделать. Просто не могу.

– Мама! – кричу я. – Мама, скажи ему, что ты этого не делала! Ты должна ему сказать!

Мамино лицо сморщивается, она отводит глаза.

– Мама! – воплю я, когда Хорайзен распахивает дверь и выпихивает меня за порог. – Отче, не надо! Пожалуйста, не надо! Мама!

Дверь захлопывается. Хорайзен выволакивает меня на крыльцо и силой усаживает на одну из скамеек, стоящих вдоль стены в глубине крыльца. Я визжу и рыдаю, молочу кулаками и лягаюсь, но он этого словно не замечает, лишь держит медвежьей хваткой и мягко шепчет:

– Тише, тише, девочка. Ничего не поделаешь. Всевышний не ошибается, сама знаешь. Господь благ.

Я как будто бы покидаю собственное тело. Понимаю, звучит странно, однако по-другому это состояние не описать. Я все так же сижу на скамейке, Хорайзен удерживает меня своими ручищами, но в то же время я нахожусь где-то еще. Я бегу через пустыню за дальним краем Базы, и волосы развеваются на ветру, я плыву по прекрасному синему небу – вокруг покой и безмятежность, я лежу в постели у себя в комнате, все хорошо, и ничего не плохого не случится. Ничего плохого не случится со мной никогда.

Слезы мои успевают высохнуть, а хватка Хорайзена – чуть ослабнуть, когда дверь Большого дома открывается. Эйнджел за руку выводит мою маму, и я открываю рот, чтобы окликнуть ее, но в этот момент она бросает взгляд на меня, и слова застревают у меня в горле. Это уже не та женщина, что признавалась в ереси и отрицала веру, стоя перед отцом Джоном. Мама будто уменьшилась, съежилась вдвое. Глаза, блестящие от слез, ввалились, она даже не может посмотреть на меня как следует. Плечи поникли, отчего кажется, что в вертикальном положении ее удерживает только рука Эйнджела.

– Мама? – хрипло каркаю я. – Мам, что случилось?

Ее лицо искажает чудовищная гримаса, она будто бы силится что-то произнести, но какая-то часть моего сознания не желает этого слышать. А потом Эйнджел тащит ее вниз по ступенькам и волочет за собой по двору к Девятому корпусу, и я не чувствую ничего, кроме холода, словно мой позвоночник превратился в лед.

Что там произошло? Что они с ней сделали?

– Хорайзен, приведи ко мне Мунбим, – слышится из дома голос отца Джона. – Я желаю с ней говорить.

– Сама идти можешь? – тихо спрашивает Хорайзен. – Или лучше я тебя понесу? Скажи, если надо.

Я встаю, потому что не хочу принимать его помощь, не хочу, чтобы он до меня дотрагивался, но ноги подкашиваются, и Хорайзен подхватывает меня, не давая упасть. Он бережно придерживает меня за плечи и ведет обратно в Большой дом. Отец Джон все так же сидит в гостиной в своем кресле, по бокам от него стоят Беар и Лоунстар, чуть подальше, у лестницы, – Белла, Агава и Стар. Должно быть, он велел им спуститься – сделать это без разрешения они бы не посмели. В сопровождении Хорайзена я вхожу в гостиную, и отец Джон одаряет меня милостивой улыбкой.

– Сожалею, что тебе пришлось смотреть на это, Мунбим, – произносит он. – Искренне сожалею. Когда кто-то сходит с Истинного пути, мне всякий раз тяжко. Да и не только мне, всем нам, ведь это означает, что мы – и я в том числе – не справились. Если бы твоя мать пришла ко мне сразу, как только почувствовала в жилах яд Змея – а я бы всем сердцем хотел, чтобы она именно так и поступила, – то я бы сделал все возможное и невозможное, лишь бы ей помочь. Я бы сразился со Змеем и до последнего вздоха боролся бы за ее бессмертную душу, как боролся бы за любого из моих Братьев и Сестер. Однако время упущено, как ни печально это признавать. Все мы знаем, что нельзя попустительствовать еретикам, кои вершат дело Змея. Ты, Мунбим, безусловно, понимаешь это, ведь ты умная девушка. Хорошая девушка.

Я стою посередине комнаты, Хорайзен – за моей спиной. Если я начну падать, он успеет меня подхватить, однако я забываю о его присутствии, потому что неотрывно гляжу на отца Джона, и голова моя идет кругом. Все, что он говорит, разумно, все это правда, только вот речь он ведет не об отце Патрике или каком-то другом еретике. Речь о моей маме.

– Ты же хорошая девушка, верно? – прищуривается отец Джон.

Надеюсь, да.

Киваю.

– Тогда скажи, что понимаешь, почему пришлось так поступить.

– Понимаю, – едва слышно лепечу я.

– Я и не сомневался, – довольно улыбается отец Джон. – Ни секунды. Еретики коварны, эти презренные существа порочны и развращены. Единственный выход – избавляться от них, прежде чем они нанесут непоправимый ущерб. Они недостойны милости Божьей, недостойны любви.

Я пристально смотрю на него. Кажется, он хочет что-то услышать от меня, но я не знаю что, а если бы и знала, то не нашла бы в себе сил заговорить.

– Мунбим, ты со мной согласна?

Киваю.

– Ну разумеется. Так скажи это вслух.

К моим глазам подступают слезы.

– Что сказать, отче? – шепчу я.

– Скажи, что не любишь свою мать, – еще шире улыбается он. – Скажи это сейчас, и Господь будет твоим свидетелем. Покажи мне, что твоя вера истинна и крепка.

Нет, только не это. Пожалуйста.

Слезы катятся по щекам, я оглядываюсь на Хорайзена в надежде увидеть что-то, что подскажет мне: не надо, не делай этого, ты не так одинока, как тебе кажется, но, когда наши глаза встречаются, его взгляд излучает одно лишь чувство долга.

– Мунбим, – неожиданно резко произносит отец Джон. – Посмотри на меня.

Я перевожу взор с непроницаемого лица Хорайзена на Пророка.

– Тебе тяжело, – говорит он, – понимаю и сочувствую. Однако, если ты не отречешься от ереси здесь и сейчас, Господь непременно усомнится в тебе.

– Я отрекаюсь от ереси, – шепотом произношу я.

– Отлично, – кивает отец Джон. – А от матери отрекаешься?

– Прошу, отче, – почти неслышно выдавливаю я. – Пожалуйста, не заставляй меня говорить это. Умоляю.

Его глаза становятся двумя узкими щелочками.

– Говори.

– Умоляю…

– Говори немедленно, Мунбим!

– Отче…

Отец Джон вскакивает с кресла.

– ГОВОРИ! – ревет он, побагровев от ярости. – ГОВОРИ СЕЙЧАС ЖЕ, НЕ ТО ОСТАТОК ДНЕЙ ПРОВЕДЕШЬ В ЯЩИКЕ! ГОВОРИ! ГОВОРИ!

Перед глазами у меня сплошная кутерьма, по краям полей зрения мелькают серые пятна, и, кажется, меня вот-вот стошнит. Хорайзен подходит ближе и выставляет вперед руки, готовый удержать меня от падения. Я фокусирую взгляд на лице Пророка, вижу написанные на нем злобу и жестокость, а потом закрываю глаза. Мучительным шепотом выговариваю:

– Я ее не люблю.

– Кого? – требует ответа отец Джон. – Кого ты не любишь?

– Мою мать. – Это звучит как всхлип. – Я не люблю мою мать.

Хорайзен стискивает мое плечо. Я роняю голову и разражаюсь рыданиями, грудная клетка ходит ходуном, глаза крепко зажмурены. Я чувствую, как чьи-то руки касаются моего лица, обнимают за талию, и слышу над ухом голос Беллы.

– Не плачь, – утешает она. – Все к лучшему, Мунбим, все к лучшему. Господь благ.

Я открываю глаза. Белла и Агава стоят на коленях подле меня, на лицах – забота и участие. Я смотрю на них и словно бы не узнаю, как будто встретила впервые в жизни. Как будто они незнакомки.

– Пусть плачет, если хочется, – разрешает отец Джон. Он снова сидит в кресле под окном, на лице благостная улыбка, гнев рассеялся так же быстро, как вскипел. – Ее мать оказалась притворщицей, и это печально для любого ребенка даже с самой крепкой верой. Плачь, Мунбим, этот день и эту ночь можешь оплакивать свою мать-еретичку.

Я киваю.

– Благодарю, отче. – Слова едкой кислотой жгут мне рот.

Улыбка Пророка делается шире.

– А по истечении этого срока ты больше никогда не упомянешь ее. И даже думать о ней забудешь. Ясно?

Приказ как удар под дых. Меня словно выкручивает изнутри, я содрогаюсь, но подавляю накатившую волну тошноты и делаю крохотный кивок.

– Ясно, отче, – шепотом отвечаю я. – Я все понимаю.

– Я в тебе не сомневался, – удовлетворенно кивает он. – Останешься здесь, пока не придет время изгнать еретичку. Господь благ.

– Господь благ, – отзываюсь я, хотя внутренний голос говорит мне нечто совсем, совсем другое.

Я одиноко сижу на полу в гостиной Большого дома. Тридцать минут, отведенные моей маме на сборы, пролетают как одно мгновение. Отец Джон поднимается в свой кабинет – дескать, нужно попросить Господа дать Семье силы пережить трудный час, однако трое Центурионов, а также Белла с Агавой и Стар остались тут. Все они молчат и стараются не смотреть на меня, но я все равно чувствую, что за мной наблюдают. Хорайзен караулит у двери – видимо, чтобы я не побежала за мамой, умоляя ее забрать меня с собой, хотя, даже решись я на это, разницы никакой, ведь мне ни за что не позволят сесть в пикап к ней и Эймосу. Я буду стоять во дворе, плакать, кричать и взывать о помощи, но никто и пальцем не пошевелит. Совершенно точно.

Поэтому я сижу на полу и стараюсь не думать о том, что творится вокруг. Понимаю, с моей стороны это трусость, ведь члены Легиона Господня должны стойко переносить испытания, быть мужественными и укреплять веру, однако сейчас мне до всего этого нет дела. Ни малейшего.

В голове не укладывается, что я останусь здесь без мамы. Полная бессмыслица. Этого не может быть в принципе, не говоря уж о том, что обратный отсчет идет на минуты. Страшно представить ее там, во Внешнем мире, среди Чужаков, федералов и прислужников Змея. Я не хочу, чтобы она уезжала, и мне невыносимо думать, что она меня бросает, однако в то же время я так сильно терзаюсь виной, как никогда в жизни, потому что не хочу уезжать вместе с ней. Не хочу покидать свой дом и Семью и отправляться во тьму. Я хочу, чтобы она осталась. Чтобы все осталось по-прежнему.

Хочу, чтобы отец Джон переменил свое решение, дал маме еще один шанс, пусть последний, пусть даже ее запрут в ящик на целый месяц, чтобы раскаяться в ереси. Но я знаю, что он этого не сделает. Господь не ошибается.

Во мне бушуют эмоции – мечутся хаотично, словно пыль в бурю. Я сверлю взглядом пол, упорно стараясь не смотреть на Хорайзена, Беллу и остальных, и слезы льются из глаз помимо моей воли, но я ведь не просто расстроена, я в шоке от маминого поступка, а еще – в бешенстве от того, что у нее хватило глупости попасться.

Конечно, никто в этом не признается, но у всех членов Легиона, может, разве что за исключением отца Джона, бывают минуты сомнений и слабости, когда каждого выдают собственные мысли и каждый старается не сбиться с Истинного пути. Я это знаю, потому что все люди склонны к ошибкам, как и говорит отец Джон. Но переносить эти мысли на бумагу, на физический носитель, записывать в дневник свои преступные еретические планы равносильно самоубийству. Мама даже не стала молить о прощении, когда стало ясно, что ее раскрыли. Она с гордостью призналась в своих деяниях, а потом прокляла отца Джона и отреклась от веры.

Почему? Зачем? Даже если это все правда, зачем было говорить об этом? У меня пухнет голова. В мозгах полная каша. Почему мама не поговорила со мной о своих чувствах? Неужели не настолько доверяла мне, чтобы поделиться секретами? Недостаточно любила свою дочь, чтобы открыть ей правду?

Вина толчками пульсирует в груди: возможно, мама думала, что, признайся она мне, и я сразу побегу доносить на нее первому же Центуриону. Так меня учили. Могу ли я утверждать, что не сделала бы, как учили? Могу ли сказать это с чистой душой?

Так много вопросов. Слишком много. Большинство из них я хочу задать маме, но постепенно до меня начинает доходить, что шанса на это у меня уже никогда не будет. Не знаю, как жить после ее Изгнания, не знаю, что думать и как вообще все это принять. Слезы всё капают, я продолжаю глядеть в пол, отвернувшись от всех. Наконец парадная дверь Большого дома открывается и вошедший Эйнджел объявляет: пора.

На лестничной площадке второго этажа появляется отец Джон.

– Замечательно, – говорит он. – Она не доставляла проблем?

Эйнджел качает головой.

– Вела себя тихо как мышь, отче.

– Ты известил Семью о вынесенном вердикте? О вердикте и приговоре?

– Да, отче. Все ждут тебя во дворе.

Отец Джон кивает, спускается по лестнице и подходит ко мне.

– Возьми меня за руку, Мунбим, – велит он, склоняясь надо мной.

Я берусь за его пальцы – от контакта его кожи с моей меня пробирают мурашки, – и он помогает мне подняться, затем ведет к двери. Центурионы, Белла, Агава и остальные жены Пророка безмолвно движутся следом.

Весь Легион собрался во дворе перед часовней. В центре толпы, рядом с красным пикапом, стоит моя мама. Мотор урчит, Эймос уже за рулем. На изборожденном морщинами лице застыло мрачное выражение. Все молчат и смотрят куда угодно, только не на маму, и, едва на деревянном крыльце раздается глухой стук шагов отца Джона, все взгляды обращаются на него. На меня.

В сопровождении Пророка я шагаю вниз по ступенькам и выхожу на асфальтированную площадку, однако все это происходит словно бы не со мной, а с кем-то еще: ни дышать, ни думать я не в силах. Все, на что я способна, – неотрывно глядеть на маму.

Она крепко сжимает в руках черный мусорный мешок – в нем уместилась вся ее жизнь. Мамины глаза находят мои, и я вижу в них блеклую версию того взгляда, которым она посмотрела на меня, когда я вошла в Большой дом под конвоем Беара и Хорайзена. Кажется, это было миллион лет назад. Не плачь. Будь храброй.

Толпа расступается, пропускает меня и отца Джона к пикапу, а после смыкается за нашими спинами, будто взяв в окружение. Пророк отпускает мою ладонь и поворачивается лицом к пастве.

– Господь суров. – Зычный голос прокатывается по двору, эхом отражаясь от стен построек. – Но всегда справедлив и всегда беспристрастен. Он не дает второго шанса и не совершает ошибок. Он отделяет добро от зла, истину от лжи. Господь благ.

– Господь благ, – хором отвечает толпа.

Я безмолвствую. Меня всю трясет, кожа горит, я чувствую позывы на рвоту, но не могу отвести взора от мамы. Она все еще не похожа на саму себя, однако уже не выглядит полностью раздавленной, как в тот момент, когда Эйнджел вывел ее из Большого дома. Во взгляде засветилась жизнь, лицо немного порозовело.

– Желаешь ли ты что-нибудь сказать, прежде чем приговор будет приведен в исполнение? – обращается к ней отец Джон.

Мама смотрит ему в глаза.

– Я бы хотела обнять дочь, – ровным тоном произносит она. – Можно?

Отец Джон прищуривается, затем кивает.

– Живее, – торопит он. – Божий суд не терпит промедления.

Мама выпускает из рук мусорный мешок и медленно бредет ко мне. Я стою, впившись в нее взглядом; в голове пустота, ноги словно приросли к асфальту. Мне так много нужно ей сказать, ведь все это происходит на самом деле, и потом, когда она уйдет, я буду горько жалеть, если не скажу сейчас, но вот ее тень падает на меня, и все слова куда-то пропадают.

Она осторожно прижимает меня к себе, точно боится, что я сломаюсь. Несколько долгих секунд я просто стою, напряженно застыв в маминых объятьях, как будто внутри меня металлический каркас. А потом слезы с новой силой брызжут из моих глаз, и я обвиваю руками ее шею, утыкаюсь лицом ей в плечо и сильно-сильно стискиваю – так, чтобы она не сбежала. Чтобы не могла меня бросить.

– Все хорошо, моя маленькая Луна, – глухо, сдавленно приговаривает мама. – Все будет хорошо. Будь умницей, ладно? Будь умницей.

Она обнимает меня еще крепче; на тысячную долю мгновения ее губы оказываются у моего уха, и она шепотом произносит три слова, которые слышны мне одной:

– Под твоей подушкой.

Я хмурюсь и убираю голову с ее плеча, но, прежде чем успеваю открыть рот и спросить, что она имеет в виду, мама разжимает объятья и выпрямляется. Без единого слова она подхватывает мусорный мешок и залезает в кузов пикапа, оставив меня в полном одиночестве стоять среди всех, кого я знаю на этой планете.

Отец Джон опускает голову и закрывает глаза, его губы шевелятся в короткой молитве. После вскидывает подбородок и кивает Эймосу.

Пикап, урча мотором и закладывая медленную дугу, сдает назад к часовне. Я наблюдаю за маневром, и от осознания собственной беспомощности у меня кружится голова. Эймос переключает передачу, авто выезжает с гладкого асфальта на неровную сухую грунтовку, с хрустом перемалывает колесами мелкие комья земли и, набирая скорость, устремляется к главным воротам.

Мою маму увозят прочь, а она смотрит на нас – на мужчин и женщин, которых более десяти лет называла своей Семьей. Когда пикап выезжает из главных ворот, мамины глаза на миг встречаются с моими. И вот автомобиль уже на дороге; завернув за угол, он исчезает из виду.

После

– Что лежало под твоей подушкой? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Ничего.

Психиатр и агент Карлайл разом бледнеют. Я так привыкла к выражению шока на их лицах, что, продолжая рассказ, почти его не замечаю.

– Не представляю, какие чувства ты, должно быть, испытывала, – говорит доктор Эрнандес. – Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить все это.

– Спасибо.

– Неужели никто ее не защитил? – задает вопрос агент Карлайл. – Ни один человек не встал на ее сторону?

Качаю головой.

– Отец Джон назвал ее еретичкой, а ему не прекословили. И как я могу кого-то винить, если сама ничего не сделала? Просто стояла и смотрела.

– Ты была ребенком, – возражает доктор Эрнандес. – Ты ничем не могла помочь.

Я пожимаю плечами. Может, так. А может, и нет.

– А ты считаешь свою мать еретичкой? – спрашивает агент Карлайл.

Задумываюсь. Наконец говорю:

– Зависит от того, что вы под этим подразумеваете. По законам Легиона, законам, которые, как утверждал отец Джон, установил сам Господь, она, скорее всего, ею была. Мне не довелось прочесть мамин дневник, но она ведь признала, что он принадлежит ей, признала все написанное. Поймите, членов Легиона приучали не думать о себе – так было даже до Чистки. Существовала четкая иерархия: Бог, Легион, потом все остальное. Индивидуальные потребности не важны, никого не интересует, чего ты там хочешь. Поэтому я не задавалась вопросом, справедливо ли то, что происходит, хотя, когда маму увозили, мое сердце обливалось кровью и я не представляла, как буду жить без нее. Мама она мне или нет, ересь оставалась ересью. Я не могла сделать вид, что это не имеет значения только потому, что я ее люблю. В этом вообще есть какая-то логика?

– К сожалению, да, и вполне очевидная, – сокрушенно кивает доктор Эрнандес. – Я сталкивался с подобным десятки раз, но в столь чрезвычайных обстоятельствах – редко. Вполне себе стандартный способ управления.

– Что это значит? – хмурюсь я.

– Намеренное создание ситуации, при которой люди ценят нечто иное выше, чем ценят себя, – подавшись вперед, объясняет доктор Эрнандес. – Когда люди позволяют причинять им вред или даже добровольно вредят себе сами, так как им внушили, будто есть что-то более важное, чем их собственное благополучие. Если ты управляешь «самым важным» – в нашем случае это слово Бога, – значит, ты управляешь людьми. Отец Джон управлял Легионом Господним как диктатор, единолично решая, что хорошо, а что плохо, а вы все были запрограммированы подчиняться ему, не спорить и никоим образом не сопротивляться.

Я пытаюсь убедить себя, что не знаю того мира, который мне описывают, однако голос в моей голове немедленно просыпается и звучит резко.

Нет. Не обманывай себя. Поздно. Знаю, слышать такое больно и неприятно, ты чувствуешь себя идиоткой из-за того, что столько времени участвовала во всем этом, но ты же понимаешь, что он говорит чистую правду. Просто прими ее.

– Твоя мама заявила отцу Джону, что отвергает обвинения в вероотступничестве, потому что не имела веры, – продолжает доктор Эрнандес. – Это вписывается в образ женщины, рядом с которой ты выросла?

Я мотаю головой – и встряхнуться, и выразить несогласие.

– Я никогда в ней не сомневалась. Мама не была фанатичкой вроде Джейкоба, Эймоса или Люка, но я знала, что ее вера крепка. Я, как уже говорила, догадывалась, что мама несчастлива, но неизменно связывала это со смертью отца ну или просто с ее характером. Ни разу я не ставила под сомнение ни ее веру, ни преданность Легиону. Это по ее совету отец Джон выбрал меня одной из будущих жен. Мне и в голову бы не пришло, что она тайно замышляет побег.

– Возможно, в этом и есть причина, – высказывается агент Карлайл.

Я хмурю лоб.

– Как это? Не понимаю.

– Вероятно, она решила, что если предложит в невесты Джону Парсону родную дочь, то тем самым докажет свою лояльность и освободит себя от любых подозрений.

– В таком случае что же она собиралась сделать, когда мне исполнится восемнадцать? – спрашиваю я. – Когда мне придет срок стать женой отца Джона?

– Полагаю, она рассчитывала сбежать до этого времени, – говорит доктор Эрнандес. – Я имею в виду – сбежать вместе с тобой. Она ведь не отрицала, что планировала побег для вас обеих.

– Это же огромный риск, – говорю я.

– Согласен, – кивает доктор.

– Считаете, она с самого начала хотела уехать? – уточняю я. – С первого дня, как мы присоединились к Легиону?

– А как по-твоему?

– Ну, может, не с самого начала. – После маминого Изгнания я много размышляла об этом. – Но, во всяком случае, думала давно. Да, она хотела уехать. Хотела, чтобы мы уехали. Просто я этого не видела.

– Ты была ребенком, – мягко произносит доктор Эрнандес. – В крайне закрытом сообществе, где все боялись вслух говорить, что думают или чувствуют. Тебе не дано было знать.

– Мама могла бы поделиться планами со мной.

– Нет, не могла, – возражает агент Карлайл. – А вдруг бы ты сразу донесла на нее Центуриону?

Именно так ты бы и поступила, шепчет внутренний голос. Сама ведь знаешь.

Я изумленно смотрю на своих собеседников.

– Мы не преподносим все это как факты, – говорит доктор Эрнандес. – Истина нам неизвестна, и мы не делаем вид, что все знаем. Однако я бы хотел, чтобы ты кое над чем подумала.

– Над чем?

– Несомненно, скорбь, вызванная кончиной твоего отца, – главное, из-за чего мама в твоих глазах выглядела такой отстраненной, из-за чего тебе часто казалось, что она несчастна. Также я уверен, что на твое восприятие материнской фигуры влияло естественное разочарование в родителях, свойственное подросткам, и тут необходимо понимать, что я говорю это без всякой критики. Но что, если твоя мама была несчастна в том числе и потому, что вообще не хотела переезжать в Техас и вступать в Легион? Когда вы с ней все-таки затронули эту тему, она ведь не сказала, что, проведя на Базе длинные выходные, пережила великое озарение и уверовала всем сердцем. Она объяснила, что осталась в Легионе потому, что твой отец бывал очень убедителен. Попробуй представить себя в этой ситуации, чисто гипотетически. Тебя вынуждают бросить все и переехать непонятно куда, вступить в какую-то непонятную общину, а потом вдруг человек, ради которого ты на это пошла, умирает и ты с малолетней дочкой на руках застреваешь в том месте, которое изначально не вызывало у тебя восторга. Какие эмоции ты бы испытывала?

– Наверное, злость, – говорю я, и где-то глубоко во мне искоркой вспыхивает именно это чувство. – Нет, не просто злость. Пожалуй, я была бы в ярости.

Доктор Эрнандес понимающе кивает.

– Ты говорила, что до чистки мама выглядела более жизнерадостной?

– Мне казалось, да.

– Возможно, так и было. Возможно, при Патрике Макилхенни она считала, что все не так уж и плохо, что Легион – вполне подходящее для вас обеих место, а после чистки положение изменилось. Отрицая обвинение в вероотступничестве, твоя мама заявила отцу Джону, что не верит в него. Ее утверждение касалось не Бога и даже не Легиона, а конкретно его.

Я киваю, потому что мысленно слышу ее слова, пропитанные желчью.

– Но, видимо, было поздно, – продолжает доктор Эрнандес. – Ты сама рассказывала, что после чистки в Легионе усилили охрану, начали запирать комнаты на ночь, а Центурионы стали носить оружие. Твоя мама могла осознать, что слишком затянула и время упущено. Оттого и была несчастна.

– Так почему же она не покинула Легион вместе со мной до того, как к власти пришел отец Джон?

– Понятия не имею, – качает головой психиатр. – Возможно, боялась возвращаться в реальный мир, боялась оказаться совсем без поддержки, да еще с ребенком на руках.

Я безмолвно смотрю на доктора Эрнандеса.

– Как я и сказал, это просто тема для размышления, – говорит он.

Он прав, шепчет голос в моей голове. И ты это знаешь. Ты никогда не пробовала взглянуть на вещи с ее точки зрения. Тебя заботило лишь, как ее поведение отражалось на тебе. Какие эмоции это у тебя вызывало.

– Так нечестно, – шепотом произношу я.

– Мунбим? – озабоченно хмурится доктор.

Я слышу, как он называет меня по имени, но не откликаюсь, потому что я уже не здесь, не в этом кабинете. Я пытаюсь вообразить, каково – в случае, если доктор Эрнандес прав, – было моей матери, когда место отца Патрика занял отец Джон, какой загнанной в ловушку и беспомощной она себя чувствовала. Сколько еще впереди недель, месяцев и лет. Сколько времени она провела в тюрьме, даже не ведая о том, а когда поняла, то оказалось, что путь к выходу отрезан.

– Все в порядке? – беспокоится доктор Эрнандес. – Хочешь на сегодня закончить?

Да.

Качаю головой.

– Это и стало решающим моментом? – задает вопрос агент Карлайл. – Именно тогда твоя вера пошатнулась?

– Думаю, да. Не то чтобы все произошло в один миг, типа у меня в голове загорелась лампочка, нет. Перемены я осознала гораздо позже. И все же, оглядываясь назад, могу сказать: да, именно с того дня я начала смотреть на все иначе.

– Когда увидела, что ситуация ухудшается?

Снова качаю головой.

– Я знала, что Изгнание мамы ухудшит мое положение, но тогда еще не предполагала, что плохо станет всем. Это я поняла позднее.

– Когда?

– Когда ушел Нейт. Когда Люк не был избран Центурионом. И…

Когда раздали оружие. Когда отец Джон выбрал себе последнюю жену.

– Мунбим?

Силы оставляют меня. Обожженная кисть пульсирует – так больно мне не было уже несколько дней, кружится голова, я не могу сосредоточиться.

– Давайте на сегодня закончим, – прошу я. – Пожалуйста.

Агент Карлайл слегка прищуривается.

– Тебе тяжело, понимаю, – говорит он. – Честное слово, понимаю и не хочу на тебя давить, но… Есть вещи…

– …которые вам необходимо знать, – перебиваю я. – Да, конечно. Поверьте, я не капризничаю, просто сегодня больше не могу говорить. Пожалуйста, давайте закончим.

Агент Карлайл сухо улыбается и переводит взгляд на доктора Эрнандеса. Тот кивает.

– Разумеется, – произносит он. – Ничего страшного, продолжим завтра.

Сестра Харроу закрывает дверь моей комнаты. Прежде чем сесть на краешек кровати, я дожидаюсь знакомого щелчка ключа. У меня трясутся коленки, сердце частит, и мне потребовалось неимоверное усилие, чтобы на обратном пути по серому коридору не разрыдаться и не схватить сестру Харроу за руку, стараясь удержаться на ногах.

Я низко опускаю голову и делаю глубокий вдох, потом еще и еще. Голова кружится, но я закрываю глаза и не обращаю на это внимания, концентрируясь на дыхании: вдох – выдох, вдох – выдох. Постепенно тяжесть в груди спадает, и через какое-то время я открываю глаза и выпрямляю спину.

Медленно встаю, пошатываясь, пересекаю комнату, сажусь за письменный стол и начинаю рисовать. На бумаге появляются сине-белые волны, я заставляю себя очистить сознание, отпустить его на свободу, хоть и знаю, что конечный пункт путешествия мне не понравится.

Перед мысленным взором возникает образ мамы: уголки губ опущены, на лице – вечное выражение разочарованности, которое я успела возненавидеть, которое постоянно заставляло меня ломать голову, чего же во мне не хватает, чтобы сделать маму счастливее, почему живой дочери мало, чтобы вытеснить память об умершем муже.

Боже. Я наконец понимаю – поздно, слишком поздно, – как ясно она все видела. Как невыносимо ей было глядеть на меня, когда я весело скакала по двору, по воскресеньям в часовне распевала гимны, держась за руки с Братьями и Сестрами, и с безоговорочным, слепым обожанием взирала на отца Джона.

Как, должно быть, мучилась она невозможностью открыть мне правду, опасаясь, что я встану на сторону Семьи и вместе со всеми ополчусь против нее или скажу лишнее не тому человеку и навлеку на нас обеих беду. Боже.

Я всегда думала, что мама убедила отца Джона избрать меня одной из будущих жен ради того, чтобы как можно скорее переложить на кого-то обязанность заботиться обо мне, любить меня. Боже. Однако если она подталкивала меня поближе к Пророку в расчете, что это снимет с нее подозрения, пока она будет придумывать для нас способ сбежать, то перспектива моего реального замужества, должно быть, приводила ее в не меньший ужас, чем меня. В противном случае она бы так отчаянно не пыталась найти выход, пока есть время. Боже.

Но разве я могла об этом знать? Я была ребенком, а она держала все в секрете, в одиночку несла это бремя и ни словом не обмолвилась ни одной душе. Изображала из себя верную и преданную Сестру, а сама строила тайные планы и в течение долгого времени успешно всех обманывала. В том числе и меня.

Потому что ты глупая, заявляет внутренний голос. В его тоне нет ни доброты, ни сочувствия, он звучит гневно и резко. Ты глупая, слабая, неблагодарная и всегда думала только о себе!

– Заткнись, – шепчу я.

Твоя мать пыталась спасти вас обеих, а ты только и делала, что копила обиды на нее.

– Заткнись. – Карандаш летает туда-сюда, заполняя листок бумаги ломаными темно-коричневыми линиями утесов.

Она, в отличие от тебя, понимала, что на самом деле представляет собой Легион Господень, а ты просто верила всему, что тебе говорили, и не видела самого важного – того, что нужно было видеть. Не будь ты так слепа, она бы успела поделиться с тобой правдой.

Карандаш протыкает бумагу и ломается.

Это ты виновата, что она где-то там, во Внешнем мире, совсем одна. Ты виновата, что у вас обеих никого нет.

