Дмитрий Боровков

Междукняжеские отношения на Руси. Х – первая четверть XII в.

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

© Боровков Д.А., 2021

© «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Введение

Среди корпуса текстов, использованных в настоящей работе, основным источником является «Повесть временных лет» (далее – ПВЛ), древнейшие списки которой представлены в Лаврентьевской летописи 1377 г. и Ипатьевской летописи первой четверти XV в. Авторство ПВЛ изначально атрибутировалось монаху Киево-Печерского монастыря Нестору[1], которому древнерусская традиция уже в начале XIII в. приписывала составление некоего «Летописца». В середине XIX в. появилась гипотеза, атрибутирующая составление ПВЛ игумену Выдубицкого монастыря Святого Михаила Сильвестру[2], который оставил запись, свидетельствующую о том, что в 6624 (1116/17) г. он написал «книги си Летописец» (читается в Лаврентьевском и сходных с ним списках)[3]. В это же время началась практическая разработка гипотез, предусматривавших наличие в ПВЛ нескольких слоев текста («сводов», по П.М. Строеву)[4], которая получила наиболее законченное выражение в трудах А.А. Шахматова, который выделил в развитии Начального летописания две традиции: новгородскую (представленную летописными «сводами» 1017, 1050, 1079 гг.) и киевскую («Древнейший Киевский свод 1037–1039 гг.», «Первый Печерский свод 1073 г.», атрибутируемый монаху Никону, «Начальный свод 1093–1095 гг.», в общих чертах сохранившийся в начальной части (до 1015 г.) Новгородской I летописи младшего извода (далее – НІЛМ), и так называемую первую редакцию ПВЛ, составленную в 1113 г. Нестором). Труд Нестора, по мнению Шахматова, сохранился в двух позднейших редакциях, одна из которых («редакция 1116 г.») оканчивалась припиской Сильвестра (первоначально рассматривавшегося ученым в качестве составителя ПВЛ) и сохранилась в Лаврентьевской, Радзивилловской, Московско-Академической, Троицкой летописях (так называемая лаврентьевская группа списков), а другая («редакция 1118 г.») в Ипатьевском и Хлебниковском списках (так называемая ипатьевская группа списков)[5]. Схема Начального летописания, предложенная А.А. Шахматовым, получила наибольшее распространение среди исследователей[6], хотя наиболее спорным моментом остается датировка первичного ее звена, которое относят либо к концу X в.[7], либо ко второму десятилетию XI в.[8] В отношении авторства ПВЛ набирает силу тенденция в пользу гипотезы, признающей составителем ПВЛ не Нестора, а Сильвестра, которая не лишена оснований[9].

Помимо ПВЛ использованы материалы поздней летописной традиции: 1) так называемая Киевская летопись, или Киевский свод XII в., являющийся продолжением ПВЛ по Ипатьевскому списку и отражающий летописную традицию Южной Руси[10]; 2) Суздальская летопись, являющаяся продолжением ПВЛ по Лаврентьевскому списку, древнейшая часть которой, общая для Лаврентьевского, Радзивилловского и Московско-Академического списков, доводящих изложение до 1206 г., сложилась к началу XIII в., отразив летописную традицию Северо-Восточной Руси[11]; 3) «Летописец русских царей», основой которого (в части 1138–1214 гг.) является так называемый Летописец Переяславля Суздальского, до 1205 г. сходный с Лаврентьевской и Радзивилловской летописями и составленный в 1216–1219 гг.[12]; 4) памятники новгородского летописания, представленные Новгородской I летописью старшего (Синодальный список) и младшего (Комиссионный список и сходные с ним) изводов[13], Новгородской Карамзинской, Новгородской IV и Софийской I летописью старшего и младшего изводов, которые, по предположению А.Г. Боброва, восходят к общему протографу – «своду 1411 г.»[14]; 5) памятники московского летописания – Московский свод 1479 г.[15], Львовская летопись, в которой отразился летописный «свод 1518 г.», сходный с Софийской II летописью[16]; Никоновская летопись, основа которой сложилась в 1526–1530 гг.[17]; Воскресенская летопись, составленная в 1542–1544 гг.[18]; 5) Тверской летописец (или сборник) – двухчастная компиляция по материалам ростовского, тверского и московского летописания, излагающая события до 1499 г. и отражающая так называемый Ростовский свод 1534 г.[19]

Из агиографических памятников использованы памятники так называемого Борисоглебского цикла, рассказывающие об убийстве святых Бориса и Глеба в ходе междукняжеской войны 1015–1019 гг. В их состав входят: «Сказание страсти и похвалы Борису и Глебу» (или «Анонимное сказание»), «Чтение о житии и погублении Бориса и Глеба», «Сказание чудес мученикам Роману и Давиду», паримийные и проложные чтения, а также повесть «Об убиении Бориса и Глеба» (или «Об убиении Борисове»), помещенная в ПВЛ под 1015 (6523) г.

Крупнейшим памятником Борисоглебского цикла является «Сказание страсти и похвалы Борису и Глебу» или «Анонимное сказание», которое было впервые опубликовано в 1849 г. митрополитом Макарием (Булгаковым). Поскольку текст «Сказания» частично совпадал с летописной повестью «Об убиении Бориса и Глеба», во второй половине XIX в. сложилось представление о том, что повесть возникла в результате его сокращения[20]. После текстологического анализа памятников, осуществленного А.И. Соболевским и А.А. Шахматовым[21], одна часть исследователей сочла первичной летописную повесть «Об убиении»[22], другая продолжала рассматривать ее как сокращенный вариант «Сказания»[23]. Наблюдения над повестью «Об убиении Борисове» позволяют автору предполагать, что первоначально она представляла самостоятельный текст, сложившийся во второй половине XI в. вне летописной традиции[24].

Датировка «Сказания» имеет весьма широкий диапазон: наиболее актуальные из ранних дат в настоящее время относятся: к последним годам жизни Ярослава Мудрого (С.А. Бугославский, Н.И. Милютенко); к княжению Изяслава Ярославича между 1054 и 1072 гг. (А.В. Поппэ, А.В. Назаренко); к 1072 г. (Н.Н. Ильин)[25]. Как правило, эти датировки основываются на том факте, что о перезахоронении княжеских останков в 1072 г. в «Сказании» не упомянуто. Поздние даты создания памятника локализуются около 1115 г. (А.А. Шахматов, Н.Н. Воронин)[26] и, в свою очередь, привязаны к датировке «Сказания чудес». В качестве компромисса между двумя этими предположениями предложена гипотеза о существовании двух редакций «Анонимного сказания», одна из которых была составлена в XI в., а другая – в начале XII в.[27]

Что касается наиболее актуальных датировок «Чтения о житии и погублении Бориса и Глеба» Нестора, впервые изданного в 1858 г. О.М. Бодянским, то А.А. Шахматов полагал, что этот памятник, осуждавший борьбу «младших» князей против «старших», появился вскоре после конфликта между Изяславом и Всеволодом Ярославичами и их племянниками, сыновьями Святослава и Вячеслава, а одно из исцелений у могилы Бориса и Глеба после перезахоронения их мощей в 1072 г., как сообщается в тексте, произошло в воскресный день на праздник Успения Богородицы (15 августа), который приходился на воскресенье в 1081 и 1087 гг., что и послужило диапазоном датировки памятника[28]. Позднее А.С. Хорошев и А.П. Толочко высказали предположение, что «Чтение» могло появиться уже в 1077–1079 гг.[29]А.Н. Ужанков конкретизировал датировку «Чтения» в диапазоне 1086–1088 гг.[30] С.А. Бугославский датировал «Чтение» Нестора 1108–1115 гг.[31], вследствие чего А.А. Шахматов был вынужден отнести составление «Чтения» к 1109 г.[32] Позднее датировка «Чтения» началом XII в. была принята Л.В. Черепниным, А.Г. Кузьминым, С.М. Михеевым[33].

«Сказание чудес мученику святую Роману и Давиду», повествующее о процессе становления культа князей со времени Ярослава Мудрого до вышегородских торжеств 1115 г., одни исследователи рассматривают как часть «Анонимного сказания»[34], а другие считают отдельным произведением, постепенно складывавшимся начиная с 1070-х гг.[35]

«Житие» Феодосия Печерского, написанное Нестором после завершения работы над «Чтением», впервые опубликовано О.М. Бодянским по Успенскому списку XII в. (1858 г.). В настоящее время актуальны две датировки «Жития», одна из которых относится к концу 1080-х гг.[36], другая к 1108 г. – дате общерусской канонизации Феодосия[37].

«Киево-Печерский патерик» начал формироваться в первой четверти XIII в. в ходе переписки владимиро-суздальского епископа Симеона с печерским монахом Поликарпом и Поликарпа с архимандритом Киево-Печерского монастыря Акиндином, в которой рассказывалось о монастырских подвижниках. Древнейшие редакции патерика датируются 1406 г. (Арсеньевская), 1460 и 1462 гг. (I и II Кассиановская). Некоторые сюжеты патерика, имеющие соответствия с «печерскими» фрагментами ПВЛ (летописные статьи 1051, 1074, 1091 гг.), возводятся к так называемой Печерской летописи[38].

«Слово о Законе и Благодати» Илариона, впервые опубликованное в 1844 г. А.В. Горским, датируется в диапазоне между 1022 и началом 1051 г.[39] Л. Мюллер выделил в структуре произведения четыре первоначально самостоятельные части: 1) собственно «Слово о Законе и Благодати»; 2) компиляцию библейских цитат о призвании «языцев»; 3) «Похвалу Владимиру» (которая, по мнению исследователя, произнесена 15 июля 1049 или 1050 г.); 4) «Молитву от всей Русской земли»[40].

«Память и похвала князю русскому Владимиру», составленная Иаковом-«мнихом», представляет компиляцию, сформировавшуюся в несколько этапов, куда, помимо похвального слова Владимиру Святославичу, вошли «Похвала княгине Ольге» (присутствует не во всех редакциях текста) и «Житие» Владимира. Диапазон датировок памятника достаточно широк, поскольку он рассматривался как произведение XI[41], XII[42] и даже XIII в.[43] Исследователи XIX в., начиная с К.Ф. Калайдовича, отождествляли Иакова-мниха с монахом Иаковом, упоминаемым в ПВЛ под 1074 г. в качестве кандидата в преемники печерского игумена Феодосия.

«Поучение» Владимира Мономаха, входящее в состав Лаврентьевской летописи под 6604 (1096/97) г., тематически распадается на три части: собственно поучение детям, автобиографическую часть, охватывающую изложение событий 1066/68—1117 гг., и письмо Мономаха Олегу Святославичу, написанное зимой 1096/97 г. в связи с военными действиями в Северо-Восточной Руси. Памятник имеет широкий диапазон датировок, охватывающих всю первую четверть XII в.[44] По предположению А.А. Шахматова «Поучение» попало в ПВЛ при составлении «редакции 1118 г.»[45].

Некоторые сведения о русских князьях содержатся в «Хождении» игумена Даниила, посетившего в начале XII в. Иерусалимское королевство. Наиболее актуальные датировки его паломничества в Святую землю в настоящее время локализуются в диапазоне 1104–1106 или 1106–1108 гг. Считается, что автор «Хождения» мог быть уроженцем Черниговской земли, пострижеником Печерского монастыря и епископом г. Юрьева (на р. Рось).

Перечисленные тексты составляют основной корпус источников по истории развития междукняжеских отношений до первой четверти XII в., что обуславливает концентрацию внимания на проблеме их датировок, учитывая которые можно проследить эволюцию в отношении древнерусских интеллектуалов к таким политическим концептам, как «единовластие» и «старейшинство», связав ее с конкретными историческими событиями.

Кроме этого, были использованы иностранные памятники X–XII вв., содержащие сведения о Руси. Это сочинения византийского императора Константина VII Багрянородного (905–959) «Об управлении империей» и «О церемониях», составленные в середине X в.; «Хроника» Титмара (975– 1018), епископа Мерзебургского, составленная в 1012–1018 гг.; «Анналы» Ламберта Герсфельдского, написанные в конце 1070-х гг., и др. В ряде случаев приводятся ссылки на «Польскую историю» Яна Длугоша (1415–1480), опирающуюся на широкий спектр летописных материалов, но требующую осторожной оценки из-за своей оригинальности. Также используются данные из хроник Яхьи Антиохийского (?—1066) и Абу Шуджа ар-Рудравари (1045–1095 гг.), сообщающие о русско-византийских отношениях в эпоху Владимира Святославича.

Проблема реконструкции междукняжеских отношений в отечественной историографии тесно связана с социальнополитической характеристикой княжеской власти и типологическим определением древнерусской государственности. В исторической науке XVIII – первой трети XIX в. доминировала теория княжеского абсолютизма, для приверженцев которой было характерно представлять первых русских князей – от Рюрика до Мстислава I Великого (862 —1132 гг.) – самодержавными монархами. Такая историографическая схема была предложена в «Истории Российской» В.Н. Татищева[46]. Принцип развития междукняжеских отношений попытался определить М.М. Щербатов, чья идея о том, что порядок наследования киевского престола до времени Андрея Боголюбского (1157–1174 гг.) зависел от порядка старшинства и определялся на основании завещания Ярослава I (1054 г.), предвосхитила положения родовой теории[47]. С момента публикации политического трактата «Антидот» (1769 г.), атрибутируемого императрице Екатерине II, где были проведены параллели между западноевропейскими феодами-апанажами и древнерусскими уделами[48], в историографии появилась тенденция к характеристике междукняжеских отношений как феодальных, получившая раскрытие на рубеже XVIII–XIX вв. у М.Н. Муравьева и Н.М. Карамзина[49], а позже модифицированная Н.А. Полевым в концепцию «семейного феодализма»[50].

Под влиянием консервативного идеологического курса Николая I в конце первой трети XIX в., ориентированного на отрицание общности социально-политического развития Европы и России, представления о древнерусском феодализме стали маргинальными, открыв путь конкурирующим парадигмам социально-политического развития, появившимся в 1830—1850-х гг. в ходе полемики западников и славянофилов о путях становления русской государственности[51].

В первой трети XIX в. основоположник юридической школы в русской историографии И.Ф.Г. Эверс реконструировал эволюцию патриархальной семьи к родовым, а затем к племенным объединениям, на базе которых формировались первые государства[52]. Его ученик А.М.Ф. Рейц попытался объяснить развитие междукняжеских отношений в рамках гипотезы о родовой иерархии, основанной на приоритете «старейшинства»[53]. Эта гипотеза была развита Н.Г. Устряловым, противопоставлявшим феодальную систему в Западной Европе и удельную систему на Руси[54], а затем продолжившими эту тенденцию представителями западнического направления К.Д. Кавелиным[55] и С.М. Соловьевым[56], в чьих работах представление о родовой иерархии («лествице») было синтезировано с представлением об иерархии «старших» и «младших» городов, в соответствии с которой князья получали уделы, находившиеся в общей родовой собственности (Соловьев назвал ее гипотезой о «лествичном восхождении»)[57]. В работах М.П. Погодина, К.А. Неволина, В.О. Ключевского, С.Ф. Платонова, М.К. Любавского и других историков второй половины XIX в. произошла абсолютизация этих представлений, получивших название теории родового быта[58].

В это же время одна часть исследователей (К.Н. Бестужев-Рюмин, И.Е. Забелин, А.Е. Пресняков) сформулировала представление о постепенном развитии семейных отношений в родовые[59]. Другая часть исследователей (Н.И. Костомаров, И.Д. Беляев, М.Ф. Владимирский-Буданов и др.) со второй половины XIX в. под влиянием славянофильства акцентировала внимание на отношениях князей с населением городских общин и волостей в рамках теории общинного быта или теории общинно-княжеского дуализма[60]. Ученик И.Д. Беляева В.И. Сергеевич разработал концепцию договорных отношений, с одной стороны, между представителями княжеского рода, а с другой стороны – между князьями и общинами[61], которая на рубеже 1860—1870-х гг. привела к полемике между сторонниками теории родового быта (А.Д. Градовский, К.Н. Бестужев-Рюмин) и теории общинного быта (Д.Я. Самоквасов, Н.И. Хлебников)[62].