– ЗАТКНИСЬ! – кричу я и в ярости отшвыриваю листок, так что и он, и карандаши разлетаются во все стороны, а потом луплю по столу кулаками. Левая рука от кисти до плеча взрывается болью, горячей и слепящей, словно огонь, но я рада этой боли, потому что заслужила ее. – ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

Я слышу щелчок дверного замка, но не вижу, как распахивается дверь, – мои глаза накрепко зажмурены, и все вокруг густо-черное и кроваво-красное. Торопливые шаги, чьи-то руки на моих плечах, и вот сестра Харроу шепчет мне на ухо: тише, тише, все хорошо, все наладится. Она прижимает меня к груди, я не сопротивляюсь; гнев и бессильное отчаяние – кажется, то и другое копилось во мне годами, где-то в невообразимой глубине, – изливаются бурным потоком, полностью опустошая меня, так что я безвольно обмякаю в объятьях сестры Харроу. Слезы катятся по моим щекам, а она утешает меня, качает, словно младенца, и я снова слышу голос в голове – на этот раз он звучит мягче.

Завтра, шепчет он. Завтра ты все расскажешь. Как обещала. Хватит прятаться.

До

– Держи, – говорит мне Эймос. – И постарайся не отстрелить себе ногу.

Я подавляю желание закатить глаза и беру из его рук винтовку. Модель AR‑15 – черная, почти вся из пластика и для такого мощного оружия удивительно легкая. Эймос идет дальше, вдоль длинной шеренги моих Братьев и Сестер, а передо мной вырастает Джейкоб Рейнольдс: он протягивает мне несколько пустых магазинов и коробочку с патронами.

– Заряди и проверь. Следи за чистотой, – цедит он.

Я молча беру боезапас, Джейкоб, не удостоив меня лишним взглядом, удаляется.

Утро вторника. Перед рассветом Центурионы отперли комнаты и велели нам идти к часовне. Когда все собрались, отец Джон вышел из дверей высокого восьмиугольного здания часовни и изрек: Всевышний ясно дал понять, что время на исходе и что хранить оружие Легиона под замком в подвале Большого дома более не разумно; отныне его нужно держать под рукой, наготове, чтобы применить против наших врагов, дать отпор прислужникам Змея, когда те наконец пойдут в атаку на последователей Истинного пути. Сделав это объявление, отец Джон зашагал в сторону Большого дома, а мои Братья и Сестры начали выстраиваться в длинную линию.

Я рассматриваю свою винтовку и с подозрением хмурюсь. Вокруг нижней ствольной коробки и окна выброса гильз – царапины и следы от напильника, а в пластик над спусковой скобой с обеих сторон вкручены матовые металлические пластины. Эта винтовка не похожа на те, с которыми мы обычно тренируемся, которые Эймос держит на строгом учете и в стерильной чистоте. Эта выглядит так, будто ее распилили пополам, а потом соединили заново.

Я вскидываю винтовку на плечо и смотрю вдоль длинного ствола. Как это часто со мной бывает, смертоносное оружие в моих руках порождает безумные мысли вроде тех, что посещают тебя, когда ты стоишь на краю высокого утеса и какая-то часть разума подзуживает тебя спрыгнуть. Если я сейчас повернусь направо, нажму на спусковой крючок и не буду его отпускать, большинство моих Братьев и Сестер, не успев и крикнуть, рухнут на землю, истекая кровью. Однако я этого не делаю. А ведь можешь, шепчет внутренний голос. И хочешь этого, сама знаешь. Тем не менее я так не поступаю, а все остальное неважно.

– Братья и Сестры! – громыхает голос отца Джона с другого конца двора. Все взоры обращаются на крыльцо Большого дома, со ступенек которого Пророк одаряет нас широкой милостивой улыбкой. – Встаньте передо мной, дети мои. – Приглашающим жестом он подзывает нас к себе. – Встаньте и услышьте благую весть, коей поделился со мной Господь.

Я вместе со всеми пересекаю асфальтированную площадку, останавливаюсь у крыльца и, щурясь на солнце, поднимающемся в ясном утреннем небе, гляжу на отца Джона. Толпа в ожидании умолкает, он разводит руки в стороны и обводит нас взором.

– Всевышний в мудрости Своей наделил меня знанием, – изрекает Пророк. – Сегодня утром Он говорил со мной. Господь благ.

– Господь благ, – откликается паства.

– Грядет праздник, – продолжает отец Джон. – Грядут великая радость и ликование, ибо Господь любит Своих преданных слуг, мужей и жен, что следуют Истинным путем. Он донес до меня, что пришел срок Его смиренному вестнику взять новую жену, дабы род Священного Легиона Его продолжился. Он открыл мне имя, и ни я, ни кто-либо из смертных не усомнится в воле Всевышнего.

Толпу облетает тихий гул. Агава, Белла и остальные жены Пророка молитвенно складывают руки за его спиной, кивают и дежурно улыбаются. Я окидываю взглядом собравшихся: мои Сестры переглядываются, гадая, которая из них переедет в Большой дом.

– Обещанные мне прежде более мне не обещаны, – продолжает отец Джон, и у меня останавливается сердце. – Вы верные Сестры Легиона Господня, и мой отказ не есть ни оскорбление, ни наказание. Время, однако, на исходе, и Господь в мудрости Своей просветлил меня иначе, а Он не ошибается.

Я неотрывно гляжу на Пророка. Первое чувство, которое меня охватывает – как бы абсурдно и нелепо это ни звучало, – отрицание, жгучее и горькое. Я всегда страшилась все более близкого дня, когда мне действительно придется стать женой Пророка, но сейчас, внезапно освободившись от этого обязательства, я ощущаю в сердце что-то странно напоминающее печаль. Почему он отверг меня? Я недостаточно красива? Недостаточно хороша, чтобы родить ему таких детей, как он хочет? Но прежде, чем я успеваю осмыслить панические вопросы, которые со скоростью пулемета выдает мозг и которые вызывают у меня отвращение к себе самой, на меня обрушивается реальность. Я больше не должна выходить за него. Да, да, все закончилось. И в ту же секунду мое мимолетное негодование исчезает, будто сметенное гигантской волной всепоглощающего облегчения. Мне плевать, почему отец Джон передумал, хотя я нисколько не сомневаюсь, что решение изменил он, а не Бог, и плевать, что теперь подумают обо мне люди. В голове бьется одна-единственная мысль: я свободна.

– Господь сделал выбор, – продолжает отец Джон. – Он ясно изложил Свою волю и не потерпит возражений. Объявляю вам, что Господь пожелал соединить священными узами брака Своего смиренного вестника и Хани!

Моя радость улетучивается так быстро и бесследно, как будто ее и не было. Душа уходит в пятки. Все оборачиваются на Хани. Она стоит рядом с матерью метрах в трех от меня, неподвижная, как статуя. Астрид сияет, глаза распахнуты от изумления и восторга, словно только что сбылись все ее мечты. А вот Хани не улыбается. Побледнев едва ли не до прозрачности, она ошеломленно смотрит на отца Джона.

О нет. Только не Хани. Кто угодно, только не она.

– Дело не терпит отлагательства, – заявляет отец Джон. – Владыка Небесный дал понять, что событие имеет чрезвычайную важность и волю Его надлежит исполнить немедля. Свадьба состоится сегодня вечером. Господь благ.

Несколько мгновений все молчат. Над толпой повисает тишина – все словно бы пытаются осознать происходящее, приспособиться к очередному сдвигу земли под ногами. И на долю секунды я замечаю на лице Пророка то же выражение, что промелькнуло на нем после отказа Нейта стать Центурионом. Тот же страх.

А потом Джейкоб Рейнольдс во всю глотку вопит: «Господь благ!» – и это выражение исчезает. Все следуют примеру Джейкоба, а потом радостно кричат и хлопают, толпятся вокруг Хани и говорят, как ей повезло и как велик Господь в мудрости и милости Своей. Отец Джон благостно улыбается с крыльца, его жены аплодируют вместе с остальными Легионерами. Но я не обращаю на все это внимания, потому что вижу только Хани, принимающую поздравления от Братьев и Сестер, только ее расширившиеся от ужаса глаза. Ей всего четырнадцать; отец Джон еще никогда не брал в жены таких молоденьких девушек. Никогда.

– Хани, – обращается к ней Пророк, и толпа мгновенно замолкает. – Встанешь ли ты со мной рядом?

Во мне вскипает гнев. Кажется, будто он действительно задает вопрос, хотя на самом деле это не больше чем простая формальность. От этой иллюзии права на выбор, свободы воли, которую в Легионе будто бы имеет кто-то, кроме него, меня подирает мороз по коже.

Толпа выжидающе глядит на Хани, а та продолжает смотреть на своего новоиспеченного жениха пустым, невидящим взором. До сих пор она стояла не шелохнувшись, а теперь вдруг ее личико сморщивается, челюсть падает, и из уст моей храброй младшей Сестренки, всегда, с самого детства такой спокойной и выдержанной, вырывается громкий, душераздирающий всхлип.

– Не-ет! – рыдает она. – Нет, я не хочу! Не заставляйте меня!

По двору разносится шелест изумленных вздохов. Астрид падает на колени перед дочкой и что-то говорит ей быстрым, возбужденным шепотом, в то время как большинство Легионеров укоризненно качают головами и бормочут о ереси. До меня долетают обрывки фраз Астрид: «это невероятная честь», «такова воля Божья», – и меня охватывает нестерпимое желание схватить эту женщину за волосы и бить головой об асфальт, пока она не заткнется.

– Мне все равно! – кричит Хани между приступами рыданий. – Не надо! Пожалуйста!

Я перевожу взгляд на отца Джона, надеясь снова уловить в выражении его лица страх, промелькнувший минутами ранее, страх, который вынудил его отступить перед вызовом, брошенным ему Нейтом, но вижу лишь холодную, страшную ярость. Его глаза сузились до щелочек, и с ясностью, от которой мне хочется кричать, я считываю мысль, бушующую в его мозгу: «Во второй раз я этого не допущу!»

Я бросаюсь вперед с самым серьезным намерением подхватить Хани на руки и бежать прочь, пока силы меня не покинут, но, как только над двором снова грохочет голос Пророка, я застываю на месте точно так же, как все остальные.

– МОЛЧАТЬ! – рычит отец Джон. – Вот, значит, какую дочь ты вырастила, Астрид? Еретичку, которая противится Божьей воле?

Астрид встает и поднимает глаза на Пророка, ее взгляд полон панического ужаса.

– Прости ее, отче, – дрожащим голосом мямлит она. – Хани еще ребенок, сама не знает, что говорит.

– По-твоему, детский возраст есть оправдание для ереси? – вопрошает отец Джон низким и грозным, как горный сель, тоном. – Это ты хочешь сказать?

– Отче, я…

– ЕРЕСИ НЕТ ОПРАВДАНИЙ! – ревет Пророк. – Тебе известно это не хуже, чем мне, разве что ты еще тупее, чем кажешься! Нет и не было, ибо наши законы установил сам Господь и обсуждению они не подлежат! А теперь отойди, дай мне взглянуть на нее.

Астрид выглядит так, словно вот-вот от ужаса рухнет в обморок, но все же делает несколько неуверенных шагов в сторону, оставив Хани – худенькая фигурка, красное, залитое слезами лицо – стоять в одиночестве. Мне хочется орать на Астрид, пока не охрипну, потому что я не понимаю, просто не могу понять, почему вида испуганной, заплаканной дочери недостаточно, чтобы придать ей хоть каплю мужества.

– Хани. – Отец Джон произносит это тише и сдержаннее, однако я по-прежнему отчетливо слышу в его интонации глухие раскаты грома. – Всевышний ясно выразил Свою волю, а мы с тобой оба знаем, что Он не совершает ошибок. Подумай хорошенько, дитя. Крепко подумай. – Хани глядит на него расширившимися, покрасневшими глазами, ее нижняя губа трясется. – Посмеешь ли ты противиться Ему, – продолжает отец Джон, – или свяжешь себя со мной священными узами брака, как Он того пожелал? Отвечай.

Хани в ужасе таращится на Пророка. Мои старшие Сестры все как одна уткнулись взглядом в землю. Сделайте что-нибудь, безмолвно кричу я. Кто-нибудь, сделайте хоть что-нибудь. Остановите это.

– Нет, – шепотом произносит Хани, после чего поднимает огромные умоляющие глаза на Астрид: – Мамочка… прошу…

На лице Астрид мелькает ужас, она отшатывается от своего единственного ребенка.

– Это… прискорбно, – заключает отец Джон. – Весьма прискорбно. Центурионы!

Четверо мужчин делают шаг вперед, и до меня внезапно доходит, чтό сейчас случится. Я пытаюсь выдавить из себя звук, чтобы крикнуть Хани: беги, беги без оглядки! – но горло изнутри словно бы покрылось коркой льда, и мне остается лишь безмолвно глядеть на происходящее.

– Заприте ее в ящик, – приказывает отец Джон. – Пусть сидит там, покуда не научится смирению перед Господом.

Со всех сторон раздаются изумленные возгласы, Астрид запоздало прижимает дочь к себе.

– Не надо, отче! – кричит она. – Не надо, молю!

Хани обвивает руками шею матери и отчаянно цепляется за нее, в то время как Центурионы проталкиваются через шумно негодующую толпу. Паралич наконец-то отпускает меня, и, когда Лоунстар, грубо работая локтями, проходит мимо, я бросаюсь за ним в попытке схватить за плечо, развернуть и упросить не делать зла, однако мои пальцы успевают лишь скользнуть по ткани его рубашки, так что Центурион не только не останавливается, но даже не притормаживает.

Джейкоб добирается до Астрид первым. Она воет и старается прикрыть дочь своим телом, но он резко дергает ее на себя и хватает Хани за запястье. Хани визжит, Астрид пытается ее удержать, я с трудом пробираюсь сквозь толпу гомонящих, плачущих Братьев и Сестер. Я почти достигаю цели, как вдруг за спиной Астрид вырастает Люк и с жуткой бездушной ухмылкой тащит ее назад. Астрид отбивается, люди громко взывают к стоящему на крыльце Пророку, умоляя смилостивиться, ведь Хани совсем ребенок и не сознает, что делает. Отец Джон должен проявить милость, потому что детей не запирают в ящик, детей нельзя запирать в ящик ни при каких обстоятельствах.

Пророк не удостаивает паству и взглядом. Он неотрывно наблюдает за тем, как Джейкоб сгребает брыкающуюся, кричащую и рыдающую Хани в свои огромные лапы и несет через весь двор к грузовым контейнерам, металлические стенки которых поблескивают на жарком техасском солнце.

После

На ланч сегодня хот-доги с картошкой фри, немного фасоли – на вкус как мыло – и шоколадное молоко в пластиковом стаканчике. Быстро ем, потом раз за разом рисую дом, утес, море и две фигурки – жду, когда сестра Харроу придет за мной и отведет на сеанс КСВ. Рисунки схематичные, почти что детские каракули, но это неважно, потому что я чиркаю по бумаге почти бессознательно. Мой разум поглощен мыслями об агенте Карлайле и докторе Эрнандесе, о том, какие у них были лица, когда я закончила рассказывать об объявлении, сделанном Пророком. Белые как полотно.

Доктора Эрнандеса била дрожь, как будто, глядя на меня, он прилагал неимоверные физические усилия, чтобы сохранить свою обычную выдержку. Вокруг глаз агента Карлайла выступили ярко-красные пятна, особенно яркие на фоне пепельно-серой кожи. Казалось, он плачет, хотя я наверняка бы это заметила. Видимо, во время моего рассказа он думал о собственной дочке, о том, что бы он сделал, если бы кто-то попытался сотворить с ней то, что отец Джон сотворил с Хани.

Я размышляю обо всем, с чем этим двоим довелось столкнуться за годы работы: об ужасах, которых они, должно быть, наслушались, об искалеченных судьбах, мужских, женских и детских, которых они навидались, и меня почему-то странно успокаивает осознание того факта, что все это не притупило их восприятие, что они не утратили способность испытывать шок и ужас, когда слышат что-то страшное, а после этого находят в себе силы двигаться дальше, каждый день вставать с постели и делать свое дело. Их реакция служит для меня напоминанием, что они обычные живые люди, и позволяет надеяться, что у меня все-таки есть будущее. Какое – не представляю, но, пожалуй, сейчас это неважно.

После того как мне задали уйму вопросов – о ящике, о реакции жен Пророка, о том, сколько Братьев и Сестер выразили протест, – агент Карлайл признался: он рад, что отец Джон мертв. Доктор Эрнандес указал ему на неполезность этого мнения – видимо, не хотел, чтобы я считала, будто проблемы можно решить насилием, – однако агент Карлайл заявил, что ему пофиг, и повторил снова: «Я рад, что он мертв».

Я ничего не ответила. А что тут скажешь? Полагаю, доктор Эрнандес был бы разочарован, услышав от меня: «Я тоже», но одновременно и забеспокоился бы, если бы я возразила. А когда доктор Эрнандес о чем-то беспокоится, он хочет об этом поговорить. Так что я сочла за лучшее промолчать. В память прокралось непрошеное воспоминание: темно-алая лужа, расползающаяся по полу в Большом доме, – и все-таки я не промолвила ни слова.

Время сеанса истекло, поэтому я пообещала продолжить свою историю завтра утром. И я сдержу обещание, пускай мне и придется раскрыть одну из двух тайн, которые я поклялась хранить вечно.

Будь храброй, шепчет внутренний голос. Я постараюсь. Изо всех сил постараюсь быть храброй. Но меня терзает дикий страх, и я не буду это скрывать, что бы там ни твердил голос в моей голове.

Знаю, я должна рассказать им о своем поступке. Мне страшно, потому что я не знаю, какие последствия меня ждут, но я убеждена, что обязана сделать это, и какой-то частью рассудка, спрятанной глубоко-глубоко, той, откуда, наверное, исходит внутренний голос, готова покончить с этим раз и навсегда. Какой-то своей частью я хочу все рассказать, и вот почему. Описывая, чтό сделал с Хани отец Джон, я будто бы вновь перенеслась на тот двор, вновь ощутила на лице тепло солнца, услышала голоса мужчин и женщин, которых называла Братьями и Сестрами, и при этом почувствовала, что тяжкий груз, который давил мне на плечи едва ли не целую вечность, потихонечку становится легче.

Стук в дверь. Миг спустя сестра Харроу, как всегда добрая и улыбчивая, появляется в проеме и объявляет, что пора идти на сеанс. Я улыбаюсь в ответ, встаю из-за стола и вслед за ней выхожу в коридор.

Сегодня обстановка в «Кабинете групповой терапии № 1» не такая, как всегда. Отсутствие Люка по-прежнему ощущается очень сильно, и в негромких разговорах моих младших Братьев и Сестер, склонившихся над игрушками и раскрасками, несколько раз проскакивает слово «Вознесся», однако общая атмосфера кажется менее тягостной, словно бы дети перестали поминутно оглядываться и обдумывать, не сказали ли чего лишнего. В глубине души я задаюсь вопросом, не положено ли им горевать сильнее, не слишком ли мало времени прошло, чтобы они внешне оправились от смерти человека, которого знали всю жизнь, однако вслух этого не говорю, как не говорит и Хани, – по-моему, мы обе просто рады видеть нашу малышню за беззаботной игрой.

Мы с ней сидим в уголке за пластиковым столом и наблюдаем, как Джеремайя и Аврора гоняются друг за дружкой туда-сюда, а еще трое ребят ведут обратный отсчет от пятнадцати до нуля, и по мере приближения к финалу радостное возбуждение и громкость голосов нарастают. Правила игры для меня сплошная загадка, ну и ладно.

– Некоторые смогут это перебороть, – говорит Хани, словно прочитав мои мысли. – Не все из них, и даже не большинство, но кое-кто справится.

– Все, кого они знали, мертвы, – качаю головой я.

– Дети от природы жизнестойки. Случившееся навсегда останется с ними, но они будут двигаться дальше. И, как бы невероятно это сейчас ни звучало, научатся не вспоминать об этом – основную часть времени, во всяком случае.

– Их головы до сих пор забиты учением отца Джона, – возражаю я.

– В будущем они узнают много нового, – пожимает плечами Хани.

Я смотрю на нее и хочу ей верить – верить в то, что доктор Эрнандес и его коллеги освободят детские головки от многолетней лжи и заполнят их новой информацией, полезной и правдивой, склеят все трещинки, и все будет хорошо. Однако, глядя на Джеремайю, Аврору, Рейнбоу и остальных, я вижу кошмары, которые не отпустят их полностью, и раны, которые не затянутся до конца. Я вижу долгую дорогу, лежащую перед каждым из них.

– Когда ты перестала верить в Легион и отца Джона? – спрашиваю я. – Когда поняла, что это вранье?

Хани слегка хмурит лоб.

– Я не верила с самого начала, – отвечает она. – С того самого дня в детстве, когда осознала себя и начала думать самостоятельно. Как и ты.

Я вспыхиваю от стыда.

– У тебя не так? – прищуривается Хани.

Качаю головой.

– Моя вера начала рушиться после того, как изгнали маму. До этого она была крепка. Я думала, ты знаешь.

– Нет, я этого не знала, – признается Хани. – Всегда считала, что у нас одинаковая история.

– Прости.

Серьезное выражение на лице Хани сменяет широкая улыбка.

– Не говори так. В конце концов ты увидела правду. Немногие оказались на это способны.

– А как же ты сумела разглядеть ее с самого начала?

– Не знаю. – Хани пожимает плечами. – Для меня всегда было очевидно, что единственный человек, который получает реальную выгоду, состоя в Легионе, – это отец Джон.

Я смотрю на Хани, и голова у меня идет кругом. После ее объяснений все так просто, так понятно. Почему же мне потребовалось столько времени, чтобы сделать правильные выводы? Почему я была глупее нее?

– Так что бы ты сделала, если бы не случилось пожара? – спрашиваю я.

– Ушла бы, – не задумываясь отвечает Хани. – Как только стала бы совершеннолетней, чтобы меня не могли отослать обратно к матери. Разве ты не собиралась поступить так же?

– Собиралась, – киваю я. – До самых последних дней, пока считалась невестой отца Джона. Я планировала сбежать до того, как меня выдадут за него замуж.

– И отыскать маму?

– Наверное. То есть да. Если она еще жива.

– Конечно жива.

– Откуда ты знаешь?

– Верю, – улыбается Хани.

Я тоже улыбаюсь. Задаю вопрос:

– А твоя мама?

Улыбка Хани тает, на лице мелькает тень печали – едва заметная, но все же.

– Что – моя мама?

– Она бы не ушла вместе с тобой?

– Ни за что. Она была предана Легиону до мозга костей. Не представляла для себя иной жизни.

– Тебе ее не хватает?

Хани отвечает не сразу.

– Да, – наконец произносит она. – Очень. Но вряд ли она смогла бы приспособиться к Внешнему миру, поэтому мне где-то даже кажется, что смерть стала для нее избавлением. Ты же знаешь, что она болела?

Киваю. О недуге Астрид, который, как поговаривали злые языки в Легионе, резко усиливался, как только ей поручали какую-нибудь скучную или неприятную работу, было известно всем.

– Она надеялась, что после смерти Вознесется, уповала на это всем сердцем, и, пожалуй, в итоге ее желание сбылось. Если бы она выжила в пожаре и сейчас сидела бы на допросе у федералов, которые в клочья кромсали бы все, во что она верила, то просто не выдержала бы. Так что, может, оно и к лучшему.

Я смотрю на Хани и не знаю, как реагировать на ее слова.

– Кто знает, – с мрачной улыбкой продолжает она, – Возможно, те, кто верил, всю дорогу были правы и мама сейчас сидит на небесах рядом с Богом.

– Возможно, – киваю я.

В центре комнаты возбужденный обратный отсчет снова доходит до нуля. Джеремайя исполняет странный короткий танец – дергает руками и ногами, словно его подключили к розетке, потом падает навзничь, а Рейнбоу и Аврора прыгают на него сверху. Все радостно вопят и визжат, Хани улыбается.

– Почему ты на это пошла? – спрашиваю я. – Почему отказалась выходить за него?

Хани не сводит глаз с младших Братьев и Сестер, однако я вновь замечаю на ее лбу морщинку.

– А как я должна была поступить?

– Сказать «да» было проще.

– Ты права, – соглашается Хани. – Проще.

Какое-то время мы молча наблюдаем за малышами.

– Ты действительно считаешь, что у них все будет хорошо? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отзывается Хани. – Надеюсь. Но точно знаю одно, Мунбим: несмотря на все, что случилось, несмотря на пожар, утраты и горе, сейчас у них больше шансов на нормальную жизнь, чем прежде. Гораздо больше.

Я смотрю, как мои Братья и Сестры бегают, играют и гомонят, и их мордашки светятся простым счастьем от того, что они живы и находятся в кругу друзей. По идее, слова Хани и ее вера в человеческую жизнестойкость должны хоть немного поднять мне настроение, учитывая, что дети стали сиротами и попали в это унылое место из-за меня. Мне, однако, не легче. Нисколько.

До

Я иду по двору к Девятому корпусу, перед глазами – лицо Хани в тот момент, когда дверцу ящика запирали снаружи. По-моему, такую злость я испытываю впервые в жизни. Честное слово. Когда изгнали маму, я думала, от боли у меня разорвется сердце, физически лопнет прямо в груди, а это чувство совсем другое. Хочется орать, визжать, сжечь все к чертям, сплясать на пепелище, а под конец еще и посыпать его солью, чтобы на этой земле ничего больше не выросло.

Эймос выходит из сумрачной тени часовни и преграждает мне путь.

– Она получила по заслугам, – говорит он. – Ясно?

Я безмолвно таращусь на него. Голова пылает огнем, а кровь в жилах как будто заледенела, и я приказываю себе сохранять выдержку, успокоиться, потому что если меня тоже запрут в ящик, то помочь Хани я не смогу. Делаю глубокий вдох и киваю. Эймос с подозрением прищуривается.

– Скажи это вслух, – велит он. – Я хочу услышать, что ты все поняла.

– Я поняла, – будто хищный зверек, рычу я.

– Надеюсь, – говорит Эймос. – Сейчас не время для глупостей. Хани получит свое наказание и выйдет на свободу, моргнуть не успеешь, так что ступай к себе и остынь. Господь благ.

Я продолжаю молча смотреть на него. Эймос никак не мог догадаться о том, что я намерена сделать, но он хитрее, чем кажется, куда как хитрее, поэтому мне надо быть начеку.

– Слыхала, что я сказал?

– Да.

– И?

– Господь благ, – сквозь зубы цежу я.

Он прищуривается еще сильнее. В моем тоне безошибочно слышен гнев, однако я выдерживаю взгляд Эймоса, дышу медленно и размеренно и жду, жду, жду. В конце концов – по моим меркам, минуло несколько часов, а на самом деле – считаные секунды, Эймос делает шаг в сторону. Я прохожу мимо него и не оглядываясь шагаю дальше.

Открываю дверь в свою комнату, ложусь на кровать и заставляю себя ждать. Если Эймос видит во мне проблему, то прямиком отправится к отцу Джону и озвучит свои опасения. В этом случае через минуту, максимум через две, на пороге появится Центурион. Жду. Пять минут, говорю я себе. Пять минут, чтобы уже наверняка.

Я буравлю взглядом дверь, готовая к тому, что Джейкоб Рейнольдс распахнет ее и объявит о намерении отца Джона поговорить со мной. Пытаюсь взять себя в руки, держаться рассудительно и осторожно, но перед глазами по-прежнему стоит лицо Хани, а в ушах – голос моей мамы, в лицо обзывающей отца Джона шарлатаном, мошенником и лжецом.

Спокойствие, шепчет голос в голове. Сохраняй спокойствие. Нет, это выше моих сил. Сквозь меня словно пропускают электрический ток. В основном это из-за гнева, но есть еще и потрескивающий шарик возбуждения. Когда с кем-то из моих Братьев и Сестер случается что-то плохое или несправедливое, я, как правило, ощущаю тотальную беспомощность, но только не в этот раз. Не сегодня.

Нейт был очень умен – он предупредил меня, что сотовым телефоном можно воспользоваться, только если дела будут совсем плохи. Правда, он имел в виду лично мои дела, но, уверена, он простит мне выбор, который я намерена сделать, ведь если заточение четырнадцатилетней девочки в железном ящике без воды и еды на пике техасской жары не подходит под определение «совсем плохо», то что вообще подходит?

Бросаю взгляд на часы на прикроватном столике. Три минуты, как я легла. Из коридора не доносится никаких необычных звуков, криков или стука шагов, но я заставляю себе подождать еще немного. Еще две минуты. Ради безопасности лучше перестраховаться.

От этой мысли я едва не хохочу в полный голос, потому что великая сермяжная правда, касающаяся единственного дома, который у меня был в этой жизни, правда, которую я поняла слишком поздно и от этого бешусь, состоит в том, что среди членов Легиона Господня в безопасности не находится никто, за исключением отца Джона и, может быть – может быть, – его четверых Центурионов. Раз за разом, в каждой проповеди, в каждом воззвании нас убеждали, что в стенах Базы нам ничто не угрожает, поскольку все чудовища обитают снаружи, во Внешнем мире. Однако истина полностью противоположна: стены Легиона отгораживают нас от реального мира, а монстры живут внутри, вместе с нами.

Снова смотрю на часы. Прошло четыре минуты. Слежу за секундной стрелкой, завершающей свой медленный круг, мысленно ее подгоняю. Когда она достигает отметки «12», я встаю с кровати и опускаюсь на колени так, чтобы видеть дверь. Вслепую шарю рукой по полу, кончиками пальцев без труда нащупываю незакрепленную половицу. Поддеваю ее и аккуратно откладываю в сторону. В небольшом углублении хранятся вещи, оставшиеся как память об отце, и два предмета, которые перед побегом вручил мне Нейт. Отцовские реликвии и ключ я не трогаю, забираю лишь мобильный телефон.

Он прямо-таки излучает опасность: если меня с ним застукают, то наказание Хани в сравнении с моим покажется шутливым шлепком по руке.

Я встаю и рассматриваю телефон. Кирпичик из черного пластика, на передней поверхности – миниатюрный экран, под ним – пятнадцать овальных кнопок. Та, что в верхнем левом углу, имеет выпуклую зеленую метку. Делаю глубокий вдох, чтобы унять бешеное сердцебиение, и нажимаю на зеленую кнопку большим пальцем. Ничего не происходит. Внутри у меня все обрывается. Может, села батарейка. Может, аппарат сломан. А может, не работал с самого начала, и все это просто жестокая шутка, и где-то там, во Внешнем мире, Нейт помирает со смеху над глупой девчонкой, которая всерьез поверила, что он мог…

Экран вспыхивает, и от неожиданности я чуть не роняю телефон на пол. Покрепче сжимаю в руках и внимательно изучаю. На дисплее по краям появляются столбики из коротких черточек, а вверху мигает слово «Поиск». Потом оно исчезает, и на его месте загорается надпись: «AT&T»[6]. Рядом с этой новой аббревиатурой пять маленьких кружочков. Самый дальний слева черного цвета, остальные внутри не закрашены.

Экран светится ярко, гораздо ярче, чем я предполагала, и меня вдруг охватывает нелепый страх, что кто-нибудь разглядит его сквозь стены, поэтому я сую телефон в карман шорт. Характерная прямоугольная выпуклость явно выпирает сквозь ткань, и любой, кого я встречу, непременно об этом поинтересуется, но девать мобильник больше некуда. Главное – чтобы никто его не увидел, ведь пользоваться им в комнате слишком опасно. Сейчас в корпусе тихо, однако в любой момент в здание могут войти, а я этого не услышу и провалю все дело.

Пересекаю комнату, останавливаюсь у двери. Из коридора ничего – и никого – не слышно, однако я на всякий случай приоткрываю дверь всего на пару сантиметров и осторожно выглядываю в узкую щелочку.

Пусто. Вижу белесую обшивку стен, светящееся распятие и двери пяти других комнат. Выскальзываю в коридор, крадусь к входной двери. Прижимаюсь к ней ухом, не улавливаю ничего подозрительного и, потянув на себя, открываю. Ни Эймоса, ни отца Джона, ни Центурионов поблизости нет, лишь пятном темнеет асфальтированный двор, а вдалеке движутся силуэты моих Братьев и Сестер, занятых своими делами.

Облегченно выдыхаю, ступаю за порог. Еще нет и десяти утра, но воздух уже раскален – от жары кажется, будто ты вскипаешь изнутри. Я представляю, как Хани сидит на полу контейнера, металлические стенки которого нагреваются всё сильнее и сильнее, но потом отгоняю от себя эту картину. Чтобы осуществить план, мне нужна ясная, а не затуманенная гневом голова.

Обхожу двор по краю, стараясь избегать плавящегося асфальта, потом сворачиваю на восток, к хозяйственным постройкам. Мало найти такое место, где меня не подслушают, – для этого достаточно просто встать у забора, но в этом случае риск попасться опасно высок: кто-нибудь обязательно заметит, как я в одиночестве стою в дальнем углу Базы и что-то прижимаю к уху. С таким же успехом я бы могла зайти в Большой дом и воспользоваться сотовым телефоном посреди гостиной.

Место нужно особое: и отдаленное, чтобы меня не услышали, и уединенное, чтобы не увидели. Сарай, за которым я остановила Люка, принуждавшего Хани к отвратительной дикости, и в котором Люк таки сотворил другую отвратительную дикость с Джейкобом Рейнольдсом, – лучшее, что приходит мне на ум.

Буднее утро в разгаре, а значит, Братья и Сестры уже должны были забрать из сарая рабочие инструменты. Их вернут обратно, когда колокол в часовне прозвонит к обеду, но до этого как минимум два часа, и то если ланч не отменят, ведь обычно пища – первое, чего отец Джон лишает нас, когда недоволен нами, а в тот момент, когда Джейкоб уносил Хани, его лицо было чернее тучи. Тем не менее кто-то может прийти за дополнительным инструментом, да и Центурионы непременно отправятся меня искать, если вдруг заметят мое отсутствие, хотя вероятность этого невелика.

Вокруг сараев и других подсобных построек все тихо, но я все же делаю быстрый обход: убедиться, что внутри действительно пусто. Серпы, вилы и лопаты рядами висят на настенных крюках, под ними – мешки с семенами, удобрениями, средствами против сорняков и насекомых. В самом большом сарае стоит трактор – гора подзаржавевшего зеленого металла, всякий раз оставляющая за собой густое облако черного дыма, – из-под которого натекла небольшая лужица масла. Тишина, ничего и никого подозрительного. На всякий случай проверяю еще раз, потом встаю в теплом теньке за углом самого большого сарая: если кто-то придет, я услышу шаги раньше, чем меня обнаружат. Достаю из кармана телефон. Долго держу в руке, потому что не представляю, каким будет результат; я будто делаю шаг в неизвестность. Нейт упомянул, что в памяти телефона записан только один номер, но не сказал чей. Учитывая строгий наказ Нейта использовать мобильник только в самом крайнем случае, логично предположить, что человек на другом конце провода сумеет мне помочь, но даже это неизвестно мне наверняка. А потом меня посещает другая мысль: прошло без малого десять лет с тех пор, как я в последний раз общалась с кем-то, помимо Легионеров, с того дня, как Первое воззвание запретило поездки в город всем, кроме Эймоса. Без малого десять лет я провела среди одних и тех же людей, отрезанная забором от остального мира.

Я зажмуриваюсь, набираю полную грудь воздуха и жму на кнопку с цифрой один. Раздается оглушительно громкий сигнал, я распахиваю глаза и испуганно высовываюсь за угол, почти ожидая увидеть, как Центурион несется ко мне через всю пустыню, чтобы расколотить телефон о землю и навечно засадить меня в железный ящик. Но нет, все по-прежнему тихо. На Базе царит покой.

На дисплее высвечиваются цифры, над ними надпись: «Идет набор». Затем текст сменяется на «Соединение», и я слышу из динамика металлический голос:

– Управление шерифа округа Лейтон.

Я застываю и несколько секунд безмолвно таращусь на экран телефона.

– Алло! – говорят на том конце.

Я вызываю в воображении образ Хани, представляю, как в раскаленном ящике ее кожа краснеет, язык по-собачьи вываливается изо рта, глаза закатываются так, что видны белки. Мою спину подирает мороз, оцепенение проходит, и я подношу мобильник к уху.

– Алло?

– Управление шерифа округа Лейтон, – повторяют в трубке. – Чем могу помочь, мэм?

– Не знаю… – мямлю я. Понимаю, звучит глупо, но ведь это правда. – Да… мне нужна помощь.

– Я вас поняла. – Голос принадлежит женщине, он ровный и доброжелательный, и я вдруг обнаруживаю, что пытаюсь не разреветься. – Сохраняйте спокойствие, мэм. Расскажите, что случилось.

– Я состою в Легионе Господнем, – начинаю объяснять я. Желудок стянуло узлом, губы дрожат. – Наша церковь расположена на съезде с шоссе номер сто пятьдесят восемь, недалеко от Лейфилда. Знаете, где это?

– Разумеется, – отвечает женщина, однако ее интонации изменились. Теперь она кажется раздраженной. – Легион Господень, понятно.

– Меня зовут…

Я резко умолкаю. Нельзя называть себя. Если сюда пришлют помощь и отец Джон узнает, что полиция заявилась из-за меня, он меня убьет. Реально убьет.

– Продолжайте, мэм, – подбадривает меня женщина. – Как вас зовут?

– Я не могу назвать вам свое имя. – В груди нарастает паника: я понятия не имею, как должна действовать, и, скорее всего, все делаю неправильно. – Этот номер мне дал мой друг Нейт Чилдресс. Вы с ним знакомы?

– К сожалению, я не знаю никакого Нейта Чилдресса, мэм.

– Точно? – хмурюсь я. Такого просто не может быть.

– Абсолютно, – подтверждает женщина. – Довожу до вашего сведения, что по закону штата Техас ложное сообщение в правоохранительные органы является преступлением, поэтому, если у вас нет для меня важной информации, я завершу звонок.

– Не надо, – прошу я и сама поражаюсь, с каким отчаянием это звучит. – Пожалуйста, не кладите трубку. Я не… Я не знаю, что делать дальше. Простите.

– Мэм, с вами все в порядке? – Голос на другом конце снова теплеет. – Выслать к вам наряд?

– Да, – торопливо говорю я. – Хани заперли в ящик, и на улице очень жарко, а ей всего четырнадцать, и она не сделала ничего плохого, совсем ничего… – Мой голос срывается, я начинаю плакать. Хани наказали незаслуженно, с ней обошлись несправедливо, и к дьяволу всех, кто считает иначе!

– Будьте любезны, мэм, повторите, – просит женщина. – Вы утверждаете, что кого-то заперли в ящик?

Я молча киваю, потом сознаю оплошность.

– Да, – говорю я в трубку. – Мою подругу. Хани.

– Кто запер ее в ящик?

– Отец Джон. Он сказал, что она должна стать его женой, а она не захотела. Ей всего четырнадцать.

– Ясно, – произносит женщина, и ее речь вдруг делается быстрой и деловой: – А вы, мэм? Вы сейчас в безопасном месте?

– Нет, – отвечаю я, и по моим щекам катятся слезы. – Я думала, что здесь безопасно, но ошибалась.

– Повторите, пожалуйста, где вы находитесь.

– Святая церковь Легиона Господня. За Лейфилдом, на съезде со сто пятьдесят восьмого шоссе. Точного адреса я не знаю.

– Ничего страшного. Пожалуйста, оставайтесь на линии, – произносит женщина.

Издалека доносится хруст сухой ветки, и нервы мои в конце концов не выдерживают.

– Не могу, – шепчу я. – Просто помогите, ладно? Извините.

Я отнимаю телефон от уха и, удерживая его в трясущихся руках, жму зеленую кнопку, пока дисплей не гаснет. Засовываю мобильник в карман, в течение нескольких секунд тщетно пытаюсь успокоиться, после выхожу из-за сарая и с колотящимся сердцем возвращаюсь во двор.

Стараюсь идти обычной походкой – не слишком быстро, не слишком медленно, растягиваю губы в улыбке. Надеюсь, она убедит любого, кто на меня посмотрит, что у меня все замечательно. Что я абсолютно счастлива.

После

Во время своего признания агенту Карлайлу и доктору Эрнандесу я расплакалась. Я не хотела плакать, совсем не хотела, но не смогла сдержаться. Однако рассказ не прервала. Раз уж я начала, раз уж решила выложить всю правду – и к черту последствия, – то нужно довести дело до конца. Только этого мне и хотелось.

Слезы еще не высохли. Я смотрю на обоих мужчин и жду, когда они скажут, насколько серьезно я влипла. Во время этой паузы я копаюсь в себе в поисках того чувства вины, которое не отпускало меня с тех самых пор, когда перед главными воротами возник танк, но обнаруживаю лишь опустошенность и болезненно-сладостное облегчение.

– Мунбим, – тихо, сдавленно произносит доктор Эрнандес. – Знаю, ты прошла тяжкое испытание. Спасибо тебе за мужество.

Я сморщиваюсь, чтобы опять не заплакать, и киваю.

– Мы должны тебе кое о чем сказать, – вступает агент Карлайл. – Нам просто и в голову не приходило, что ты можешь об этом не знать.

– Что вы имеете в виду?

Агент Карлайл смотрит мне в глаза.

– Нам известно о твоем звонке в Управление шерифа.

– Что?!

– Мы в курсе, что ты звонила. Нам предоставили запись.

Нет. Невозможно. Этого просто не может быть. Если они знали, что я сделала, знали с самого начала, тогда почему так любезны со мной? Почему не называют меня убийцей и не отправляют в тюрьму – пожизненно? Но если бы они на самом деле не знали, зачем утверждать обратное? – задается вопросом голос в моей голове. Какая им выгода от этого жестокого трюка?

– Давай-ка проговорим еще раз, – продолжает агент Карлайл. – Я должен убедиться, что верно все понял. Ты думала, что объединенные силы ФБР и БАТОВ, то есть более двухсот агентов, дюжина самоходок при содействии средств тактической поддержки и удаленного наблюдения, окружили территорию Легиона и штурмом взяли Базу из-за твоего телефонного звонка в полицию?

Киваю. Это же очевидно.

– И теперь ты терзаешься мыслью, что этот звонок был ошибкой, поскольку ты не предполагала такого развития событий, не могла предполагать, что, когда явится помощь, отец Джон прикажет твоим братьям и сестрам открыть огонь по представителям власти?

Снова киваю.

– То есть ты их вызвала, они прибыли, и все покатилось в тартарары?

Смотрю на него молча.

– Ты уверена, что твои братья и сестры погибли из-за твоего поступка?

Внутри у меня все сжимается. Я молчу.

– И все это время ты живешь с этой мыслью? – У агента Карлайла дрожит голос, он как будто сдерживает слезы. – С мыслью, что во всем, что случилось в Легионе Господнем, виновата только ты?

– Только я, – хрипло шепчу я. – Только я одна.

Агент Карлайл дарит мне короткую и самую добрую на свете улыбку.

– Нет, – возражает он. – Ты не виновата, Мунбим. Ни в чем. Нисколько.

Я изумленно смотрю на него. Все тело немеет, а голова тяжелая и словно в тумане. Слушай, велит мне внутренний голос. Слушай его.

– Как это? – чуть слышно лепечу я.

– Сразу три различных федеральных ведомства более двух лет вели расследование в отношении Святой церкви Легиона Господня, – произносит агент Карлайл. – Дело завели после того, как сотрудник почтовой службы в Лаббоке перехватил посылку, в которой находились взрыватели и комплекты для модернизации огнестрельного оружия. Она была отправлена на адрес абонентского ящика в Лейфилде некоему Джеймсу Кармелу.

– Что-что было в посылке? – хмурюсь я.

– С помощью такого комплекта можно превратить полуавтомат в автомат. Полагаю, разница тебе известна.

Как никому другому.

Киваю.

– В Техасе автоматическое оружие не запрещено, нужно лишь зарегистрировать его при покупке, – поясняет агент Карлайл, – а полуавтомат можно купить даже в «Уолмарте», предъявив водительские права. Однако самостоятельная переделка незаконна, потому что таким образом человек может собрать целый арсенал автоматики, не уведомляя об этом власти. Ясно, к чему я веду?

Мои ноздри наполняются запахом дыма, в ушах грохочут автоматные очереди. Накатывает приступ тошноты, но я все же киваю.

– Конечно ясно, – продолжает агент Карлайл. – Ну а что такое взрыватель, понятно по определению. Их используют в подготовке взрывов.

– Для изготовления бомб, – говорю я.

Агент Карлайл кивает.

– Еще до перехвата посылки в Лаббоке Легион регулярно попадал в поле зрения федеральных агентств с связи с угрозой внутреннего терроризма. Наши службы долгое время собирали материалы для возбуждения дела против Джона Парсона и его ближайших сообщников. Решение о штурме, в ходе которого возник конфликт с членами Легиона, было согласовано более месяца назад. Тот факт, что штурм состоялся на следующий день после твоего звонка в Управление шерифа округа Лейтон, – простое совпадение. В Управлении шерифа внесли информацию, которую ты передала, в базу, и оттуда она сразу же поступила в ФБР. Так как в отношении Легиона уже велось активное расследование, сотрудникам ФБР был отдан особый приказ не предпринимать никаких действий. Поэтому абсолютно ни в чем из того, что произошло назавтра, нет твоей вины, Мунбим. Ты поняла, что я сейчас сказал?

Я молча сверлю его взглядом, потому что не понимаю, зачем он спустя столько времени лжет мне. А он наверняка лжет, ведь если он знал – если они оба знали, – что я звонила, то отчего не сказал раньше? Почему они позволяли мне и дальше думать, что во всем виновата я?

Потому что ты никогда не говорила им, что мучаешься виной, подсказывает внутренний голос. Ты не доверяла им настолько, чтобы все рассказать.

– Да, мы были в курсе, – говорит доктор Эрнандес. – Я не торопил тебя с рассказом, понимая, насколько тяжело тебе будет это сделать, и хотел, чтобы ты подошла к точке доверия самостоятельно. Однако если бы я знал, что ты винишь во всем себя, то сразу бы открыл правду.

– Я вам верю, – говорю я и сама слегка удивляюсь тому, что это так. Действительно так.

Осознание на миг захлестывает меня, но его быстро вытесняет другое чувство. Облегчение, которое я испытала после признания, переросло во что-то огромное и всеобъемлющее. Конечно, никто не ожил и радоваться особо нечему, но я мысленно повторяю: они умерли не из-за меня, я не виновата, и это максимум, что я сейчас могу сделать, чтобы не расплакаться от счастья.

Агент Карлайл потрясенно качает головой.

– Поверить не могу, что ты так себя терзала, – говорит он. – Нужно было сказать.

– Я хотела. – Я произношу это тоненьким, дрожащим голосом, как будто сдерживаю то ли смех, то ли слезы. – Думала об этом постоянно, но так и не смогла себя заставить. Я даже сегодня до конца не была уверена, что смогу. Поймите: входя в кабинет КСВ, я каждый раз видела детей, осиротевших из-за меня. Из-за того, что я сделала.

– Сочувствую тебе всем сердцем, – говорит доктор Эрнандес.

Я делаю глубокий вдох и задаю вопрос:

– Значит, я не виновата? – Я должна услышать это снова. – Моей вины нет?

Он улыбается и качает головой.

– Нет, Мунбим. Ты ни в чем не виновата.

Я закрываю глаза. Накатившая волна облегчения растекается во мне до самых кончиков пальцев, затем отступает. Разум постепенно проясняется, и в голову приходит внезапная мысль. Открываю глаза и, нахмурившись, спрашиваю у агента Карлайла:

– Как вы за нами следили?

– Что, прости?

– Вы говорили, что долгое время держали Легион под наблюдением. Каким образом?

– Разными способами. Перехватывали и вскрывали всю входящую и исходящую почту, прослушивали разговоры на территории Легиона с помощью микрофонов дальнего действия, использовали скрытые камеры.

Что? Я хмурюсь сильнее.

– Вы видели, как Центурионы схватили Хани? Как Люси до полусмерти избил мужик вдесятеро здоровее нее? И вы ничего не сделали?

Агент Карлайл морщится.

– Я не входил в рабочую группу, меня привлекли к работе для расследования причин пожара. Но я точно знаю, что наши ребята видели не все, далеко не все.

– То есть они не представляли, что реально происходило на Базе? – спрашиваю я. Ответ мне известен заранее, просто я хочу, чтобы агент Карлайл это признал. – Ваши микрофоны и камеры почему-то не записывали все плохое, что там творилось?

– Нужно понимать, как проходит расследование подобного уровня, – объясняет он. – Приоритетной задачей был сбор улик, подтверждающих нарушение закона об огнестрельном оружии и наличие преступной организации. Наши службы завели сразу несколько дел: о нелегальном удержании двух и более лиц, вооруженном нападении и дюжине других преступлений, – но пожизненно сесть за решетку Джон Парсон должен был именно за нелегальное хранение автоматического оружия и взрывателей.

– Получается, во время этого своего наблюдения они просто смотрели, как на Базе калечат людей, смотрели и бездействовали?

Агент Карлайл выдерживает мой взгляд.

– Да, – говорит он. – К сожалению. Понимаю, звучит жестоко, но такие дела ведутся не быстро, и преждевременные действия могли бы спугнуть Джона Парсона, поставить все расследование под угрозу.

Меня поражает страшная догадка. Боже.

– Все, о чем я вам рассказывала… Вы знали это раньше?

– Нет, что ты! – У доктора Эрнандеса от волнения распахиваются глаза. – Не думай так, даже мысли не допускай. Все, что ты говорила, жизненно важно.

Я смотрю на него и не вижу во взгляде лжи, лишь озабоченность тем, что сегодня беседа свернула куда-то не туда.

– Доктор Эрнандес говорит чистую правду, – подтверждает агент Карлайл. – Целью моего участия в этих сеансах было расспросить тебя как можно подробнее о жизни внутри Легиона, чтобы лучше понять, как все происходило. Подтвердить наши подозрения – да, но и услышать от тебя то, чего мы не знали. Честное слово.

– Ладно, – киваю я. – Верю.

– Спасибо, – благодарит агент Карлайл.

– Все равно не понимаю. Не понимаю, как они могли сидеть сложа руки, зная, что людям причиняют боль.

– Если тебя это утешит, то знай, что на Базу был тайно внедрен наш человек, – сообщает агент Карлайл. – На случай, если ситуация полностью выйдет из-под…

– Агент Карлайл! – одергивает его психиатр.

Наморщив лоб, я смотрю на своих собеседников, потом тумблеры в голове щелкают, и до меня доходит, что как минимум в одном отец Джон был прав.

– Нейт, – высказываю я свои соображения. – Вы имеете в виду Нейта.

Агент Карлайл сверлит меня долгим взглядом, затем кивает.

До

Мы с Нейтом идем вдоль восточной границы Базы. Высота забора – почти четыре метра: между толстыми деревянными столбами, врытыми в землю, натянута металлическая сетка, а сверху накручена колючая проволока, острые шипы которой топорщатся во все стороны. Забор был укреплен и наращен в высоту после Чистки, и поддержание его в порядке – один из важнейших пунктов в общем перечне работ. Животные делают подкопы, сломанные сучья пропарывают сетку, так что починка забора ведется почти ежедневно.

На западе солнце быстро клонится к горизонту, наполняя небосвод волшебным лиловым светом. Весь день я провела на четвереньках: выпалывала сорняки на огороде, поэтому взмокла и устала, потный лоб в разводах грязи, волосы липнут к шее. В общем, идеальный образ для того самого дня, когда Нейт решает пригласить меня на прогулку после того, как колокол на часовне возвестит об окончании работы.

Раньше мы гуляли довольно часто, однако в последнее время все идет вкривь и вкось. Минул почти месяц с тех пор, как на Эймоса напали в Городе, но такое ощущение, что многим членам Легиона по-прежнему не по себе; люди как будто боятся, что этот случай – предвестник чего-то еще, вероятно чего-то более страшного. И даже отсюда, стоя практически на самом большом удалении от соседнего с часовней барака, я слышу кашель Хорайзена.

Все, можно сказать, дожидаются его Вознесения – в то, что Хорайзен поправится, уже никто не верит, сколь бы жарко ни молились. И хотя выразить это вслух ни один из нас не осмелится, вполне очевидно, что, когда Хорайзен все-таки Вознесется, многие Братья и Сестры испытают большое облегчение. И, думаю, я могу их понять. Слушать, как кто-то умирает, тяжело, особенно если умирает близкий человек.

Нейт останавливается и постукивает костяшками пальцев по деревянному столбу. Вид у него рассеянный, словно он о чем-то задумался.

– По монетке за каждую думку? – говорю я.

Он улыбается, потому что это наша с ним старая шутка.

– Боюсь, разоришься.

– Все нормально? – интересуюсь я. – Какой-то ты молчаливый.

– Да вроде все в порядке, – пожимает плечами Нейт. – А ты как?

– Хорошо.

– Скучаешь по маме?

Я вытаращиваю глаза и непроизвольно роняю челюсть. Смутно понимаю, что выгляжу нелепо, однако ничего не могу с собой поделать, ведь вопрос, такой опасный и такой неожиданный, заставил мой мозг лихорадочно искать адекватный ответ.

Нам категорически запрещено даже упоминать бывших Братьев и Сестер, изгнанных из Легиона; мы обязаны делать вид, будто их не существовало вовсе. Спроси у меня об этом не Нейт, а кто угодно другой, я бы восприняла вопрос как неуклюжую попытку меня подставить, решила бы, что задающий его всерьез намерен донести на меня Центурионам, если только я глупо попадусь на эту удочку.

Однако Нейт не поступил бы так со мной, просто не поступил бы. Поэтому я решаю прямо ответить на прямой вопрос, и, значит, нужно подумать о маме, а я, признаться, вспоминаю о ней не сказать чтоб часто. И не потому, что это запрещено – в последнее время запреты волнуют меня куда меньше прежнего, – а потому, что думать о маме до сих пор больно, и эта боль такая сильная, что я с ней уже практически смирилась.

– Вопрос в лоб, – замечаю я.

– Извини, – говорит Нейт. – Не отвечай, если не хочешь.

– Да нет, все нормально. Конечно, скучаю. Еще как.

– Жаль, что я не успел познакомиться с твоей мамой. Думаю, она бы мне понравилась.

Я улыбаюсь. Понятно, что Нейт старается проявить вежливость, а я не собираюсь оспаривать то, чего не знаю точно, хотя и не уверена, что мама действительно бы ему понравилась. Не всем она нравилась.

В том числе тебе самой, шепчет внутренний голос. Во всяком случае, временами. Я морщусь и мысленно велю голосу заткнуться.

– Ее изгнали за год до моего вступления в Легион, верно? – уточняет Нейт. Я киваю. – Выходит, ты живешь без нее уже почти три года?

Боже правый, неужели так долго?

– Ну да.

– Ты веришь тому, что о ней говорят люди? Что она была еретичкой?

Я медлю с ответом, потому что судить о ереси имеет право только отец Джон, и даже разговоры на эту тему могут быть признаны еретическими, если ляпнуть что-нибудь не то. Но я доверяю Нейту и хочу поговорить о маме. Я очень долго не говорила о ней вслух.

– Они нашли ее дневник, – рассказываю я. – Записи в нем были ересью, как ни крути.

– И?

– Получается, она была еретичкой. В понимании отца Джона, как минимум.

Нейт кивает.

– А в твоем?

– Что – в моем? – хмурю лоб я.

– В твоем понимании. Как ты определяешь ересь?

– Никак. – Я лгу, несмотря на все доверие, потому что некоторые вопросы такие сложные, что я не могу что-то однозначно решить даже для себя.

– Ладно, – говорит Нейт. – Не будем углубляться. Предлагаю сменить тему.

С разочарованным выражением лица Нейт начинает удаляться. Я делаю глубокий вдох, но остаюсь на месте. Пройдя несколько шагов, Нейт оборачивается и недоуменно глядит на меня.

– Ты идешь?

– Спроси еще раз, – прошу я.

– О чем? – прищуривается он.

– О моей маме.

– Хорошо. – Нейт подходит ко мне. – Ты считаешь свою маму еретичкой?

– Да, – отвечаю я. – Думаю, если когда-то мама и верила в Легион, то утратила свою веру задолго до Изгнания. Может, после Чистки или после смерти папы, а может, ее никогда и не было, этой веры. – Нейт молчит и лишь смотрит на меня ясными зелеными глазами, но меня уже не остановить, ведь, если отпер дверь, которую следовало держать запертой, нужно войти внутрь, что бы тебя там ни ждало. – Знаю, мне нельзя вспоминать о ней, и, наверное, она заслужила Изгнание – по тем правилам, по которым мы все здесь живем, но… Нейт, я считаю, что она не сделала ничего плохого. Раньше считала, а теперь – нет. Это ужасно, да?

К глазам вдруг подступают слезы. Отчасти из-за нарастающей паники: если я ошиблась в Нейте, то только что добровольно сдала себя с потрохами и сидеть мне в ящике до скончания веков. Но есть и другая, главная причина моих близких слез: неудержимая волна облегчения. Я так долго хотела высказать это вслух, что слова обрели физическую тяжесть и превратились в камень на шее.

Нейт подходит еще на шаг ближе.

– Нет, – вполголоса произносит он. – Это не ужасно, совсем не ужасно. Но пообещай мне, что ты больше никому не скажешь того, что сказала мне. Обещаешь?

– Обещаю, – киваю я.

– Вот и хорошо. Мунбим, другим Братьям и Сестрам доверять нельзя. Никому нельзя доверять, кроме меня.

– Ясно, – говорю я, однако эти слова и заключенная в них страшная правда пронзают меня, будто скальпель. Слезы вот-вот брызнут из глаз.

Заметив это, Нейт ободряет меня суровой улыбкой.

– Не плачь. Все будет хорошо.

– Как? – спрашиваю я, и голос мой дрожит. – Как вообще что-то может наладиться?

– Господь благ.

– Нейт, я в это не верю.

Ересь, шепчет мне внутренний голос, но не с осуждением, а почти с гордостью.

Нейт указывает на колючую проволоку поверх забора:

– Зачем она здесь?

– Чтобы внутрь не пробрался враг, – автоматически выпаливаю я.

Улыбка Нейта становится еще шире.

– Речь истинного Легионера. А если подумать?

– Не знаю, – говорю я, хотя на самом деле знаю. Просто хочу, чтобы он сам сказал это, потому что я боюсь.

– Чтобы мы не выбрались наружу, – произносит он. – Ты, я и все остальные.

Я недоверчиво качаю головой: пускай за годы, прошедшие после Изгнания моей мамы, я сделала точно такой же вывод, но убеждения, которые в меня вбивали с самой Чистки, слишком сильны, чтобы отринуть их за одно мгновение.

– Любой может покинуть Легион, если захочет, – упрямо говорю я. – Здесь никого не держат.

– В Лейфилд разрешается ездить только Эймосу, – напоминает Нейт. – Всем остальным покидать Базу запрещено. И когда в последний раз кто-то уезжал отсюда по своей воле?

– Сразу после Чистки.

– Правильно, – кивает Нейт. – Те, кто поддерживал отца Патрика. Думаешь, отец Джон сильно сожалел об их отъезде?

– После оглашения Третьего воззвания тоже многие уехали, – стою на своем я.

Нейт снова кивает.

– Люди, которые ясно дали понять, что не намерены подчиняться новому правилу, и которые почти наверняка создали бы проблемы, если бы остались. Не реши они сами покинуть Легион, отец Джон приговорил бы их к Изгнанию меньше чем через месяц, гарантирую.

– Но моя мама…

– Твоя мама была еретичкой. – Нейт морщится, выговаривая это слово. – Ее обвинили в отступничестве, только на самом деле преступление было не в этом.

– Как это? – хмурюсь я.

– Изгонять кого-то за вероотступничество – так себе идея, поскольку в этом случае вера – нечто такое, что можно утратить, – объясняет Нейт. – Если бы отец Джон знал, как переубедить твою маму и вернуть ее в ряды верных Легионеров, он сделал бы это любой ценой.

– Так почему же он не попытался? Из-за того, что она ему наговорила?

– А что она ему наговорила? – хмурит лоб Нейт.

Я молча гляжу на него. До меня доходит: я еще никому не рассказывала о том, чему стала свидетельницей в Большом доме в день Изгнания мамы. По сути, об этом знает лишь горстка людей: Пророк, Центурионы, Белла, Агава, Стар и я. Вот и всё – вот и все. Ну и мама, конечно. Только где она сейчас?

– Она заявила отцу Джону, что никогда не верила в него. Назвала его шарлатаном и стервятником, чья добыча – слабые и отчаявшиеся.

Нейт качает головой и присвистывает.

– Вот это да, – говорит он. – Неудивительно, что он постарался выгнать ее как можно быстрее.

– Он послал Эйнджела смотреть за ней, пока она собирала вещи. Велел проследить, чтобы она ни с кем не общалась.

Нейт строит гримасу.

– Ну еще бы. И это лишь подтверждает мои выводы. С точки зрения отца Джона, твоя мама представляла опасность. Для него было проще избавиться от нее.

– Какую опасность? – не могу уяснить я. – Она всегда держалась тише воды ниже травы.

– Ради тебя, Мунбим.

Что? Я в изумлении смотрю на Нейта.

– Но я не…

– Твоя мама не просто искала способ сбежать из Легиона. По словам отца Джона, в дневнике открыто упоминалось, что она намерена забрать с собой и тебя. А ты невеста Пророка, избранная самим Господом, и, когда придет время, должна стать его женой. Ты хоть представляешь, как бы он выглядел, если бы план твоей мамы увенчался успехом и она сумела вывезти тебя с Базы? Как это повлияло бы на авторитет отца Джона в глазах всех Братьев и Сестер?

– Она же сама хотела, чтобы я вышла за отца Джона, – говорю я. – Сама много раз предлагала ему обратить на меня внимание и радовалась, когда он объявил, что Господь избрал меня будущей женой Пророка. К чему все эти старания, если она планировала забрать меня с собой?

– Не знаю, – качает головой Нейт.

Чушь собачья. Знаешь, просто мне не говоришь.

– Почему я тебе не верю? – интересуюсь я.

– Мунбим, это правда, – отвечает Нейт. – Есть вещи, и немало, которых тебе лучше не знать, но, если бы мне что-то было известно о твоей маме, я бы обязательно сказал. Честное слово.

– Каких это вещей мне лучше не знать? – хмурюсь я.

Нейт молчит и смотрит сквозь сетку забора вдаль, на пустыню.

– Нейт, что ты имел в виду?

Не отрывая взгляда от линии горизонта, он спрашивает:

– Почему отец Джон так боится Внешнего мира?

– Потому что там опасно.

– Кто сказал?

– Отец Джон.

Нейт издает короткий смешок.

– Ну разумеется. А почему там опасно?

– То есть почему он говорит, что там опасно?

– Да.

– Потому что там обитают наши враги.

– Верно, – кивает Нейт. – Те, которые, как мы слыхали, при первой возможности похитят нас, замучают и убьют. Но скажи-ка, Мунбим, ты хоть раз видела каких-нибудь «врагов»? Не считая студентов, что глазеют на нас через забор?

– Нет, не видела. И я понимаю, к чему ты ведешь. Но чисто теоретически если бы они там были, то наверняка бы прятались?

– Возможно. – Нейт берется за проволочную сетку и дергает ее. – Однако, если верить отцу Джону, в арсенале прислужников Змея есть бомбы, танки и вертолеты, распыляющие горючее. Если так, думаешь, этот хлипкий заборчик их остановит?