Феодальная модель междукняжеских отношений, остававшаяся на периферии дореволюционной историографии до появления в начале XX в. работ Н.П. Павлова-Сильванского, установившего тождество русских и западноевропейских институтов XII–XVI вв.[63], стала доминирующей в советской историографии 1930—1980-х гг. В соответствии с марксистской формационной парадигмой на Руси IX–XII вв. постулировалось наличие феодального социально-экономического уклада: основой феодального строя считалась крупная земельная собственность, а система социальных отношений (в том числе в роду Рюриковичей) характеризовалась в категориях феодального вассалитета-сюзеренитета. В работах историков этого периода (С.В. Юшков, Б.Д. Греков, В.В. Мавродин, Л.В. Черепнин, В.Т. Пашуто, О.М. Рапов, Б.А. Рыбаков, П.П. Толочко и др.) превалировало представление о существовании в конце IX – первой трети XII в. раннефеодальной монархии[64], с легкой руки К. Маркса получившей наименование «империи Рюриковичей»[65], историческим ядром которой в результате исследований А.Н. Насонова стала считаться «Русская земля» в Среднем Поднепровье, сложившаяся вокруг Киева, Чернигова и Переяславля[66].

На фоне продолжения этой тенденции в трудах современных исследователей (В.Я. Петрухин, М.Б. Свердлов, Л.В. Мининкова, С.А. Мельников и др.)[67] получили развитие альтернативные феодальной парадигме теории. Это модифицированный вариант теории общинного быта, разрабатываемый школой И.Я. Фроянова, в которой междукняжеские отношения раскрываются через призму княжеско-общинных отношений в политической системе городов-государств[68], и модифицированный вариант теории родового быта – концепция братского совладения (corpus fratrum или «родового сюзеренитета») с постепенным формированием сеньората-старейшинства, предложенная в середине 1980-х гг. А.В. Назаренко[69] и поддержанная рядом исследователей[70].

За более подробным обзором историографии мы отсылаем читателей к соответствующим параграфам первого издания этой книги, вышедшего под названием «Междукняжеские отношения на Руси конца X – первой четверти XII в. и их репрезентация в источниках и историографии» (СПб.: Алетейя, 2015). В настоящем издании, кроме внесения уточнений и исправлений, замеченных неточностей и опечаток, дана упрощенная орфография древнерусских текстов.

Цели первого «окняжения» земель и причины конфликта Святославичей

До последней трети X столетия о структуре и численности княжеской семьи Рюриковичей можно судить по косвенным данным – таким как упоминание «всякой княжьи» в преамбуле русско-византийского договора под 944 г., включение которого в летописную традицию со времени А.А. Шахматова атрибутируется составителю ПВЛ[71]. Вопрос о статусе лиц, чьи интересы представлены в договоре 944 г., остается спорным: по одной версии, все они являлись представителями рода Рюриковичей[72]; по другой версии, одна часть их принадлежала к роду Рюрика, другая – к племенным князьям[73]. Вне зависимости от того, считать ли всех упомянутых в тексте 22 послов представителями членов киевской княжеской семьи или только некоторых из них, фактом является то, что к середине X в. род «русских князей» имел уже достаточно разветвленную структуру и младшие его члены (сын и племянники «великого князя» Игоря) имели возможность представлять свои интересы с помощью специальных представителей, равно как и женщины, входившие в состав княжеской семьи. Хотя Игорь фигурирует в договоре в качестве лидера княжеского рода, он не является единственным выразителем его интересов, из чего следует, что в мероприятиях подобного характера князь должен был взаимодействовать с другими родичами. В русско-византийском договоре 971 г., заключенном Святославом Игоревичем с Иоанном Цимисхием, мы уже не встречаем упоминаний о родичах киевского князя, что можно объяснить естественной убылью княжеского рода за прошедшую четверть века.

Первое свидетельство о вокняжении Рюриковичей на местах мы находим в летописном рассказе о сыновьях Святослава – Ярополке, Олеге и Владимире: «Святославъ посади Ярополка в Киеве, а Ольга в Деревехъ. В се же время придоша людье ноугородьстии, просяще князя собе: „аще не поидете к намъ то налеземъ князя собе“ и рече к нимъ Святославъ: „абы пошелъ кто к вамъ“, и отпреся Ярополкъ и Олегъ. И рече Добрыня: „просите Володимера“. Володимеръ бо бе отъ Малуши, ключнице Ользины, сестра же бе Добрыне [испр. по Радз.], отець же бе има Малък Любечанинъ, [и] бе Добрына уи Володимеру. И реша ноугородьци Святославу: „въдаи ны Володимира“, онъ же рече имъ: „вото вы есть“. И пояша ноугородьци Володимера к собе. И иде Володимиръ съ [До]брыною уемь [испр. по Р., А.] своимь Ноугороду, а Святославъ Переяславьцю»[74].

Вопрос о том, какая роль в геополитическом проекте отца отводилась Святославичам, с XIX в. является предметом дискуссий: С.М. Соловьев и Н.И. Костомаров считали, что самим актом раздела Святослав оборвал все связи с Русью[75], а В.О. Ключевский и А.Е. Пресняков, напротив, предполагали, что сыновья исполняли на Руси только функции посадников Святослава[76]. Гипотеза Ключевского – Преснякова распространена и среди современных исследователей[77]. Однако в этом случае остается непонятным механизм прямого осуществления властных полномочий на Руси, учитывая тот факт, что сам князь, по свидетельству ПВЛ, рассматривал в качестве «середины» своей «земли» болгарский Переяславец на Дунае. Более того, если в ПВЛ рассказ о княжении Ярополка открывается под 973 г. фразой: «Нача княжити Ярополкъ», то в соответствующем месте НІЛМ под 972 г., на которое обратил внимание А.А. Шахматов, считавший это чтение первоначальным, сообщается: «…а Ярополкъ же княжа в Киеве и воевода бе у него Блудъ»[78], что, в свою очередь, может служить косвенным свидетельством для утверждения о том, что самостоятельное правление Ярополка (и его братьев) началось с момента отъезда отца в Болгарию и вряд ли оправдано игнорировать этот факт для того, чтобы обосновать противную точку зрения, как предпочитают делать некоторые исследователи[79].

В летописной статье 970 г. мы впервые встречаемся с репрезентацией двух путей установления княжеской власти: с одной стороны, Святослав назначает («сажает»)[80] князей в Киев и Овруч по своему усмотрению; с другой стороны, назначение Владимира в Новгород производится по настоянию новгородцев. Одни исследователи считают, что на предание о призвании Владимира в Новгород могло повлиять «Сказание о призвании варягов»[81], по мнению других, он отражает специфику новгородско-киевских отношений начала XII в., когда киевский князь Святополк Изяславич попытался заменить на новгородском столе князя Мстислава Владимировича своим сыном, однако его кандидатура была отвергнута новгородцами[82]. Учитывая тот факт, что окончательную обработку текст ПВЛ в целом получил лишь во втором десятилетии XII в., надо признать возможность рецепции любого из этих «сценариев», однако следует отметить, что противопоставление «посажения» и «призвания», скорее всего, является искусственной книжной конструкцией, поскольку политическая практика XI и первой трети XII вв. (за исключением событий 1095 г., когда новгородцы выгнали Давида Святославича и призвали из Ростова Мстислава Владимировича) свидетельствует о назначении новгородских князей из Киева, поэтому следует отдать предпочтение второй точке зрения.

Следующий вопрос, который ставит на повестку дня раздел 970 г., касается модели взаимоотношений между братьями: так одни ученые считают, что они являлись равноправными правителями (Н.М. Карамзин, А.М.Ф. Рейц, И.Д. Беляев, М.Д. Затыркевич, В.О. Ключевский, А.Е. Пресняков, А.В. Назаренко)[83], а другие с разной степенью вероятности допускают, что Ярополк стремился к утверждению своего приоритета по праву старшего в роду (С.М. Соловьев, Д.И. Иловайский, М.К. Любавский, В.В. Мавродин, Б.Д. Греков, О.М. Рапов, А.П. Толочко, Н.Ф. Котляр, М.Б. Свердлов), и это обстоятельство могло послужить причиной вооруженного конфликта между ними[84].

Об этом конфликте рассказывается в НГЛМ и ПВЛ в статьях 975 и 977 гг. Первая статья сообщает: «Ловъ деюще Свеналдичю именемъ Лютъ, ишедъ бо ис Киева гна по звери в лесе, и узре и Олегъ и рече: „Кто се есть?“ И реша ему: „Свеналдичь“. И заехавъ, убии, бе бо ловы дея Олегъ и о то[мъ] бысть м[еж]ю ими ненависть, Ярополку на Ольга. И молвяше всегда Ярополку Свеналдъ: „поиди на братъ свои и прими волость его“, хотя отмьстити сыну своему». Вторая статья повествует о войне Ярополка с Олегом: «Поиди Ярополкъ на Олга, брата своего, на Деревьску землю. И изиде противу его Олегъ, и вполчитася ратившемася полкома, победи Ярополкъ Ольга, побегшю же Ольгу с вои своими въ градъ рекомыи Вручии. Бяше чересъ гроблюмостъ ко вратомъ граднымъ, теснячеся другъ друга, пихаху въ гроблю, и спехнуша Ольга с мосту в дебрь. Падаху людье мнози и удавиша кони человеци. И вышедъ Ярополкъ въ градъ Ольговъ, переявласть его, и посла искатъ брата своего. [И] искавъше его, не обретоша, и рече единъ деревлянинъ: „азъ видех, яко вчера спехнуша с мосту“. И посла Ярополк искатъ брата, и влачиша трупье изъ гробли, от утра и до полудьне, и налезоша и. Ольга высподи трупья, внесоша и, и положиша и на ковре. И приде Ярополкъ надъ немъ плакася [и рече Свеналду]: вижь сего ты еже еси хотелъ. И погребоша Ольга на месте у города Вручога, и есть могила его и до сего дьне у Вручего. И прия власть его Ярополкъ»[85]. После утверждения о том, что Ярополк принял «власть» (волость)[86] Олега, в статье 977 г. следует упоминание о жене Ярополка[87], которое, как неоднократно отмечалось в литературе, является вставкой, находящей логическое продолжение в рассказе о рождении Святополка «от двою отцю, от Ярополка и от Володимера» под 980 г.[88], поэтому следует предположить, что вслед за сообщением о «принятии» волости Ярополком должна читаться фраза: «…Слышав же се Володимъръ в Новегороде, яко Ярополкъ уби Ольга, убоявся, бежа за море, а Ярополкъ посадники своя посади в Новегороде и бе володея единъ в Руси»[89]. Продолжение рассказа о борьбе Владимира с Ярополком помещено под 980 г. («Приде Володимиръ съ Варяги Ноугороду и рече посадникомъ Ярополчимъ: „идете къ брату моему и рцете ему: „Володимеръ ти иде[ть] на тя, пристра[и]ваися противу битъся“» и т. д.), но, как было установлено А.А. Шахматовым[90], текст о войне Святославичей, завершившейся гибелью Ярополка от рук варягов Владимира, оказался разбит вставкой сюжета о сватовстве Владимира к Рогнеде и последующей войне с Рогволодом Полоцким[91]. Появление этой вставки могло быть вызвано противостоянием между Новгородом и Полоцком в XI в., зафиксированным ПВЛ под 1021 г. (нападение на Новгород Брячислава) и 1066 г. (нападение на Новгород Всеслава), сделавшее актуальным для летописной традиции местное полоцкое предание, инкорпорированное в рассказ о Святославичах[92].

Рассмотрение фактов не дает достаточно оснований для утверждения о том, что война между Святославичами изначально могла быть вызвана стремлением Ярополка к лидерству или единовластию. В отличие от более поздних сюжетов летописный рассказ о Святославичах не выражает идеи «старейшинства» в княжеском роду и за скупыми летописными формулами о вокняжении Ярополка в Киеве нельзя видеть наделение его каким-то приоритетом по отношению к княжившим в Овруче и Новгороде братьям. По ПВЛ, инициатором конфликта является не Ярополк, а его воевода. Подчинение Древлянской земли, равно как и подчинение Новгорода, которое и обеспечило временное установление единовластия киевского правителя, было обусловлено скорее стечением обстоятельств. Увязывать начало войны именно со стремлением киевского князя к единовластию на Руси не представляется возможным, так как оно являлось следствием междоусобной войны между Святославичами, а предпосылка ее, судя по летописному рассказу, ограничивалась восстановлением контроля над Древлянской землей, которая в результате событий, последовавших в 945–946 гг. за убийством древлянами князя Игоря и гибелью древлянского князя Мала[93], оказалась в экономической и политической зависимости от Киева и продолжала оставаться в этом состоянии до 970 г., после чего Древлянской земле была возвращена самостоятельность под властью Олега Святославича, что могло отвечать как интересам местного населения, так и интересам Святослава Игоревича, который, таким образом, усилил связь Рюриковичей с этим регионом. То же самое можно сказать и в отношении Новгорода, с той только разницей, что назначение туда Владимира представляется явлением ординарным, ибо к тому времени подобный прецедент уже существовал: по информации Константина Багрянородного, в Новгороде («Немогарде») при жизни Игоря княжил сам Святослав[94]. Эти рассуждения приводят нас к выводу о том, что целью осуществленного Святославом «окняжения» земель (которыми, как можно предположить, и ограничивалась сфера его непосредственного влияния) являлось укрепление их политической связи с родом русских князей, путем рассредоточения их по местным центрам (т. е. установление родового совладения на землях, подчиненных руси)[95], а вовсе не подчинение их власти князя, правившего в Киеве, – иначе говоря, создание не «вертикальной», а «горизонтальной» модели власти.

Рассмотрим некоторые аспекты, касающиеся единовластия, упоминания о котором содержатся в рассказе о Святославичах. Летописные формулы, маркирующие утверждение единовластия на Руси в летописных статьях 977 и 980 гг., впервые встречаются в ПВЛ под 862 г. в рассказе о призвании варяжских князей, где говорится, что после смерти своих братьев Синеуса и Трувора «прия власть Рюрикъ». Вопрос о степени достоверности этой информации остается предметом дискуссий, но, даже если исходить из того, что она в определенной степени отражает политические реалии IX столетия[96], следует заметить, что упомянутые лица вряд ли могли быть кровными родственниками Рюрика, поскольку в самом рассказе о призвании говорится, что в ответ на приглашение славян и чуди «княжить и володеть» в их земле «изъбращася 3 братья с роды своими»[97]. Соотношение элементов этой фразы нелогично, так как здесь фигурируют три брата, но у каждого из них есть свой род; если летописец подразумевал кровное родство между ними, ему следовало бы представить их членами одного и того же рода; для разрешения указанного противоречия целесообразно предположить, что персонажи, послужившие возможными прототипами Синеуса и Трувора, были не родственниками Рюрика, а предводителями наемных варяжских дружин. Исходя из этого, мы считаем, что единовластие Ярополка Святославича, установленное после гибели Олега и бегства Владимира, в корне отличалось от единовластия Рюрика, так как он стал единовластным правителем при живом брате, т. е. потенциальном соправителе.

Итак, «окняжение» земель, предпринятое Святославом в 970 г., преследовало целью не подчинение других земель Киеву, а консолидацию их в руках представителей княжеского рода, каждый из которых являлся равноправным правителем; что причиной междукняжеского конфликта Святославичей не могло послужить изначальное стремление к единовластию Ярополка, так как оно возникло вследствие этого конфликта. Надо отметить, что и упоминание об установлении единовластия Ярополка, и упоминание об установлении единовластия Владимира, которое сопровождалось гибелью Ярополка (говоря иначе, братоубийством), в ПВЛ никак не комментируются, т. е. отношение к этим актам является нейтральным (в отличие от братоубийств 1015 г., совершение которых с целью утверждения единовластия приписывается древнерусской традицией Святополку I).

Второе «окняжение» земель: династический конфликт начала XI в. в первичной и вторичной интерпретации источников

При Владимире Святославиче (978—1015 гг.), который после гибели Ярополка «нача княжити Кыеве единъ»[98], установившееся было единовластие постепенно сменяется коллективным совладением землями. Распределение княжений Владимиром представляет развитие практики, прецедент которой в политическом смысле был создан Святославом, с той только разницей, что отсутствие его на Руси, а затем внезапная гибель у днепровских порогов позволили его сыновьям рано стать самостоятельными правителями, тогда как Владимиру удалось за два или три десятилетия создать административно-политическую «вертикаль власти», появление которой обусловлено, во-первых, процессом формирования на рубеже X–XI вв. раннегородских центров в периферийных регионах древнерусского государства как опорных пунктов княжеской администрации; во-вторых, унификацией управления и реформой налогообложения. В то же время эти мероприятия органично вписывались в практику родовых отношений, предусматривавшую наделение уделами членов княжеского рода[99], которые, таким образом, могли реализовать свои права на участие в управлении. Связующим звеном верхнего уровня созданной Владимиром Святославичем «вертикали власти» служила естественная генеалогическая связь и вытекающая из нее необходимость подчинения сыновей отцу[100], которая должна была гарантировать их политическую лояльность (показателем последней являлась своевременная выплата определенного «урока»).