– Вряд ли.

Нейт без слов пожимает плечами.

– Так что ты хочешь сказать? Что врагов не существует?

– Нет, – мотает он головой. – Я не стану убеждать тебя, что по ту сторону забора все нас обожают и что Внешний мир – это безмятежное райское место. Но отец Джон готовит Легион к битве, которую считает неизбежной, а такие планы имеют свойство самореализовываться.

– Не понимаю, – хмурю брови я.

Долгое мгновение Нейт пристально глядит на меня, потом улыбается.

– Прости, что-то я заболтался. Нам пора назад.

– Да все нормально, – говорю я, потому что не хочу, чтобы Нейт оборвал этот разговор, не хочу возвращаться к Семье; я хочу остаться здесь, где не нужно бояться каждого произнесенного слова и где на меня не смотрят как на дочь еретички.

– Все нормально? – повторяет за мной Нейт. – Не знаю, Мунбим, не знаю. В любом случае мы имеем то, что имеем, поэтому скажу тебе еще одну вещь.

– Давай.

– В подвале Большого дома есть помещение. Дверь в него всегда заперта.

– Комната, где Эймос хранит тренировочные винтовки, – говорю я. – Знаю.

– Там хранятся не только винтовки, но и много, много чего другого.

– Чего?

Нейт не отвечает и лишь смотрит на меня с легким прищуром, словно ждет, что я что-то скажу или сделаю.

– Так чего именно? – не отстаю я. – Говори.

Он медленно качает головой.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Во мне вспыхивает злость.

– Не надо так со мной, Нейт. Я не ребенок, и не тебе решать, что для меня достаточно, а что нет.

Его лицо озаряется широкой, искренней улыбкой.

– Я не имел в виду – для тебя. Мне пора возвращаться к работе на грядках. Ты идешь?

Я отвечаю не сразу. Во-первых, хочу побольше узнать о запертой комнате, а во‑вторых, еще не решила, обижаться ли на это его «достаточно», потому что Нейт определенно говорил не о себе. Однако по его лицу я понимаю, что сейчас он и вправду больше ничего не скажет, да и обижаться на Нейта я не могу, ведь вполне вероятно, что он мой единственный друг на всем белом свете.

– Ага, – вздыхаю я.

Нейт кивает, мы идем вдоль забора на север, и я стараюсь шагать с ним в ногу. Он расскажет о комнате в подвале в другой раз, думаю я. Обязательно расскажет. Мы же не расстаемся.

После

– Я не знал о Нейте, – говорит агент Карлайл. – В смысле, когда ты спросила меня о нем в первый раз. Так что я не обманывал.

– Видимо, придется поверить вам на слово? – улыбаюсь я.

– Надеюсь, у тебя получится.

Я пожимаю плечами. Спрашиваю:

– Так на кого он работал? На ЦРУ, как и вы?

Агент Карлайл качает головой.

– Нет, он был из БАТОВ. Знаешь, что это?

Киваю. Спецслужба из расстрельного списка отца Джона.

– Бюро по контролю за алкоголем, табаком, оружием и взрывчаткой.

– Точно, – подтверждает агент Карлайл. – Нейта внедрили в Легион после перехвата посылки в Лаббоке. Об этом знали человек пять, не больше.

– А отец Джон среди них был?

– Досье Нейта засекречено, – говорит агент Карлайл, – но я общался с одним из сотрудников его отдела. Они полагают, что Джон Парсон об этом не догадывался. Рабочая версия такова: он назначил Нейта Центурионом без какой-либо задней мысли, а в шпионаже обвинил, только чтобы не потерять лицо, когда тот отказался от должности. Парсон не дал бы Нейту ночи на размышления, если бы в чем-то подозревал.

– Думаю, они правы, – соглашаюсь я и поджимаю губы.

Агент Карлайл кивает.

– Получается, я его и не знала? Настоящего Нейта? Человек, которого я считала своим другом, оказался фальшивкой.

– Это не так, – качает головой агент Карлайл. – Внедренных агентов учат создавать образ, почти не отличающийся от их собственной личности. Когда ты не притворяешься кем-то другим, то выглядишь гораздо убедительнее. Поэтому человек, с которым ты дружила, был вполне реальным.

– Его на самом деле звали Нейтом Чилдрессом?

– Да.

– Повидаться с ним мне, конечно, не разрешат?

Доктор Эрнандес морщится.

– Мы пока не достигли того этапа…

– Забудьте, – перебиваю я и опять обращаюсь к агенту Карлайлу: – Если снова будете разговаривать с коллегами из отдела Нейта, попросите их поблагодарить его за все, что он для меня сделал. Передайте, что я ему признательна.

– Договорились, – отвечает агент Карлайл. – Можешь на это рассчитывать.

– Спасибо.

– Как по-твоему, зачем Нейт завел с тобой беседу о врагах Легиона и запертой комнате в подвале? – интересуется доктор Эрнандес.

– Не знаю, – медленно качаю головой я. – Я много думала об этом, особенно после его побега. Мне кажется, это снедало его изнутри, и он просто больше не мог молчать. И еще мне приятно считать себя единственной, кому Нейт доверял настолько, чтобы сказать об этом. Но в целом… не знаю.

– Он сильно рисковал, – замечает агент Карлайл.

Я равнодушно пожимаю плечами.

– Он знал, что я никому не разболтаю. По крайней мере, надеюсь, что знал. Мне ведь тоже грозили бы неприятности.

– Такие же серьезные, как ему?

– Нет. Но нам обоим мало не показалось бы.

– Полагаешь, он доверял тебе, потому что видел твои собственные сложности с верой? – задает вопрос доктор Эрнандес.

– Вполне может быть, – соглашаюсь я. – Но я не знаю, что видел Нейт.

Доктор Эрнандес кивает и делает быструю пометку в блокноте.

– Ты готова продолжать разговор? – спрашивает он. – Если что, можем остановиться.

Качаю головой.

– Я хочу договорить до конца.

– Отлично, – улыбается мне агент Карлайл. – Расскажешь нам, что произошло на следующий день после твоего звонка в Управление шерифа? Семнадцатого числа.

Спокойно, шепчет внутренний голос. Все в порядке. Все будет хорошо. Ничего не бойся.

– В день пожара, – уточняю я.

Мои собеседники кивают. Все будет хорошо.

Я набираю полную грудь воздуха. Открываю глаза. Начинаю рассказ.

До

Я иду по двору и неожиданно слышу странный звук.

Пока все доедали завтрак в Холле Легионеров, я отправилась к Хани – подбодрить ее, дать знать, что я о ней не забыла, – но не успела я сказать и пары слов, как за моей спиной вырос Эймос. Мрачный, словно туча, он оттащил меня в сторону. Прежде чем его тяжелая рука легла мне на плечо, я успела услышать от Хани: «Привет», и, пускай голос ее был совсем слабым и скрипучим, точно горло изнутри заржавело, я хотя бы знала, что она жива.

– Ты совсем глупая, да? – прошипел Эймос. – Хочешь все усугубить?

Я сбросила его руку со своего плеча.

– Я разговариваю со своей Сестрой. Это не запрещено.

– Твоя Сестра наказана за ересь. Поговоришь с ней после того, как она искупит вину перед Господом, и не раньше.

– И по-твоему, это нормально? – От гнева мое лицо начал заливать жар. – Нормально, да?

– Господь благ, – прорычал Эймос. – А теперь убирайся отсюда ко всем чертям и скажи спасибо, что я не счел нужным доложить о тебе Пророку.

Несколько долгих секунд я смотрела на него, чувствуя, как в висках пульсирует ярость, потом резко развернулась и зашагала прочь, в сторону двора.

Звук, который я слышу, отдаленный и глухой. Грунтовая дорога от главных ворот до шоссе три километра длиной, но при определенном направлении ветра до Базы порой долетает гул далеких моторов. Машин нам не видно, так как дорога петляет меж двух пологих холмов, заслоняющих пейзаж с юга, и я люблю угадывать, кто там проезжает: грохочущие фуры, которые мы провожали взглядами, когда вылазки в Город еще не были под запретом, или желтые школьные автобусы с ребятней, или это едут семьи в легковушках и трейлерах, громко распевающие под музыку из радиоприемника. В первые мгновения мне кажется, что звук издает один из таких авто. Я застываю посреди двора и, напрягая слух, вглядываюсь в даль за воротами. Шум напоминает рокот двигателя, а несколько секунд спустя я понимаю, что он становится громче.

Несколько моих Братьев и Сестер, как и я, останавливаются на полпути. С виду никто особо не озабочен, никто ничего не говорит, но все внимательно слушают. Все. На крыльце Большого дома я замечаю Беллу с ребенком на руках, а рядом с часовней – Джейкоба Рейнольдса: прищурившись, тот смотрит на юг.

Шум неуклонно нарастает, и вот уже земля под ногами начинает вибрировать. Иногда – крайне редко – кто-то из местных подъезжает к главным воротам, чтобы своими глазами увидеть «чокнутых» из Легиона Господня, однако этот звук отличается от тарахтения мотора легкового авто или пикапа. Он мощнее. Гораздо мощнее.

Волоски у меня на коже приподнимаются, в желудке вдруг возникает пустота, как будто я неделю голодала. Мой взгляд прикован к первому повороту на грунтовой дороге, примерно в ста метрах от ворот.

Раннее утро, тепло и безветренно. Кажется, будто все встало на паузу, будто целому миру велено взять десятиминутный перерыв. А потом из-за поворота появляется нечто огромное и черное, и все одновременно начинают куда-то бежать и кричать.

Эта штука очень похожа на танки, которые я видела по телевизору до Чистки, когда нам еще разрешали смотреть фильмы: шесть гигантских колес, и на них прямоугольная металлическая коробка с торчащим спереди длинным дулом и круглой башенкой наверху. Махина медленно ползет по грунтовке, ревя двигателем и изрыгая дым, и ее громыхающее приближение вызывает жуткое ощущение неминуемой беды. Джейкоб торопливо ковыляет по двору и орет во всю глотку; народ бежит врассыпную. Парадная дверь Большого дома распахивается, на крыльцо широким шагом выходит отец Джон, его лицо перекошено от недовольства. Я успеваю заметить, как он вытаращивает глаза, после чего скрывается в доме. В следующий миг по двору разносится его громогласный приказ вооружаться.

Моя кожа покрывается мурашками. «Вооружайтесь». Я думаю о винтовке AR‑15, которую выдал мне Эймос. Она лежит на моей прикроватной тумбочке, заряженная и готовая к использованию.

Танк останавливается перед главными воротами, и я вижу, как позади него из-за поворота выезжает вереница машин. Черные микроавтобусы с аббревиатурой «БАТОВ» на бортах, бело-красные кареты скорой помощи, темно-зеленые джипы и с полдюжины черно-белых легковых авто. Одна из легковушек поворачивается боком, я читаю надпись на дверце, и у меня останавливается сердце. «УПРАВЛЕНИЕ ШЕРИФА ОКРУГА ЛЕЙТОН».

Я словно парализована. Не могу дышать. Просто стою и смотрю на надпись, пораженная одной-единственной чудовищной мыслью: это сделала я.

Вокруг меня хаотично носятся люди. Я слышу сбивчивые крики, кажется детские, но, заставив себя обернуться, вижу Люка, вылетающего из Двенадцатого корпуса с автоматом Калашникова, и безумный восторг на его лице выводит меня из оцепенения.

Я бегу к нему и кричу, чтобы он опустил оружие, а тем временем крышка на башенке танка открывается, и оттуда высовывается темная фигура – федерал. Он держит рупор, и я еще далеко от Люка, когда Базу облетает усиленный громкоговорителем голос.

– Члены Святой церкви Легиона Господня, – взывает он к нам. – У нас есть ордер на арест Джона Парсона, а также ордер на обыск данной территории. Оба ордера выданы федеральными властями в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом и подписаны окружным судьей Лейтона Уорреном Хартфордом. Просьба всем выйти на центральную площадку с поднятыми руками.

Я несусь к Люку, а он вдруг резко останавливается на краю двора и вскидывает АК‑47 на плечо. «У него автомат!» – вопит кто-то, и я опять кричу ему опустить оружие, потому что знаю, кто эти люди и зачем они здесь, а я же не этого хотела, о Господи, я же совсем не этого хотела!

Из дула АК‑47 вырываются язычки пламени – Люк жмет на спусковой крючок. Тихое безветренное утро вспарывают оглушительные выстрелы, металлическая барабанная дробь. Из-за главных ворот раздается короткая автоматная очередь; взметая пыль, пули бьют в землю рядом с Люком. Но его там уже нет, он мчится к часовне и скрывается за углом. Двор наполняют испуганные крики и вопли ярости, и, пока я смотрю на изрытый пулями клочок земли, где стоял Люк, гром стрельбы накрывает меня со всех сторон, как будто весь мир наполнился летающим свинцом.

Я бросаюсь на землю и обхватываю голову руками. Слышу, как вокруг меня пули вгрызаются в асфальт, и вдалеке – чуть ли не в другом округе, если не штате – усиленный рупором голос федерала раз за разом повторяет: «Прекратить огонь!», однако оглушительный грохот не только не прекращается, но даже не ослабевает.

Я кое-как поднимаюсь и в панике обвожу взглядом широкое пространство Базы. Часть Братьев и Сестер укрылись за постройками, деревьями и сельскохозяйственной техникой. Один-два человека застыли на месте – глаза зажмурены, на лицах выражение ужаса, – но большинство выпускают автоматные очереди по главным воротам. Поверх стрельбы слышны крики, и я не могу отличить крики боли от воплей буйного ликования, ведь Последняя битва в конце концов началась.

Пригибаясь как можно ниже, я уношу ноги со двора. Добравшись до Восьмого корпуса, отваживаюсь бросить взгляд на юг и вижу, как четверо федералов вытаскивают через дыру в заборе обмякшую темную фигуру, яростно подавая знаки одной из карет скорой помощи. Федерал на танке по-прежнему орет в рупор, требуя прекратить огонь, но никто не обращает на него внимания. Все кричат, палят, повсюду царит дикий хаос. Я отрываю глаза от ворот и ныряю за угол Восьмого корпуса, в любой момент ожидая получить удар в спину, увидеть, как на сухую землю брызнет моя собственная кровь.

Шмыгаю через узкий проход к Девятому корпусу, распахиваю дверь, мчусь по коридору и под свист пуль, прошивающих стены, залетаю в свою комнату. Винтовка лежит на прикроватной тумбочке, но я даже не смотрю на нее, когда опускаюсь на четвереньки и заглядываю под кровать. Вытаскиваю неприбитую половицу, хватаю целлофановый пакетик с мастер-ключом, вскакиваю на ноги. Бегу назад и открываю дверь на улицу, но град пуль разносит дверной косяк, и я с визгом юркаю обратно в коридор и сжимаюсь в комочек на полу.

Осыпаемая дождем из щепок, ползу к распахнутой двери. Снаружи воздух уже пропитался дымом и густым, едким запахом пороха. Шум немилосердно бьет по ушам – бесконечная какофония разрывов и сухой треск пуль. Принимаю низкую стойку, делаю глубокий вдох и вываливаюсь из двери. Как только мои ноги касаются земли, несусь на север, к металлическим контейнерам, вытянувшимся в ряд у забора.

Это все я, это моих рук дело. Я запустила этот кошмар и уже никак не могу его остановить, но кое-что мне все-таки под силу. Я могу сделать так, чтобы Хани не умерла как зверь, заточенный в клетку.

Огибая двор по краю и стараясь держаться кромки асфальта, я преодолеваю половину пути, и тут из открывшейся двери Большого дома снова появляется отец Джон: лицо пылает праведным гневом, в руках винтовка М4.

– ЦЕНТУРИОНЫ, КО МНЕ! – громогласно командует он. – ДЕТИ – К АГАВЕ! БРАТЬЯ И СЕСТРЫ МОИ! СРАЖАЙТЕСЬ ДО КОНЦА! ЧАС ПОСЛЕДНЕЙ БИТВЫ ПРОБИЛ!

По Базе прокатывается волна всеобщего рева, интенсивность перестрелки тоже нарастает – воздух, кажется, почти полностью состоит из пуль, а мою голову как будто зажали в тиски. Тем не менее есть одна мысль, которая все же пробивается сквозь чудовищный грохот; она преследует меня на бегу, холодная и неотвратимая, как снежная буря. Нам конец. Ты всех нас убила.

После

– Я прослушал все аудиозаписи, сделанные тем утром, – говорит агент Карлайл. – В них четко слышен приказ Джона Парсона всем Легионерам сражаться до конца.

У меня саднит горло, но я нахожу в себе силы кивнуть и наливаю в стакан воды из кувшина.

– Готова продолжать? – спрашивает доктор Эрнандес. – Если тебе нужен перерыв, мы, разумеется, подождем.

Я осушаю пластиковый стаканчик и качаю головой.

– Не надо перерыва. Я хочу закончить.

Доктор Эрнандес устремляет на меня долгий взгляд.

– Ладно, – кивает он. – Не торопись. Ты справляешься на отлично.

До

Я готовлюсь пересечь открытый участок, чтобы добраться до контейнеров, когда передо мной из клубов дыма вырастает Джейкоб Рейнольдс. Он вооружен до зубов, в глазах безумный блеск. Я бросаюсь вправо, взметая рыжую пыль, и со всех ног мчусь к торцу часовни. Едва я добегаю до угла, как пули бьют в белую стену, оставляя дыры, и я оскальзываюсь на повороте. Падаю на бок – правую ногу пронзает кинжальная боль; пытаюсь встать, однако нога подворачивается и я, сложившись пополам, с громким стоном грохаюсь опять. Обеими руками колочу себя по бедру, чтобы восстановить чувствительность, и в награду получаю ощущение, как будто всю ногу снизу доверху облепили огненные муравьи. Боль просто нестерпима, и пару жутких мгновений я жду, что меня сейчас вывернет, однако затем снова поднимаюсь, и нога худо-бедно мне служит.

Ковыляю вдоль торцевой стены часовни мимо арочных окон. В какой-то момент краем глаза улавливаю движение внутри здания. Останавливаюсь, всматриваюсь через стекло. Люк пятится по проходу между рядами деревянных скамей, поливая и их, и пол желтоватой жидкостью из красной пластиковой канистры. У двери, ведущей во двор, отшвыривает канистру и достает из кармана джинсов коробок спичек.

Внезапно – как пощечина – до меня доходит его замысел. Я барабаню по стеклу кулаками, выкрикиваю имя Люка, а он тем временем чиркает спичкой и подпаливает от нее весь коробок. Люк поднимает глаза, и у меня внутри все холодеет, потому что его ухмылка – едва ли не самое отвратительное, что я видела в жизни.

– ГОСПОДЬ БЛАГ! – ревет он, буравя меня взглядом. Бросает горящий спичечный коробок в проход и скрывается за дверью.

Все вдруг становится желтым. Раздается звук, по громкости равный тысяче громовых раскатов. Мои ноги отрываются от земли, окна часовни выстреливают градом летящих осколков, из проемов вырывается пламя. Воздух раскален до предела, и я катаюсь по сухой земле в полной уверенности, что горю. Я не могу не гореть, потому что все вокруг объято чудовищным жаром.

Крики и вопли опять нарастают, заглушая стрельбу, а когда я, с опаленными волосками на руках и звоном в ушах, встаю, крыша часовни разламывается надвое. Гудящее пламя взметается вверх, растекается в стороны, отправляя в небо вихрящиеся столбы черного дыма. Горелые обломки древесины сыплются на плоские крыши, и я не успеваю даже вздохнуть, как уже полыхает, кажется, половина Базы.

Кашляя и отплевываясь, я отшатываюсь от огненного ада и пытаюсь привести мысли в порядок. Кто-то хватает меня за плечи и разворачивает на сто восемьдесят градусов. Я убеждена, что это Люк, что сейчас он застрелит меня из своего «калашникова», и никто никогда об этом не узнает, но нет, это не Люк, а Стар. Выпучив глаза, она сжимает в руках винтовку М16 размером с нее саму.

– Почему ты не сражаешься? – кричит мне она. – Мунбим, этот день настал! Последняя битва!

– Где твои дочки? – сипло каркаю я. – Где твои девочки, Стар?

– Агава увела всех детей в западные бараки, – отвечает Стар. – Там они пересидят в безопасности, пока мы не одержим победу. Идем со мной, Мунбим, будем биться за Господа вместе.

Я качаю головой и отступаю на шаг. Стар глядит на меня в полном недоумении, потом вскидывает винтовку и целится мне в грудь. Мир останавливается.

Жар огня угасает, стрельба глохнет, и даже дым как будто бы неподвижно повисает в воздухе в тот момент, когда мое сердце замирает. Ведь, заглянув в глаза Стар, я не вижу ту женщину, которая по большей части была ко мне добра, которая души не чаяла в своих детях, любила своих Братьев и Сестер. Я вижу звериный взгляд чужого мне человека. Кого-то, кого не узнаю.

– Не надо… – лепечу я. – Стар… пожалуйста…

Она таращится на меня, уверенно сжимая оружие. Я жду, что перед глазами вот-вот промелькнет вся моя жизнь – так ведь обычно бывает, когда умираешь, но ничего не мелькает и вообще ничего не происходит, однако в конце концов Стар отдергивает винтовку в сторону и молча исчезает в дыму. Я стою как пригвожденная, пока воображение не рисует мне мертвую Хани на полу ящика, а внутренний голос не требует встряхнуться и прийти в себя. Я делаю несколько глубоких вдохов, потом поворачиваю на север и вбегаю в сгущающиеся клубы дыма.

В ноге по-прежнему простреливает боль, однако я могу на нее наступать, и остальное сейчас не важно. Вдали темнеет ряд контейнеров. Направляясь к ним, я отваживаюсь оглянуться через плечо.

Огонь распространяется по иссохшей земле быстрее текучей воды, воспламеняя все, что попадается на пути, а из-за клубов дыма трудно что-либо разглядеть. Темные силуэты Чужаков скользят вдоль забора, но я не могу определить, на Базе они уже или еще нет. Стрельба не прекращается ни на секунду, от постоянного грохота звенит в ушах.

Я иду к единственному занятому контейнеру и огибаю его так, чтобы оказаться со стороны дверцы. Достаю из кармана целлофановый пакетик, вскрываю его и стискиваю в ладони мастер-ключ. Приближаясь к дверце, зову Хани, громко сообщаю ей, что все хорошо и будет еще лучше. Вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю. На какую-то миллисекунду он застревает, но потом навесной замок открывается и падает на землю. Дверца ящика со скрежетом открывается, и я всматриваюсь в темноту, потому что не знаю, что еще сделать. Ящик пуст.

Я разворачиваюсь и пытаюсь всмотреться в плывущие облака дыма. Часовня превратилась в бушующую геенну; я замечаю смутные тени моих Братьев и Сестер, снующих туда-сюда и стреляющих по целям, неразличимым с того места, где я стою. Я не вижу Хани. Ее нигде нет.

Заслышав приближающиеся шаги, я вдруг понимаю, что, скорее всего, являюсь единственным безоружным существом в радиусе пяти миль, не считая детей, укрывшихся в западных бараках. Оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить появившуюся из-за дымовой завесы Беллу с черным пистолетом в руке.

– Мунбим, что ты делаешь? Почему не…

– Где Хани? – перебиваю я.

– Не твое дело! – кричит Белла, гневно сверкая глазами. – Почему ты не защищаешь свою Семью? Где твое…

– Говори, где она! – кричу я. – Говори немедленно!

Глаза Беллы расширяются, она поднимает к груди пистолет, но я уже двигаюсь, потому что дважды нацеливать на меня оружие за пять минут – это уже слишком. Я бью Беллу по запястью. Удар отдается по всей руке до плеча, Белла стонет, пистолет падает на землю. Я делаю шаг вперед и толкаю ее в грудь. Она пятится, теряет равновесие и шлепается на спину. Я подхожу к ней со стиснутыми кулаками – из-за того, что боюсь, и из-за бурлящего в крови адреналина. По-моему, еще никогда в жизни я не испытывала такой злости, как сейчас, я, нахрен, просто в бешенстве. Хватаю пистолет и целюсь Белле прямо в сердце.

– Где она? – рычу я. – Повторять вопрос не буду!

– Эймос ее выпустил… – В широко распахнутых глазах Беллы плещется страх. – Наверное, он отвел ее к остальным.

– В западные бараки?

Белла кивает. Без лишних слов я оставляю ее лежать на земле и бегу туда, откуда пришла.

Я мчусь через двор – из глаз текут слезы, сердце бешено стучит в груди. От грохота выстрелов едва не лопаются барабанные перепонки, я слышу – на самом деле слышу – свист пуль, низкий, протяжный гул, напоминающий жужжание насекомых в ускоренной записи, однако я не сбавляю скорость и не меняю направления. Часовня полыхает, и огонь уже не потушить – крыша объята ревущим пламенем, от нее в небо поднимается грибовидный столб черного дыма; усиленный динамиками голос федерала разносится по всей Базе, на оглушительной громкости повторяя один и тот же приказ: «БРОСАЙТЕ ОРУЖИЕ, ПОДНИМИТЕ РУКИ И МЕДЛЕННО ИДИТЕ ВПЕРЕД!» Его никто не слушает, ни другие федералы, ни – уж это точно – кто-либо из моих Братьев и Сестер.

Издалека, от главных ворот, в мою сторону с рокотом ползет танк – сминает тонкую проволочную сетку, взрыхляет сухую пустынную почву. Сквозь тарахтение моторов и нескончаемую пальбу я различаю стоны боли и крики о помощи, но велю себе двигаться дальше: мой взгляд устремлен на деревянные постройки в западной части Базы.

Обо что-то спотыкаюсь. Ноги заплетаются, я распластываюсь на потрескавшемся асфальте. От удара плечом о землю меня пронзает дикая боль, но я стискиваю зубы, встаю и оглядываюсь: на что же я налетела?

Элис лежит на спине, прижимая руки к животу. Рубашка вся красная, вокруг на земле – лужа крови; невозможно, чтобы столько крови вытекло из одного человека. Тем не менее Элис еще жива. Взор затуманен, однако ее глаза находят мои. Нет сил описать то выражение, с которым она на меня смотрит. В ее взгляде сквозит боль, чудовищная боль, шок, страх и что-то вроде недоумения, словно Элис пытается понять, как вообще так вышло.

Я держу зрительный контакт. Мне хочется остаться с Элис, быть с ней и говорить, что все будет хорошо, что она поправится, но все совсем нехорошо, все ужасно, и я сознаю, хоть и не разбираюсь в огнестрельных ранах, что Элис уже не поправится. Я почти не сомневаюсь, что она при смерти.

Я гляжу на нее, теряя драгоценные секунды – та часть моего мозга, которую еще не отшибло, в панике сигнализирует мне об этом, – потом разворачиваюсь и бегу к западным баракам. Глаза Элис расширяются, но гнева в них нет. Кажется, она понимает, что я должна сделать. Во всяком случае, так я себе говорю.

Из клубов дыма появляется фигура, я резко торможу и вскидываю ладони, однако выясняется, что это не боец из отряда федералов – эти вооружены, экипированы черными шлемами и защитными очками, – а Эймос. Глаза у него воспаленные и опухшие, одна рука безвольно повисла, в другой, здоровой, пляшет пистолет.

– Где отец Джон? – хриплым, надтреснутым голосом спрашивает он. – Ты его видела?

Я качаю головой и пытаюсь прошмыгнуть сбоку, но он хватает меня за предплечье и притягивает к себе.

– Где он? Где Пророк? – скрежещет Эймос.

– Не знаю! – кричу я, ведь танк уже во дворе, перестрелка усилилась, а пожар стремительно перекидывается с одной постройки на другую.

Я изо всех сил толкаю Эймоса, он отшатывается и нацеливает на меня пистолет, но я не стою на месте. За моей спиной слышатся выстрелы, однако ни один из них не достигает цели, и вот я уже скрываюсь за завесой дыма.

В тот же миг становится трудно дышать; я зажимаю ладонью рот и нос, но густой ядовитый дым просачивается между пальцев, и я начинаю кашлять. На бегу я повсюду замечаю поверженные тела моих Братьев и Сестер, темные фигуры, которые мне приходится огибать то слева, то справа. Некоторые еще шевелятся – пытаются ползти или дергаются, точно в припадке, но таких мало. Большинство лежат недвижно.

Передо мной выступают из мглы западные бараки, их стены и плоские крыши увиты клубами едкого дыма. Сзади безостановочно гремят выстрелы, и пуль, рассекающих воздух, так много, что мной владеет уверенность: рано или поздно неизбежное случится. Но главное для меня – успеть отпереть двери, а остальное неважно. Совсем неважно.

Я кое-как продираюсь сквозь самую гущу дыма и двигаюсь к ближайшему бараку, на ходу вытаскивая из кармана мастер-ключ. Хватаю висячий замок, слышу какое-то шипение и долю секунды не могу сообразить, что произошло, пока внутри меня не взрывается боль. Пытаюсь отдернуть руку, и почти вся кожа на моей ладони остается приваренной к металлу замка. Я падаю на колени, прижимая изувеченную левую кисть к животу, с губ срывается воистину нечеловеческий вопль. Она захлестывает меня. Она – это боль. Кажется, будто руку держат в банке с кислотой, и, пока сознание силится осмыслить эту пытку, все остальное отступает на задний план: вонь дыма, жар огня, треск выстрелов. Со всех сторон наползает серый туман; он словно бы гасит остроту восприятия моих органов чувств. А потом я ощущаю толчок в спину, лечу вверх тормашками и оказываюсь на земле.

Надо мной стоит один из федералов – лицо скрыто за маской, зияющее дуло пистолета смотрит мне в переносицу.

– Руки подними, чтобы видны были! – Голос явно мужской. – Покажи руки!

Я поднимаю над головой дрожащие ладони.

– Пожалуйста, – сиплю я. – Там дети. В бараках дети. Прошу вас.

– Заткнись! – рычит он. – Ни звука!

– Прошу, – повторяю я. – Они там, в бараках. Вы должны им помочь.

Федерал окидывает взглядом строения. Меня мутит, кружится голова, и я чувствую, что от боли, полыхающей в кисти, вот-вот потеряю сознание, но заставляю себя не закрывать глаза, заставляю слабеющий разум сосредоточиться на темной фигуре, что нависает надо мной.

– Замки, – шепчу я и протягиваю солдату мастер-ключ. – Пожалуйста…

Силы мне изменяют. Федерал смотрит на бараки. Затем на меня. И снова на бараки.

– Вот дерьмо! – восклицает он, выхватывает у меня ключ и поворачивается к двери. На моих глазах он берет замок обтянутой перчаткой рукой, вставляет ключ в замочную скважину, и на какое-то жуткое мгновение я задаюсь вопросом: а вдруг все это лишь напрасная трата времени, вдруг есть замки, которые нельзя отпереть даже мастер-ключом? Но вот цилиндрик повернулся, и замок с щелчком открывается. Федерал распахивает дверь, потянув ее на себя, и наружу толпой вываливаются мои Братья и Сестры – они кашляют, отплевываются, из покрасневших глаз текут слезы.

– Идите к главным воротам, – с трудом выдавливаю я. – Держитесь вместе. Поднимите руки.

В задних рядах я вижу Хани, и грудь наполняет чувство, моментально заглушающее боль в обожженной ладони. Веки у нее опухли, она бледна, однако губы сжаты, подбородок вздернут, выражая знакомую решимость, и, по крайней мере, она жива. Я сомневалась, что увижу ее живой.

Она выводит последних напуганных, плачущих малышей на свободу и ведет их на юг, в сторону главных ворот. Федерал бежит к следующему бараку, при помощи рации вызывая подкрепление, и внутри у меня как будто что-то лопается – облегчение до того велико, что ощущается почти физически. Оно вдыхает новую жизнь в мои измученные мышцы, и я кое-как принимаю сидячее положение.

Дети пробираются по двору, послушно вскинув вверх ладошки. Внезапно вокруг них возникает суматоха: федералы выскакивают из-за пелены дыма, подхватывают моих Братьев и Сестер на руки и выносят через широкие бреши в сетчатом заборе. Малыши хнычут и зовут родителей, и мое сердце разрывается от жалости, однако они живы, живы, и важнее этого нет ничего. Это единственное, что имеет значение сейчас, когда мир объят огнем.

Я слышу вопль – такой громкий и пронзительный, что прорывается сквозь гром стрельбы и рев адского пламени, – и невольно поворачиваю голову. Неподалеку от полыхающих руин часовни двое федералов схватили Люка, его держат сразу и за руки, и за ноги. Он бешено отбивается, рычит и требует поставить его на землю, отпустить к остальным, дать Вознестись.

Его голос, полный ярости, религиозного пыла и неистовой, отчаянной паники, – последнее, что я слышу перед тем, как меня накрывает темнота.

После

Я умолкаю, и в кабинете еще долго висит тишина. Я чувствую себя опустошенной, как будто использовала всю энергию до последней частички, однако это не плохо, просто странно. Я не знаю, что делать дальше, но, наверное, именно так ощущается свобода.

– Не представляю, как ты смогла пройти через все это, – тихо произносит доктор Эрнандес. Он смотрит на меня так пристально, что мне делается слегка не по себе. – Я считаю, ты потрясающая девушка, Мунбим. То, что ты только что совершила, твой откровенный рассказ – это просто невероятная смелость, от которой у меня захватывает дух.

– И только-то? – Убогая шутка, но психиатр улыбается.

Агент Карлайл, напротив, совершенно серьезен.

– Твое мужество не подлежит сомнению, – говорит он. – Тем не менее, как бы неприятно мне ни было, боюсь, я обязан вернуться к давнему вопросу. Тогда я не стал давить, но сейчас мне нужен ответ. Ты по-прежнему придерживаешься версии, что не заходила в Большой дом во время пожара?

– Это не версия, – возражаю я, – а чистая правда.

Агент Карлайл прищуривается, но в его взгляде нет гнева, лишь разочарование.

– Тогда давай разбираться. Ты знала, что за утро семнадцатого числа было отснято почти двести часов видео?

– Нет.

– На агентах, производивших захват и обыск, были нагрудные камеры. На каждом транспортном средстве – как минимум по одному видеорегистратору. Мы тщательно проанализировали все кадры и сумели составить четкую визуальную картину происходившего, запечатленную с разных углов. По этой причине я могу с абсолютной уверенностью утверждать, что Хани не выходила из западного барака после того, как агент Джефферис отпер дверь твоим мастер-ключом. Она с поднятыми руками вышла из главных ворот четырьмя минутами раньше, и в тот момент, когда освободили других детей, парамедики уже оказывали ей помощь.

– Я видела, как она выходила, – настаиваю я.

– Нет, Мунбим. Ее там не было.

– Видела, – повторяю я, чувствуя себя ребенком, упрямо цепляющимся за ложь даже после разоблачения, однако ничего лучше в голову мне не приходит. Все прочее я им рассказала, хотя для этого мне пришлось перебороть себя и свой страх. Осталась лишь одна тайна, и раскрыть ее я не могу. Не могу.

Агент Карлайл молча смотрит на меня.

– Я ее видела, – снова повторяю я. – И меня не волнует, верите вы мне или нет.

– Хорошо, хорошо, – вмешивается доктор Эрнандес. – Давайте постараемся сохранять спокойствие. Лишняя агрессия ни к чему.

– Я спокойна, – говорю я.

– Я тоже, – произносит агент Карлайл. – Мунбим, на одной из записей совершенно ясно видно, как ты целишься пистолетом в Беллу.

– Я вам про это рассказывала.

– Рассказывала. По твоим словам, Белла осталась лежать на земле, а ты направилась к западным баракам, чтобы выпустить запертых детей.

Киваю.

– Так я и сделала.

Агент Карлайл качает головой.

– Нет, не так. Ты действительно пошла к западным баракам, но не сразу. Камера четко зафиксировала, что, расставшись с Беллой, ты вошла в Большой дом и провела там почти шесть минут.

– Неправда. – Я начинаю повышать голос. – Сколько раз можно повторять?

– Мунбим, – обращается ко мне доктор Эрнандес. – Я понимаю твое желание защитить себя, в самом деле понимаю. Однако я надеялся, что мы достигли точки доверия.

– Я говорю правду, – упорствую я. Лицо горит, а руки начинают трястись. Хоть бы они не заметили. – Но спасибо, что пытаетесь вызвать у меня чувство вины. Большое спасибо.

Доктор досадливо морщится, его щеки розовеют, как я полагаю, от смущения.

– Я могу принести сюда экран и показать тебе запись, – говорит агент Карлайл. – Может, это освежит твою память?

– Не нужны мне ваши записи, – мотаю головой я.

– Значит, ты не хочешь рассказать, что произошло в Большом доме?

Я делаю глубокий вдох.

– Я не знаю, что произошло в Большом доме. Потому что не входила туда.

– А я убежден, что входила, – возражает агент Карлайл. – Точнее, это факт. Поэтому мне любопытно, что же ты от нас скрываешь.

Пожимаю плечами. Мне нечего на это сказать. Доктор Эрнандес подается вперед.

– Пожалуй, на сегодня закончим. Мунбим, мы знаем, как все это для тебя тяжело, и я бы ни в коем случае не хотел, чтобы ты думала, будто мы не ценим твою честность или отвагу. Мне кажется, крепкий ночной сон и некоторое количество времени, чтобы привести мысли в порядок, пойдут на пользу всем нам.

– Согласен, – кивает агент Карлайл. – Продолжим утром. Возможно, завтра мы что-то увидим в ином ракурсе.

– Отлично, – говорю я, хотя особого смысла в решении не вижу, ведь я обдумывала все это куда дольше, нежели они, и несколько часов ничего не изменят.

Доктор Эрнандес собирает свой портфель, и оба мужчины направляются к двери. Прежде чем отпереть дверь, агент Карлайл оглядывается, и выражение его лица поражает меня в самое сердце. Это не гнев и даже не разочарование, а сочувствие. Агенту Карлайлу меня жаль.

Дверь закрывается, я вперяю взгляд в стену, пытаясь унять сумасшедшее сердцебиение. Они не знают, твержу я себе. Вот и хорошо. Они не знают и никогда не узнают, если только ты сама им не расскажешь. Поэтому стой на своем.

Это вам не телефонный звонок в Управление шерифа, скрывая который, я, как оказалось, ошибалась насчет масштаба грозящих мне неприятностей. Если они выяснят, что я делала в Большом доме, мне отсюда не выйти. Никогда.

Я сижу за письменным столом и сознательно заставляю себя рисовать что-то другое, помимо утесов, моря и голубого домика. Я пытаюсь нарисовать Нейта – такого, каким его помню.

Кажется, буквально вчера он разбудил меня посреди ночи, чтобы передать мне телефон и ключ и сказать, что уходит, но в моей голове, видимо, творится что-то странное, потому что я не могу вспомнить, как он выглядел.

Я была уверена, что больше никогда не увижу Нейта, так, может, мое подсознание сочло, что сохранять его образ нет смысла, что поддерживать воспоминания о нем слишком больно? Я карябаю карандашом по бумаге, пытаясь каким-то волшебством сотворить картинку из воздуха: благородные очертания лица, зелень глаз, красивые полные губы, обычно приоткрытые в улыбке, от которой у меня все плавилось внутри.

С первой попытки получается вообще не похоже, поэтому я сминаю листок и с досадой отбрасываю в сторону. Второй и третий дубли не лучше, и я уже чувствую, как в душе начинают разгораться первые угольки злого разочарования. Однако на четвертом рисунке уже кое-что просматривается. Это всего-навсего беспорядочное нагромождение штрихов, и все же в центре, если взглянуть с правильной стороны, можно увидеть изгиб подбородка Нейта, резкие контуры нижней челюсти. Я позволяю карандашу скользить по бумаге, пытаюсь изобразить глаза Нейта и всегдашнюю теплоту его взгляда, но мозг отказывается мне помогать. Он возмущенно напоминает, что Нейт был лжецом, профессиональным лжецом, и что ему не было до меня ни малейшего дела, и рисунок моментально теряет ту правдивость, которая только-только в нем появилась.

Я комкаю листок и швыряю его в стену. Он рикошетит на пол, падая рядом с остальными, а я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь думать. Каково это – притворяться кем-то другим? Что за человеком надо быть, чтобы справляться с этой задачей и выглядеть убедительно, да еще так долго?

Тебе лучше знать, шепчет голос в моей голове. Сколько дней, месяцев, лет после маминого Изгнания ты изображала истинную веру, притворялась преданной Сестрой Легиона? Три года? До самого конца?

Я досадливо морщусь и мысленно велю голосу замолчать, потому что это не одно и то же. Это совсем другое. Может, я и не говорила Братьям и Сестрам, что моя вера слабеет, но при этом оставалась той, кого они знали, оставалась самой собой, тогда как Нейт прожил на Базе больше двух лет под маской другого человека. Его приняли в Семью, любили, доверяли ему, а он все высматривал, подслушивал, лгал и строил тайные планы.

Ты этого не знаешь. Не знаешь, был ли Нейт на самом деле тем, кем ты его считала, или кем-то еще. Все, что тебе известно наверняка, – что он притворялся, будто верит в отца Джона и Легион. Точно так же, как и ты.

Я снова отмахиваюсь от внутреннего голоса, на этот раз грубее, потому что хочу злиться на Нейта и совсем не в настроении выслушивать нотации, что мне делать или как думать. Даже если Нейт не обманывал насчет себя, то все равно врал, объясняя, почему вступил в Легион, и врал каждый раз, когда называл кого-то Братом или Сестрой, потому что за членами семьи не шпионят. Во всяком случае, при обычных обстоятельствах.

Собирал ли он на нас информацию? По всей видимости, да, ведь какой смысл засылать шпиона, если от него нет обратной связи. Писал ли он в своих донесениях обо мне? О глупой девчонке, которая хвостиком таскалась за ним и была до того благодарна ему за внимание, что выглядела жалко, не замечая очевидных вещей? Эта мысль ранит меня больнее ножа.

Не думай так. Доктор Эрнандес сказал, что Нейт по большей части оставался собой, да и какой прок ему тебя обманывать? Лучше верь, что он был твоим другом.

Я вспоминаю время, проведенное с Нейтом. Теплые, счастливые мгновения сейчас кажутся холодными и пустыми, словно их затянуло темными тучами. Цвет и свет исчезли, все сделалось сплошь серым, и какая-то часть моего сознания поражается способности этой серости портить воспоминания и мгновенно переписывать мою же собственную историю. Использовать правду о Нейте, чтобы ломать и рушить самые потаенные уголки моей души, ту хрупкую сердцевину, что составляет меня самое.

Я должна верить, что он был моим другом. Должна.

Встаю из-за стола и ложусь на кровать. Через несколько минут сестра Харроу принесет ланч, затем нужно будет идти на сеанс КСВ, если его опять не отменят. А потом потянется безжалостно-длинный, бесконечный вечер, за ним наступит ночь, и, может, меня не будут мучить кошмары, а может, и будут. Ночь сменится утром, я опять буду сидеть в «Кабинете для интервью № 1», и мне опять будут задавать те же вопросы, что и вчера, снова и снова.

Я понимаю, что от меня не отстанут, ведь произошедшее в Большом доме – это последнее, что знаю я, но не знают они. Ну и ладно. Я их не виню, правда, но рассказывать о том, что сделала, не стану. И не только потому, что боюсь за себя, за свою судьбу. Просто это единственное, что принадлежит мне одной.

После

Доктор Эрнандес входит в «Кабинет для интервью № 1» и закрывает за собой дверь. Я чешу новую повязку, которую сестра Харроу наложила на мою руку, когда принесла завтрак; кожа под бинтами еще немного блестит, но выглядит уже почти нормально и дико зудит. Доктор садится и открывает свой кожаный портфель.

– Где агент Карлайл? – с подозрением хмурюсь я.

Раскладывая блокноты и ручки, он с улыбкой отвечает:

– Его вызвали в Даллас. Завтра вернется.

Брехня.

– Ну ладно.

Доктор Эрнандес слегка прищуривается.

– Мунбим, я сказал тебе правду.

– Верю. Просто интересно, говорят ли правду вам.

– Что ты имеешь в виду?

– Агент Карлайл присутствовал на всех наших сеансах, кроме самых первых. Потом вы с ним решили, что я вру насчет пожара, и на следующий день его вызывают в Даллас? Вот так вдруг и срочно?

– Я никогда не утверждал, что мне известно все. Я не работаю в правоохранительных органах, и, уверен, есть масса вещей, в которые меня не посвящают. Могу утверждать одно: сегодня утром я лично видел, как агент Карлайл сел в машину, перед этим пообещав мне вернуться завтра.

– Значит, вам приходится верить ему на слово, – говорю я. – А мне приходится верить вам.

– Это проблема? – хмурит брови психиатр.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Сперва я считала, что проблема, потом начала думать, что, возможно, и нет. А теперь сомневаюсь.

– Буду предельно откровенен, – говорит доктор Эрнандес. – Я рад, что агента Карлайла сегодня здесь нет. По моему мнению, в последние дни мы с тобой достигли значительного прогресса, однако из-за того, что идет расследование, нам пришлось добиваться этих результатов не самыми оптимальными методами. Поэтому я настроен вернуть обсуждение к тебе, к твоим переживаниям и чувствам.

– Я в порядке.

– Это несерьезно, – мотает головой доктор.

– Со мной все нормально.

Он кивает и делает пометку в одном из блокнотов. Я жду, пока он допишет, и внезапно мне в голову приходят сразу две мысли. Первая: мой допрос – а это именно допрос – окончен, и мы с доктором Эрнандесом возвращаемся к его «процессу». И вторая: агент Карлайл определенно думает, что вытянул из меня всё что мог – по крайней мере, все ценное, – а я все еще тут. Меня никогда отсюда не выпустят.

– И нет, это неправда, – настаиваю я. Конечно, глупо по собственной воле поднимать вчерашнюю тему, но какая-то часть меня упорно хочет добиться своего, каким-то образом взять и убедить их отбросить все улики и поверить в мою ложь. – Утверждение агента Карлайла о том, что я входила в Большой дом, – неправда.

Доктор Эрнандес заканчивает писать и откладывает ручку.

– Гм, интересно, – говорит он.

– Почему?

– Я просмотрел видеозапись, на которую ссылается агент Карлайл. Я видел, как ты вошла в Большой дом и вышла оттуда через шесть минут, видел своими глазами. Поэтому я знаю, что ты что-то скрываешь, пускай и не знаю, что конкретно. И меня это не смущает, Мунбим. Подробности событий того утра крайне важны для агента Карлайла и его коллег, но я не следователь. Меня же интересует другое: почему ты отказываешься говорить об этом, что бы там ни случилось.

– То есть вы тоже считаете меня лгуньей, – заключаю я.

Доктор Эрнандес улыбается.

– Думаю, нам обоим известно, что ты умалчиваешь часть правды. Галлюцинациями или бредом ты не страдаешь, как и потерей памяти. Полагаю, ты осознанно предпочитаешь молчать. Если желаешь обсудить свой выбор, буду только рад, но и если хочешь сменить тему, это нормально.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Мы с Хани сидим за столиком в кабинете групповой терапии и молча наблюдаем, как развлекают себя наши Братья и Сестры.

Когда я вошла, то сразу заметила покрасневшие от слез глаза Джеремайи, хотя на мой вопрос он категорично ответил, что не плакал. Теперь он и Аврора играют с «Лего», и с виду у него все в порядке, хотя знать наверняка, что творится в голове у каждого из них, невозможно.

– Рейнбоу мучают ночные кошмары, – тихо произносит Хани. – Она сказала мне, что ей снится пожар.

– Неудивительно, – морщусь я.

– Она рассказывала, что оказалась в ловушке в своей комнате, – продолжает Хани. – В Двенадцатом корпусе. Огонь подбирался все ближе, а она лежала на кровати и не могла пошевелиться. Кричала, звала на помощь, но никто не приходил.

Я представляю, как Рейнбоу и другие дети с поднятыми руками шли по двору к главным воротам, а вокруг ревело пламя, со всех сторон летели пули, смутные силуэты мелькали в дыму, а люди, которых эти дети знали всю жизнь – родные братья, сестры, мама с папой, – падали на землю и, истекая кровью, умирали. Тот факт, что выжившие не превратились в кататоников, мог бы сойти за чудо – если бы я верила в чудеса.

Груз вины, давивший на меня изнутри при виде них, рассеялся, и я благодарна за это. Искренне благодарна. И все же, когда я смотрю, как они играют, смеются и болтают друг с дружкой, мне не становится легче. Пожалуй, я чувствую себя даже хуже: признать, что ты ничего не можешь исправить, теперь сложнее. Исправлять – не твоя работа, шепчет голос в голове. Сама знаешь.

Да, знаю, что пожар случился не по моей вине, что я за него не в ответе. Я не запирала своих Братьев и Сестер в том бараке совсем одних и не наполняла их сердца горем. Но…

Отчасти – и эта часть во мне все больше росла и пропитывалась надеждой – я поверила, что если сумею довериться агенту Карлайлу и доктору Эрнандесу настолько, чтобы рассказать о телефонном звонке, если сброшу бремя позорной тайны, которую носила в душе, то стану свободна, а в итоге смогу не просто отодвинуть чувство вины в сторону, а освобожусь от него полностью. Однако, глядя на моих Братьев и Сестер, я понимаю, что ни о какой свободе и речи нет. Даже близко. Я точно в такой же западне, как и они.

После

Четвертый день подряд на утреннем сеансе нет агента Карлайла. Доктор Эрнандес больше не трудится искать оправданий. Видимо, понимает, что это бессмысленно, поскольку вывод, который я сделала в самое первое утро, когда агента Карлайла якобы вызвали в Даллас, был верен. Он вытянул из меня всю возможную информацию и свалил. И хуже всего то, что я по нему скучаю. Злость и разочарование, которые я испытала, узнав о его внезапном исчезновении, схлынули, и теперь мне по-настоящему его не хватает.

Мне нравилось разговаривать с ним. Во всяком случае, ближе к концу нашего общения. Очень нравилось. А еще я привыкла к нему – к заговорщицким подмигиваниям, грудному смеху, к тому, что его эмоции находятся совсем близко от поверхности и постоянно грозят взять верх. Я поделилась с ним секретами, которые обещала не раскрывать никому, и не жалею об этом.

Понимаю, он выполнял поставленную задачу – задачу, ключевым элементом которой была я. Разумеется, я не думала, что мы с агентом Карлайлом друзья, что, когда все закончится, он удочерит меня, привезет к себе домой, что его дочка станет мне сестренкой и все мы будем жить долго и счастливо. Нет, конечно, я же не идиотка. Только зря он так явно дал понять, что я всего-навсего расходный материал.

Ты знаешь, как приманить его обратно, шепчет голос в моей голове. Чтό пообещать, чтобы он вернулся. Сто процентов – он примчится со всех ног.

Да, я это знаю. И какой-то частью рассудка хочу поступить именно так. Произошедшее в Большом доме начало тяготить меня, разъедать изнутри, и часть меня просто хочет очиститься от этого любой ценой.

Так действуй, подсказывает внутренний голос. Покончи с этим раз и навсегда. Не могу, возражаю я. Знаешь же, что не могу. Потому что дело не в агенте Карлайле или докторе Эрнандесе и даже не во мне. Все дело в моих Братьях и Сестрах, людях, которых я называла своей Семьей. Им я открыться не могу. Все в порядке, шепчет голос в голове. Не бойся. А нет ли кого-то, кому ты можешь все рассказать?

У меня обрывается сердце. Я мысленно прокручиваю вопрос снова и снова, поражаясь, почему не задумалась об этом раньше. Я понимаю, кого имеет в виду голос в моей голове. Человек, которому я могу открыть правду, есть, и внезапно мне все становится ясно. Я точно знаю, что делать.

– Мунбим, как самочувствие сегодня? – интересуется доктор Эрнандес.

– Все нормально, – отвечаю я. – Я должна вам кое-что сказать.

Психиатр откидывается на спинку стула.

– Отлично, – говорит он. – Слушаю.

Я набираю побольше воздуха и признаюсь:

– Я заходила в Большой дом. – При этих словах мою грудь как будто стягивает обручем. – Во время пожара. Да, заходила.

– Ясно, – кивает доктор Эрнандес.

– Я сожалею, что обманула вас. Правда. Просто мне казалось… так надо.

– Можешь объяснить, почему у тебя возникло такое ощущение?

Качаю головой. Вообще-то я могла бы объяснить, и, подозреваю, он бы даже меня понял, но это уже неважно, а времени отняло бы слишком много.

– Ничего страшного. Это совершенно нормально. И что бы ни случилось в Большом доме – что бы ты там ни увидела, что бы ни сделала, – обещаю, тебе ничего не грозит.

В голове – впервые, кажется, за сто лет – взрывается голос отца Джона: «ГОРЕТЬ ТЕБЕ В АДУ! – завывает он. – ГОСПОДЬ ЗНАЕТ, ЧТО ТЫ СОТВОРИЛА, И КАРА ЕГО БУДЕТ СУРОВОЙ! ТЕБЯ ЖДЕТ ВЕЧНОСТЬ В ОЗЕРЕ ОГНЕННОМ И СЕРНОМ! ЕРЕТИЧКА! ШЛЮХА! УБИ…»

Я изо всех сил заглушаю его визгливые вопли. Голос умолкает, остается лишь мерзкое эхо выплюнутых слов. Есть вероятность, что он прав и Господь на самом деле знает, что я сделала. Но все остальные – вряд ли. Думаю, агент Карлайл что-то подозревает и в своих подозрениях недалек от истины, в то время как доктор Эрнандес, уверена, просто старается меня подбодрить. Как обычно.

– Дело не в том, грозит мне что-нибудь или нет, – поясняю я, хотя в действительности и в этом тоже, по крайней мере частично. – Тут замешано много всего, что не касается ни вас, ни агента Карлайла. Вот почему я не могу все вам рассказать.

– Ясно, – говорит доктор Эрнандес. – Тогда чего или кого это касается?

– Меня. Легиона Господня. Отца Джона.

Доктор пристально смотрит на меня. Прикидывает, говорю ли я правду или просто тяну время при помощи очередной лжи. Я выдерживаю его взгляд.

– Так, ладно, – наконец произносит он. – Ты не можешь поделиться со мной и агентом Карлайлом, но с кем-то поговорить все же хочешь. Я правильно понял?

Киваю.

– Хорошо, – произносит доктор Эрнандес. – Может, скажешь, кого имеешь в виду?

Снова киваю. Спасибо.

– Приведите сюда Нейта, – говорю я. – Я расскажу ему, что случилось в Большом доме, а он перескажет вам, агенту Карлайлу и всем, кому нужно об этом знать. И неважно, что будет потом.

После

Когда сестра Харроу открывает передо мной дверь в «Кабинет для интервью № 1», в животе у меня трепещут бабочки.

Почти всю ночь я провела без сна, пытаясь представить, что почувствую, когда снова увижу Нейта. Скорее всего, рассержусь на него за то, что не доверял мне настолько, чтобы раскрыть свою истинную личность, не доверял даже в самом конце, когда над нами почти сомкнулась тьма. Но в основном я просто волнуюсь при мысли, что смогу поговорить с тем, кто по-настоящему понимает, в какой обстановке я выросла и какую жизнь была принуждена вести, кому не придется ничего объяснять.

Я усаживаюсь на вишневый диван и дрожу от нетерпения. Примерно через минуту в кабинет входит доктор Эрнандес, и по выражению его лица я мгновенно понимаю, что встречи с Нейтом не будет. Он широко улыбается, но глаз эта улыбка не достигает.

– Доброе утро, Мунбим, – здоровается он. – Как ты себя…

– Его здесь нет, – перебиваю я. – Так?

Улыбка доктора Эрнандеса гаснет.

– Боюсь, так. Вчера утром сразу после нашего сеанса я передал твою просьбу начальнику отдела, который занимается расследованием. Мне сказали, что дадут ответ позже.

– Вы им верите?

– Да.

– Ну хоть один из нас верит, – улыбаюсь я.

После

Вот уже пять ночей я сплю очень плохо. Сегодняшних снов, если они и были, я не запомнила, но, пожалуй, это и к лучшему, потому что проснулась я вся в поту, с колотящимся сердцем.

Доктор Эрнандес входит в «Кабинет для интервью № 1» ровно в десять и не успевает еще закрыть за собой дверь, как я задаю тот же вопрос, с которого начинаю каждое утро.

– Есть новости?

Он коротко улыбается и качает головой.

После

Агент Карлайл вернулся. Он входит в кабинет вслед за доктором Эрнандесом и широко улыбается. Мне полагалось бы злиться на него за то, что он так откровенно забил на меня, как только я перестала быть полезной, но, когда эти двое занимают свои привычные места за столом, на меня накатывает волна непонятного счастья, потому что все вдруг возвращается к тому, что я начала считать нормой.

Я посылаю агенту Карлайлу ответную улыбку, про себя удивляясь, как сильно рада его видеть. Я ведь уже смирилась, что доктор Эрнандес, сестра Харроу да мои Братья с Сестрами – вот и весь круг моего общения на весь срок, пока я не выйду отсюда. Если вообще выйду.

Хани сказала, что, когда мне исполнится восемнадцать, меня обязаны выпустить. Не знаю, с чего она это взяла и правда ли это, но, даже если и правда, придется ждать еще несколько месяцев. Я не могу избавиться от ощущения, что держать здесь меня будут столько, сколько им вздумается, если доктор Эрнандес сочтет, что это ради моего же блага. Вступиться-то за меня некому.

Не знаю, почему Нейт не пришел. Может, то, что случилось в Большом доме, интересовало только агента Карлайла, а может, с моей стороны было глупо надеяться на встречу. Возможно, Нейт сейчас шпионит где-то еще и его нельзя выдернуть с задания. Другой вариант: не считая моих Братьев и Сестер, доктор Эрнандес – единственный, кто про меня не забыл. Именно так я считала буквально до последнего момента.

– Привет, Мунбим, – здоровается со мной агент Карлайл. – Давненько не виделись.

И кто же в этом виноват?

– Я никуда отсюда не уходила, – говорю я.

Его улыбка медленно гаснет.

– Ты права. Разумеется.

– И с чего это вы вдруг вернулись?

Улыбка полностью исчезает с лица агента Карлайла. Он бросает взгляд на доктора Эрнандеса, и я чувствую, как по спине ползет знакомый холодок.

Что еще стряслось?

– Боюсь, Мунбим, агент Карлайл привез плохие новости, – говорит доктор, и я подавляю нервный смех: других новостей и не бывает. – Мы будем беседовать столько, сколько необходимо, но, если поймешь, что пора остановиться, дай мне знать немедленно. Договорились?

У меня екает сердце.

– Что-то с мамой?

– Нет, – поспешно отвечает доктор Эрнандес. – Это не касается твоей мамы.

Я самую чуточку расслабляюсь.

– Понятно. А кого тогда касается?

Агент Карлайл набирает полную грудь воздуха.

– Нейта Чилдресса, – говорит он. – Он погиб. Мне очень жаль, Мунбим.

Я в изумлении гляжу на него. Моя первая, безумная мысль – это какая-то проверка или розыгрыш, отвратительный жестокий розыгрыш, но… Я смотрю в глаза агенту Карлайлу и вижу в них лишь боль.

– Что… – Мой голос обрывается, я пробую еще раз: – Я не…

Агент Карлайл избавляет меня от мучительных попыток.

– Тело Нейта обнаружили неделю назад. Закопанным неглубоко в земле, в полумиле от территории Легиона. Расследование убийства еще ведется, и вплоть до вчерашнего дня дело было засекречено. Пока озвучено лишь предварительное заключение, однако, судя по состоянию тела, смерть наступила несколько месяцев назад. Предположительно, его убили…

– В ночь побега, – еле слышно шепчу я.

Лицо агента Карлайла искажает сочувственная гримаса. Он не отрываясь смотрит на меня и заметно переживает. Доктор Эрнандес подается вперед.

– Мунбим, как ты себя чувствуешь? – озабоченно спрашивает он.

Я перевожу взгляд на доктора. Понятия не имею, какого ответа он от меня ждет.

Лоб доктора Эрнандеса прорезает глубокая складка.

– Мунбим, поговори со мной.

Я смаргиваю слезы в уголках глаз и сквозь ком в горле с трудом выговариваю:

– Как он умер?

– Его задушили, – сообщает агент Карлайл. – Мне очень…

– Кто? Отец Джон? – с ненавистью выплевываю я.

– Точно сказать нельзя. Но ты, конечно, не удивишься, что Джон Парсон и трое его приближенных, которые именовались Центурионами, проходят по делу в качестве главных подозреваемых.

Лоунстар. Беар. Эйнджел. Мои Братья.

Руки покрываются мурашками. Я сосредотачиваю все свое внимание на них, на тысячах крохотных бугорков, выступивших на коже, потому что все остальное слишком велико и нестерпимо болезненно.

– Не исключено, что криминалисты сделают какие-то конкретные выводы, однако это маловероятно.

– Значит, ему не удалось сбежать… – Я заставляю голову работать, пытаюсь осмыслить услышанное, но мозг словно отшибло. У меня вообще все отшибло. – Его убили.

Агент Карлайл кивает.

– Рабочая версия – Нейта схватили во время попытки побега.

Думай. Успокойся и думай как следует.

– Тогда почему наутро отец Джон был в таком бешенстве?

– Тебе лучше знать. Как бы отреагировали члены Легиона, если бы он сказал, что ночью вместе с Центурионами лишил кого-то жизни?

Я размышляю над вопросом, изо всех сил напрягая мятущийся разум. Многие мои Братья и Сестры ничуть не осудили бы убийство предателя, объявленного прислужником Змея, сочтя это Божьим судом. И в то же время, уверена, большинство из них, особенно те мужчины и женщины, что вступили в Легион до Чистки, приняли бы такую новость с большим трудом. Абсолютно точно знаю одно: подобное объявление вызвало бы в Легионе страшную панику. Все принялись бы ждать, что федералы нагрянут на Базу в поисках своего пропавшего шпиона, и как только…

– Почему никто его не искал? – задаю я вопрос. – Нейт сбежал почти за два месяца до пожара. Неужели у вас никто не заметил его исчезновения?

– Он не должен был предоставлять отчеты по расписанию, – объясняет агент Карлайл. – А жесткие правила внутри Легиона не позволяли регулярно выходить на связь. Несколько месяцев молчания не вызывали подозрений, поэтому проблема выяснилась только в ходе предварительного расследования пожара. Агенты БАТОВ рассчитывали, что он сдастся вместе с другими выжившими, а когда этого не случилось, пришли к выводу, что одно из тел жертв может принадлежать ему.

Холод, сковавший мой позвоночник, медленно растекается по всему телу. Я понимаю, что слышу ужасные вещи, и смутно догадываюсь, чтό они могут подразумевать, однако прямо сейчас пытаюсь найти в себе какие-то чувства к Нейту, ощутить хоть что-нибудь, и у меня ничего не выходит. Я не испытываю ничего, кроме усталости. Я очень, очень устала.

– Хочешь узнать еще что-то? – уточняет агент Карлайл. – Информации у меня немного, но я расскажу все, что знаю.

– У него была семья? – хрипло спрашиваю я. – Во Внешнем мире его кто-нибудь ждал?

– Родители и сестра в Аризоне. Их уже известили. Не женат, детей не было.