Как свидетельствует ПВЛ, условно приурочивая это событие к Крещению Руси: «…Володимеръ просвещенъ имъ и сынове его и земля его. Бе боу него сыновъ 12: Вышеславъ, Изяславъ, Ярославъ, Святополкъ, Всеволодъ, Святославъ, Мьстиславъ, Борисъ, Глебъ, Станиславъ, Позвиздъ, Судиславъ». Такой порядок перечисления присутствует в Лаврентьевском и Троицком списках, тогда как Ипатьевский и Радзивилловский списки ПВЛ, а также Новгородская I летопись младшего извода, Новгородская Карамзинская, Софийская I и Новгородская IV летописи помещают Ярослава после Святополка. Далее сообщается о наделении князей волостями: «.И посади Вышеслава в Новегороде, а Изяслава Полотьске, а Святополка Турове, а Ярослава Ростове; умершю же стареишему Вышеславу Новегороде, посадиша Ярослава Новегороде, а Бориса Ростове, а Глеба Муроме, Святослава Деревехъ, Всеволода Володимери, Мьстислава Тмутаракани». Новгородская Карамзинская, Софийская I, Новгородская IV и Воскресенская летописи при воспроизведении этого перечня добавляют, что Станислав был посажен Владимиром в Смоленске, а Судислав в Пскове. В Лаврентьевской, Ипатьевской, Троицкой, Новгородской I летописи младшего извода, Новгородской Карамзинской, Новгородской IV, Софийской I старшего извода, Софийской I по списку И.Н. Царского, а также в Воскресенской летописях это событие датировано 6496 (988) г.[101] Софийская I летопись младшего извода по Толстовскому списку относит это событие к 6495 (987) г.[102]Крупнейшая летописная компиляция XVI в. – Никоновская летопись, повторяя перечень князей в том виде, как он представлен в Новгородской Карамзинской и сходных с нею летописях, относит это событие к 6497 (989) г.[103]

По мнению А.А. Шахматова, этот перечень, где сыновья Владимира Святославича были распределены по старшинству, мог читаться в «Древнейшем своде 1037–1039 гг.», но при создании «Начального свода» был подвергнут переработке. В результате под 980 г. появился краткий перечень, где сыновья были атрибутированы различным женам Владимира («…И бе же Володимеръ побеженъ похотью женьскою и быша ему водимыя: Рогънедь юже посади на Лыбеди, идеже ныне стоить сельце Предъславино, от неяже роди 4 сыны – Изяслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дщери [испр. по Радз.]; от Грекине – Святополка, от Чехине – Вышеслава, а от другое – Святослава и Мьстислава, а от Болгарыни – Бориса и Глеба»)[104], при составлении которого автор «Начального свода» допустил ряд ошибок, назвав старшим сыном от Рогнеды Изяслава, приписав Вышеслава другой матери («чехине»), а Владимиру «лишнего» сына по имени Мстислав. А.А. Шахматов также обратил внимание на то, что вводная фраза, открывающая перечень под 988 г. («Володимеръ просвещенъ имъ и сынове его и земля его. Бе бо у него сыновъ 12.» в ПВЛ; «Володимеръ просвещенъ самъ и сынове его с ним 12, их же имена.» в НІЛМ), в обоих случаях не согласуется с последующим рассказом, на основании которого он предположил, что в первоначальном тексте читалось: «Володимеру просвѣщену самому», а затем следовало «какое-нибудь сказуемое». Исследователь считал, что гипотетическая фраза строилась по образцу рассказа о крещении княгини Ольги («Просвѣщена же бывши, радовашася душею и тѣломъ») и читалась примерно: «Володимеръ же просвѣщен был, радовашеся душею и тѣломъ», а затем следовала фраза: «И крестишася съ нимъ сынове его, ихъже имена», которая была пропущена составителем «Начального свода»[105]. По мнению С.М. Михеева, в первоначальном варианте перечня под 988 г. было названо 7 сыновей (Вышеслав, Изяслав, Святополк, Ярослав, Всеволод, Святослав, Мстислав)[106], позднее были добавлены имена Бориса, Глеба (с упоминанием, соответственно, Ростова и Мурома)[107], а также Станислава, Позвизда и Судислава. Исследователь также предположил, что в порядке расположения имен были произведены изменения: имя Святослава при распределении княжений оказалось упомянуто перед именем Всеволода[108]. Однако есть некоторые основания полагать, что имя Святослава являлось такой же вставкой, как и имена Бориса и Глеба. Святослав являлся единственным из князей, чей стольный город в перечне не был назван, хотя можно думать, что центром древлянской волости в это время был Вручий (Овруч), так как он упомянут в рассказе о войне Святославичей под 977 г. А.А. Шахматов, комментируя первый раздел княжений между сыновьями Владимира, отмечал, что «Святослав посажен летописцем в Деревех едва ли не в связи с последующей его судьбой, когда он бежал от Святополка к Угорской горе; казалось, что путь в Угры был ближе всего открыт для князя Деревского»[109]. Н.И. Милютенко предположила, что сюжет о Святославе был заимствован в летописную традицию из протографа паримийных чтений Борису и Глебу, условно определяемого как «Повесть о мести Ярослава за убитых братьев»[110], но после выхода в свет исследования А.А. Гиппиуса, возвращающего русло изучения паримийных чтений к разысканиям А.А. Шахматова, первоисточником этой информации с тем же успехом может быть признана ПВЛ[111].

«Анонимное сказание» при перечислении сыновей Владимира повторяет летописный перечень под 980 г. (пропустив сына «чехини» Вышеслава), а княжения Бориса, Глеба и Ярослава указывает согласно с перечнем из статьи 988 г., за исключением того, что вместо Турова местом княжения Святополка назван Пинск[112]. В летописной традиции подобное представление разделял только составитель «Летописца Переяславля Суздальского», писавший, что Владимир посадил Святополка в «Пиньску ив Деревехъ»[113]. Возможно, он позаимствовал указание на Пинск из «Анонимного сказания»[114], но так как «Летописец Переяславля Суздальского» является памятником начала XIII в., то, учитывая политическую специфику предшествующего столетия, на протяжении которого Пинск фигурирует на страницах летописей в политической «унии» с Туровом[115], следует думать, что его автор имел в виду, будто Святополк был князем не только в земле дреговичей, центром которой был Туров, но и у древлян. С другой стороны, в распоряжении автора находился текст ПВЛ, и он не мог не знать о том, что в Древлянской земле княжил Святослав.

Таким образом, в этом вопросе возможно два варианта разрешения: «скептический» и «синтетический». Первый вариант дан А.В. Поппэ, который считает, что «летописное сообщение о гибели третьего Владимирова сына, Святослава, появившееся в летописном тексте не ранее исхода XI в., следует считать недостоверным в свете показания Нестора-агиографа, который около 1080 г. подчеркивал, что намерению Святополка извести других братьев после смерти Бориса и Глеба не суждено было сбыться»[116]. Второй вариант дан Н.И. Милютенко, которая допускает достоверность летописного сообщения об убийстве Святослава Святополком и считает логичной информацию «Летописца Переяславля Суздальского» о княжении Святополка в Древлянской земле[117]. Основой решения дилеммы может быть наблюдение П.В. Голубовского о том, что источником этой информации могло быть предание смоленского происхождения, отражающее реалии конца XII в.[118], и результат изучения контекста ПВЛ, в который помещено сообщение об убийстве Святослава. Поскольку назначением его является иллюстрация гипотезы о стремлении Святополка к единовластию, этот факт следует признать позднейшим дополнением, характерным для историописания конца XI – начала XII в., хотя вряд ли стоит полностью отрицать его достоверность, так как он может быть отражением какого-либо местного предания.

По сообщению Титмара Мерзебургского, незадолго до смерти Владимира Святополк был арестован вместе со своей женой, дочерью польского князя Болеслава I, и ее духовником епископом Рейнберном по обвинению в мятеже, готовившимся при поддержке его тестя, и оказался в заключении[119]. Что касается датировки этих событий, то, согласно одной из гипотез, сформулированной в XIX в. немецким историком Р. Рёпелем, брак Святополка предшествовал столкновению между Русью и Польшей, которое было спровоцировано разоблачением заговора в 1012 г. Эта гипотеза была введена в отечественную историографию Ф.Я. Фортинским и его последователями[120]. Альтернативная гипотеза предложена П.В. Голубовским[121], который считал, что польско-русская война 1013 г., о которой сообщает мерзебургский хронист, предшествовала заключению брака Святополка и не являлась возмездием со стороны Болеслава Храброго, а следовательно, заговор Святополка мог иметь место в 1014 или 1015 гг., опирается на свидетельство Титмара о том, что нападение Болеслава на Русь произошло вскоре после заключения Мерзебургского мира, завершившего военный конфликт 1007–1013 гг. между Польшей и империей [кн. 6, гл. 89 (91)][122], которое ее сторонники предлагают синтезировать с утверждением хрониста о том, что Болеслав, узнав об аресте Владимиром его дочери, зятя и епископа, «не переставал мстить, чем только мог» [кн. 7, гл. 72]. Следующее предложение хроники представляет определенные сложности для синтеза с другими источниками, так как Титмар пишет, что «после этого названный король (Владимир. – Д. Б.) умер, исполнен днями, оставив все свое наследство двум сыновьям, тогда как третий до тех пор находился в темнице. Впоследствии, сам ускользнув, но оставив там жену свою, он бежал к тестю»[123]. Однако буквальная интерпретация этого известия, как уже отмечалось в историографии[124], вступает в противоречие с древнерусской традицией, которая не указывает на какое-либо ограничение свободы князя, упоминая только, что в тот момент «бе бо Святополк Кыеве» (ПВЛ) или даже за его пределами («Чтение» Нестора)[125].

На наш взгляд, гипотеза Рёпеля и его последователей адекватнее, чем гипотеза Голубовского, позволяет интерпретировать информацию Титмара: в этом случае устанавливается логическая связь между двумя фрагментами произведения и не приходится искать гипотетических проявлений мести Болеслава вне контекста[126]. По всей видимости, Святополк стал подготавливать мятеж против Владимира около этого времени, вследствие чего был на некоторое время был посажен в тюрьму, что летом 1013 г. вызвало столкновение с Польшей[127]. По освобождении он находился под наблюдением Владимира в Киеве или, возможно, в Вышегороде, так как по свидетельству летописной повести «Об убиении Бориса и Глеба» он пользовался поддержкой вышегородских «болярцев»)[128].

Как полагали некоторые исследователи, что первоначальный рассказ о распределении стольных городов между сыновьями Владимира располагался в ПВЛ под 6504 (996/97) г. после сюжета об отмене князем Владимиром смертной казни за уголовные преступления и восстановления виры за убийство «по устроенью отьню и дедню»[129]. Текстологическая реконструкция этапов формирования Начальной летописи, осуществленная С.М. Михеевым, предполагает альтернативный вариант, при котором этот сюжет следует рассматривать как дополнение «Начального свода», в отличие от фразы о том, что Владимир «живя съ князи околними миромь: съ Болеславомь Лядьскымь и съ Стефаномь Угрьскымь, и съ Андрихомь Чешьскымь», отнесенной к тексту «Древнейшего сказания» 1016 г.[130] Таким образом, вопрос нуждается в новом рассмотрении, поскольку в отношении этой записи высказывались противоположные мнения[131].

Точная информация о современных киевскому князю правителях позволяет допустить, что запись могла быть сделана современным им летописцем, но в таком случае остается неясным одно обстоятельство: почему ее автор никак не отразил ни конфликт между Владимиром и Святополком, ни ухудшение русско-польских отношений в 1013 г., о котором знал другой современник Владимира – Титмар Мерзебургский? Возможно, ответ на этот вопрос заключается в том, что работа над «прототекстом» летописи была прервана именно в этом месте и в это время, вследствие чего данные факты оказались не зафиксированы летописной традицией. В пользу подобного предположения косвенно могут свидетельствовать лингвотекстологические наблюдения А.А. Гиппиуса над употреблением в летописной традиции личных форм простого прошедшего времени глагола «речи», которые эволюционировали от атематических (рѣхъ, рѣсте, рѣша и т. д.) к тематическим (рѣкохъ, рекосте, рекоша), что заметно в позднейших интерполяциях в текст ПВЛ и в НIЛМ, где атематическая форма «и вставше ркошя новгородци», употребленная в рассказе НIЛМ о новгородском восстании 1015 г., по словам исследователя, может сигнализировать о его принадлежности «к текстологическому пласту, отличному от того, к которому относится большая часть повествования Начальной летописи за X век»[132]. Если после 1012 г. в развитии летописной традиции из-за начавшихся в семье Владимира междоусобиц произошел перерыв, во время которого в употребление наряду с атематическими формами данного глагола вошли тематические, это обстоятельство может удовлетворительно объяснить отсутствие в древнерусском летописании информации о польско-русской войне 1013 г.

Нельзя исключать, что в процессе развития летописной традиции лакуна в описании событий конца X – начала XI в. заполнялась с помощью различных дополнений, но можно предположить, что сюжет о Ярославе являлся продолжением первого варианта рассказа о распределении княжений Владимиром, который, вероятно, выглядел так: «И посади Вышеслава в Новегороде, а Изяслава Полотьске, а Святополка Турове, а Ярослава Ростове; умершю же [стареишему?] Вышеславу Новегороде, посадиша Ярослава Новегороде, Всеволода Володимери, Мьстислава Тмутаракани. Ярославу же сущю Новегороде и урокомь дающю Кыеву две тысячегривне от года до года, а тысячю Новегороде гридемъ раздаваху, а тако даяху [вси] посадници новъгородьстии, а Ярославъ сего не даяше [к Кыеву] отцу своему. И рече Володимеръ: „требите путь и мостите мостъ, – хотяшеть бо на Ярослава ити, на сына своего, но разболеся“». В рамках подобной реконструкции можно решить несколько проблем: во-первых, логически объяснить ретроспективный характер перечня князей, который первоначально мог заполнять лакуну между вокняжением Ольдржиха и мятежом Ярослава и последующими событиями, но позднее был перенесен в статью 988 г., рассказывающую о более важном для древнерусских интеллектуалов событии – Крещении Руси; во-вторых, понять, каким образом Ярослав мог оказаться в Новгороде и откуда мог взяться Святополк, появляющийся в качестве действующего лица в летописной статье 6523 (1015/16) г., которая имеет неоднородный сюжетно-структурный характер. Среди ее составных частей можно выделить: 1) продолжение рассказа о Владимире и Ярославе; 2) «похвалу» Владимиру «как новому Константину»; 3) повесть «Об убиении Бориса и Глеба» или «Об убиении Бориса и Глеба»; 4) «похвалу» князьям-страстотерпцам, содержание которой, как отметил П.В. Голубовский[133], заимствовано из церковной службы Борису и Глебу); 5) сообщение об убийстве Святослава Древлянского («Святополкъ же сь оканьныи и злыи уби Святослава, пославъ вгоре Угорьстей, бежащю ему в Угры.»); 6) «Рассуждение о князьях», основанное на книгах пророка Даниила, Екклесиаста и Исайи, которое осуждает «высокоумные» помыслы Святополка; 7) рассказ о войне Ярослава со Святополком.

Историю изучения этих фрагментов ПВЛ можно представить следующим образом. Основания для предположения о наличии здесь двух текстологических пластов были высказаны в начале 1850-х гг. С.М. Соловьевым (который обратил внимание на два текстологических «шва» в статье 1015 г. – верхний, от слов: «Святополкъ же седе Кыеве по отци своемь, и съзва кыяны и нача даяти имъ именье. Они же приимаху и не бесердце ихъ с нимь, яко братья ихъ беша с Борисомь», и нижний, перед словами: «Святополкъ же оканныи нача княжити в Кыеве, созвавъ люди, нача даяти овем корзна, а другым кунами и раздая множьство»)[134]. В 1890 г. наблюдение Соловьева было развито Н. Левитским, который дал этому факту следующее объяснение: «Под руками летописца были два „сказания" – одно об убиении Бориса и Глеба, другое – о войнах Ярослава со Святополком, оба начинающие рассказ с захвата Киева и великого княжения Святополком, но трактующие о разных предметах. Не имея возможности составить из этих двух сказаний одно цельное повествование, летописец стал вписывать в свой ежегодник каждое отдельно, но, закончив первый рассказ об убийстве Святополком своих трех братьев и не умея связать с ним второй рассказ, который, подобно предыдущему, начинался событиями, непосредственно следующими за смертью св. Владимира, он не мог поступить иначе, как повторив слова о вступлении Святополка на великокняжеский престол»[135]. Точки зрения С.М. Соловьева придерживался и М.С. Грушевский[136]. Согласно гипотезе А.А. Шахматова, повесть «Об убиении» (по терминологии исследователя – летописное сказание) появилась в «Древнейшем своде 1037–1039 гг.», затем была распространена в Новгороде известиями о Ярославе Мудром, подверглась переработке в «Начальном своде 1093–1095 гг.», а при составлении ПВЛ в начале XII в. дополнена вставками из Паримийника[137]. Позднее С.А. Бугославский высказал предположение, что первоначальный вариант летописного рассказа о Борисе и Глебе, возможно, предназначался для чтения в церкви[138]. Представление об ее вставном характере было поддержано А.А. Шайкиным[139]. С.М. Михеев, опираясь, с одной стороны, на наблюдение С.М. Соловьева, а с другой – на текстологические построения А.А. Шахматова, предположил, что сообщение о княжении Ярослава в Новгороде в статье 6522 (1014) г. могло быть связано с фразой: «бе живя съ князи околними миромь: съ Болеславомь Лядьскымь и съ Стефаномь Угрьскымь, и съ Андрихомь Чешьскымь», а вставками в первоначальный текст, читающийся в статьях 6522–6524 гг., помимо указанной дублировки являются: 1) даты в начале каждой статьи; 2) сообщение о намерении Владимира пойти в поход на непокорного сына Ярослава, не реализовавшемся вследствие его внезапной болезни; 3) сообщение о присутствии при Владимире Бориса, отправленного в поход на печенегов; 4) дата смерти Владимира[140].

Учитывая вышеизложенное, можно думать, что непосредственное продолжение статьи 6522 (1014) г., помещенное под 1015 (6523) г., читалось так: «Ярославъ же, пославъ за море, приведе Варягы, бояся отца своего. Но Бог не вдасть дьяволу радости. Володимеру бо разболевшюся». Первая часть следующей фразы: «Умре же на Берестовемъи потаиша и, бе бо Святополк Кыеве» – вступает в противоречие с последующим рассказом: «Ночью же межю [двема] клетми проимавше помост, обертевше в коверъ и, ужи съвесиша на землю, възложьше и на сани, везъше, поставиша и в святей Богородици, юже бе създалъ самъ. Се же уведевьше людье, бещисла снидошася, и плакашася по немь [и] боляре, аки заступника ихъ земли, [и] убозии [испр. по Р., А.] акы заступника и кормителя. И вложиша и в корсту мороморяну схраниша тело его с плачемь». Этот текст в начале XX в. стал предметом полемики А.А. Шахматова с Е.Е. Голубинским, а сравнительно недавно привлек внимание Ю. Писаренко. Голубинский полагал, что этот фрагмент заимствован летописцем из дефектного фрагмента «Сказания Борису и Глебу», которое, согласно конъектуре исследователя («како Святополкъ потаи смерть отца своего, и како бояре, въ нощь проимав помостъ…»), следовало понимать в том смысле, что враждебные Святополку бояре, дабы предотвратить возможную узурпацию власти с его стороны, тайно привезли тело князя в Киев и таким образом известили об этом киевлян[141]. А.А. Шахматов принял конъектуру Голубинского, но указал, что порча текста произошла при его перенесении из «Древнейшего свода» в «Начальный», а тайный вывоз тела Владимира из Берестового мог быть обусловлен не стремлением бояр утаить смерть Владимира от Святополка, а исполнением погребального обряда и стремлением самого Святополка утаить смерть отца от сторонников Бориса[142]. Ю. Писаренко, рассматривая этот сюжет в контексте традиции разграбления имущества умершего правителя или ограбления его останков, пришел к выводу, что смерть Владимира пытались скрыть именно в интересах Святополка, потому что он опасался не соперничества с Борисом, а дестабилизации положения в Киеве, однако утверждение автора о «поспешном погребении под покровом ночи» тела Владимира[143], противоречит летописному свидетельству о том, что погребение князя в Десятинной церкви состоялось при большом стечении народа: смерть Владимира скрывалась не в Киеве, а в Берестовом, поэтому можно предположить, что делалось это для того, чтобы окружение Владимира не успело предупредить кого-нибудь из его сыновей вплоть до интронизации в Киеве Святополка. Из других более поздних дополнений надо отметить слова: «блаженаго князя», завершающие сюжет о погребении и помещенные непосредственно перед «похвалой» Владимиру, как «новому Константину», следом за которой в ПВЛ читается начало повести «Об убиении Бориса и Глеба»: «Святополкъ же седе Кыеве по отци своемь, и съзва кыяны и нача даяти имъ именье», которое оттеснило на второй план первоначальное чтение: «Святополкъ же нача княжити в Кыеве, созвавъ люди, нача даяти овем корзна, а другым кунами и раздая множьство», куда позднее было добавлено определение «оканныи», связавшее его с предшествующими деяниями Святополка, описанными в повести «Об убиении». После этой фразы о «благотворительных акциях» Святополка в летописи должно следовать продолжение повествования о событиях в Новгороде: «Ярославу же не ведущю отьне смерти. Варязи бяху мнози у Ярослава и насилье творяху новгородцем и женамъ ихъ. Вставше новгородци, избиша варягы во дворе Поромони. И разгневася Ярославъ, и шедъ на Рокомъ, седе въ дворе, пославъ к новгородцемъ рече: „уже мне сихъ не кресити“. И позва к собе нарочитые мужи, иже бяху иссекли варягы, [и] обольстивъ и, исече»[144]. Далее в летописи следует рассказ о том, что «в ту же нощь приде ему весть ис Кыева от сестры его Передъславы си: „отець ти умерлъ, а Святополкъ седить ти Киеве, убивъ Бориса, а на Глеба посла, а блюдися его повелику“[145]. Аналогичная фраза читается в повести «Об убиении»: «В се же время пришла бе весть къ Ярославу от Передъславы о отни смерти, и посла Ярославъ к Глебу, глаголя: „не ходи, отець ти умерлъ, а братъ ти убьенъ от Святополка"»[146]. А.А. Шахматов, анализируя это противоречие, пришел к выводу о том, что оба сообщения являются вставкой, сделанной составителем «Начального свода» из утраченного «Жития Антония Печерского»[147]. Однако подобное впечатление возникает лишь в том случае, если воспринимать повесть «Об убиении» как часть статьи 1015 г., а не как самостоятельное произведение. Что касается сообщения о послании Предславы в рассказе о распре Ярослава с новгородцами, то А.А. Шахматов допускал, что в первоначальном тексте читалось: «В ту же нощь приде ему вѣсть си», считая слова «ис Кыева от сестры его Передъславы» позднейшей вставкой[148]. Однако мы не исключаем, что в первоначальном тексте отсутствовало упоминание о Борисе и Глебе и известие это читалось так: «В ту же нощь приде ему весть си ис Кыева, от сестры его Передъславы: „отець ти умерлъ, а Святополкъ седить Киеве, блюдися его повелику"»[149]. Отметим, что данная реконструкция, как кажется, позволяет объяснить, от кого и почему «потаиша» смерть Владимира. Когда в летопись была включена повесть «Об убиении» эта фраза, очевидно, подверглась переработке, вследствие чего появилось упоминание Бориса и Глеба (указательная частица си при этом была перемещена) и, кроме того, добавлено, что Ярослав, «се слышавъ, печаленъ бысть о отци, [и о братьи], и о дружине». В этом случае непосредственным продолжением рассказа следует признать фразу: «Заутра же собравъ избытокъ новгородець, Ярославъ рече: „о, люба моя дружина, юже вчера избихъ, а ныне быша надобе"»; далее текст разбит еще одной вставкой, обусловленной дополнением к посланию Предславы: «Утерлъ слезъ, и рече имъ на вечи: „отець мои умерлъ, а Святополкъ седи[ть] Кыеве, избивая братью свою"», которая оттеснила первоначальное чтение: «И реша новгородци: „аще, княже, брата наша исечена суть, можемъ по тобе бороти"». Следующая фраза ПВЛ называет баснословную цифру новгородского войска: «И събра Ярославъ варягъ тысячю, а прочих вои 40 000», поэтому следует согласиться с А.А. Шахматовым в том, что более адекватное чтение фрагмента в данном случае передает НІЛМ: «И собра вои 4000: Варягъ бяшеть тысящу, а новгородцовъ 3000». Далее, от слов: «и поиде на Святополка, нарекъ Бога, рекъ…» – следует молитва о мести Ярослава за убитых братьев[150], которая, создав повтор, оттеснила первоначальное чтение: «И поиде на Святополъка. Слышавъ же Святополкъ идуща Ярослава, пристрой бещисла вои, [Руси и Печенегъ, и изыде противу ему к Любичю об] онъ полъ Днепра, а Ярославъ объ сю».

Продолжение рассказа о войне Ярослава со Святополком читается в статье 1016 (6524) г. (позднее озаглавленной в Лаврентьевском списке ПВЛ «Начало княженья Ярославля Кыеве»), однако начало этой статьи («Приде Ярославъ и сташа противу ополъ Днепра.») повторяет информацию, содержавшуюся под 1015 г. По мнению Н.Г. Бережкова, которое он высказал, опираясь на предложенную Шахматовым реконструкцию текста «Древнейшего Киевского свода», за словами: «изыде противу ему к Любичю об онъ полъ Днепра, а Ярославъ объ сю» – в первоначальном тексте читалось: «…и не смяху ни си онехъ, ни они сихъ начата, и стояща месяце 3 противу собе»[151]. Гипотеза Н.Г. Бережкова о соотношении летописных статей 1015–1016 гг. вступила в противоречие с одной из гипотез А.А. Шахматова, считавшего, что сборы Ярослава в поход на Киев заняли несколько месяцев и битва у Любеча состоялась в 1016 г.[152], тогда как Бережков, опираясь на упомянутое текстологическое наблюдение, предложил перенести ее из 1016 в 1015 г. Аналогичные соображения были высказаны Н.Н. Ильиным[153] и частично поддержаны В.Д. Королюком[154]. А.В. Назаренко, осуществивший сопоставление хронологии летописного рассказа и хроники Титмара Мерзебургского, напротив, высказался в пользу шахматовской датировки[155], так же как и автор историографического обзора этой проблемы П.П. Толочко[156]. Учитывая искусственно установленную хронологию летописных статей 1014–1016 гг., вопрос о дате Любечской битвы, на наш взгляд, следует оставить открытым, хотя, если предположить, что текст первоначально не имел разбивки по годам, гипотеза Н.Г. Бережкова с текстологической точки зрения представляется вполне приемлемой. Упомянутая Н.Г. Бережковым вставка является отнюдь не единственным дополнением в статье 1016 г.: к их числу относится также заключительная фраза: «И бы тогда Ярославъ Новегороде лет 28»[157], помещенная после сообщения о вокняжении Ярослава.

Определенные сложности представляет летописная заметка под 6525 (1017) г.: «Ярославъ иде [в Киевъ] и погоре церкви» (в Лаврентьевском списке этот фрагмент дефектен и нуждается в конъектуре, тогда как в других списках представлен в более полном, но грамматически модифицированном виде – ср.: «Ярославъ ввоиде в Кыевъ и погореша церкви» – в Ипатьевском; «Ярославъ вниде в Кыевъ, и погореа церкви» – в Радзивилловском)[158]. Эта информация вступает в противоречие с фразой о вокняжении Ярослава в Киеве в конце статьи 6524 г. («…Ярославъ же седе Кыеве на столе отьни и дедни»), которая, как показывают наблюдения А.П. Толочко и Т.Л. Вилкул, является «этикетной» формулой интронизации князей, вошедшей в употребление в конце XI в.[159] В этом случае первоначальный текст рассказа, следующего за словами: «И поиде на Святополъка», может иметь следующий вид: «Слышавъ же Святополкъ идуща Ярослава, пристрой бещисла вои, Руси и Печенегъ, и изыде противу ему к Любичю об онъ полъ Днепра, а Ярославъ объ сю и не смаху ни си онехъ, ни они сихъ начати, и стояща месяце 3 противу собе. И воевода нача Святополчъ ездя възлеберегъ, укаряти Новгородце, глаголя: „что придосте с хромьцемь симь, овы, плотници суще? А приставимъ вы хоромоверубити нашихъ". Се слышавше Новгородци, реша Ярославу яко „заутра перевеземъся на ня; аще кто не поидеть с нами, сами потнемъ [его]"». Бе бо уже в заморозъ. Святополкъ стояше межи двема озерома, и всю нощь пилъ бе с дружиною своею. Ярослав же заутра, исполчивъ дружину свою, противу свету перевезеся и выседъ на брегъ, отринуша лодье от берега, и поидоша противу собе, и сступишася на месте.

Быстъ сеча зла, и не бе лзе озеромь Печенегомъ помагати, и притиснуша Святополка с дружиною къ озеру, и въступиша на ледъ, и обломися с ними ледъ, и одалати нача Ярославъ. Видев же [се] Святополкъ и побеже, и одоле Ярослав. Святополкъ же бежа в Ляхы. Ярославъ [же вн] иде в Киевъ и погоре церкви»[160].

Статья 6526 (1018) г., где рассказывается о приходе на Русь Святополка и Болеслава I, поражении Ярослава на Буге и его бегстве в Новгород, вторичном вокняжении Святополка в Киеве и об избиении поляков, согласно мнению Д.И. Иловайского и А.А. Шахматова, испытала влияние статьи 1069 г., рассказывающей об аналогичном событии при Изяславе Ярославиче[161]. В пользу позднего происхождения этой статьи высказался А.Б. Головко, предположивший, что ее автором был летописец, оппозиционный Ярославу[162]. По мнению С.М. Михеева, к первоначальному тексту статьи относятся три фрагмента: 1) от слов: «Приде Болеславъ съ Святополкомь на Ярослава с Ляхы…» – до слов: «Ярославъ же убежа съ 4 мужи к Новгороду»; 2) от слов: «Ярославу же прибегшю Новугороду» – до слов: «Болеславъ же бе Кыеве седя»; 3) от слов: «Святополкъ же нача княжити Кыеве.» – до конца статьи, сообщающем о вторичном изгнании Святополка Ярославом, тогда как остальные фрагменты были добавлены под влиянием польского присутствия в Киеве в 1069 г.[163] С текстологической точки зрения эту реконструкцию надо признать вполне удовлетворительной, несмотря на то что в результате позднейших построений исследователя, связанных с реконструкцией текста «Древнего сказания» 1016/17 г., текст летописной статьи 1018 г., представляющий сюжетную общность со статьями 1014–1016/17 гг., не отнесен к его составу[164]. Необходимо отметить, что первоначальный текст статьи, по-видимому, был нейтрален к Святополку, а вторичные дополнения наряду с его дискредитацией были призваны выдвинуть на первый план Болеслава Храброго (ср.: «Болеславъ же вниде в Кыевъ съ Святополкомь, и рече Болеславъ: „разведете дружину мою по городомъ на покоръмъ, ибысть тако“»; «Болеславъ же бе Кыеве седя, оканьныи же Святополкъ рече: „елико же ляховъ по городу избиваите я“, и избиша ляхы»)[165], и данная тенденция получила дальнейшее развитие в памятниках новгородского летописания XV в., которые сообщают об интронизации Болеслава на киевском столе[166]. Этот вопрос до недавнего времени оставался спорным. Например, В.Д. Королюк сначала полагал, что такое развитие событий было вполне возможным, однако позднее пришел к выводу, что подобная точка зрения должна быть отвергнута[167]. Позже в пользу первой точки зрения Королюка высказался М.Б. Свердлов[168]. Наблюдения А.В. Назаренко и А.В. Поппэ, обративших внимание, что Титмар Мерзебургский пишет об интронизации Святополка Болеславом[169], свидетельствуют против подобного предположения. По всей видимости, редакторы летописного рассказа о событиях 1018 г. сознательно гипертрофировали тот факт, что Святополк являлся ставленником польского князя, дабы подчеркнуть его политическую несостоятельность. Что касается летописной статьи 6526 (1019) г., рассказывающей о битве Ярослава со Святополком на Альте, здесь следует согласиться с мнением тех исследователей, которые считают ее позднейшей вставкой, обусловленной влиянием борисоглебского культа[170], отметив, что она требует отдельного сопоставления с соответствующим фрагментом паримийных чтений Борису и Глебу[171]. Таким образом, с одной стороны, можно считать доказанным, что первоначальный рассказ о борьбе за «наследство Владимира Святославича» рассказывал только о борьбе правителей Новгорода и Киева или, говоря словами Н.И. Милютенко, являлся «Повестью о борьбе Ярослава со Святополком»[172], с другой стороны, следует отметить, что он являлся не самостоятельным произведением, а органической частью «прототекста» летописи.