Я киваю, потому что не представляю, что тут можно сказать. Снова горе и скорбь, снова изломана чья-то жизнь. Снова боль.

– Мне очень жаль, Мунбим, – произносит агент Карлайл. – Искренне жаль. Больше всего я хотел бы прийти сюда однажды утром с новостями, которые тебя порадуют. Мы спорили, сообщать ли тебе о Нейте, но в конце концов оба решили, что скрывать от тебя его гибель неправильно. Надеюсь, ты считаешь, что мы поступили верно.

Нет. Да. Не знаю.

– На этом сегодня закончим, – говорит доктор Эрнандес. – Многое нужно обдумать, и я хочу, чтобы у тебя для этого было достаточно времени и возможностей. Тем не менее до конца рабочего дня я, как обычно, здесь. Если понадоблюсь, скажи сестрам, и я приду, как только смогу.

Я нахожу в себе силы коротко кивнуть.

– Спасибо.

* * *

Сестра Харроу закрывает за собой дверь, а я сажусь на кровать. Вслед за щелчком дверного замка появляются слезы. Они ручьем льются из глаз, и кажется, что этот поток не остановить.

Я стараюсь представить Нейта таким, каким его знала: добрым, порядочным человеком, который почти никогда не относился ко мне как к маленькой девочке, сносил мою влюбленность и ни разу ни использовал ее к своей выгоде. Однако мой противный, коварный разум то ли не хочет, то ли не может нарисовать ничего иного, кроме страшной картинки: на шее Нейта смыкаются чьи-то руки, его красивое лицо багровеет, чудесные зеленые глаза вылезают из орбит – жизнь покидает его. Я вижу приготовленную ему могилу – неглубокую яму, вырытую в пустыне. Вокруг нее уже собрались зрители – койоты и стервятники, терпеливо ожидающие, когда можно будет вступить в борьбу за внутренности.

Я сползаю с кровати, корчась от спазмов, и наклоняюсь над раковиной, внезапно решив, что меня сейчас стошнит. Я давлюсь, сплевываю слюну и опять давлюсь; меня бьет крупная дрожь, но рвоты нет. Слезы все капают и капают в раковину, я чувствую их соленый вкус, кожа горит, и я не хочу смотреться в полированный лист жести, служащий мне зеркалом, потому что не желаю видеть собственное лицо.

Когда спазмы в желудке наконец прекращаются, я, шатаясь, подхожу к столу, сажусь и начинаю рисовать. Карандаш проделывает в бумаге глубокие канавки, хаотично чертит черные ломаные линии: это я пытаюсь придать форму переполняющим меня гневу и горю, каким-то образом выпустить их из себя и заключить в рамки бумажного листа.

Я верила, что Нейт спасся. Верила всем сердцем. Даже в те страшные последние дни, когда я во всем сомневалась и всех подозревала, я тем не менее верила, что побег удался и что Нейт теперь где-то там, в большом мире, как и моя мама. Но если Нейта…

Не смей, шипит голос в моей голове. Не вздумай сворачивать на эту дорогу. В ее конце тебя не ждет ничего хорошего.

Но я бессильна этому противостоять. Что я видела в день маминого Изгнания? Эймос увез ее с Базы на пикапе, а потом вернулся один. Отец Джон сказал мне, что ее высадят в Лейфилде, но вдруг он отдал и другой приказ, которого я не слышала? Что, если Эймос вывез мою маму в пустыню и…

Не поступай так с собой, умоляет внутренний голос. Пожалуйста, не надо.

Я крепко зажмуриваюсь, вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Вдох – выдох, снова и снова, пока в голове не начинает проясняться. Когда я открываю глаза, навязчивая мысль исчезает, хотя корни она все же пустила, кривые, узловатые, сплетенные между собой – их не обойти никакими доводами рассудка.

Мамы нет. Нейт мертв. Остались только мои Братья и Сестры, агент Карлайл и доктор Эрнандес. Кроме них, у меня в целом мире никого.

После

Сестра Харроу ставит на стол поднос с завтраком и сообщает, что утренний сеанс отменен, но, если что, доктор Эрнандес на месте.

Вчера после обеда мне разрешили не ходить на КСВ, и я была только за. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, и вряд ли я послужила бы младшим Братьям и Сестрам положительным примером. Вместо КСВ я рисовала, мерила комнату шагами, потом легла на кровать и после того, как квадратик неба в окошке под потолком сделался черным, незаметно уснула. Не помню, снилось ли мне что-нибудь. И хорошо, что не помню.

На завтрак сегодня йогурт, фрукты, бекон, маленькая стопка оладий и апельсиновый сок в пластиковом стаканчике. Все выглядит аппетитно, однако голода я совсем не испытываю. Я чувствую полную опустошенность, однако предполагаю, что это не физическое ощущение.

Я знаю, что должна что-нибудь съесть, поэтому заставляю себя проглотить половину порции оладий и пару ломтиков фруктов, хотя, глотая, невольно вспоминаю о горле, и это вновь вызывает в воображении раздутое, обезображенное удушьем лицо Нейта. Я гоню от себя этот образ, но от этого он делается только детальнее и ярче, и мое сознание твердо намерено запечатлеть самые жуткие подробности: лопнувшие сосуды в глазах, сеточку разорванных капилляров под кожей, пену на губах.

Живот скручивает, я бросаюсь к двери и жму на кнопку «Вызов». Мгновенно, как по волшебству, сестра Харроу распахивает дверь и спрашивает, что случилось.

– Мне плохо, – говорю я, не видя смысла врать.

– Ты заболела? Позвать врача?

Качаю головой.

– Не могли бы вы попросить агента Карлайла прийти ко мне?

Сестра Харроу слегка хмурит брови.

– Я обязана доложить об этом доктору Эрнандесу.

– Хорошо, только скажите, чтобы сам он не приходил. Мне нужно повидаться с агентом Карлайлом.

– Хорошо, Мунбим, – отвечает медсестра. Ее лоб почти разглаживается, однако небольшая морщинка все же остается. – Я передам твою просьбу.

– Спасибо.

Сестра Харроу улыбается мне сухой, неубедительной улыбкой и растворяется в коридоре.

Я жду, когда она вернется с ответом доктора Эрнандеса, и, чтобы скоротать время, пытаюсь рисовать, но выходят лишь уродливые каракули, поэтому я сминаю листок, ложусь на кровать и гляжу в потолок, пока наконец не раздается знакомый звук поворачивающегося в замке ключа. Свесив ноги с кровати, сажусь, ожидая увидеть бесконечно доброе лицо сестры Харроу, но, когда дверь открывается, в комнату входит агент Карлайл.

– Вот, значит, где тебя держат, – с улыбкой произносит он. – Роскошные условия.

Я улыбаюсь в ответ.

– Верите ли, но это будет получше того, где я жила раньше.

– Верю, – прыскает со смеху он.

– Спасибо, что пришли. Я не знала, пустят ли вас. И захотите ли.

– Доктор Эрнандес поймал меня на парковке. Я уже должен быть на пути в Одессу.

– Вам влетит за то, что вы не поехали?

Агент Карлайл пожимает плечами, улыбаясь еще шире.

– Как-нибудь обойдутся без меня. – Он берется за дверную ручку, потом оборачивается ко мне. – Дверь нужно держать открытой. Ты не против?

– Зачем?

– Чтобы исключить неконтролируемое взаимодействие. Правила безопасности.

Я улыбаюсь.

– Чтобы я могла позвать на помощь, если вы вдруг на меня накинетесь?

– Точно.

Слово «неконтролируемое» цепляет мое внимание.

– Вы хотите сказать, здесь нет видеокамер?

– Нет, насколько мне известно, – пожимает плечами агент Карлайл. – Итак, Мунбим, чем могу служить?

Я сдвигаюсь на кровати подальше к стене и обхватываю колени руками.

– Нелегко вам, да? Слушать мои рассказы про Легион.

– О да, – решительно подтверждает он. – Прости, если это бросалось в глаза, но… да, мне было трудно. Очень трудно.

– Почему?

Агент Карлайл обдумывает мой вопрос, и его взгляд слегка затуманивается.

– Видимо, мне нравится думать, что мир в своей основе – справедливое место, – помолчав, говорит он. – Конечно, это звучит наивно, особенно для тебя, и за годы работы я видел множество страшных исключений из этого правила, однако мне лучше спится, если я убеждаю себя, что люди в своей массе получают то, чего заслуживают. Понимаешь меня?

– Да, – киваю я.

– Отлично. Тут вот какое дело. Я ничуть не сомневаюсь, что в Легионе было очень много людей, возможно, даже большинство, которые жили так, как, по их убеждению, им повелел жить Бог. Я знаю, что это так, потому что ты мне о них рассказывала. Думаю, они были хорошими людьми и никому не желали зла, однако все равно нашли свою смерть, упав на землю с оружием в руках, из-за того что Джон Парсон их запугал, запутал и забил головы ложью. Я видел фотографии этих мужчин и женщин, жизнью заплативших за то, что поверили не тому человеку. Я смотрю на них и отнюдь не считаю, что они были глупыми, жестокими или слабыми. По моему мнению, их ввели в заблуждение, и при определенных обстоятельствах такое может случиться с каждым. С людьми, которых я знаю лично. Которых люблю. И я пытаюсь представить, какие бы чувства испытывал в этом случае, но у меня не выходит. Я совершенно не представляю, каково это.

Безусловно, это самый длинный монолог агента Карлайла за все время. Сейчас он немного бледнее, чем в тот момент, когда вошел в комнату, однако все так же не отрываясь смотрит мне в глаза.

– Где-то в глубине души мне хочется надеяться, что отец Джон был прав, – признаюсь я. – Это означало бы, что все мои погибшие Братья и Сестры прямо сейчас сидят подле Господа, как он и обещал.

– Но ты понимаешь, что это не так.

Я медленно качаю головой.

– Кто-нибудь не подчинился его приказу? – спрашивает агент Карлайл. – Когда он скомандовал всем сражаться до конца, кто-нибудь воспротивился?

Воспоминания о том утре, которые память никогда не убирает далеко, захлестывают меня с новой силой: огонь, дым, кровь.

– Да, – отвечаю я. – Я видела, как некоторые пытались спрятаться. Только это их не спасло.

– Не спасло, – печально качает головой мой собеседник.

– Но вы ведь не их имели в виду, верно?

Он снова качает головой.

– Нет.

– Вы всё знаете, да?

Агент Карлайл мягко улыбается.

– Может, просто расскажешь, что произошло, когда ты оказалась в Большом доме?

Я не мигая смотрю на него.

Давай, шепчет мне внутренний голос. Рассказывай. Выложи наконец правду.

Я набираю полную грудь воздуха.

До

Глаза Беллы расширяются, она поднимает к груди пистолет, но я уже двигаюсь, потому что дважды нацеливать на меня оружие за пять минут – это уже слишком. Я бью Беллу по запястью. Удар отдается по всей руке до плеча, Белла стонет, пистолет падает на землю. Я делаю шаг вперед и толкаю ее в грудь. Она пятится, теряет равновесие и шлепается на спину. Я подхожу к ней со стиснутыми кулаками – из-за того, что боюсь, и из-за бурлящего в крови адреналина. По-моему, еще никогда в жизни я не испытывала такой злости, как сейчас, я, нахрен, просто в бешенстве. Хватаю пистолет и целюсь Белле прямо в сердце.

– Где она? – рычу я. – Повторять вопрос не буду!

– Не знаю…

– Я тебе не верю! – Теперь я нацеливаю пистолет ей между глаз. – Говори, где Хани. Немедленно.

– Она в безопасности, – шепчет Белла. – Вместе с Пророком.

– Где? В Большом доме?

Белла кивает. Без лишних слов я разворачиваюсь и бегу туда, откуда пришла.

Рыжие языки лижут крышу Большого дома, в небо поднимается столб черного дыма. Трудно дышать, воздух пропитан ядовитой гарью, я прикрываю лицо рукой, но все равно кашляю, глаза слезятся. Я добираюсь до крыльца и неуклюже поднимаюсь по ступенькам, как вдруг изнутри почти одновременно гремят сразу четыре оглушительных выстрела. Я в ужасе распластываюсь на крыльце.

Только не Хани. Пожалуйста, пожалуйста, только не Хани.

Прижавшись лицом к горячим деревянным доскам, я внимательно слушаю, сердце глухо бьется о ребра, но из дома не доносится ни звука. Позади, во дворе, стрельба немного утихла, но я не могу позволить себе задумываться, что это может означать. Я вскакиваю на ноги, пинком распахиваю парадную дверь и захожу в Большой дом. В подрагивающей руке сжимаю пистолет Беллы.

Первое, что я ощущаю, – запах пороха. Первое, что вижу, – кровь. Она повсюду. Кровью забрызганы стены, она стекает на пол глянцевыми ручейками. Сквозь едкую вонь дыма пробивается тошнотворный металлический запах, от которого я начинаю давиться. Делаю несколько глубоких вдохов, на краткий блаженный миг закрываю глаза, после заставляю себя внимательнее осмотреть помещение, сейчас больше напоминающее скотобойню.

На полу перед камином кружком лежат четыре трупа. Затылки у них снесены, однако я узнаю каждого. Беар. Лоунстар. Джейкоб. Эйнджел. Центурионы отца Джона.

Трое сжимают в мертвых руках пистолеты, рядом с разжатыми пальцами четвертого валяется винтовка. Из ртов лениво струится седой дымок. Глаза у всех закрыты, ноги согнуты, колени сжаты. Меня настигает ужасное открытие, и я подавляю приступ тошноты. Они стояли на коленях. Застрелились, стоя на коленях. С моих губ срывается не то вздох, не то всхлип. Ведь это безумие, совершеннейшее…

Слева раздается какой-то шум. Сжимая пистолет трясущейся рукой, я оборачиваюсь в тот самый момент, когда отец Джон выходит из двери под лестницей, ведущей в подвал. Заметив меня, он останавливается.

– Мунбим, – сузив глаза, произносит он. В его голосе до сих пор рокочут отзвуки пламенного призыва. – Почему ты не сражаешься плечом к плечу со своими Братьями и Сестрами? Не слышала моего приказа?

– Слышала, – отвечаю я и чувствую, как мой собственный голос дрожит от гнева, физически это ощущаю. – А почему ты не сражаешься, отче? Почему прячешься здесь?

– Следи за языком, – багровеет отец Джон. – Господь всякому определил свой план. Он не ошибается.

– Вот как? А что случилось с Центурионами?

Пророк недовольно хмурит лоб, как будто я задала идиотский вопрос.

– Они Вознеслись.

– Ты им приказал? – спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ. Просто хочу, чтобы он это признал.

– Я объяснил им веление Господа, но не вкладывал в их руки оружие. Я лишь Его вестник.

– Ты убийца, – рычу я. – Они верили тебе и в тебя, и теперь они мертвы, как и половина Легиона за этой дверью. Это ты их убил. Ты.

– Твои Братья и Сестры храбро сражаются против прислужников Змея, чего не скажешь о тебе, Мунбим, – холодно произносит отец Джон. – Они понимают, чтό стоит на кону, и если Всевышний избрал этот день, чтобы призвать их к Себе, то они Вознесутся во славе.

– Тогда почему ты не Вознесся вместе с Центурионами?

– Я еще нужен Господу здесь, в царстве земном.

Я продолжаю смотреть на отца Джона, и до меня вдруг доходит. Эта мысль ужасна, однако я мгновенно понимаю, что это так, чувствую нутром.

– Ты сказал им, что тоже сделаешь это, да?

Ты пообещал умереть вместе с ними.

– Откуда мне знать, о чем они думали в последние минуты? Они Вознеслись с улыбкой на устах и славой Господней в сердцах, так какая разница?

Я вскидываю пистолет – почти бессознательно – и целюсь в грудь отца Джона. Он цепенеет.

– Мунбим, не глупи, – говорит он. – Отдай мне пистолет.

Я мотаю головой.

– Где Хани?

– Понятия не имею, – хмурится Пророк.

Плевать ему на нее. Как и на всех нас.

– Белла сказала, она здесь.

– Была. Я отпустил ее к Братьям и Сестрам.

– Ей всего четырнадцать. – Каждая клеточка моего тела похолодела, словно меня опустили в ледяную воду. – Ты отправил ее под пули?

– Она сама пожелала. Хотела сражаться вместе с Семьей. Разве я мог ей отказать?

– Как и Белле, да? – Мой голос начинает звенеть. – И Стар, и всем остальным женщинам, которые называли тебя мужем? Они вышли во двор с оружием в руках, пока ты прятался тут. Ты говорил, что любишь их, как же ты мог так с ними поступить?

– Господь дарует мудрость тем, кто способен ее постичь, – изрекает отец Джон. – Он не ошибается. Давай сюда пистолет, Мунбим. Больше просить не стану.

Он делает шаг ко мне, и пистолет в моей руке начинает плясать как сумасшедший.

– Отдай пистолет, – вкрадчиво повторяет он. – Ты права: мне самому следовало повести Легион в атаку. Я должен был встать рядом с нашими Братьями и Сестрами, но я всего лишь обычный человек. Мы с тобой обычные люди, грешники, и Господь понимает нашу слабость. Однако мы можем Вознестись вместе, ты и я. Отправимся к Нему сей же момент и воссядем одесную Господа нашего на веки вечные. Просто отдай мне пистолет.

– Не приближайся, – предупреждаю я, на шаг отступив.

– Мунбим, ты же не станешь в меня стрелять, – с улыбкой произносит он. – Ты хорошая девушка, которая следует Истинным путем. Ты не выстрелишь в своего Пророка.

– В моих глазах ты не Пророк, – дрогнувшим голосом говорю я, – а трус и мошенник. Моя мать все правильно про тебя сказала.

– А ты еретичка и шлюха, вот ты кто! – взрывается злобой он. – Как и та безбожная сука, что выродила…

Пистолет с оглушительным грохотом выстреливает. Время останавливается. На тысячную долю мгновения в гостиной все замирает в полном безмолвии, словно мир поставили на паузу, а потом отец Джон неуклюже отшатывается, выпучивает глаза, растерянно хватается руками за грудь, и все остальное происходит с невероятной быстротой.

Кровь прорывается между его пальцами и заливает рубашку. Из дула пистолета струится дым. Отец Джон таращится на меня, и я вижу, как свет в его глазах угасает. Он валится на спину и с грохотом распластывается на полу, разметав в стороны безжизненные руки и ноги.

Я непроизвольно разжимаю пальцы и роняю пистолет. Грудь как будто зажата в тиски, легкие охватывает жаром, но я продолжаю безмолвно глядеть на распростертое передо мной тело. Отец Джон лежит неподвижно, из-под него вытекает лужица крови, и мне даже не надо проверять его пульс – я и так знаю, что он мертв. Мертв. Потому что я его застрелила. Я его убила.

Я судорожно втягиваю воздух, желудок тотчас прорезает спазмом, и я сгибаюсь пополам. Крепко зажмуриваюсь в надежде, что, когда открою глаза, кровь и смерть исчезнут, я буду лежать в темноте своей комнаты в Девятом корпусе, и все это окажется лишь ночным кошмаром. Я вновь обвожу гостиную взглядом: ничего не изменилось. В ноздри все так же бьет запах крови, у ног валяется пистолет, и отец Джон по-прежнему мертв.

В голове просыпается внутренний голос. Резко и настойчиво он советует мне убираться отсюда – здесь больше делать нечего, разве что умереть вместе со всеми остальными. Я хоть и понимаю, что голос прав, но не могу заставить себя сдвинуться с места. Я словно приросла к полу, в шоке от творящегося вокруг ужаса. От того, что я сделала.

Шевелись! – кричит мне голос. – Шевелись наконец, пока не поздно!

Я медленно поворачиваю голову, мой взгляд падает на дверь под лестницей, из которой появился отец Джон. Чувствую вес и контуры мастер-ключа в кармане, мысленно слышу, как Нейт рассказывает мне, что в подвале хранится не только оружие, а «много, много чего еще».

Делаю неуверенный шаг к двери, затем второй, за ним еще и еще, и вот я уже держусь за деревянный косяк и гляжу на ступеньки, по которым отец Джон поднимался – перед тем как я его застрелила – какую-то минуту назад. В свете лампочки вижу лестничную площадку подвала. Начинаю спускаться, крепко держась за перила, поскольку ноги могут подкоситься в любой момент.

На последней ступеньке спотыкаюсь и чуть не падаю, однако удерживаю равновесие и достигаю цели живой и невредимой. Передо мной железная дверь, о которой говорил Нейт. Ее поверхность тускло поблескивает. Достаю из кармана мастер-ключ, вставляю в тяжелый замок, поворачиваю влево. Ключ легко делает оборот – механизм работает плавно и бесшумно; дверь с глухим щелчком открывается. Я распахиваю ее и вхожу в одно из немногих помещений на всей Базе, где прежде никогда не была.

Над моей головой вспыхивают флуоресцентные лампы, и сердце уходит в пятки, однако холодное, слепяще-яркое освещение позволяет мне увидеть каждый уголок. Никого. Паника, охватившая меня, спадает, я внимательно осматриваюсь по сторонам.

Две стены целиком заняты металлическими стеллажами высотой почти под потолок. Несмотря на то что десятки и десятки стволов используются моими Братьями и Сестрами прямо сейчас, на полках все еще полно оружия. Сколько же его здесь.

Дробовики, винтовки, пистолеты, блестящие от смазки, развешаны над полками, набитыми разного рода снаряжением и боеприпасами, и, стараясь осмыслить увиденное, я поначалу удивляюсь, откуда взялся такой огромный арсенал. Не мог же Эймос раздобыть все это во время своих пятничных поездок в Город? Затем я вспоминаю, как часто красный пикап мотался в Лейфилд и обратно и как давно отец Джон начал вести проповеди о Конце света. Раздумывая над этим, я обвожу взглядом стеллажи и внезапно понимаю, что пытался сказать мне Нейт во время нашей прогулки вдоль проволочного забора: как тщательно отец Джон планировал события, которые происходят снаружи прямо сейчас. Как жаждал приблизить Последнюю битву. Он прекрасно сознавал, что погибнут люди, но это не имело значения, потому что сам участвовать в ней не собирался.

В моей груди разгорается гнев, но я его не подавляю, а приветствую. Он очищает мой разум, придает ослабевшим рукам и ногам сил. Я даю гневу растечься во мне и продолжаю осматриваться.

На большом столе в центре помещения лежат несколько разобранных винтовок, рядом – пластмассовые баночки с винтами и вскрытые картонные коробки из-под почтовых посылок. Отдельно у стены стоит серый канцелярский шкаф. Я подхожу к нему, стискивая в пальцах мастер-ключ, но мне уже ясно, что ключ не понадобится: верхний ящик открыт. Я выдвигаю его до упора и изучаю содержимое.

Между пластмассовыми разделителями – несколько картонных конвертов. Все они без опознавательных знаков, но, когда я вытаскиваю первый из них, на смену клокочущему во мне гневу приходит знакомая леденящая тревога, потому что в конверте лежат водительские удостоверения. Несколько десятков.

Беру в руки стопку удостоверений и вижу знакомые лица напротив имен, которых никогда не слыхала. На первом – фото Хорайзена, сделанное, должно быть, не меньше двадцати лет назад: все та же густая борода, однако морщинок вокруг глаз нет. Имя и адрес: Майкл Брантли, Сиу-Фоллз, Южная Дакота. На втором удостоверении фото мужчины, чье лицо я смутно помню из детства; возможно, это один из тех, кто покинул Легион после Чистки. Человека на третьем удостоверении я не знаю вовсе, что странно, а взглянув на четвертое, изумленно ахаю.

Сейчас мертвая Белла лежит где-то во дворе, а на фотографии перед моими глазами она едва ли старше меня. Длинные светлые волосы разделены на прямой пробор, Белла улыбается в кадре, и на поблекшем куске пластика значится, что ее зовут Меган Джойнер и что живет она в Берлингтоне, штат Вермонт.

Я перебираю всю стопку. С фотокарточек мне улыбаются мужчины и женщины – мои бывшие Братья и Сестры. Глядя на застывшие во времени лица, я чувствую, как по моим жилам растекается холод. Прячу удостоверения обратно в конверт, вытаскиваю другой. В нем множество справок и свидетельств, читать которые мне некогда, однако кое-какие названия на первых строчках документов мне тоже знакомы. «Чейз Манхэттен», «Ситибанк», «Уэллс Фарго».

Задвинув ящик, перехожу к следующему. В нем лежит одна-единственная папка. Беру ее в руки, и к горлу подкатывает нервный комок. Внутри – пухлая пачка документов, перетянутых резинкой. По заголовку на первой странице я понимаю, что это.

Последняя воля и завещание

Я кладу документы на шкафчик, стягиваю резинку и читаю короткий текст на первой странице:

Я, Эймос Натаниэль Эндрюс, будучи в здравом уме и трезвой памяти, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение:

Все мое имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, я завещаю Джону Парсону, проживающему в округе Лейтон, штат Техас, либо его наследникам.

Распоряжение сделано мною добровольно и без принуждения, под неусыпным оком Божьим.

Второй документ по содержанию практически совпадает с первым, отличается лишь имя. Так же и на третьем, и на четвертом, и на пятом.

Я пролистываю всю пачку, страниц пятьдесят-шестьдесят, и на всех обнаруживаю одно и то же: мужчины и женщины по собственной воле оставляют все свое имущество Джону Парсону. Отцу Джону.

Добровольно и без принуждения, шепчет голос в моей голове. Да-да.

Внезапно обретает смысл еще одно высказывание Нейта во время нашей прогулки вдоль забора. Он прямо заявил, что от внешних врагов проволочная сетка не защитит и что ее предназначение – удерживать нас внутри. Только теперь я понимаю, что он имел в виду. Не забор удерживает людей в Легионе – ограда не удерживала их никогда. Люди находятся здесь до тех пор, пока это нужно отцу Джону, который позаботился о том, чтобы уйти никто не мог.

Наверное, во Внешнем мире при необходимости можно получить новое водительское удостоверение, ведь люди то и дело теряют документы, но как выстроить новую жизнь, если кто-то держит под контролем твои банковские счета и имеет на руках подписанный тобой документ, где сказано, что все твое имущество однажды перейдет к нему? Что делать – выскочить через главные ворота и броситься в полицию? Нанять адвоката? Довериться федералам и попросить помощи у них? Может быть.

Но что, если отец Джон все это время был прав? Что, если ты пойдешь в полицию, а тебя привяжут к столу в подвале и станут лить в горло бензин? Уверен, что этого не случится? Так сильно уверен, что готов рискнуть?

Паранойя. Страх. В основе всего этого и сейчас, и всегда. Страх и власть.

Я закрываю папку, вся покрывшись мурашками, и выдвигаю последний, третий ящик. В нем вообще никаких бумаг, зато он доверху набит десятками предметов – их я вижу впервые, но о происхождении догадываюсь инстинктивно. Бумажники и связки ключей. Фото улыбающихся мужчин и женщин. Серебряные зажигалки, разноцветные бусы. Золотые и серебряные кольца. Игрушечные машинки и карточки с известными бейсболистами. Записные книжки в кожаных переплетах. Не менее двадцати мобильных телефонов. Вещи, некогда дорогие сердцу моих Братьев и Сестер, вещи, ценность которых прежние владельцы, пожалуй, в полной мере не сумели бы объяснить. Предметы, изъятые у них и спрятанные в шкафчике за запертой дверью. Память о тех, кому они принадлежали. Кого больше нет.

В уголках моих глаз собираются слезы: я вспоминаю папины ножи, страничку из его дневника, фото моих бабушки с дедушкой и пытаюсь представить, как это – расстаться с этими вещицами, отдать кому-то, зная, что больше их не увидишь. Я пытаюсь вообразить это и не могу. А потом замечаю в глубине ящика белый конверт, беру его в руки и беспомощно тереблю, потому что внутри у меня все переворачивается. Внезапно я понимаю, что сейчас грохнусь в обморок.

На конверте написано одно-единственное слово. Шесть букв, выведенные почерком, который я узнала бы где угодно. Мамин почерк. И надпись: Мунбим.

Я смотрю на конверт, потеряв ощущение времени. Возможно, прошла всего секунда или две, но дыхание перехватило, и перед глазами все плывет, и кажется, будто в один миг пролетают часы, дни, недели, месяцы, века и целые эпохи. Снаружи беспрерывно грохочут выстрелы, но я их не слышу, как не слышу и рева бушующего пожара, треска и шипения огня. В помещении становится жарко, однако я этого не замечаю. Я ничего не слышу и не чувствую, потому что меня здесь нет.

Я стою на крутом утесе, заросшем изумрудной травой, и гляжу на воду, такую синюю, что больно глазам. Я не оборачиваюсь, но знаю, что за моей спиной – дом с васильковыми стенами и белым палисадником. Из трубы вьется дымок, сзади доносятся шаги, и это мамины шаги: она идет ко мне и, я знаю, улыбается. Вот-вот она положит руки мне на плечи и скажет, что пора идти домой, потому что ужин…

Оглушительный скрежет разносится по подвалу и выдергивает меня из того места, куда перенеслось мое сознание. Я закрываю уши ладонями, потому что звук просто ужасен, он до того резкий и громкий, что я боюсь не выдержать и, шатаясь, бреду к распахнутой железной двери.

Буквально секунду спустя бόльшая часть потолка обрушивается, в щепки ломая стол; пол оказывается погребен под дымящейся грудой обугленного дерева и битого стекла. В куче горелых обломков можно различить стулья, половицы и что-то похожее на каркас кровати, а над моей головой виднеется клубящийся дым и кусочек синего неба. Облако едкого пепла и пыли вызывает у меня дикий кашель; перхая и давясь, я осознаю, чтό только что произошло. Рухнула крыша.

Вновь просыпается мой внутренний голос. Уходи отсюда, взволнованно и настойчиво говорит он. Уходи сейчас же.

Я опять поворачиваюсь к двери, готовая последовать совету, но в этот момент меня вдруг охватывает паника. Я, словно в замедленной съемке, опускаю глаза, но письмо с моим именем на конверте все еще у меня в руке, и, сделав что-то похожее на нормальный вдох, я вываливаюсь за порог и смотрю вверх, на ступеньки. Каких-либо разрушений я не вижу, но это еще ни о чем не говорит: если крыша обвалилась целиком, то дверь на лестничной площадке вполне может быть заблокирована, и тогда, чтобы выбраться из подвала, мне придется карабкаться через дыру в потолке – другого выхода нет.

Короткий взгляд через плечо позволяет убедиться, что комната уже горит, причем в нескольких местах. Пару секунд я смотрю на огонь, а затем вспоминаю о коробках с боеприпасами, которые теперь похоронены под тлеющими балками, тряпками и обломками гипсокартона, после чего разворачиваюсь и кое-как взбегаю по лестнице. На площадке поворачиваю дверную ручку и наваливаюсь на нее изо всех сил.

Дверь поддается, я вновь оказываюсь в гостиной. Дом скрипит и кряхтит, потолок в центре зловеще вспучился, но еще держится, по крайней мере пока.

Сунув конверт в карман, направляюсь к парадной двери мимо трупов отца Джона и Центурионов, мимо луж крови, которые слились в одно блестящее темно-красное озерцо. Пропитанный гарью воздух щиплет горло и ест глаза; я пересекаю дымящееся крыльцо, топочу по деревянным ступенькам и со всех ног мчусь к западным баракам.

После

Агент Карлайл долго-долго смотрит на меня без слов.

– Это правда, – чуть слышно говорю я. – Все как было.

Он продолжает безмолвно глядеть на меня – бледный, с непроницаемым выражением лица.

– Скажите что-нибудь, – прошу я, – пожалуйста.

Агент Карлайл встает из-за стола и подходит ко мне. Когда он склоняется над кроватью, я отчасти испытываю облегчение, потому что настал тот момент, которого я неминуемо ждала: сейчас агент ФБР защелкнет на моих запястьях наручники и сообщит, что я арестована за убийство. Однако вместо этого он делает нечто совсем другое: берет меня за плечи, осторожно отлепляет от стены и обнимает.

Я начинаю плакать, громкие всхлипы рвутся из горла и сотрясают грудную клетку, а он прижимает меня к себе, приговаривая, что все хорошо, и я хочу объяснить ему, что плачу не потому, что мне плохо, и даже не из-за воспоминаний о том, что натворила, но все слова куда-то делись.

Я плачу потому, что внутри меня открылась последняя запертая дверь. Потому, что уже забыла, как это, когда на душе не висят камнем тайны, как это – не мучиться постоянным страхом. Я плачу потому, что не знаю, что будет дальше, и это прекрасно, правда. Незнание дает ощущение свободы.

– Так много людей погибло, – произносит агент Карлайл. Он говорит очень тихо, приблизив губы к моему уху. – Так много жизней разрушено, и ради чего? Ради того, чтобы один человечишка правил клочком пустыни, населенным мужчинами и женщинами, которые просто-напросто отчаянно хотели во что-то верить.

Он разжимает объятья и отстраняется. Я сползаю на краешек кровати. Мы смотрим друг на друга, и я понятия не имею, что теперь делать. У меня больше не осталось секретов. Я рассказала все. Я опустошена.

Агент Карлайл опирается руками на стол.

– Все остальное, о чем ты нам говорила, – правда? – спрашивает он. – Все так и происходило?

Киваю.

– Я побежала к западным баракам, обожгла руку о висячий замок, и один из агентов выпустил детей с помощью моего ключа.

– И Хани тоже?

– Хани там не было, – качаю головой я. – Через двор их повела Рейнбоу, и последнее, что я помню, – это как Люка тащили к главным воротам.

– Она сказала, что искала тебя. Хани то есть, – уточняет агент Карлайл. – Она пошла к воротам только после того, как увидела, что в Большом доме рухнула горящая крыша.

– Надо было ей раньше уходить, – замечаю я. – В любом случае она выбралась целой и невредимой, и это главное.

Агент Карлайл кивком соглашается со мной.

– Ты видела Эймоса Эндрюса?

– Да, – киваю я. – Кажется, он стрелял в меня, но точно не помню.

– Как думаешь, почему его не позвали в Большой дом вместе с Центурионами? Он ведь был знаком с Джоном Парсоном дольше всех.

– Не знаю. Видимо, в конце это уже не имело значения.

– Пожалуй, что так.

Спроси его, подсказывает голос в моей голове. Просто спроси, не бойся.

Я набираю побольше воздуха и отваживаюсь:

– Меня накажут? За то, что я сделала.

– Имеешь в виду, с Джоном Парсоном? – озадаченно хмурит брови агент Карлайл.

Киваю.

– Нет, что ты, – решительно мотает головой он. – Я ведь уже говорил тебе, что твои действия – чистая самооборона и выиграть это дело в суде ничего не стоит. Но до суда не дойдет. Уголовное расследование ведется только в отношении преступлений Джона Парсона и других старших членов Легиона Господня. Других обвинений не выдвигалось.

– Они же не знают, что я сделала, – в смысле, ваши коллеги. А когда узнают, могут решить иначе.

– Это вряд ли. Полагаю, следователи придут к заключению, что один из Центурионов сперва застрелил Джона Парсона, а потом застрелился сам. Но если ты настаиваешь, я могу рассказать им правду.

– Да, сделайте это, – с жаром говорю я. – Мне надоели тайны. Не хочу уходить отсюда с грузом на сердце.

– Уверена?

– Абсолютно.

– Ты же понимаешь, что я не могу предсказать реакцию моих коллег? – беспокоится агент Карлайл. – Я считаю, безопаснее сказать им, что ты вошла в Большой дом и обнаружила труп Парсона.

– Конечно, вы правы. Конечно, так будет безопаснее. Но я хочу, чтобы вы рассказали следователям правду. Я устала от лжи.

– Хорошо, – кивает мой собеседник. – Расскажу им, как было на самом деле. Только должен тебя предупредить, что им, скорее всего, потребуется время, чтобы все сопоставить и сделать выводы.

– Ничего, как-нибудь с этим справлюсь.

– Ты с чем угодно справишься, Мунбим, – улыбается агент Карлайл.

Хотела бы я в это верить так же, как вы.

– Спасибо.

Он кивает и переводит взгляд на стену за моей спиной. Он как будто что-то прикидывает, поэтому я терпеливо жду. Минута или две проходят в тишине, после чего агент Карлайл встает и вытаскивает из внутреннего кармана пиджака небольшую оранжевую папку.

– Что там? – интересуюсь я.

– Это твое. – Он протягивает папку мне.

Я недоверчиво хмурюсь, открываю ее и… Сердце замирает, меня словно оглушили, ведь в руках я держу тот самый конверт, который достала из канцелярского шкафа в подвале Большого дома. Конверт помялся и испачкался, его явно вскрывали, однако на нем по-прежнему читается мое имя.

– Вы читали? – спрашиваю я, не сводя глаз с шести букв, нацарапанных на бумаге. Я не хотела задавать этот вопрос, как-то само вырвалось.

– Читал, – кивает агент Карлайл.

– И случайно положили в карман?

– Вчера вечером с письма сняли статус вещественного доказательства. Доктор Эрнандес сам вручил бы его тебе сегодня утром, если бы сеанс не отменили. Когда ты передала, что хочешь меня видеть, он попросил взять конверт с собой.

Я не отрываясь смотрю на конверт. Часть меня, та часть, которая прежде не хотела никому ничего говорить, сейчас хочет спросить у агента Карлайла, отдал бы он мне письмо, если бы перед этим я не раскрыла свой последний секрет, однако, даже если я узнаю ответ, ни к чему хорошему это не приведет. Поэтому я дрожащими пальцами вытаскиваю из конверта два листочка, разворачиваю их и принимаюсь читать.

Мунбим, доченька моя родная,

мой дневник пропал, а значит, мне придется отвечать за его содержимое перед отцом Джоном, и это лишь вопрос времени. Не знаю, что мне уготовано, поэтому на случай самого худшего сценария пишу это письмо. Вряд ли отец Джон убьет меня, хотя особой уверенности в этом я, к сожалению, не испытываю, однако, если он приговорит меня к Изгнанию, ты должна знать кое-что важное, так как забрать тебя с собой он мне не даст, никогда не даст.

Первое: ЛЕГИОН ГОСПОДЕНЬ – ЭТО ОБМАН. Это сплошной обман, и я никогда не прощу твоего отца за то, что он нас сюда привез, а еще никогда не прощу себя – за то, что позволила ему сделать это. Я глубоко раскаиваюсь в этом.

Второе: отец Джон гораздо опаснее, чем все думают. Он верит, что грядет Последняя битва, верит всей своей гнилой душонкой и ЖАЖДЕТ ЭТОГО. Если она не наступит по воле судьбы, он сам сделает так, чтобы это произошло, и тогда будут пострадавшие, а то и жертвы. Я не вижу способа предотвратить беду и надеюсь лишь, что, когда она случится, нас с тобой здесь не будет.

Однако мне кажется, что ты уже все это знаешь или, по крайней мере, подозреваешь. Ты намного умнее меня, мой Лунный Лучик, ты всегда была умницей, так что смотри в оба и доверяй интуиции. Верь, что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ и с первых дней, как могла, старалась тебя защитить. Береги себя, пожалуйста. БЕРЕГИ СЕБЯ.

Если меня отправят в Изгнание, то впоследствии ты услышишь обо мне многое, что воспринять будет тяжело. Не знаю, что конкретно станут говорить – в основном повторять вранье отца Джона, но, во всяком случае, одно будет правдой: я действительно ДАВНО пыталась придумать, как нам с тобой убраться из этого места.

Когда уезжал Шанти, я попросила его спрятать нас в машине, но он струсил. Пожалуй, не стоит его в этом винить. Я хотела покинуть Легион после оглашения Третьего воззвания, но отец Джон меня удержал. Я его не интересовала – никогда, – зато ему нужна ТЫ, Мунбим, и он не спускает с тебя глаз.

Надо было уезжать после Чистки. Теперь я понимаю, что для нас это была лучшая возможность. Но я испугалась, Мунбим. Я боялась Внешнего мира и того, что мне придется растить тебя в одиночку. К тому времени, как я поняла, что творится вокруг, было уже поздно. Прости, что я оказалась слабачкой. Прости, что подвела тебя.

И все-таки что бы обо мне ни болтали после Изгнания, как бы меня ни называли – еретичкой, прислужницей Змея и Бог знает как еще, – просто знай: я искала выход и БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ ЕГО ИСКАТЬ. Я НЕ ОТСТУПЛЮСЬ.

Ты сильно злилась на меня за то, что я убедила отца Джона выбрать тебя одной из его будущих жен, и я тебя не виню. Я все понимаю, честное слово. Я пошла на это лишь потому, что в Легионе творятся вещи, от которых я по возможности старалась тебя оградить, о которых, как я надеялась, ты никогда не узнаешь.

Третье воззвание – ложь. ЛОЖЬ, КАК И ВСЕ ПРОЧЕЕ.

Большинство детей, появившихся на свет после его оглашения, рождены НЕ от отца Джона, кто бы что ни утверждал. Настоящие отцы – мужчины, тайком проникавшие в комнаты, отпертые для них Центурионами, и в постели девушек, от которых просто СКРЫВАЛИ, что совершаемое над ними дурно. В мире за забором, в реальном мире эти мужчины провели бы несколько лет за решеткой, если бы кто-нибудь узнал правду. Внутри Легиона такое считается нормой.

Никто об этом не говорит, девушкам приказывают хранить тайну. Единственные, чьи двери по ночам остаются запертыми, К КОМУ НЕЛЬЗЯ ВХОДИТЬ И КТО БЛАГОДАРЯ ЭТОМУ В БЕЗОПАСНОСТИ, – те девушки, которые обещаны в жены Пророку. ТАКИЕ КАК ТЫ, МУНБИМ.

Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я толкнула тебя к нему, но все же постарайся понять, что я не нашла иного способа защитить тебя. Некоторые Братья начали поглядывать на тебя, еще когда ты была совсем малышкой, и меня это до смерти пугало, ведь я не могла находиться рядом с тобой каждую секунду. Не могла сидеть у твоей кровати каждую ночь и стеречь дверь. Все, что я смогла придумать, чтобы уберечь тебя до той поры, когда я найду способ вытащить нас обеих отсюда, – это сделать тебя невестой отца Джона. Слишком поздно я поняла, что из-за моего поступка сбежать стало куда сложнее. Я не понимала, что раз ты обещана ему в жены, то он уже не позволит тебе уйти. Уже не выпустит. Я считала себя такой находчивой.

ПРОСТИ МЕНЯ, моя маленькая Луна. Если бы ты только знала, как я РАСКАИВАЮСЬ. Я бы перелезла через забор с тобой на руках, если бы не знала наверняка, что нас поймают раньше, чем мы добежим до шоссе. А нас неминуемо поймали бы, и наказание было бы страшным. Моя собственная судьба мне безразлична, и давно, но ставить под угрозу твое будущее я не могла. Просто не могла. Ты – мое все.

Поэтому вот что тебе нужно делать. Если меня изгонят – в чем я не сомневаюсь, поскольку, прочитав мой дневник, отец Джон не допустит, чтобы я осталась в Легионе, – говори ВСЕМ И КАЖДОМУ, что я получила по заслугам, говори это как можно искреннее. НАДО, ЧТОБЫ ОНИ ТЕБЕ ПОВЕРИЛИ. Держись поближе к отцу Джону, НЕ ПРЕКРАЩАЙ искать выход и береги себя, пока я за тобой не вернусь.

Я ВЕРНУСЬ ЗА ТОБОЙ. ВЕРНУСЬ И ЗАБЕРУ ТЕБЯ ИЗ ЭТОГО КОШМАРНОГО МЕСТА. МЫ УЕДЕМ И ЗАБУДЕМ ЕГО НАВСЕГДА. КЛЯНУСЬ.

Вот адрес твоих дедушки с бабушкой – если выберешься самостоятельно, СВЯЖИСЬ С НИМИ. Они помогут тебе и будут знать, где найти меня.

Майкл и Анна Долтон

Грин-Харбор-лейн, д. 364

Сент-Джеймс, Вашингтон

78046

Я люблю тебя больше жизни, моя маленькая Луна. Знаю, я была с тобой сурова и ты считала, что мне нет до тебя дела, но я ДИКО БОЯЛАСЬ привлечь к нам внимание, боялась, как бы кто-нибудь не раскусил мой план.

Уверена, были моменты, когда ты думала, что твоя мама тебя не любит. Я НЕ ВИНЮ ТЕБЯ В ЭТОМ и ненавижу себя за то, что дала тебе повод во мне сомневаться. Но в стенах Легиона любовь – опасная штука. Отец Джон требует беспрекословного повиновения и абсолютной преданности, он ревнив и жесток.

А истина такова: ТЫ – ЛУЧШЕЕ, ЧТО СЛУЧАЛОСЬ СО МНОЙ, и я до последнего вздоха буду стараться исправить зло, которое мы с твоим отцом причинили тебе.

Будь осторожна. Береги себя. И не прекращай искать возможность сбежать. НИКОГДА НЕ ОПУСКАЙ РУКИ.

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Мама

Я поднимаю глаза на агента Карлайла и тут же зажмуриваюсь – сочувствие, которым светится его взгляд, видеть невыносимо тяжело. Я пытаюсь осмыслить мамино письмо, очертить грани и дойти до самой сути, однако оно кажется мне необъятным, а мои разум и сердце как будто отказали. Вспоминаю список вопросов, которые давно хотела задать маме, – собственно, я никогда и не запрятывала его в дальний угол памяти, – и со странным, почти горьким чувством понимаю, что получила ответы на большинство из них.

Она все-таки любила меня. Любила. Любила и стремилась найти выход, сделать так, чтобы отец Джон и Легион Господень остались для нас в прошлом. Мама прилагала для этого все усилия, хоть и знала, что дорого поплатится, если ее раскроют.

А эта ее ненавистная холодность, постоянно вызывавшая ощущение, что родной матери на меня плевать? Если принять все написанное в письме на веру, а мне, очевидно, следует поступить именно так, ведь это все, что осталось от мамы, – тогда, выходит, дистанция, которую она держала в отношениях со мной, – это скорее расчет, а не равнодушие, намеренная попытка не привлекать лишнего внимания и одновременно тайно изучать возможности побега. Даже то, что мама предложила меня Пророку в качестве невесты – и да, она права: этого я ей до конца так и не простила, – имело в основе причину, которую в то время я попросту не могла понять: желание оградить дочь от мерзости, творившейся в самом сердце Легиона Господня. Защитить меня. Выиграть время – для нас обеих.

Я открываю глаза и перечитываю имена и адрес, указанные в письме. Мамины родители. Моя настоящая семья, которой я никогда не знала.

– Мы попытались связаться с твоими бабушкой и дедушкой, – говорит агент Карлайл. – Дедушка умер семь лет назад, а бабушка пережила его всего на полтора года. Прими мои соболезнования.

Я киваю, хотя не была знакома с этими людьми, и еще две смерти для меня сейчас не более чем цифры в общем списке. Я ничего не чувствую. Способна ли я вообще что-то чувствовать? Не знаю. Может, я утратила эту способность совсем.

– Получается, они умерли еще до маминого Изгнания, – говорю я. – Когда она еще была на Базе.

– Мы отправили людей в городок, где они жили, – продолжает агент Карлайл. – На случай, если твоя мама появилась там после того, как покинула Легион, и наводила справки о родителях. Никто из соседей ее не видел, и в окружном суде не зафиксировано никаких попыток проникнуть в их владение.

– То есть мама просто растворилась в воздухе?

– Официальное свидетельство о ее смерти не выдавалось, но, боюсь, это все, что нам достоверно известно.

Внутри меня что-то сдувается. Съеживается и исчезает, и я вдруг понимаю – что. И когда это происходит, мне словно бы врезают под дых. Последняя искорка надежды в моей душе угасла.

– Она так и не вернулась за мной, – говорю я. – В письме сказано, что она не бросит попыток, но ее нет вот уже три года. Она не вернулась.

Агент Карлайл смотрит на меня с бесконечным сочувствием.

– Думаете, она обо мне забыла?

Он решительно мотает головой.

– Не верю в это. Ни на секунду. И ты не верь.

– Она мертва?

– Мунбим…

– Скажите правду, – настаиваю я. – Вы считаете, что она умерла?

– Не знаю, – отвечает агент Карлайл, однако в его глазах я читаю иной ответ.

– Ясно.

– Мне очень жаль, Мунбим. Искренне жаль.

Я ничего не чувствую. Я как будто заледенела.

– Ясно, ясно.

– Ее ищут, – мягко произносит агент Карлайл. – Если она жива, ее найдут.

Не найдут. Но вы не виноваты.

– Я вам верю.

– Я лично отбирал сотрудников в оперативную группу. – Он явно старается убедить меня, что шансы еще есть. – Они лучшие в своем деле. Не сдавайся.

Слишком поздно.

– Не буду, – лгу я. – Так что дальше? Раз вы здесь со всем разобрались, куда теперь поедете?

– Никуда, – мгновенно отзывается агент Карлайл. – Я буду тут, рядом. Если понадоблюсь – только позови.

К моим губам приклеена улыбка. Я очень хочу верить ему, но у меня больше не осталось веры. Она вся закончилась.

После

Нас уже меньше, чем прежде. Больше месяца прошло со дня пожара, со дня, когда мои выжившие Братья и Сестры, задыхаясь, кашляя и шатаясь, вышли из той жизни, которой жили с рождения. Распорядок не изменился: по утрам я встречаюсь с доктором Эрнандесом; иногда агент Карлайл заглядывает в «Кабинет для интервью № 1», просто поздороваться. Приятно, когда кто-то не ленится вспоминать о тебе, хотя ты уже ничем не можешь быть полезна. Это по-честному.

Первой уехала Рейнбоу. По словам доктора Эрнандеса, ее дедушка и бабушка много лет добивались у федералов разрешения забрать внучку из Легиона; после того как родители Рейнбоу погибли, у судьи не заняло много времени принять решение о передаче опеки над Рейнбоу деду с бабушкой. Я видела ее как раз перед их приездом, и она выглядела растерянной, как будто не знала, пугаться или радоваться. Горе все еще висело над ней темной тучей – думаю, для каждого из нас эта туча еще не скоро распадется на клочки и рассеется, если рассеется вообще, – однако возможность покинуть унылые коридоры Муниципального центра имени Джорджа У. Буша, пускай и в компании двоих незнакомцев, озарила личико Рейнбоу счастьем. Я радовалась, глядя на нее, хотя, когда она обвила мою шею тонкими ручками, обняла меня, сказав, что любит, и попрощалась, у меня защемило в груди.

Следом за ней уехали Аврора и Уинтер – к тете и дяде на Гавайи; Люси увезла бабушка – на ферму в Айове. Каждый раз, когда кто-то уезжает, мы устраиваем маленький праздник в кабинете групповой терапии: угощаемся чипсами, сладостями и апельсиновым соком, и кто-то порой плачет, и все просят друг друга беречь себя. Один или два малыша все еще повторяют «Господь благ», но уже не придают этому прежнего значения, а говорят просто по привычке, словно иногда забывают, что, если не произнесут этих слов, ничего страшного не случится.

Хани пока здесь, и Джеремайя, и еще десятеро детей. Часть из них скоро переберется к родственникам, которых разыскали агент Карлайл и его коллеги. А у некоторых, в том числе и у меня, либо никого из родни не осталось в живых, либо – и об этом предпочитают не упоминать вслух – родственники есть, но брать на себя заботу о них не хотят. Я спросила доктора Эрнандеса, что будет с этими детьми, и он сказал, что в конечном итоге их отправят в приемные семьи, к мужчинам и женщинам, которые берут чужих детей на воспитание.

Мне кажется, существование таких людей – куда более убедительное подтверждение того, что Господь благ, нежели все, что столько лет вбивал в наши головы отец Джон.

После

– Хочу поговорить с тобой о гневе, – сообщает доктор Эрнандес. – Ты не против?

– Кажется, мы уже раз-другой обсуждали эту тему, – с улыбкой отвечаю я.

– Все не так мрачно, как звучит, – тоже улыбается он. – На самом деле я хочу поговорить о том, как справляться с уже возникшим гневом, как жить дальше.

– О, интересно.

Психиатр кивает и откидывается на спинку стула. В последнее время он не включает диктофон и выглядит гораздо более расслабленным, чем в начале наших сеансов. В те, первые, дни он обращался со мной так осторожно, будто опасался, что из-за одной необдуманной фразы я могу разбиться на миллион осколков. Позже, когда вопросы стал задавать в основном агент Карлайл, у меня возникло ощущение, что доктор Эрнандес изучает меня как загадку, которую нужно разгадать, как некий вызов его профессиональному опыту и мастерству. Теперь же он беседует со мной по-дружески, и, хотя я понимаю, что дружбы между нами нет – едва ли мы будем встречаться и болтать о том о сем, когда я наконец покину эти стены, – такой стиль общения нравится мне куда больше.

– У тебя есть полное право испытывать гнев по поводу всего пережитого, – объясняет доктор Эрнандес. – Это естественная реакция, и, откровенно говоря, я бы забеспокоился, если бы ты не чувствовала гнева. Бόльшую часть твоих эмоций мы проработали на наших сеансах, но я должен убедиться, что ты анализируешь свой гнев и держишь его под постоянным контролем. Мне бы не хотелось, чтобы он поглотил тебя.

– Не поглотит.

Доктор удовлетворенно кивает.

– Ты злишься, Мунбим?

– Да. – Я больше не лгу.

– На кого?

– На отца Джона.

Доктор Эрнандес делает короткую пометку в одном из блокнотов, но и это не раздражает меня так, как прежде.

– А на маму?

Качаю головой.

– Нет. На нее я не злюсь.

– На Эймоса Эндрюса? На Джейкоба Рейнольдса?

– Нет и нет.

– На Люка?

Ненадолго задумываюсь, потом качаю головой.

– Уверена? – прищуривается доктор Эрнандес. – Испытывать гнев – нормально, и ты всегда можешь об этом сказать.

– Я не злюсь ни на кого из них, – отвечаю я. – Раньше злилась. Долгое время я боялась Люка, злилась на маму и ненавидела Эймоса с Джейкобом. Я не говорю, что испытывала эти чувства к ним без причины и что они ни в чем не виноваты, вовсе нет. Но по большей части вина лежит не на них.

– Тогда на ком же?

– Хотите, чтобы я еще раз назвала его имя? – улыбаюсь я.

– В этом нет необходимости, – отвечает доктор Эрнандес. – Ну я а все же произнесу это вслух, если не возражаешь.

– Да пожалуйста, – пожимаю плечами я.

Он закатывает глаза, но с улыбкой.

– Уточним насчет отца Джона. Допускаешь ли ты, что когда-нибудь перестанешь на него злиться?

Я опять пожимаю плечами.

– Не знаю. Надеюсь, что да.

– Сможешь ли ты когда-нибудь его простить?

– Нет, – мгновенно следует мой ответ.

– Ты…

– Да. Уверена.

После

– Он живет в каком-то Лондоне, – сообщает Хани. – Придется лететь туда на самолете целых десять часов.

– Ты прекрасно долетишь, – улыбаюсь я.

Хани кивает.

– Он сказал мне по телефону, что будет сидеть рядом со мной и всю дорогу держать за ручку. Я спросила, знает ли он, сколько мне лет, и он ужасно смутился. Думаю, мы с ним поладим.

– Это брат твоей мамы?

Она снова кивает.

– Мы вроде как уже встречались. Он сказал, что, когда я родилась, он приезжал в больницу посмотреть на меня. А мама никогда о нем не упоминала.

– Оно и понятно, – вздыхаю я. Мы сидим в кабинете групповой терапии, и я стараюсь улыбаться как можно убедительней, ведь я рада за Хани, счастлива, что она уезжает, – кажется, я сейчас лопну от счастья, но ведь мне так сильно будет ее не хватать.

– Я напишу тебе, – обещает она. – Хочу еще кое о чем спросить, только без чужих ушей и глаз.

Я вспоминаю, что шепнула ей на ухо на первом сеансе КСВ, в котором участвовала, и улыбаюсь. Лицо Хани тут же озаряется ответной улыбкой.

– А ты можешь приехать ко мне в гости, – продолжает она. – Когда тебя выпустят.

– С удовольствием, – отвечаю я. – Но сначала спроси разрешения у дяди.

– Он разрешит, – сияя, говорит она. – Разрешит, я знаю. Он прислал мне фотографию своего дома. Там целый домище.

– Кажется, у него неплохо идут дела.

– Он настоящий богач, – уверяет Хани. – Я не очень поняла, кем он работает, кажется, управляет какими-то фонами, и это, видимо, приносит ему кучу денег.

– Здорово, – говорю я. – У тебя все будет замечательно.

Хани кивает, потом ее улыбка гаснет.

– И у тебя тоже, слышишь? – говорит она. – Когда ты выйдешь отсюда, то можешь отправиться куда угодно. И делать что хочешь.

Я киваю.

– Мы выжили, Мунбим. Не забывай радоваться этому.

– Как мудро, – смеюсь я.

– Я серьезно, – прищуривается Хани. – Обещай не забывать.

– Обещаю.

Она тянется ко мне и стискивает в объятьях, и я тоже крепко-крепко ее обнимаю и улыбаюсь, потому что она права. Мы действительно выжили.

И она, и я – да все мы – оставили часть себя в пожаре, но спаслись. Мы всё еще живы.

После

Дверь открывается, в «Комнату для интервью № 1» входят агент Карлайл и доктор Эрнандес. Оба улыбаются мне и занимают свои обычные места. Агент Карлайл выкладывает на стол пухлую папку.

– Доброе утро, Мунбим, – обращается он ко мне. – Ты в порядке?

– Процентов на семьдесят, – улыбаюсь в ответ я.

– Неплохо, – кивает он. – Как поживает твоя рука?

Вчера после обеда наконец-то сняли повязки. На пальцах видны блестящие валики, а на ладони – извивы белых шрамов, новенькая кожа ярко-розовая, как у младенца. Тем не менее сестра Харроу осталась очень довольна увиденным и без конца повторяла мне, что все могло быть хуже, гораздо хуже. Пожалуй, она права.

– Хорошо. Правда, кожа чересчур натянута, но это ничего.

– Рад слышать. Итак, – приступает к делу агент Карлайл, – я уполномочен сообщить тебе некоторую информацию, но только если ты согласна ее выслушать. Ты можешь отказаться.

По моей спине пробегает холодок, почти как раньше.

– О маме? – спрашиваю я.

– К сожалению, нет, Мунбим, – качает головой доктор Эрнандес. – Об отце Джоне.

Меня коробит от отвращения, я непроизвольно морщусь. Противно думать, что одно упоминание его имени способно вызвать во мне острую физическую реакцию. Прошло, наверное, два или три дня с тех пор, как я в последний раз вспоминала об этом человеке, а может, и неделя, ведь я сознательно стараюсь не впускать его в свои мысли, однако он оказал такое огромное влияние на жизнь людей, которых я называла своей Семьей, что полностью мне от него не избавиться, и я это знаю. Хорошо хоть голос его наконец замолчал – одно время я думала, что этот рев будет терзать меня вечно.

– Так что насчет него? – осведомляюсь я.

– Как я уже говорил, он попал под наблюдение задолго до пожара на территории Легиона, – вступает агент Карлайл. – Расследование еще продолжается, и, скорее всего, пройдет не меньше года, прежде чем дело будет передано в суд. Тем не менее руководитель моего отдела разрешил мне поделиться с тобой предварительным отчетом, в котором собраны данные на Джона Парсона. Если ты, конечно, желаешь это знать.

– Что написано в отчете? – задаю вопрос я.

– Бόльшая часть информации тебе уже известна, но среди прочего там говорится о том, чем он занимался и кем был до появления в округе Лейтон. Ты говорила нам, что обсуждать этот промежуток его жизни членам Легиона строго запрещалось, поэтому я счел, что тебе может быть интересно услышать правду.

– Интересно, – быстро говорю я. – Рассказывайте.

Доктор Эрнандес улыбается агенту Карлайлу, тот раскрывает папку и начинает читать:

– Джон Парсон родился двадцать третьего марта 1971 года в Модесто, штат Калифорния. Родители, Чарльз и Лори Парсон, в 1974 году развелись, и, насколько нам известно, мать в основном растила его в одиночку. Детство ничем особенным не примечательно, успеваемость в старшей школе средняя. Несколько раз привлекался к административной ответственности за мелкие преступления: употребление алкоголя в возрасте до двадцати одного года, управление транспортом в нетрезвом виде. Сведений об обучении в колледже нет. В 1990 году совместно с другим лицом сдавал в аренду квартиру в районе Эхо-Парк на востоке Лос-Анджелеса. Данные о налоговых поступлениях, соответствующих страховому номеру Парсона, за указанный год отсутствуют, поэтому назвать источники его дохода во время проживания в Лос-Анджелесе затруднительно, однако несколько человек, с которыми Парсон тесно контактировал в тот период, сообщили, что он иногда подрабатывал музыкантом: выступал в клубах и получал оплату на руки. Примерно тогда же он начал употреблять и распространять героин. Ты знаешь…

– Я знаю, что такое героин, – перебиваю я.

– По твоим словам, излюбленной темой проповедей отца Джона было обличение порочных пристрастий, – говорит доктор Эрнандес.

Киваю.

– А рецептурные лекарства он считал инструментами Змея.

– Все верно, – подтверждаю я.

Доктор улыбается мне и что-то быстро пишет в блокноте.

– Полиция Лос-Анджелеса арестовала Парсона летом 1992 года, – продолжает агент Карлайл. – Он признал себя виновным в хранении наркотиков с целью сбыта и получил три года, из них два года условно. За решеткой Парсон провел всего три месяца.

– Почему так мало? – хмурю брови я.

– Тюрьмы переполнены. Парсон сел за ненасильственное преступление, поэтому, как только потребовалась камера для кого-то похуже, его выпустили. Такое случается сплошь и рядом. В любом случае довольно скоро он получил новый срок. В мае следующего года Парсон раскроил голову соседу бейсбольной битой, а это уже квалифицируется как нападение с применением летального оружия. Отбыл восемь лет в тюрьме строгого режима Керн-Вэлли, вышел по УДО, через десять дней попался за нарушение и сел еще на девять месяцев. Согласно тюремным записям, именно во время отбывания этого срока Парсон начал посещать занятия по изучению Библии и объявил о своем перерождении. Я поговорил с тогдашним старшим по тюремному блоку, где сидел Парсон, и этот человек сказал, что на его заявление никто не купился. Цитирую: «Чушь собачья и полная брехня».

– Зачем он притворялся? – спрашиваю я.

– Судьи склонны проявлять снисхождение к преступникам, которые в заключении обретают Бога и утверждают, что раскаялись в своих ошибках, – объясняет агент Карлайл. – Конечно, так поступают не все судьи, но многие. Ну а когда у тебя за плечами два срока плюс нарушение условий УДО, все средства хороши.

– Отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки, – замечает доктор Эрнандес. – Думаю, ты понимаешь это как никто другой.

Не то слово.

Киваю.

– Действительно ли он встал на путь исправления или запудрил всем мозги, нам уже не узнать, – продолжает агент Карлайл. – Как бы то ни было, Парсон решил твердо придерживаться этой линии. В две тысячи втором он присоединился к группе отщепенцев от Церкви адвентистов седьмого дня, именовавших себя «Агнцами Божьими», и переехал в их общину, расположенную в Неваде. Там он провел почти два года, после чего был вынужден убраться. Бывшие члены этой секты сообщили нам, что Парсон объявил главаря прислужником дьявола и пытался устроить переворот.