Большинство исследователей, реконструирующих обстоятельства междоусобной войны 1015–1018 гг., смешивает первичные и вторичные сюжеты, составляющие общую картину этих событий[173], вследствие чего представления о приоритете «старейшинства», которые зафиксированы в текстах Борисоглебского цикла, переносятся на начало XI в.[174]Между тем подобные историографические конструкции нуждаются в пересмотре, поскольку в реконструируемом первоначальном летописном рассказе упоминания о «старейшинстве» отсутствуют, а отдельные элементы его и вовсе свидетельствуют о том, что политическое положение Святополка в Киеве летом 1015 г. являлось непрочным: он должен был скрывать информацию о смерти Владимира, чтобы успеть заручиться поддержкой населения – «людей» города, о которых в повести «Об убиении» говорилось, что это «кыяне»[175], поскольку новгородский князь имел в Киеве своих информаторов, не только в лице Предславы, но, как выясняется из рассказа НГЛМ о Любечской битве 1016 г., и в окружении Святополка, где «бяше Ярославъу мужь воприязнь»[176]. Это значит, что в качестве лидера княжеского рода Святополк воспринимался далеко не всеми, вне зависимости от того, был ли он сыном Ярополка Святославича, как считалось до последнего времени на основании нумизматических данных, либо старшим из оставшихся в живых сыновей Владимира[177].

Относительно Ярослава надо отметить, что в перечне сыновей Владимира он, скорее всего, занимал место вслед за Святополком (как указывают Ипатьевская, Радзивилловская, Новгородская IV и Софийская I летописи), которое согласуется с представлениями современной историографии: как свидетельствуют анатомические исследования останков Ярослава, осуществленные В.В. Гинзбургом в 1939 г., его возраст, указанный в статье 6562 (1054/55) г. («Живе же всех лет 70 и 6»), был завышен и в действительности не превышал 66 лет; соответственно, соотнесение даты его рождения с 978 г. является неприемлемым[178], поэтому некоторые исследователи вслед за Д.Г. Рохлиным считают возможным отнести ее к середине 980-х гг.[179] и даже к концу 980-х гг.[180] Такая манипуляция, по всей видимости, была осуществлена в последней четверти XI в., когда стал актуальным принцип «старейшинства».

Согласно ПВЛ, Ярослав получил новгородский стол после того, как случилось умереть «стареишему Вышеславу Новегороде»[181]. Если бы в политической практике этого периода сложился какой-либо порядок замещения столов, его место, несомненно, должен был бы занять Святополк. Поскольку ничего подобного не произошло, можно предположить две альтернативы: 1) Владимир не придерживался неукоснительно практики назначения в Новгород «старейшего» сына, т. е. для него поддержание определенного порядка замещения столов не являлось принципиальным; 2) факт «старейшинства» Вышеслава был зафиксирован позже, c тем расчетом, чтобы упрочить не только сформировавшуюся на рубеже XI–XII вв. концепцию о главенстве этого принципа, но и представление о приоритетных правах преемника Вышеслава на новгородском столе – Ярослава. Из летописного рассказа о Ярославе следует, что основной функцией князя-наместника являлся сбор дани и последующая отправка 2/3 ее в Киев (в тех же пропорциях в Киев при Ольге поступала дань с древлян)[182]. В тексте подчеркивалось, что «тако даяху вси посадници новъгородьстии» (в НІЛМ «и тако даяху въси князи новгородстии»)[183].

То, что новый новгородский князь нарушил установившийся порядок, исследователи обычно объясняют его тесной связью с интересами новгородской общины[184]. Но если взглянуть на источниковый материал с точки зрения «грубой элементарности» факта и учесть, что Ярослав не являлся исконно новгородским князем, а занимал новгородский стол только несколько лет, станет очевидно, что он вряд ли успел проникнуться интересами местного населения, верхушку которого безжалостно уничтожил после того, как новгородские «мужи» перебили наемников-варягов.

Помимо ПВЛ несколько модифицированное описание этого инцидента сохранилось в НІЛМ. Вслед за А.А. Шахматовым исследователи видят в нем отражение ранней летописной традиции[185]. В НІЛМ конфликт Ярослава с новгородцами представлен следующим образом: «В Новегороде же тогда Ярославъ кормяше Варягъ много, бояся рати; и начаша Варязи насилие деяти на мужатых женахъ. Ркоша новгородци: „сего мы насилья не можемъ смотрити“; и собрашася в нощь, исекоша Варягы в Поромоне дворе; а князю Ярославу тогда в ту нощь сущу на Ракоме. И се слышавъ, князь Ярославъ разгневася на гражаны, и собра вои славны тысящу, и, обольстивъ ихъ, исече, иже бяху Варягы ти исекле; а друзии бежаша изъ града. И в ту же нощь ис Кыева сестра Ярославля Передслава присла к нему весть, рекши: „отець ти умерлъ, а братья ти избиена“. И се слышавъ, Ярославъ заутра собра новгородцовъ избытокъ, и сътвори вече на поле, и рече к ним: „любимая моя и честная дружина, юже вы исекохъ вчера въ безумии моемъ, не топерво ми ихъ златомъ окупите“. И тако рче имъ: „братье, отець мои Володимиръ умерлъ есть, а Святополкъ княжить в Киеве; хощю на него поити; потягнете по мне“. И реша ему новгородци: „а мы, княже, по тобе идемъ“. И собра вои 4000: Варягъ бяшеть тысяща, а новгородцовъ 3000; и поиде на нь»[186].

В этом тексте следует выделить ряд принципиально важных моментов. Во-первых, структура сюжета здесь в общих чертах совпадает с содержанием реконструированного выше первоначального летописного рассказа о борьбе Ярослава и Святополка, еще не осложненного элементами «борисоглебской тематики», которая присутствует отдельно под 1015 г. в виде повести „Об убиении Бориса и Глеба“[187]. Во-вторых, в НIЛМ гипертрофирован мотив раскаяния Ярослава, который призван продемонстрировать неправоту князя[188]. В-третьих, неоднократно отмечалось, что НIЛМ, в отличие от ПВЛ, говоря об истреблении новгородцев Ярославом, упоминает о «славной тысяче воев», а не о «нарочитых мужах». Согласно предположению А.Е. Преснякова, получившему развитие у других ученых[189], речь могла идти не о реальном количестве людей, а о членах древнейшей военной организации – новгородской «тысячи», которых следовало отождествить с «нарочитыми мужами» (большинство из них видит в ней представителей местной знати). В контексте этой гипотезы вспыхнувший в Новгороде конфликт между варягами и новгородцами можно представить как противостояние между двумя военными организациями – пришлой варяжской дружиной и местной «тысячей».

Главным военным ресурсом князя в борьбе с Киевом, судя по летописному рассказу, являлись именно варяги. Значит, первоначально, он не рассчитывал на содействие «тысячи» и его конфликт с отцом был продиктован личным интересом. Еще Н.И. Костомаров заметил, что «дело восстания Ярослава против отца было совсем не народным новгородским делом» и что «Новгороду не легче было оттого, что Ярослав не платил отцу, а себе оставлял то, что собирал с новгородцев»[190]. По всей видимости, сделать ставку на местное население Ярослава заставило только трагическое стечение обстоятельств, хотя нельзя полностью отрицать и того, что его политика была потенциально выгодна городу. При такой трактовке неизбежно возникает вопрос: что могло послужить мотивацией поведения Ярослава? Если учесть, что 2/3 дани, отправляемой в Киев, представлялись традиционной нормой, можно предположить, что мотивы князя имели не столько экономическую, сколько политическую подоплеку, о которой остается только догадываться. Хотя неповиновение сына отцу в политической практике Древней Руси явление экстраординарное, поведение Ярослава заставляет усомниться в непререкаемости авторитета главы княжеского рода. Так как Ярослав и Святополк проявили нелояльность еще при жизни Владимира, по всей видимости, следует согласиться с предположением о том, что «ни старшинство, ни отцовские предначертания – эти краеугольные камни династической идеологии, сформировавшиеся ближе к концу столетия, – не имели решающего значения для сыновей Владимира»[191]. Доказательства в пользу этой точки зрения будут приведены ниже.

Если братья осмелились выступить против авторитета отца, разумеется, никто из них не стал бы признавать приоритет другого, так что интронизация на киевском столе Святополка спровоцировала дальнейшее углубление конфликта, перерастанию из экономической в политическую плоскость. Чтобы противостоять Святополку, Ярослав был вынужден прибегнуть к помощи «новгородцев»[192], несмотря на то что несколько ранее (если верить летописцу, буквально накануне) князь организовал убийство новгородских «нарочитых мужей». Как предполагается, примирение с новгородцами стало возможным в результате уступок со стороны Ярослава[193], вследствие чего была достигнута общность стратегических интересов. Так как до этого момента мы не встречаем в источниках признаков заинтересованности местного населения в конфликте с Киевом, можно предположить, что оно воспользовалось сложившейся кризисной ситуацией, чтобы взять инициативу в свои руки. Иными словами, шаткость позиций обоих князей способствовала усилению политической роли городских общин, на которые они опирались.

Из сообщения Титмара Мерзебургского, относящегося к 1018 г., можно заключить, что население Киева достаточно быстро перешло на сторону Ярослава, но после того, как он потерпел поражение на Буге от войск Болеслава Храброго, сохраняло верность недолго. Хронист пишет, что «хотя жители и защищали его (город. – Д. Б.), однако он быстро был сдан иноземному войску: оставленный своим обратившимся в бегство королем, [Киев] 14 августа принял Болеслава и своего долго отсутствовавшего сениора Святополка, благорасположение к которому, а также страх перед нашими обратили [к покорности] весь тот край. В соборе Святой Софии (sancte monasterio Sofhiae), который в предыдущем году по несчастному случаю сгорел, прибывших с почестями, с мощами святых и прочим всевозможным благолепием встретил архиепископ этого города», а вскоре «вышеупомянутый сениор с радостью [стал принимать] местных жителей, приходивших к нему с изъявлением покорности»[194]. Таким образом, можно сделать вывод о том, что политические симпатии киевской городской общины были неустойчивыми, меняясь в зависимости от обстоятельств. Более последовательной была политическая позиция Новгорода, где Ярослава после переезда в Киев (по свидетельству приведенного в НІЛМ списка «А се князи Великого Новагорода»), сменил во главе местной администрации сын бывшего посадника Добрыни Константин («…Первыи князь по крещении Вышеславъ, сынъ Володимерь. По немь братъ его Ярославъ, и володяше землею, и идя Киеву, и посади в Новегороде Коснятина Добрыничя»)[195].

Назначение посадником Константина могло быть одним из условий политического компромисса, который, с одной стороны, позволял Ярославу в какой-то степени удовлетворить местное население, а с другой – сохранить контроль над городом в руках своего близкого родственника. Впрочем, несмотря на то что Константин Добрынич был двоюродным дядей Ярослава, он в большей степени зарекомендовал себя как выразитель интересов города. Это предположение подтверждает летописный рассказ о событиях 1018 г.: когда Ярослав после поражения на Буге бежал в Новгород, откуда хотел плыть дальше за море, «посадникъ Коснятинъ, сынъ Добрынь, с Новгородьци расекоша лодье Ярославле, рекуще: „хочемъ ся и еще бити съ Болеславомъи съ Святополкомь“». Здесь посадник выступает заодно с городской общиной, все представители которой финансируют новую военную кампанию князя («начаша скотъ събирати, от мужа по 4 куны, а от старостъ по 10 гривен, а от бояръ по 18 гривен; и приведоша варягы, [и] вдаша имъ скотъ, и совокупи Ярославъ воя многы»)[196], из чего можно заключить, что к тому времени жители Новгорода имели собственный интерес в борьбе со Святополком[197]. Однако слишком инициативный администратор, в конце концов, оказался неугоден князю, который принял решительные меры: в Софийской I летописи (под 1019 г.) и Новгородской IV летописи (под 1020 г.) сообщается, что Ярослав разгневался на Константина и заточил в Ростове, а через три года приказал убить в Муроме[198].

Теперь перейдем к вторичному слою летописного текста в статье 6523 г., где рассказывается об убийстве Святополком Бориса и Глеба. Рассмотрение этой проблемы осложняется историографическими представлениями о десигнации Владимиром Святославичем младших сыновей в качестве наследников киевского стола. Усилиями В.Н. Татищева и С.М. Соловьева сложилась гипотеза о том, что Владимир предполагал передать киевский стол Борису, своему старшему сыну от брака с царевной Анной, заключенного после принятия христианства, в обход сыновей от других браков (при этом саму царевну считали дочерью то болгарского царя Петра, то византийского императора Романа II)[199]. Поскольку и в ПВЛ, и в «Анонимном сказании» Борис и Глеб называются сыновьями неизвестной «болгарыни», следует подчеркнуть, что гипотеза об их византийских корнях основывается на известии, которым мы обязаны составителю «Тверского сборника», памятника первой трети XVI в., который первым назвал Бориса и Глеба сыновьями византийской царевны[200]. Эту же версию повторил более поздний свод XVI в., известный как «Новый Владимирский летописец»[201]. В этом «синтетическом» виде гипотеза о происхождении Бориса и Глеба существует по сей день, продолжая вызывать множество вопросов. С одной стороны, на болгарское происхождение Бориса может указывать его княжеское имя, которое носили два правителя Дунайской Болгарии. С другой стороны, крестильное имя Бориса – Роман – дает возможность предполагать его принадлежность как к династии Василия I (он мог получить это имя в честь Романа II), так и к царскому роду Дунайской Болгарии (имя Роман носил последний царь ЗападноБолгарского царства из рода Симеона Великого).

Представления о «порфирородном» происхождении Бориса и Глеба способствовали появлению гипотезы о десигнации, которая постепенно превратилась в историографический факт[202]. Однако, как отмечает А.П. Толочко, историографический «фундамент» гипотезы об изменении порядка наследования Владимиром в значительной степени основывается на допущениях, вызванных неправильной интерпретацией В.Н. Татищевым данных из хроники польского историографа XVI в. М. Стрыйковского, лишь во второй редакции «Истории Российской» подкрепленных ссылками на попавшую в распоряжение историка «Иоакимовскую летопись», а отождествление Анны с «болгарыней» было вызвано тем, что Татищев не смог найти упоминаний о византийской царевне в иностранных источниках[203]. Хотя это препятствие устраняется свидетельством византийского хрониста XI в. Иоанна Скилицы о том, что Анна родилась за два дня до смерти отца, императора Романа II, и что ее мужем был «архонт Владимир» (и сходными с ним свидетельствами более поздних компиляторов Георгия Кедрина и Иоанна Зонары)[204], а также тем, что Яхья Антиохийский и Абу Шуджа ар-Рудравари называют супругу Владимира сестрой византийских императоров[205] (ее греческое происхождение также подтверждает Титмар Мерзебургский)[206], поскольку ни один из хронистов не упоминает о том, оставил ли Владимир детей от этого брака, поэтому вопрос формально остается открытым.

Наиболее оригинальную интерпретацию гипотезы В.Н. Татищева – С.М. Соловьева предложил А.В. Поппэ, отстаивающий представление о тождестве «болгарыни» с византийской царевной, на том основании, что в детстве Анна воспитывалась в Константинополе вместе с болгарскими царевнами и получила прозвище «болгарыни», под которым и была известна составителю «Анонимного сказания», так как настоящее ее имя якобы замалчивалось по распоряжению Ярослава[207]. Согласно реконструкции А.В. Поппэ, под влиянием Анны, ставшей после Крещения Руси единственной законной женой Владимира, были предприняты шаги по приобретению царского достоинства и последующему «византиизированию наследования киевского стола», т. е. введению соправительства по византийскому образцу в пользу Бориса и Глеба[208]. Как полагает исследователь, братья получили статус соправителей, а возможно, даже были коронованы при жизни отца в ущерб правам своих старших братьев, так как церковная служба XI в. Борису и Глебу (где они фигурируют под своими крестильными именами Роман и Давид) говорит о том, что, «разумное житие свершая, преблажене, цесарским венцем от уности украшен, пребогатый Романе»[209]. Однако подобное представление, несмотря на свою историографическую неординарность, вызывает ряд возражений, которые можно представить следующим образом.

Сопутствующие гипотезе о десигнации историографические представления о повышении статуса Владимира после Крещения Руси основываются на изображениях князя на монетах («златниках» и «сребрениках») в византийских императорских регалиях (которые позднее были воспроизведены Святополком на первом типе его монет, относимых к 1015–1016 гг.)[210], тогда как сам факт «поступления из Византии царственных регалий», о котором пишет А.В. Поппэ, или изменения статуса русских князей после принятия христианства по письменным источникам не прослеживается. Единственным исключением подобного рода можно было бы считать титулование Владимира «каганом» в «Слове о Законе и Благодати» Илариона[211], однако оно восходит не к византийской, а к более ранней хазарской традиции[212].

Против гипотезы А.В. Поппэ свидетельствует сравнительный анализ «набора» регалий, изображенных на монетах Владимира Святославича (венец, скипетр, пурпурные сапоги, трон), который привел М.Б. Свердлова и И.В. Петрова к выводу о том, что он соответствовал «комплекту» регалий, которым обладали византийские императоры и болгарские цари; однако исключение из этого «комплекта» державы заставило исследователей предположить, что статус Владимира все же не был полностью равнозначен императорскому[213]. Поэтому «имперскую демонстрацию» Владимира, зафиксированную в нумизматике, надо рассматривать на уровне притязаний, заявленных в одностороннем порядке, поскольку никаких свидетельств в пользу того, что эта демонстрация была санкционирована Константинополем, нет. Напротив, следует обратить внимание на тот факт, что в византийской историографии Владимир именуется «архонтом», тогда как, например, повышение статуса болгарских правителей (с «архонта» до «василевса») нашло отражение в трактате «О церемониях»[214]. Показательно, что сменивший Владимира Святополк, судя по первой эмиссии монет (датируемой 1015–1016 гг.), воспринял «имперские претензии» Владимира, но в 1018 г. по неизвестным причинам от них отказался, сменив императорские регалии на княжеские[215]. Относительно этой трансформации можно предположить, что в 1015 г. Святополк сознательно разыгрывал из себя политического преемника Владимира, чтобы заручиться поддержкой «кыян» в условиях надвигающегося столкновения с Новгородом, тогда как в 1018 г., заняв Киев при помощи поляков, он в этой поддержке уже не нуждался.

А.В. Поппэ игнорирует то обстоятельство, что только Нестор, автор «Чтения о житии о погублении Бориса и Глеба», созданного после церковного прославления князей-мучеников, опять же в косвенной форме сформулировал предположение, согласно которому Святополк будто бы полагал, что Борис станет наследником Владимира, что и обусловило его неприязнь к Борису, хотя тот ни о чем подобном не помышлял[216]. Не учитывает А.В. Поппэ ни результатов исследований В.А. Водова, А.П. Толочко и А.А. Горского, демонстрирующих, что царский («цесарский») титул употреблялся в Древней Руси эпизодически, являясь скорее литературным («этикетным»), а не реальным политическим отличием[217], ни наблюдений Дж. Ревелли, которые свидетельствуют о том, что подобные сюжеты являются не более чем «идеологической константой» агиографического жанра, призванной подчеркнуть исключительность фигуры правителя-мученика[218]. Данные наблюдения могут в полной мере отнесены к фразе: «…цесарским венцем от уности украшен, пребогатый Романе», на которую, как на главный аргумент в пользу гипотезы о десигнации, указывает исследователь. Таким образом, принимая во внимание специфику текста, в котором она читается, здесь можно видеть не столько исторический факт, сколько агиографический оборот[219], подобный тому, какой мы встречаем в позднейшей характеристике, помещенной в конце «Анонимного сказания» под названием «О Борисе, какъ бе възъръм»[220] и употребляемый с целью уподобления «цесарского венца» венцу мученика, подобно тому как летописец писал в рассказе о варягах-христианах, убитых язычниками (ПВЛ, 983 г.), что они «приимъша венец небесныи съ святыми мученикы и съ праведными»[221].

Таким образом, если учитывать, что свидетельства, будто Борис был любимым сыном Владимира, могут быть данью агиографической традиции, нет достаточных оснований, чтобы говорить о его десигнации. Назначение Бориса командующим киевской дружиной, отправленной на печенегов (по свидетельству соответствующего фрагмента летописной статьи 1015 г., который, по всей видимости, первоначально являлся фрагментом повести «Об убиении»), может быть интерпретировано как факт военно-политической необходимости, вызванный отсутствием в Киеве других сыновей Владимира, хотя нельзя отрицать, что с этого момента он стал представлять реальную политическую силу, о чем свидетельствует приведенный в повести «Об убиении» и затем повторенный в «Анонимном сказании» и в «Чтении» рассказ о переговорах между Борисом и Святополком, осуществлявшихся через послов[222]. По словам составителя повести «Об убиении», Святополк, для того чтобы нейтрализовать Бориса, пообещал увеличить размер удела, полученного им от отца («яко с тобою хочю любовь имети и къ отню придамь ти»), а параллельно подготавливал его убийство с помощью вышегородцев. Трудно сказать, насколько соответствовал действительности данный факт, однако то обстоятельство, что положение Святополка, как мы говорили выше, являлось весьма непрочным, вполне могло толкнуть его на превентивные меры по отношению к Борису. Помещенное тут же в тексте повести упоминание о предложении, сделанном Борису дружиной, – пойти на Киев, чтобы утвердиться «на столе отни», – судя по ответу, который ему приписывается («не буди мне възняти рукы на брата своего стареишаго, аще и отець ми умре, то сь ми буди въ отца место»), возникло под влиянием доктрины о приоритете «старейшинства», которая, как будет показано ниже, сложилась на рубеже XI–XII вв.

С.М. Соловьев, рассматривая содержание повести «Об убиении» в контексте развития междукняжеских отношений, отметил, что Борис своей смертью осветил уважение к понятию родового старшинства; однако он же акцентировал внимание на том, что этот текст первоначально не являлся частью ПВЛ[223]. А.Е. Пресняков предположил, что составитель повести экстраполировал понятие «быти въ отца место» из эпохи Ярославичей на политические реалии эпохи Владимировичей[224]. Гипотеза Преснякова была подвергнута критике, однако в построениях А.П. Толочко, М.Б. Свердлова, В.Ю. Аристова, проводящих в поддержку своих утверждений аналогии между мотивом «старейшинства» в повести «Об убиении» и в «ряде» Ярослава из статьи 1054 г.[225], недостаточно учтен текстологический аспект. Между тем наблюдения над текстом свидетельствуют в пользу вторичности этих фрагментов. Признание этого факта позволяет увидеть динамику развития междукняжеских отношений; понять, какие изменения их репрезентации имели место в процессе развития летописной традиции, и попытаться выяснить, чем они могли быть обусловлены. В повести «Об убиении», равно как и в других памятниках Борисоглебского цикла, мы находим два интересных компонента: это представление о приоритете «старейшего», не свойственное древнейшей части летописи, и представление о единовластии: выразителями этих представлений являются, с одной стороны, Борис и Глеб, а с другой – Святополк. Помимо почитания старшего брата младшим «въ отца место» повесть «Об убиении» акцентирует внимание и на послушании сына отцу в рассказе о том, как Святополк после убийства Бориса «с лестью посла къ Глебу глаголя сице: „поиди вборзеотець тя зоветь, не сдравить бо велми“. Глебъ же вборзе вседъ на коне с малою дружиною поиде, бе бо послушливъ отцю»[226]. Этот мотив (менее конкретно выраженный в «Анонимном сказании»)[227]близок к идее о «послушании», пронизывающей летописный рассказ о последней воле Ярослава под 1054 г., и к летописной оценке событий 1073 г., в результате которых это «послушание» было нарушено. Данный пассаж вполне мог послужить запоздалым упреком в адрес Святослава Ярославича, которого летопись называет инициатором изгнания своего брата Изяслава и который, судя по «Сказанию чудес», поддерживал именно культ Глеба, – но вряд ли его появление было возможно при жизни самого Ярослава, который в 1014 г. не подчинился воле отца[228].

В «Анонимном сказании» Борису приписаны пространные благочестивые рассуждения, вытекающие из размышлений над различными «политическими альтернативами». Позитивная альтернатива – признание старейшинства – выражена словами: «Се да иду къ брату моему и реку: „Ты ми буди отьць – ты ми братъ и стареи. Чьто ми велиши, господи мой?“» Негативная альтернатива – игнорирование старейшинства — рассматривается гипотетически, но с заведомо отрицательной оценкой: «Аще поиду въ домъ отьца своего, то языци мнози превратять сьрдьце мое, яко прогнати брата моего, якоже и отьць мой преже святаго крещения, славы ради и княжения мира сего, и иже все мимоходить и хуже паучины. То камо имамъ приити по ошьствии моемь отсюду? Какъ ли убо обрящюся тъгда? Кый ли ми будеть ответъ? Къде ли съкрыю мъножьство греха моего? Чьто бо приобретоша преже братия отьца моего или отьць мой?»[229]

Здесь в уста Бориса вкладывается отвержение предшествующей политической практики братоубийственных междоусобиц языческой эпохи («преже святаго крещения»). В связи c этим позволим себе сослаться на комментарий Р. Пиккио, который отметил: «„Высший смысл“ святой истории о Борисе и Глебе, сыновьях киевского князя Владимира, убитых их братом Святополком, может быть сведен к простой формуле: лучше отдать жизнь за Господа, чем бороться за нечестивое существование на этой земле. Но, твердо придерживаясь этого морального закона, братья утверждают также и политический принцип (здесь и далее курсив наш. – Д. Б.). Их мученичество становится вкладом в христианизацию политического уклада Киева. Когда их брат Святополк после смерти Владимира прибегает к насилию, чтобы избавиться от Бориса и Глеба как основных своих соперников, он все еще следует дохристианским правилам, по которым традиционно велась борьба в Киевских землях. Борис и Глеб как апостолы новой концепции политической жизни впервые изменяют „правила игры“. Они предпочитают смерть борьбе со своим братом, потому что являются знаменосцами нового закона, основанного на христианской вере»[230]. В развитие подобных представлений следует обратить внимание на то, что и в «Чтении об убиении Бориса и Глеба», и в «Анонимном сказании» гибель Святополка уподобляется гибели Юлиана Отступника («Ульяния законопреступнаго», «цесаря Иулияна»), римского императора, пытавшегося возродить поклонение языческим богам[231]. Этим Святополк как бы был отнесен к числу язычников, символически представлен последним языческим правителем Руси, хотя на своих монетах он подчеркивал свою приверженность христианству (изображался с христианскими атрибутами)[232].

В повести «Об убиении», в том виде, как она сейчас читается в ПВЛ, негативное отношение к Святополку маркируется с помощью уподобления его действий действиям Каина (ср.: «Святополкъ же исполнивъся безаконья, Каиновъ смыслъ приимъ»; «Святополкъ же оканьныи помысли въ соберекъ: „се убихъ Бориса, како бы убити Глеба“, приимъ помыслъ Каиновъ.» и т. д.)[233], однако эти аллюзии могли быть позднейшим добавлением. Вся полнота замысла Святополка раскрывается за пределами повести «Об убиении» после сообщения об убийстве в Карпатах Святослава Древлянского («.и нача помышляти: яко избью всю братью свою и прииму власть Русьскую единъ»)[234]. По всей видимости, появление этой мотивировки связано с появлением в летописном тексте «Рассуждения о князьях», составитель которого, осуждая «высокоумные» помыслы Святополка, не ведавшего, что «Богъ даеть власть ему же хощеть», утверждал: «Аще бо кая земля управится пред Богомъ, поставляеть ей цесаря или князя праведна, любяща судъ и правду, и властеля устраяет, и судью, правящаго судъ. Аще бо князи правьдиви бывають в земли, то многа отдаются согрешенья [земли], аще ли зли и лукави бывають, то болше зло наводить Богъ на землю, понеже то глава есть земли», подкрепляя свое суждение ссылками на книги пророка Исайи («Согрешиша от главы и до ногу, еже есть от цесаря и до простыхъ людий») и Екклесиаста («Люте бо граду тому, в немъже кънязь юн»)[235]. Но в ПВЛ это абстрактный комментарий книжника, тогда как в паримийных чтениях, где присутствует аналогичный фрагмент, уточняется: «Отъять бо отъ насъ Богъ Володимира, а Святополка наведе грехъ ради нашихъ, акоже древле наведе на Иерусалимъ Антиоха»[236].

Если вслед за Р. Пиккио рассматривать вкрапления библейских цитат как своеобразные «тематические ключи», отсылающие читателя к библейским контекстам, вырисовывается крайне интересная картина: составитель «Рассуждения о князьях» как бы проводит параллель между Святополком и вавилонским царем Навуходоносором II, о котором в Книге пророка Даниила говорится, что «когда сердце его надломилось и дух его ожесточился до дерзости, он (Навуходоносор. – Д. Б.) был свержен с царского престола своего и лишен славы своей, и отлучен был от сынов человеческих, и сердце его уподобилось звериному, и жил он с дикими ослами; кормили его травою, как вола, и тело его орошаемо было небесною росою, доколе он познал, что над царством человеческим владычествует Всевышний Бог и поставляет над ним, кого хочет» (Дан., 5: 20, 21). (Здесь и далее курсив наш. – Д. Б.) Таким образом, Святополк, словно Навуходоносор, был представлен безумцем, противопоставившим себя божественному промыслу. Отсылка к книге пророка Исайи позволяла автору «Рассуждения…» представить Святополка не только сумасшедшим, но и едва ли не прокаженным человеком, у которого «вся голова в язвах, и все сердце исчахло» и «от подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места: язвы, пятна, гноящиеся раны, неочищенные и необвязанные и не смягченные елеем» (Ис., 1, 6: 5–6). Заключительный парафраз из книги Екклесиаста был призван продемонстрировать мысль о том, что «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок и когда князья твои едят рано! Благо тебе, земля, когда царь у тебя из благородного рода и князья твои едят вовремя, для подкрепления, а не для пресыщения!» (Еккл., X: 16–17). Этот «тематический ключ» используется для осуждения неопытного и алчного правителя, хотя он открывает гораздо больше возможностей для интерпретации, если учесть, что в библейском тексте, условно говоря, «неправедный» правитель противопоставляется правителю «благородного рода», что может вызвать ассоциации с легендой о «греховном» происхождении Святополка, изложенной в летописной статье 980 г., где говорится, что Святополк родился «от двою отцю» – от Ярополка и от Владимира.

О том, что такой мотив действий Святополка, как стремление к единовластию, является поздним измышлением, свидетельствует ярко негативная его окраска, хотя единовластие, имевшее место при Ярополке и Владимире, ни Иларионом, ни другими авторами еще не осуждалось. Данное обстоятельство трактовалось в исторической литературе различным образом. Согласно В.О. Ключевскому, «единовластие до половины XI в. было политическою случайностью, а не политическим порядком»[237]. Это мнение было оспорено Л.В. Черепниным[238] после того, как И.У. Будовниц и В.Т. Пашуто высказали предположение о том, что негативное отношение летописцев к единовластию было обусловлено его противоречием вассальному праву[239]. По А.П. Толочко, политическая мысль Руси XI–XIII вв. осуждала попытки установления единовластного правления в том случае, если оно достигалось личными усилиями князей, а не естественным ходом событий[240]. Учитывая то обстоятельство, что на протяжении XI в. оценка «единовластия» эволюционировала от нейтральной в летописных статьях 862, 977, 980 и 1036 гг. до резко отрицательной в статье 1015 г., можно предложить и иное объяснение этого явления, а именно то, что к тому моменту, когда в летописной традиции появилось «Рассуждение о князьях», единовластие сознательно представлялось как некая политическая утопия, реализация которой в условиях развившейся практики коллективного совладения становилась возможной только через неприемлемый для христианского правителя путь братоубийства. Оценка этого явления также претерпела изменения, сходные с изменениями в отношении к единовластию: если Иларион и первые летописцы никак не комментировали феномен братоубийства, то впоследствии он стал восприниматься резко отрицательно.