– Знакомо, да? – спрашивает меня доктор Эрнандес.

Я сухо улыбаюсь и киваю.

– Очевидно, Эймос Эндрюс уехал из Невады вместе с ним. – Агент Карлайл переворачивает страницы в папке. – Данными о том, где находились и что делали эти двое до прибытия в Легион Господень, мы не располагаем. Ну а остальное пересказывать не надо.

– Не надо, – соглашаюсь я.

Агент Карлайл улыбается.

– Мама не ошиблась, когда назвала его шарлатаном и стервятником, – говорю я.

– Это так, – кивает он. – Прямо в точку. Твоя мама видела его насквозь.

– К сожалению, лишь она и больше никто.

Мои собеседники молчат, и я их понимаю. Что тут скажешь?

– Спасибо, что поделились информацией, – говорю я, когда становится понятно, что прервать тишину придется мне. – Я очень это ценю.

– Всегда пожалуйста, – кивает агент Карлайл.

– Будем продолжать? – спрашивает у меня доктор Эрнандес. – Если тебе нужно время обдумать услышанное, можешь вернуться в свою комнату.

Я энергично мотаю головой – насиделась уже в этой комнате.

– Все в порядке. А что вообще в мире происходит?

Доктор Эрнандес откидывается на спинку стула, а агент Карлайл пускается в долгий рассказ, как его вызвали в школу, где учится дочка, потому что она поправила одного из учителей, и теперь ей грозит задержание после уроков. Я слушаю, улыбаюсь и киваю в нужных местах, но думаю о своем. Об отце Джоне, о том, как много жизней оборвалось и рухнуло из-за веры человеку, не имевшему со святостью ничего общего. И хотя в глубине души я немножко горжусь тем, что в итоге раскусила его, главная мысль, которая не дает мне покоя, – сколько же это все принесло потерь. Жутких, бессмысленных потерь.

После

Ну вот, я последняя. Больше никого не осталось.

Сегодня утром за Джеремайей прилетела семейная пара из Хьюстона. Я видела их в вестибюле, когда сестра Харроу провожала меня в «Кабинет для интервью № 1». Муж с женой взволнованно ожидали у стойки регистратуры, сжимая в руках пакет с игрушками, и их лица светились надеждой. За последние недели они навещали Джеремайю не меньше полдюжины раз, но до сегодняшнего дня я с ними не сталкивалась. Кажется, это хорошие люди.

Доктор Эрнандес разрешил мне отлучиться с сеанса на пять минут, чтобы попрощаться с Джеремайей. Мальчуган обнял меня в коридоре, и я тоже его обняла и велела хорошо себя вести. Он сказал, что постарается, а я сказала – да уж, придется постараться, и он засмеялся и опять меня обнял. Кое-что в его взгляде по-прежнему меня тревожило – отпечаток пережитой боли, невидимый кровоподтек, и все же, когда Джеремайя охотно позволил медсестре взять его за руку и проводить в вестибюль к новой семье, я почти убедила себя, что у него все наладится. Со временем. Я надеюсь, что все будет хорошо. И у него, и у всех остальных. Включая меня.

Через двадцать три дня мне исполнится восемнадцать и я официально стану взрослой. С этого дня я сама буду нести за себя ответственность, что звучит уже совсем не так страшно.

Как и предсказывал агент Карлайл, по итогам расследования никому из несовершеннолетних членов Легиона Господня, в том числе и мне, обвинений предъявлено не было. Сведения о том, что я делала в Большом доме, занесли в протокол, подшили к делу – и все. Не знаю, то ли они предпочли не поверить моему рассказу, то ли квалифицировали мои действия как самооборону, а может, просто решили, что улик против меня слишком мало, но, каковы бы ни были причины, все закончилось. Все позади.

Агент Карлайл не смог порадовать меня лично – в тот день, когда выпустили предварительный отчет, он уехал в Даллас, но хотел, чтобы я все узнала, не дожидаясь его возвращения, поэтому новость мне сообщил доктор Эрнандес.

Я проплакала почти полчаса. Это не были слезы грусти или даже счастья – я плакала от облегчения. Чувствовала, что черта подведена и теперь я могу – могу! – наконец посмотреть вперед, в будущее, уже не оглядываясь. И то, что ждет впереди, занимает мои мысли все больше и больше.

Примерно неделю назад доктор Эрнандес сказал, что мне разрешат покинуть Муниципальный центр имени Дж. У. Буша – то есть, конечно, если я пожелаю – в день моего рождения. Мне предстоит получить еще немало консультаций – насчет денег, съема жилья, оформления паспорта и уймы всего прочего, – прежде чем я выйду отсюда, и раз в семь дней должна буду появляться в клинике доктора Эрнандеса в Остине, но, ступив за порог, я вольна отправляться куда угодно.

Пока что я не имею ни малейшего представления, куда пойду, но, думаю, что-нибудь решу. А как иначе.

После

До моего совершеннолетия осталось три дня.

Теперь утренние сеансы проходят через день, а КСВ не проводится совсем, потому что социально взаимодействовать больше не с кем. Когда я говорю сестре Харроу, что мне нужно повидать доктора Эрнандеса, то примерно через час он стучит в мою дверь или звонит по телефону, если уехал в Остин, но я стараюсь не злоупотреблять этой возможностью: он вложил в меня и моих Братьев и Сестер столько душевных сил, посвящал нам всем так много времени, что будет совершенно справедливо, если его жизнь понемногу начнет возвращаться в прежнее русло.

Агент Карлайл уехал. Он сказал, что ему дали трехмесячный отпуск за свой счет, и это, по-моему, очень правильно. Должно быть, семья сильно соскучилась по нему за эти долгие, мрачные дни после пожара, когда он почти по двадцать четыре часа в сутки проводил либо здесь, либо на тлеющих руинах Базы. И наверное, сильнее всех скучала его дочь, которая всего на четыре месяца младше меня; агент Карлайл не раз говорил, что она бы мне понравилась, и я в этом не сомневаюсь. Перед тем как обнять меня в последний раз и попрощаться, он дал мне свою визитную карточку и сказал, чтобы я звонила ему в любое время, как только потребуется помощь. Я поблагодарила его и сказала – да, конечно, но звонить ему не стану. Он и без того достаточно для меня сделал. И он, и доктор Эрнандес.

Теперь бόльшую часть времени моя дверь не заперта. Мне нельзя покидать безопасный блок, и на ночь дверь все-таки закрывают снаружи на ключ, зато днем я могу входить и выходить сколько угодно. Рядом с кабинетами групповой терапии есть библиотека, и иногда я заглядываю туда на часок-другой. Почти каждый день я гуляю во дворе, но в основном, как и раньше, провожу время в своей комнате.

Рисовать я перестала. Дом, утесы и море были для меня средством, к которому я обращалась в трудные минуты, якорем, за который я держалась как за что-то свое. Они выполнили свою задачу. Доктор Эрнандес предложил мне вести дневник, и примерно с неделю я пыталась это делать, но потом бросила.

Мне не нужно писать о том, что со мной происходило и что я видела. Все это выжжено в моей памяти и осталось в ней навсегда, словно шрамы, которые не желают бледнеть.

После

За минуту до десяти сестра Харроу открывает дверь и говорит: «С днем рожденья!» Она не поздравила меня, когда приносила завтрак, но, видимо, потом ей сказали об этом, и мне очень приятно, так что проявлять недовольство я не собираюсь.

Улыбнувшись, выхожу вслед за ней в коридор и автоматически сворачиваю налево, к «Кабинету для интервью № 1», однако сестра Харроу ведет меня направо, к вестибюлю, столовой и кабинету групповой терапии. С тех пор как уехал Джеремайя, мы ни разу не ходили в эту сторону.

Я интересуюсь, в чем дело, но она не отвечает, и это тоже странно. Сестра Харроу была очень добра ко мне с первого дня, как я тут оказалась, и я просто не понимаю, с чего бы ей вдруг меня игнорировать. Я молча иду рядом с ней, топая громче обычного, и стук моих шагов по пластиковому напольному покрытию эхом разносится по коридору. Она явно это замечает, но не реагирует.

Мы сворачиваем за угол, и у дверей в кабинет групповой терапии я вижу доктора Эрнандеса. Он встречает меня улыбкой, а сестра Харроу удаляется, и остаток пути я проделываю одна.

– Доброе утро, Мунбим, – с какой-то непривычной официальностью здоровается доктор Эрнандес. Он стоит очень прямо, вытянувшись как струна. – Поздравляю с днем рождения.

– Спасибо, – благодарю я. – Все нормально?

– Да-да, все хорошо, – кивает он. – Извини за смену расписания. Хочу, чтобы ты кое с кем встретилась.

– Ладно, – говорю я. – А в чем дело?

– Подожди там. – Он жестом указывает на дверь. – А пока будешь ждать, подумай, что значит для тебя сегодняшний день. Пожалуйста, постарайся мыслить объективно. И помни: если нужна помощь, я рядом.

– Что происходит? – с подозрением хмурюсь я.

Доктор Эрнандес качает головой.

– Если что, я тут, – повторяет он и открывает передо мной дверь. Я вхожу в кабинет, морально подготовившись к чему угодно, однако в комнате, которую за последние несколько месяцев я успела изучить до мелочей, почти пусто. Столы и диваны убрали, исчезли коробки с игрушками, стопки бумаги и баночки с цветными карандашами. В центре помещения друг напротив друга стоят два пластмассовых кресла – и только. Хмурясь еще сильнее, я оборачиваюсь к доктору Эрнандесу спросить, что все это значит, но дверь уже закрыта. Я осталась одна.

Медленно подхожу к креслам. Может, это непонятный мне финальный этап того самого «процесса», о котором вел речь доктор Эрнандес, последнее испытание, чтобы решить, выпускать меня отсюда или нет? Дверь за моей спиной открывается, я поворачиваюсь и с нескрываемым раздражением говорю:

– Не знаю, чего вы от меня хотите…

Мир останавливается. Я словно бы превращаюсь в многотонную каменную статую, часы больше не тикают, земной шар не вращается вокруг своей оси, потому что в дверном проеме стоит моя мама.

Она зажимает рот ладонью, в глазах – слезы, и она смотрит прямо на меня, а я не могу ни шевелиться, ни соображать, ведь это же моя мама, это вправду, на самом деле она, и первая мысль, которая у меня возникает, точнее, единственная моя мысль – наверное, это сон, потому что ничего другого просто быть не может.

Мама сильно постарела, как будто с ее Изгнания прошло не три года, а гораздо больше: в волосах заметны седые пряди, кожа бледная, на шее и на лбу морщинки, но глаза – ее глаза – остались прежними.

Мы глядим друг на друга так, словно нас разделяет бескрайний океан. Чувства и воспоминания сталкиваются, точно огромные волны; боль, облегчение, гнев, горе и радость обрушиваются на меня лавиной, с которой я не могу совладать, которую не способна объять, и мне не остается ничего иного, кроме как стараться дышать в надежде выжить.

Она делает шаг ко мне, и я понимаю, что сейчас потеряю сознание, рухну на пол. Голос в голове возмущенно убеждает меня, что я сильная и не для того прошла через все ужасы, чтобы в последнюю минуту рассыпаться на кусочки, и я понимаю, что голос прав. Я отвечаю ему безмолвным криком, от которого звенит в ушах, и мой разум проясняется, я снова чувствую опору под ногами и стою замерев, а мама приближается ко мне, медленно и осторожно, будто к дикому зверьку.

На расстоянии вытянутой руки она останавливается. По лицу текут слезы, ладонь все так же зажимает рот, и мама смотрит на меня как на призрака, словно не верит, что я действительно стою перед ней.

– Моя маленькая Луна, – шепчет она, и звук ее голоса вонзается мне в грудь наточенным кинжалом, распарывает меня сверху донизу и являет миру все мои внутренности.

Я мучительно сморщиваюсь и начинаю плакать, ведь я была уверена, что больше никогда не услышу ее голос. Я смирилась с этой чудовищной реальностью, прожила свою злость, негодование, слезы, отгоревала как могла, и нынешнее облегчение от того, что я ошибалась, выше моих сил.

– Не плачь, – говорит мама. – Мунбим, только не плачь. Все хорошо.

Я мотаю головой, потому что все не хорошо, совсем не хорошо. Как что-то может быть хорошо, если погибло столько людей, если так много моих Братьев и Сестер осиротели и раны в их сердцах никогда не заживут до конца? Все совсем не хорошо, если моя мама возвращается ко мне, а их родители гниют в земле. Это несправедливо.

Но я не могу ей об этом сказать. Не хочу. Все, чего мне хочется, – это крепко-крепко ее обнять, прижаться к ней и никогда не отпускать.

– Скажи что-нибудь, – прерывистым голосом просит она. – Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Я открываю рот, но слова куда-то делись, и мама распахивает руки, прижимает меня к груди и шепчет мне на ухо лишь одно слово:

– Прости. Прости. Прости.

После

Не знаю, долго ли мы стоим посреди комнаты в объятьях друг друга. Мне кажется, целую вечность. А когда наконец отстраняемся, я иду к двери и прошу доктора Эрнандеса войти. Мама растерянна, почти встревожена, как будто опасается, что я потребую от него увести ее прочь. Но доктор Эрнандес нужен мне по другой причине. Я хочу, чтобы он был рядом, когда я задам тот единственный вопрос, который все еще имеет значение. Где ты была?

Войдя, он дарит мне осторожную улыбку, и на его лице явно написан вопрос: ты в порядке? Я киваю, а после встаю рядом с ним, и мы вместе смотрим на маму, и я задаю свой вопрос.

Она рассказывает, что после того, как отец Джон приговорил ее к Изгнанию и меня отослали из Большого дома, он сказал ей две вещи. Во-первых, во Внешнем мире у него есть свои люди, преданные Легиону, и до конца ее жизни они будут следить за ней и не допустят, чтобы она обратилась к властям. И во‑вторых, если когда-нибудь на Базу нагрянет полиция или другие федеральные службы, он поймет, что их навела она. Да, он будет знать, что это случилось из-за нее, и тогда он прикажет Джейкобу Рейнольдсу вывезти меня в пустыню, прирезать и бросить мой труп койотам. Мама не знала, стоит ли верить в первую угрозу, но во второй не сомневалась ни секунды.

– Он говорил всерьез, – хрипло шепчет мама, – Боже, именно так бы он и сделал.

Побледневший доктор Эрнандес делает шаг ко мне. Думаю, хочет подстраховать меня, если я вдруг упаду в обморок. Вряд ли это случится, но я все равно ему признательна.

Мама рассказывает, что позвонила бывшей подруге из Санта-Круса – той самой, которая когда-то отговаривала ее переезжать в Техас, – и попросила о помощи. Денег, присланных подругой, хватило на аренду квартиры в Одессе. Мама поселилась там и принялась думать, как вытащить меня из Легиона, но за три месяца в квартиру трижды вламывались, и ей начало казаться, что за ней следят незнакомцы, которых она встречала в доме или в магазине. Кроме того, она подозревала, что ее телефон прослушивается, и стала все реже и реже выходить на улицу. А еще начала пить. Сильно.

Мама умолкает, а потом говорит, что мне, наверное, не стоит про это слушать, во всяком случае прямо сейчас. Вмешивается доктор Эрнандес: по его мнению, я сама могу решить, нужно мне это или нет, и я чувствую прилив благодарности к нему и говорю маме, что хочу знать все, даже самое плохое.

Будь храброй, шепчет мне внутренний голос.

Мама со слезами на глазах заканчивает свою историю. О том, как бросила квартиру в Одессе и сбежала в Даллас, как люди отца Джона мерещились ей везде, во всех кафе и барах, и она видела его приспешников в каждом незнакомце, который улыбался ей на улице. Она пила все больше и больше и в конце концов уже не могла остановиться. А потом на долгое время – пустота и провалы в памяти.

И только два с лишним года спустя, после того как маму на скорой привезли в реанимацию, она поняла, что должна изменить свою жизнь. Каким-то образом она осела в Сиэтле (почему – не помнит) и однажды просто упала без сознания на пороге аптеки в южной части города. По пути в больницу у нее дважды останавливалось сердце; услышав, что мама шесть минут находилась в состоянии клинической смерти, я холодею от ужаса. В больнице она провела почти месяц, при выписке ей дали адрес реабилитационного центра в Орегоне – тогда-то она и вступила на путь возвращения к себе.

Пожар на Базе случился в то время, когда она проходила шестимесячный курс избавления от алкогольной зависимости. В реабилитационном центре старались ограждать пациентов от плохих новостей, чтобы не навредить процессу – мама использует именно это слово, и я бросаю взгляд на доктора Эрнандеса, – а кроме того, о ее связи с Легионом Господним никто не знал. Вот так и вышло, что о трагедии ей стало известно лишь два дня назад, когда реабилитация завершилась и она покинула центр.

Мама немедленно взялась за телефон и стала разыскивать меня. Через три часа она уже сидела в самолете, направлявшемся в Техас. В Одессу она прилетела вчера поздно вечером, и сегодня утром – по совпадению, в мой день рождения – доктор Эрнандес сообщил ей новость, которую она уже не чаяла услышать. Ее дочь выжила в пожаре, с ней все хорошо.

Мама умолкает и смотрит на меня. Мое сердце разрывается от боли за нее, за все, что она пережила, и я не знаю, прекратятся ли когда-нибудь муки, причиненные нам всем отцом Джоном, исчезнет ли его тень или без конца будет вызывать страдания и горе везде, куда бы ни дотянулась.

Доктор Эрнандес спрашивает, как я себя чувствую, и я говорю ему, что хочу вернуться в комнату. Мама вот-вот опять заплачет. Она говорит, что с моей стороны вполне естественно возненавидеть ее за все, что она мне сделала, и что она не винит меня за это чувство. Я мотаю головой и говорю, что люблю ее. Мама и в самом деле снова начинает плакать. Говорит, что тоже любит меня, что любила всегда.

Постараюсь ей поверить.

После

Восемнадцать мне исполнилось чуть больше месяца назад. Я взрослая. Могу отправиться куда захочу, но прямо сейчас – по крайней мере пока – я хочу оставаться здесь.

Я сижу в садике позади небольшого маминого дома на окраине Портленда, штат Орегон. Мама сейчас в городе, на встрече с куратором из реабилитационного центра, а по пути домой заедет в магазин за продуктами к ужину. Садясь в машину, она по десять минут настраивается на поездку и убеждает себя, что я, как и говорю, прекрасно побуду одна пару часов.

На столике рядом с моим креслом стоит кружка с дымящимся кофе. Я раньше никогда не пила кофе и до сих пор не решила, нравится ли он мне, но в реальном мире люди постоянно его пьют, а я не хочу отличаться от остальных. Хочу быть как все – во всяком случае, первое время.

Я делаю глоток кофе и обвожу взглядом место, которое, как повторяет мама, теперь стало моим домом. За садиком нет утесов, нет и моря, протянувшегося до самого горизонта. В доме нет трубы, а его стены не голубого цвета. Но это ничего.

Это лишь начало.

Послесловие автора

История, рассказанная в этой книге, полностью вымышлена. Святую церковь Легиона Господня, Муниципальный центр имени Джорджа У. Буша, городок Лейфилд и всех персонажей я выдумал. Кроме того, мой роман – надеюсь, это будет понятно из текста – не ставит целью критику чьих-либо религиозных убеждений. Система догматов Легиона Господня крайне далека от христианства, которое исповедуют два с половиной миллиарда человек на планете, и представлена таковой намеренно. Это история о власти и беззаконии, о том, как харизматичные личности способны обернуть веру к своей выгоде. Наконец, это история о выживании, а если быть точным, о том, как юная девушка психологически собирала себя заново после того, как ее мир рухнул.

Как и большинство знакомых мне писателей, я не охочусь за идеями. Хорошие – те, за которые стоит ухватиться и которые в итоге разовьются в полноценный сюжет, – обычно появляются сами собой. Порой (хотя в моем случае и редко) они вырисовываются уже в готовом виде: с полноценным началом, серединой и концовкой. А иногда представляют собой нечто вопиюще туманное: короткое действие, мимолетное впечатление, первый набросок персонажа. Случается, идеи возникают как непосредственный ответ на прочитанное, услышанное или увиденное.

На этот роман меня вдохновило реальное событие: мне оно запомнилось очень ярко, однако подозреваю, что многие читатели о нем не знают. Все события и факты растворяются в истории, даже те, что в свое время потрясли мир.

Девятнадцатого апреля 1993 года восемьдесят два члена секты «Ветвь Давидова» и четыре федеральных агента погибли в результате вооруженного противостояния, которое длилось почти два месяца и завершилось чудовищным пожаром. Трагедия вошла в историю как «Осада в Уэйко» (по названию близлежащего городка в штате Техас). Тогда я был еще слишком молод, чтобы детально разобраться в причинах, приведших к такому ужасному числу жертв, и тем более чтобы осмыслить появление и существование людей вроде Дэвида Кореша – лидера секты и «мессии», последнего (на тот момент) из длинной вереницы представителей мужского пола (эту роль на себя практически всегда берут мужчины), которые удовлетворяют собственную жажду власти, манипулируя страхами и верованиями других.

Тем не менее я как сейчас помню шок, испытанный мной при просмотре в теленовостях репортажа о масштабном пожаре, которым завершилась осада. Я смотрел на горящие здания и думал: как страшно, должно быть, оказаться в этом месте и обнаружить себя в эпицентре хаоса. Все это казалось мне совершенно нереальным.

Много лет спустя мы с моей девушкой отправились на выходные в Вашингтон. Посетили мемориал Линкольна, Смитсоновский музей, осмотрели памятник Вашингтону, а в день перед отъездом побывали в «Ньюзеуме» – музее журналистики и новостей. В нем представлена история американских СМИ от зарождения до наших дней, и это потрясающее место. Одна из экспозиций была посвящена отражению работы ФБР в прессе. Посетителям демонстрировали фото- и киноматериалы о захвате Бонни и Клайда, хроники борьбы ФБР с итальянской мафией в Нью-Йорке и охоты на террористов, причастных к атакам 11 сентября 2001 года. Большой стенд размером во всю стену посвящался осаде Уэйко.

Я давно не вспоминал о ней, и, хотя меня по-прежнему весьма интересовала деятельность религиозных сект и прочих культов вроде Церкви сайентологии, которые яростно открещиваются от этого ярлыка, Дэвид Кореш с его «Ветвью Давидовой» и события в Уэйко не всплывали в моей памяти много лет.

Я изучал эти фотографии, заново смотрел видеорепортажи – тяжелые танки, одетые в черное агенты с автоматами, горящие постройки, безжизненная пустыня вокруг – и слушал запись переговоров Кореша с властями. От его голоса, равнодушного и невыразительного, которым он говорил о конце света, у меня подирал мороз по коже. Я задумался о трагедии в Уэйко с точки зрения взрослого человека, более двадцати лет наблюдающего, как одни люди причиняют зло другим, и задался очевидным вопросом: как такое могло произойти? Как Дэвид Кореш убедил людей расстаться с жизнью по его приказу? Каким образом сумел извратить их веру и навязать мысль о неизбежности насильственного конца? Что довело людей до той точки, когда они поверили шарлатану, явно преследующему собственные интересы? Неужели они так сильно отчаялись или были настолько уязвимы, а может, верно и то и другое? Каково это – жить в подобной коммуне, искренне полагая, что внешний мир смертельно опасен? Как влияет на личность постоянный страх? И наконец, что испытывали выжившие, узнав, что вся их жизнь состояла из сплошного обмана?

На обратном пути в гостиницу я купил блокнот и прямо в номере набросал образ персонажа. Решил, что это будет девушка-подросток, которая выжила, когда обрушился ее мир, но по-прежнему находится в опасности. Девушка, чья вера иссякла, хотя вокруг нее все верят истово и искренне. Девушка, разглядевшая правду, пускай и с опозданием. Девушка, которая не хочет открывать свои мрачные тайны. Я уже знал ее имя: Мунбим.

Однако передо мной тут же встала проблема. Я не собирался класть в основу сюжета непосредственные события в Уэйко, и причина была вполне понятна: я бы проявил неуважение к уцелевшим членам «Ветви Давидовой», если бы в развлекательной форме пересказал худший кошмар, случившийся в их жизни.

Поэтому я взялся за исследование всерьез, и по мере углубления в вопрос судьба Мунбим вырисовывалась все яснее и четче. Я ознакомился с отчетом Джона Данфорта[7] о роли ФБР в осаде Уэйко – документ, составленный по результатам правительственного расследования; прочел выдающуюся статью Малкольма Гладуэлла[8] о переговорах Кореша с представителями власти (опубликована в «Нью-Йоркере» под названием «Священное и мирское»), а также изучил труды доктора Брюса Перри[9].

В первые дни осады Кореш в знак доброй воли выпустил с осажденной территории двадцать одного несовершеннолетнего члена «Ветви Давидовой». Не хочу воздавать ему за этот поступок больше положенного, поскольку еще примерно двадцати детям (в основном его же собственным, рожденным от разных матерей) выйти он не позволил, и почти все они погибли вместе с ним.

И все же двадцать один ребенок выжил. Да, эти дети подвергались насилию, получили психическую травму, но все-таки остались в живых. С другой стороны, какова вероятность, что каждый из них действительно переживет, преодолеет все то, через что ему пришлось пройти?

В 1993 году в должности заведующего отделением психиатрии Техасского детского госпиталя Брюс Перри организовал группу быстрого реагирования для оценки травмы у детей, ставших жертвами автомобильных аварий, массовых расстрелов и стихийных бедствий. После того как Кореш выпустил часть детей (в возрасте от пяти месяцев до двенадцати лет), Перри предложил свои услуги и сразу же вылетел в Уэйко.

При осмотре детей он обнаружил, что частота их пульса почти вдвое выше нормы – симптом глубокого, острого стресса, в котором они находились ранее и продолжали пребывать на момент обследования, поскольку оказались в руках у «вавилонян», чужаков, о которых предупреждал Кореш, и чувствовали себя не пациентами, а скорее заложниками. Мальчики и девочки отказывались сидеть вместе, так как это было против установленных правил. Перри выяснил, что детей заставляли драться друг с другом один на один в качестве подготовки к Апокалипсису, а также обучали разнообразным способам самоубийства на случай, если их схватят «враги». Эти дети практически постоянно жили в состоянии непреходящего ужаса.

Перри и его коллеги начали работать с ними, стремясь вывести к точке, откуда они смогли бы двигаться дальше, оставив позади все то, что считалось их «детством», несмотря на то что осада закончилась штурмом и пожаром, и конец света, о котором им так часто говорили, для их братьев, сестер, родителей и друзей стал страшной реальностью.

Чувствуя себя в долгу перед выжившими жертвами насилия, я понял, что должен выписать эту историю со всей честностью и деликатностью, не приуменьшая кошмаров, через которые прошла Мунбим, но и не гипертрофируя их ради привлечения интереса. Могу лишь сказать, что любые ошибки в романе, касающиеся психиатрии и восстановительного процесса, в большей степени вызваны моим собственным неверным пониманием, чем недостаточно тщательной проработкой вопроса.

С учетом всех этих моментов к лету 2015 года, когда я сел писать первый черновик романа, моя Мунбим превратилась в сильную, тонко чувствующую, сложную и саркастичную натуру, девушку с бойцовским характером, пережившую все испытания. Надеюсь, мне удалось создать именно этот образ на страницах книги, которую вы только что закончили читать. И хотя порой мне было очень тяжело описывать то, что ей пришлось перенести, я не опускал руки, движимый желанием рассказать вам ее историю.

Признаюсь, я и сам почти до последнего не знал, что у романа будет (относительно) счастливый финал. Теперь я рад, что в конце все обернулось так, как обернулось. Мне нравится представлять Мунбим и ее маму в их садике за домом, зная, что они поддерживают друг друга и стараются двигаться дальше. Продолжают жить, вопреки всему.

Уилл Хилл

Лондон, январь 2017 г.

Об авторе

Уилл Хилл родился на северо-востоке Англии, работал барменом, продавцом книг, сотрудником издательства, после чего занялся профессиональным писательством. Его дебютный роман «Отдел 19», первый в серии из пяти книг, увидел свет в 2011 году и получил широкое признание публики. В настоящее время Уилл живет в восточном Лондоне.

Благодарности

Как всегда, выражаю любовь и признательность Саре, моей поддержке и опоре, самой первой и бесстрашной читательнице моих книг, моему партнеру во всем, женщине, которая терпит мое постоянное общение с людьми, существующими исключительно у меня в голове.

Благодарю моего агента Чарли Кэмпбелла. Спасибо за все, что ты делаешь, и за стойкую веру в меня.

Спасибо моему редактору Ребекке Хилл за то, что дала шанс этому роману и сделала его намного лучше.

Благодарю Бекки Уокер, Эми Добсон, Стиви Хопвуда, Алешу Бонсер и всю потрясающую команду издательства Usborne, которая не перестает впечатлять меня своим творческим потенциалом и увлеченностью.

Спасибо трем моим семьям. Той, что меня воспитала (мама, Питер, Сью, Кен, Мэвис, Роджер, Клэр), той, в которую меня приняли (Кей, Тони, Кевин, Джо, Том, Пика, Руби, Лола, Билл, Анджела), и той, которую я выбрал сам (Джеймс, Джо, Мик, Джаред, Патрик, Ким, Том, Лу).

Наконец, благодарю всех, кто прочитал эту книгу. Спасибо вам.

Примечания

1

Moonbeam (англ.) – лунный луч.

2

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство. Психическое расстройство, возникающее в ответ на физическую или психическую травму, когда непосредственное стрессовое воздействие травмы уже закончилось (трансформировалось). Проявляется страхом и дисфорией, депрессией, замкнутостью, псевдоаутистическими симптомами.

3

БАТОВ – Бюро по контролю за алкоголем, табаком, оружием и взрывчатыми веществами.

4

МНБ – Министерство национальной (внутренней) безопасности.

5

Детский христианский гимн, впервые опубликован в 1848 г. Автор текста – англо-ирландская поэтесса С. Ф. Александр.

6

AT&T (сокр. American Telephone and Telegraph Company) – Американская телефонно-телеграфная компания.

7

Джон Клаггет Данфорт (род. 5 сентября 1936 года) – американский политик-республиканец, адвокат и дипломат, который начал карьеру в 1968 году в качестве генерального прокурора штата Миссури и три срока занимал пост сенатора Соединенных Штатов от штата Миссури, 24-й посол США при ООН.

8

Малкольм Гладуэлл (род. 3 сентября 1963 года) – известный канадский журналист и социолог, с 1996 года – штатный колумнист культового журнала The New Yorker. Приобрел известность благодаря своим книгам «Переломный момент» (англ. The Tipping Point, 2000), «Озарение» (англ. Blink, 2005), «Гении и аутсайдеры» (англ. Outliers: The Story of Success, 2008) и «Что видела собака» (англ. What the Dog Saw And Other Adventures, 2009).

9

Брюс Д. Перри (род. 6 мая 1955 года) – американский психиатр, доктор медицинских наук, доктор философии. Врач и исследователь в области охраны психического здоровья детей, один из руководителей Академии детской травмы в Хьюстоне, штат Техас. Выступал в качестве консультанта и свидетеля-эксперта во многих громких инцидентах, связанных с травмированными детьми, включая массовое убийство в средней школе Колумбайн, взрыв в Оклахома-Сити, осаду Уэйко и др.

Content

Уилл Хилл
После пожара

После

После

После

До

После

После

До

После

До

После

После

До

После

До

После

До

После

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

После

До

После

До

После

После

До

После

После

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

После

После

После

После

После

После

До

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

Послесловие автора

Об авторе

Благодарности

Примечания