Хотя одним из ключевых мотивов Илариона является идея преемственности княжеской власти: Владимир представлен в тексте «Слова» как законный преемник своего отца Святослава и деда Игоря, а Ярослав, названный крестильным именем Георгия, в свою очередь представлен продолжателем дел Владимира[241], Иларион умалчивает об обстоятельствах, в результате которых Владимир сделался «единодержцем земли своеи», таким образом, принеся их в жертву панегирическому содержанию своего произведения. Несколько иначе поступил Иаков, автор «Памяти и похвалы князю русскому Владимиру», который не стал замалчивать факты, но, отмечая наследственный характер его власти («Богъ поможе ему, и седе въ Киеве на месте отца своего Святослава и деда своего Игоря»), возложил ответственность за убийство Ярополка на «Володимеровых мужей»[242]. Наличие в тексте Иакова «отчинной» формулы наследования власти («седе на месте отца своего и деда своего») может служить признаком того, что его труд был составлен в конце XI столетия[243], что делает его почти синхронным тому этапу развития летописания, на котором появилось «Рассуждение о князьях», осуждавшее «высокоумные» помыслы преемника Владимира Святополка по установлению единовластия на Руси[244]. Таким образом, мы получаем возможность наметить основые вехи эволюции в отношении к единовластию и сделать еще несколько шагов в этом направлении, обратившись к памятникам Борисоглебского цикла.

В «Анонимном сказании» присутствуют две мотивировки действий Святополка: одна из них, стремление к единовластию, расположена между заимствованной из повести «Об убиении» сценой переговоров Святополка со своими сообщниками и агиографически стилизованным дополнением, сообщающим о том, что он приказал им пойти и убить Бориса[245]; другая, менее масштабная, но не менее значимая, мотивировка действий Святополка помещена в рассказе о подготовке убийства Глеба («Глаголааше бо въ души своей оканьней: „Что сътворю? Аще бо до сьде оставлю дело убийства моего, то дъвоего имамъ чаяти: яко аще услышать мя братия моя, си же варивъше въздадять ми и горьша сихъ. Аще ли и не сице, то да ижденуть мя и буду чюжь престола отьца моего, и жалость земле моея сьнесть мя, и поношения поносящиихъ нападуть на мя, и къняжение мое прииметь инъ и въ дворехъ моихъ не будеть живущааго…"»)[246].

Данная репрезентация мотивов Святополка обусловлена, прежде всего, этической концептуальной особенностью «Анонимного сказания»[247]. Вместе с тем здесь присутствует политическое обоснование его действий: стремление отстоять занятый им стол от возможных посягательств со стороны братьев, которые, узнав об убийстве Бориса, могут лишить его княжения. Конечно, подобное построение выглядит искусственно, поскольку Святополк, сознавая «беззаконие» своих действий, грозящих ему утратой власти, продолжает двигаться в том же направлении и подготавливать убийство Глеба, но следует отметить, что он в данном случае далек от того, чтобы инкриминировать Святополку стремление к единодержавию. Возможно, такое мотивационное разнообразие следует объяснить тем, что в первом случае в тексте «Сказания» отразился результат более позднего вмешательства.

Автор «Чтения о житии и погублении Бориса и Глеба», сообщающий, что Святополк «нача мыслити на праведнаго, хотяше бо оканьныи всю страну погубити и владети единъ»[248], в репрезентации его мотивов ближе к составителю «Рассуждения о князьях», с той только разницей, что в его сочинении стремление к единовластию выступает в качестве исходной предпосылки, а не внедряется в готовый текст в качестве «постскриптума». Хотя после рассказа об убийстве Бориса и Глеба здесь также говорится о том, что Святополк «и напрочюю братью въздвизаше гонения, хотяи вся погубити и сам владети всеми странами», при этом не уточняется, кто именно пал следующей жертвой «окаянного», отчего сюжет приобретает абстрактный смысл и завершается сообщением об изгнании Святополка в результате народного восстания «не токмо из града, нъ изъобласти всея»[249], не имеющим аналогов в других памятниках и, по всей видимости, являющимся авторской интерпретацией Нестора, который единственный из всех историографов не упомянул о борьбе Ярослава со Святополком, ограничившись демонстрацией его причастности к становлению культа князей-страстотерпцев.

Роль Ярослава в процессе развития Борисоглебского цикла и его инкорпорации в Начальное летописание в виде повести «Об убиении» претерпела кардинальное изменение: если изначально он был всего лишь мятежным новгородским князем, которому в кровопролитной борьбе удалось закрепить за собой киевский стол, то после внедрения в летопись «борисоглебского» сюжета приобрел ореол мстителя за убитых братьев[250]. Уже в повести «Об убиении» предпринималась попытка представить Ярослава в качестве защитника, по крайней мере, одного из князей-мучеников: вероятно, отталкиваясь от летописного свидетельства о послании Предславы с известием о смерти отца, составитель повести создал на его основе сюжет о том, что по получении этой информации Ярослав попытался предупредить о грозящей опасности Глеба («…В се же время пришла бе весть къ Ярославу от Передъславы о отни смерти, и посла Ярославъ к Глебу глаголя: „не ходи, отець ти умерлъ, а братъ ти убьенъ от Святополка"»)[251]. Этим предупреждением роль Ярослава в повести «Об убиении» исчерпывается. Для того чтобы придать новгородскому князю статус мстителя за убитых братьев, в конце летописной статьи 1015 г., за сообщением о выступлении князя из Новгорода была сделана вставка («и поиде на Святополка нарекъ Бога, рекъ: „не я почахъ избивати братью, но онъ; да будеть отместьникъ Богъ крове брата моея, зане без вины пролья кровь Борисову и Глебову праведною; да и мне си[ц]е жестворить, но суди ми Господи по правде, да скончается злоба грешнаго"»)[252]. Тот же мотив повторялся в летописной статье 1019 г., где в уста князя была вложена молитва в отомщение убитых братьев перед битвой на Альте («Ярославъ ста на месте идеже убиша Бориса, въздевъ руце на небо рече: „кровь брата моего вопьеть к тобе Владыко, мьсти от крове праведнаго сего, якоже мьстилъ еси крове Авелевы, положивъ на Каине стенанье и трясенье, тако положи и на семь."»)[253].

Аналогичная апология мести Ярослава с отсылкой к библейскому контексту присутствует в паримийных чтениях[254]и в «Анонимном сказании» («.Прочее же сь трьклятый прииде съ множьствъмь печенегъ, и Ярославъ, съвъкупивъ воя, изиде противу ему на Льто и ста на месте, идеже бе убиенъ святый Борисъ. И въздевъ руце на небо и рече: «Се кръвь брата моего въпиеть къ тебе, Владыко, якоже и Авелева преже. И ты мьсти его, якоже и на ономь положи стонание и трясение на братоубиици Каине, ей, молю тя, Господи, да въсприиметь противу тому»)[255]. Подобная трансформация могла быть вызвана двумя факторами, актуальными для конца XI – начала XII в.: во-первых, попыткой теснее связать фигуру мятежного новгородского князя с набиравшим авторитет культом князей-страстотерпцев; во-вторых, стремлением оправдать борьбу Ярослава против Святополка в условиях формирующегося представления о приоритете «брата старейшего» созданием альтернативного мотива о «праведной мести» за братоубийство; для составителей «Анонимного сказания» этого оказалось достаточно, но составители ПВЛ пошли дальше и на одном из этапов формирования летописного текста приписали Ярославу старшинство перед Святополком.

Итак, можно говорить, что при распределении княжений между своими сыновьями Владимир Святославич следовал практике, введенной его отцом, однако на этот раз система имела некоторые черты политической «вертикали», поскольку сложившаяся система была обусловлена генеалогическим старшинством ее инициатора, которое, как позволяют заключить отдельные факты, все же не наделяло его непререкаемым авторитетом. К 1015 г. в результате внутрисемейных конфликтов эта политическая система фактически распалась, а так как порядок наследования остался неурегулированным, это обстоятельство привело к столкновениям между его сыновьями, так как концепция о приоритете в княжеской семье «брата старейшего» еще не сложилась, поскольку упоминания о «старейшинстве» появляются только во вторичном слое летописного текста, повествующем об убийстве Бориса и Глеба, и в сюжетно сходных с ним памятниках Борисоглебского цикла, появление которых датируется второй половиной XI – началом XII в., что позволяет обосновать предположение о том, что в этот период реализация новых принципов регулирования междукняжеских отношений на базе идей «братолюбия» и «старейшинства» была атрибутирована князьям, погибшим в династической борьбе начала столетия, получив с помощью их формировавшегося культа своеобразную «каноническую санкцию»; предположение, которое до сих пор не выходило за рамки общих рассуждений[256]. Мы показали, как в процессе развития «коллективного совладения» в княжеском роду происходила постепенная дискредитация представления о единовластном правлении, в условиях масштабного «окняжения» земель с конца X в. ставшей своеобразной политической утопией, реализация которой была приписана Святополку I.

Трансформация Городецкого компромисса 1026/27 г. в летописной традиции

Победа над Святополком и окончательное вокняжение Ярослава в Киеве не превратили его в монарха с непререкаемым авторитетом: выступления против него происходили как минимум дважды. Летописное известие под 6529 (1021/22) г. рассказывает о нападении на Новгород Брячислава Полоцкого и его столкновении с Ярославом на Судомири. В тексте уточняется, что это сын Изяслава и внук Владимира, что вряд ли потребовалось делать, если бы эта запись относилась к первоначальному летописному тексту; его появление в общерусском летописании может быть обусловлено более поздним полоцко-новгородским столкновением, спровоцированным во второй половине 1060-х гг. Всеславом Брячиславичем и, соответственно, стремлением летописцев показать истоки этого конфликта[257]. По свидетельству древнейших списков ПВЛ, Брячислав «зая Новъгородъ, и поимъ новгородце и именье ихъ, поиде Полотьску опять и пришедшю ему к Судомири реце, и Ярославъис Кыева въ 8 днь. Постиже и ту, и победи Ярославъ Брячислава, и новгородце вороти Новугороду, а Брячиславъ бежа Полотьску»[258]. К этому сообщению Новгородская IV и Софийская I летописи добавляют: «И оттоле призва к собе (Ярослав Брячислава. – Д. Б.), и да ему два града, Всвячь и Видбескъ, и рече ему: „буди же съ мною единъ"»[259].

При рассмотрении данного конфликта следует обратить внимание на одно обстоятельство: несмотря на то что Ярослав имел по отношению к Брячиславу не только генеалогический, но и политический приоритет, а кроме того, мог диктовать ему условия мира по праву победителя, он, фактически, купил переход племянника на свою сторону с помощью территориальных уступок. То, что его положение в качестве лидера княжеского рода являлось шатким, красноречиво демонстрирует конфликт с Мстиславом Тмутараканским, данные о деятельности которого появляются в ПВЛ после сообщения о походе Ярослава к Берестью под 6530 (1022/23) г. Знаменитое предание о противоборстве Мстислава с касожским князем Редедей А.А. Шахматов относил к числу известий, вставленных в Начальную летопись составителем «Первого печерского свода» Никоном[260]. Вопрос о причастности Никона к летописанию остается дискуссионным, но, если статья 6530 и следующая за ней статья 6531 (1023/24) г., сообщающая о том, что «поиде Мьстиславъ на Ярослава с Козары и съ Касогы», представляют собой определенную тематическую общность, то статья 6532 (1024/25) г., имеющая текстологически неоднородный состав, вызывает гораздо больше вопросов. Она открывается фразой: «Ярославу сущю Новегороде, приде Мьстиславъ ис Тъмутороканя Кыеву и не прияша его кыяне, онъ же шедъ, седе на столе Чернигове», после чего повторяется фраза: «Ярославу сущю Новегороде тогда»[261], а далее следует рассказ о восстании волхвов в Суздальской земле. По всей видимости, начало фразы являлось вставкой, а сюжет первоначально открывался словами: «приде Мьстиславъ ис Тъмутороканя Кыеву». Фраза: «Ярославу сущю Новегороде тогда» – вследствие добавления сюжета о волхвах оказалась разделена на две части, непосредственным ее продолжением могли быть слова: «…и посла за море по варягы, и приде Якунъ с варягы и бе Якунъ сь лепъ [и]луда бе у него золотомь истъкана». Далее в тексте следует ремарка: «и приде къ Ярославу»; устраняя ее, получаем продолжение фразы: «[и] иде Ярославъ съ Якуномь на Мьстислава…» В описании Лиственской битвы можно выделить два «этикетных» дополнения: во-первых, слова: «с вечера» и «бывши нощи, бысть тма, молонья, и громъ, и дождь», исключив которые получаем целостное предложение: «Мьстиславъ же исполчивъ дружину и постави Северъ в чело противу Варягомъ, а сам ста с дружиною своею по крилома. [И] рече Мьстиславъ дружине своеи: „поидемъ на не“»; во-вторых, обусловленную первым дополнением фразу: «и бысть сеча силна, яко посветяше молонь, блещашеться оружье, и бе гроза велика и сеча силна и страшна»[262]; возможно, что сюда следует отнести и уточнение о том, что Мстислав узнал о масштабах урона, причиненного противнику, именно утром.

Последней вставкой в статье 1024/25 г. являются слова, сообщающие о том, что после поражения и бегства Ярослава в Новгород «.посла Мьстиславъ по Ярослав, глаголя: „сяди в своемь Кыеве, ты еси стареишеи братъ, а мне буди си сторона (Днепра. – Д. Б.)“»[263], которые, как полагает Н.Ф. Котляр, «были вписаны впоследствии покорным Ярославу летописцем, чтоб утвердить его преимущественные семейные права на киевский стол»[264]. За их исключением продолжением сюжета о Лиственской битве мы должны признать фразу: «и не смяше Ярославъ ити в Кыевъ, дондеже смиристася, и седяше Мьстиславъ Чернигове, а Ярославъ Новегороде, и беяху Кыевемужи Ярославли», а завершением ее фрагмент, читающийся под 6534 (1026/27) г: «Ярославъ совокупи воя многы и приде Кыеву, и створи миръ с братом своим Мьстиславомь у Городьця, и разделиста по Днепръ Русьскую землю: Ярославъ прия сю сторону, а Мьстиславъ ону»[265]. В качестве дополнительного аргумента, позволяющего подтвердить искусственность контаминации известий о Мстиславе в ПВЛ, обратим внимание на следующий факт: под 1023 г. говорится, что Мстислав пошел на Ярослава с хазарами и касогами, но под 1024 г. его войска упоминаются исключительно под определением «дружина». Как «дружинный» князь он представлен и в летописном некрологе под 6544 (1036/37) г., где после известия о том, что «Мьстиславъ изиде на ловы, разболеся и умре», сообщается: «Бе же Мьстиславъ дебелъ теломь, черменъ лицем, великыма очима, храборъ на рати, милостивъ, любяше дружину по велику, именья не щадяше, ни питья, ни еденья браняше». Сюжетная и терминологическая общность летописных статей 1024/25, 1026/27 и первой части статьи 1036/37 гг. (до слов: «посемь же перея власть его всю Ярославъ и бысть самовластець Русьстеи земли»)[266] позволяет признать, что они принадлежат одному автору.

Рассмотрев структуру этого летописного рассказа, перейдем к его интерпретации. Конечно, дать однозначную интерпретацию мотивации и легитимности действий Мстислава в 1024/25 гг. вряд ли возможно, поскольку их с равным успехом можно обуславливать и принципами коллективного совладения, и проявлением политического авантюризма. Отметим то обстоятельство, что правитель периферийного княжества не побоялся выступить против своего брата с тем, чтобы вокняжиться в Киеве. Появление войск Мстислава под стенами Киева произошло в отсутствие Ярослава, находившегося в Новгороде, и, судя по всему, было неожиданным. Однако, несмотря на столь благоприятные условия, Мстислав не воспользовался бывшим на его стороне военным преимуществом, а доверил свою политическую судьбу решению «кыян», которые сделали свой выбор в пользу Ярослава, после чего претендент на киевский стол отправился в Чернигов. Из этого можно заключить, что Мстислав либо не надеялся на мощь своей дружины (по крайней мере, летописец ничего не говорит о том, что он пытался штурмовать город), либо сознавал шаткость своих притязаний, которые, по всей видимости, могли увенчаться успехом лишь в случае поддержки со стороны местных жителей. Прецедент имел место в 1015 г., когда вокняжение Святополка состоялось именно благодаря тому, что он сумел расположить «кыян» в свою пользу[267], но Мстислав не сумел этого добиться, и «кыяне» остались верны Ярославу. Здесь налицо акт проявления политической воли жителей города (городской общины), впервые выступающей в качестве арбитра в междукняжеском конфликте[268].

Об обстоятельствах вокняжения Мстислава в Чернигове ничего не известно, но, так как северянам пришлось пополнить ряды его воинов, предполагается, что Мстислав сумел договориться с местным населением[269]. Ярослав обратился за помощью к скандинавским наемникам и призвал очередную партию варягов во главе с норвежским ярлом Якуном, которая была разбита дружиной Мстислава при Листвене, после чего князь бежал в Новгород. Возможно, Ярослав, несмотря на лояльное отношение «кыян», опасался быть блокированным в городе войсками Мстислава и предпочел до заключения мирного договора удалиться на более безопасное расстояние, оставив в столице своих дружинников. Но Мстислав и на этот раз не воспользовался ситуацией, а вернулся в Чернигов, словно утратив интерес к киевскому столу. В этом контексте вставка сообщения о посольстве Мстислава к Ярославу с предложением возвратиться в Киев стала удачной находкой кого-то из редакторов текста[270], позволившей выполнить сразу несколько функций: 1) наметить «сюжетную линию», ведущую к развязке конфликта и выходу из сложившегося после Лиственской битвы политического вакуума, при котором «седяше Мьстиславъ Чернигове, а Ярославъ Новегороде, и беяху Кыевемужи Ярославли»; 2) добавить положительный штрих к «характеристике» Мстислава, помещенной под 1036 г.; 3) обосновать тезис о легитимности права «старейшего» и продемонстрировать приоритет Киева как «матери городов русских». Все это осложнило первоначальный сюжет и привело к формированию ситуации, в которой победитель предлагает побежденному вернуться в столицу, а побежденный (если верить летописной хронологии) раздумывает над этим предложением в течение двух лет, несмотря на то что столица контролируется его собственными «мужами», и, наконец, появляется на мирных переговорах в сопровождении «воев многих». Уже А.А. Шахматов отмечал, что «предложение Мстислава не вяжется ни с предыдущими, ни с последующими событиями, изложенными в Древнейшем своде»[271]. Логично предположить, что озвученное Мстиславом условие перемирия («„сяди в своемь Кыеве, ты еси старейшей братъ (курсив наш. – Д. Б.), а мне буди си сторона"»), выработано во время переговоров, а уже затем соотнесено с «дипломатической миссией», якобы направленной в Новгород после Листвена. По свидетельству ПВЛ, встреча братьев состоялась в Городце[272]. По всей видимости, на этой встрече стороны были вынуждены признать сложившееся положение вещей: Мстислав сохранил стол в Чернигове, а Ярослав, отказавшись от контроля над Левобережьем Днепра, получил возможность без опасений вернуться в Киев. В позднейшей летописной конструкции, сформированной за счет упомянутых выше дополнений, этот сюжет подается как компромисс иного рода: Ярослав соглашается с «мирными предложениями», сделанными Мстиславом, а Мстислав, в свою очередь, признает право «старейшего брата» на Киев, князем которого он, вопреки этому же «праву старейшинства», пытался стать некоторое время назад.

Политический режим, установленный в результате Городецкого соглашения, известен в историографии как «дуумвират», но исследователи, использующие этот термин, вкладывают в его содержание разное значение. Как считает П.П. Толочко, под «дуумвиратом» следует подразумевать «первые признаки коллективной формы правления»[273]. А.П. Толочко полагает, что отношения Ярослава и Мстислава по-прежнему ограничивались «рамками системы старейшинства и коллективного сюзеренитета» и понятием «братской семьи», в которой власть «старейшего» менее выражена, чем в «отцовской»[274]. По Н.Ф. Котляру, «в этом дуумвирате, даже если судить по исключительно благоприятному к Ярославу тону летописца, братья были равны»[275], однако исследователь не привел конкретных аргументов в пользу этого мнения. М.Б. Свердлов, считая, что в 1026–1036 гг. русское государство имело политическое единство при старейшинстве Ярослава и сохранении Киева в качестве стольного города, тем не менее отмечает тенденцию к обособлению территорий, управляемых Мстиславом[276].

Против этих представлений следует высказать два возражения. Во-первых, Городецкий компромисс 1026/27 г. трудно отнести к «первым признакам» коллективной формы правления, хотя бы потому, что таковая появляется на Руси уже в последней трети X в. сразу в трех городских центрах (Киев – Овруч – Новгород) и не имеет следов иерархической подчиненности. Во-вторых, приведенные выше текстологические наблюдения также не позволяют связывать зарождение представлений о приоритете «старейшинства» именно с Городецким компромиссом, так как из текстологической реконструкции первоначального рассказа видно, что и Ярослав, и Мстислав не стесняли себя соображениями о приоритете определенного порядка наследования и легитимности старшего представителя «братской семьи». Мотив признания «старейшинства» был атрибутирован Мстиславу позднее и, вероятно, обусловлен общественно-политической ситуацией рубежа XI–XII вв., когда идея «старейшинства» получает наиболее яркое выражение в памятниках Борисоглебского цикла. Иначе говоря, в процессе развития летописной традиции интерпретация Городецкого соглашения, санкционировавшего паритет правителей правого и левого берега Днепра, была целенаправленно трансформирована для того, чтобы подчеркнуть идею о приоритете «брата старейшего». В теоретическом плане Городецкий компромисс мог лишь заложить правовые основы разрешения междукняжеских конфликтов[277], а в практическом плане стать первым шагом к распространению принципа «братского совладения» на территории «Русской земли» (в узком смысле этого географического понятия)[278], ранее находившейся под единоличным управлением киевских князей, – но не более того. В то же время акт 1026/27 г. рассматривается преимущественно как временное явление, при этом не всегда обращается внимание на то, что до 6541 (1033/34) г., когда скончался сын Мстислава Евстафий, существовала перспектива наследственного раздела Русской земли между двумя линиями потомков Владимира Святославича, но после смерти Евстафия вопрос о воссоединении Поднепровья стал лишь делом времени; точку поставила внезапная кончина Мстислава в 1036 г., когда во время охоты он разболелся и умер: «посемь же перея власть его всю Ярославъ и бысть единовластечь Русьстеи земли» (по Ипатьевскому списку ПВЛ; в Лаврентьевском списке – самовластець)[279].

После смерти брата Ярослав наследовал все подчинявшиеся ему территории (не только Левобережье Днепра, но и Тмутаракань), однако для летописца ключевым политическим моментом являлось утверждение «единовластья» Ярослава в Русской земле, под которой, вероятно, следует понимать территорию Среднего Поднепровья, а не территорию древнерусского государства в целом, как a priori считают некоторые исследователи[280], поскольку признанию Ярослава «единовластцем» в общерусском масштабе к моменту смерти Мстислава препятствует не только факт княжения в Полоцке Брячислава Изяславича, но и состоявшееся в том же году вокняжение в Новгороде Владимира Ярославича. Если бы речь шла об установлении «единовластия» Ярослава в общерусском масштабе, то об этом летописцу более уместно было бы сказать в самом конце статьи 1036/37 г., где сообщается, что «в се же лето всади Ярославъ Судислава в порубъ (испр. по Ипат. – Д. Б.), брата своего, Плескове оклеветанъ к нему»[281]. По мнению М.Х. Алешковского, упоминание об этом дискредитирующем Ярослава факте являлось позднейшим дополнением, относящимся к эпохе Ярославичей[282], которое обусловлено текстом летописной статьи 1059 г., сообщающей о том, что «Изяславъ, Святославъ и Всеволодъ высадиша строя своего ис поруба, сиде бо лет 20 и 4. Заводивъше кресту и бысть чернцемь»[283]. Несмотря на то что летописное известие под 1036/37 г., по сути дела, является вторичным, оно служит основанием для утверждения о том, что Судислав мог быть князем псковским[284], читающегося в Новгородской IV, Софийской I, Воскресенской и Никоновской летописях[285]. Поскольку это свидетельство появляется лишь в летописной традиции XV–XVI вв., скорее всего, оно есть не что иное, как позднейшее переосмысление информации ПВЛ. Столь же уязвимым является предположение о том, что место княжения совпадало с местом заключения Судислава, которое является «общим местом» историографии[286]. Если внимательно посмотреть на конструкцию летописной фразы, буквальный смысл ее можно выразить словами: «В тот же год Ярослав посадил в поруб Судислава, брата своего, [в] Пскове оклеветанного к нему». Другими словами, Псков не является ни местом княжения Судислава, ни местом его заточения, а только тем местом, где Ярославу сделали донос на него. Подобная интерпретация (в рамках существующей летописной конструкции) не противоречит тексту статьи 1036/37 г., где после сообщения о смерти Мстислава мы читаем о том, что «иде Ярославъ Новугороду и посади сына своего Володимера Новегороде, епископа постави Жидяту»[287].

Почему Ярослав отправил в заточение своего брата, остается не ясным, так как источники умалчивают о сути возведенных на Судислава обвинений. Как правило, исследователи разрешают его с помощью гипотезы о том, что между ними мог возникнуть конфликт из-за волостей. Но, поскольку донос на Судислава был сделан в Пскове, вряд ли он касался претензий на только что освободившийся стол в Чернигове, как предположил А.В. Поппэ[288]. Факт его географической локализации, что уже отмечалось А.Н. Насоновым и другими исследователями[289], скорее позволяет предположить, что младшего сына Владимира Святославича обвинили в притязаниях на новгородский стол, который как раз тогда занял его племянник Владимир Ярославич (1020–1052 гг.). Как бы то ни было, арест Судислава устранил из политической жизни последнего потенциального конкурента Ярослава, который, стремясь закрепить монополию на власть за членами своей семьи, открыл третий этап «окняжения» земель, который, однако, имел меньший масштаб, чем аналогичное мероприятие его отца и коснулся только Новгорода и западных центров Руси. Вероятно, этот факт можно объяснить как усилением экспансии в западном направлении (в 1038 и 1040 гг. Ярослав предпринял экспедиции, соответственно, на ятвягов и литву), так и интенсификацией стратегического партнерства с Польшей[290]. Как следует из сообщения Ипатьевского списка ПВЛ под 1054 г., кроме Владимира Ярослав при своей жизни наделил стольными городами еще двоих сыновей – Изяслава (1024–1078 гг.), севшего в Турове, и Святослава (1027–1076 гг.), получившего Владимир-Волынский. Если учесть, что Владимир Ярославич получил новгородский стол в возрасте 15–16 лет, можно предполагать, что «введение во власть» его братьев произошло примерно в начале 1040-х гг.[291]

Итак, Городецкое соглашение 1026/27 гг., распространявшее принцип «коллективного совладения» на территорию Русской земли в Среднем Поднепровье, являлось соглашением равноправных князей, а позднее в репрезентацию этих событий были внедрены вторичные элементы, позволившие интерпретировать их в рамках представлений о приоритете в княжеской семье «брата старейшего», окончательное утверждение которых связывается в историографии с завещанием («рядом») Ярослава I.

Третье «окняжение» земель: традиция и новации в «ряде» Ярослава I

Социально-политические оценки «ряда» Ярослава I в историографии можно разделить на две группы: в рамках одной из них принципы, выраженные в «ряде», представляются как политическая реформа, направленная на упорядочивание порядка наследования (М.М. Щербатов, H. М. Карамзин, Н.А. Полевой, А.М.Ф. Рейц, Н.Г. Устрялов, К.Д. Кавелин, В.И. Сергеевич, М.К. Любавский, Г.В. Вернадский, Б.Д. Греков, Л.В. Черепнин, Н.Ф. Котляр, В.Я. Петрухин, А.В. Назаренко, Л.В. Мининкова и др.)[292]; в рамках другой «ряд», напротив, рассматривается в качестве ординарного акта правоотношений (К.А. Неволин, М.Ф. Владимирский-Буданов, А.Е. Пресняков, С.В. Юшков, О.М. Рапов, П.П. Толочко, А.П. Толочко, М.Б. Свердлов, С.А. Мельников и др.)[293].

Основанием для суждений о «ряде» Ярослава является рассказ, помещенный при описании кончины князя под 6562 (1054) г.

Таблица 1

Лаврентьевский список ПВЛ

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161–162).

1. Преставися великыи князь Русьскыи Ярославъ и еще бо живущю ему наряди сыны своя, рекъ имъ: «се азъ отхожю света сего сынове мои; имеите в собе любовь, понеже вы есте брата единого отца и матере; да аще будете в любви межю собою, Богъ будеть в васъ и покоривыть вы противныя подъ вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавидно живуще, в распряхъ и которающеся, то погыбнете сами [и погубите] землю отець своихъ и дедъ своихъ иже налезоша трудомь своимь великымъ, но пребываите мирно послушающе брат брата.

2. Се же поручаю в собеместо столъ стареишему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ, сего послушаите яко послушасте мене, да то вы будеть в мене место, а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, [а Игорю Володимерь], а Вячеславу Смолинескъ»

3. И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя, ни сгонити, рекъ Изяславу: «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи егоже обидять». И тако уряди сыны своя пребывати в любви.

4. Самому же болну сущю и пришедшю Вышегороду разболеся велми. Изяславу тогда сущю <…>, а Святославу Володимери, Все[во]лодуже тогда сущю у отця, бе бо любимъ отцемь паче всее братьи, е же имяше присно у собе.

5. Ярославу же приспе конець житья и предасть душю свою [Богу] вь суботу 1 поста святаго Феодора. Всеволодъ же спрята тело отца своего, възложьше на сани, везоша и Кыеву попове поюще обычыя песни, плакашася по немь людье [и] принесъ положиша и́ в раце мороморяне вь церкви святое Софье и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.

Ипатьевский список ПВЛ

(ПСРЛ. Т. 2. Стб. 150–151).

1. Преставися князь Рускии Ярославь и еще живу сущю ему наряди сыны своя рекы имъ: «се азъ отхожю света сего, а вы, сынове мои имеите межи собою любовь, понеже вы есте братья одиного отца и единои матерь; да аще будете в любви межи собою, и Богъ будеть в васъ, и покорить вы противныя подь вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавистьно живуще, вь распряхъ которающеся, то и сами погибнете, и землю отець своихъ и дедъ погубите, иже налезоша трудомъ великомъ, но послушаите братъ брата, пребываите мирно.

2. Се же поручаю в себе место столъ свои стареишому сынови своему, брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушаите, якоже послушасте мене, да ть вы будеть вь мене место, а Святославу Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Вячеславу Смолнескь».

3. И тако раздели городы, заповедавъ имъ не преступати предела братня, ни сгонити, рекь Изяславу: «аще кто хощеть обидити своего брата, но ты помогаи егоже обидять». И тако наряди сыны своя пребывати в любви.

4. Самому же болну сущю и пришедшю ему к Вышегороду разболеся вемли. Изяславу тогда в Турове князящю, а Святославу вь Вододимире, а Всеволодъ тогда у отца, бе бо любимъ отцемь паче всея братья, егоже имяше у себе.

5. Ярославу же приспе конець житья и предасть душю свою месяца февраля вь 20, в суботу 1 недели поста, вь святаго Федора день. Всеволодъ же спрята тело отца своего, вьзложивъ на сани и повезоша Кыеву попове по обычаю песни певше и плакашеся по немь людье, и принесъше и положиша и́ в раце мороморяне вь церкви святеи Софья и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.

Еще С.М. Соловьев в 1847 г. выразил сомнение в документальной достоверности Ярославова «ряда», отметив, что «если внимательно вглядеться в это место, то нельзя не признать его позднейшим сочинением именно по тем словам, которые летописец влагает в уста умирающего князя и которые получили значение позже, во время страшных усобиц между потомками Ярослава»[294]. К аналогичному мнению склонялись А.С. Клеванов и М.П. Погодин[295]. В.И. Сергеевич считал, что завещание Ярослава «сохранено летописцем далеко не вполне», однако это не помешало ему видеть в нем одно из первых установлений порядка наследования городов и волостей по праву отчины, переходящей от отца к сыну[296]. В.О. Ключевский полагал, что завещание это, «вероятно, сочинение летописца, но он мог сочинить только то, что думало общество»[297]. Сходных представлений придерживался и М.С. Грушевский, писавший, что поучение соответствует политическим идеалам современного князю общества и что «оно могло быть вложено в уста Ярослава любым современным книжником, однако, с другой стороны, невозможно указать в нем ничего, что противилось бы положению или желаниям Ярослава»[298]. Н.В. Шляков атрибутировал «ряд» Ярослава составителю «Печерского свода 1072/73 г.»[299]. Со времени А.А. Шахматова текст «ряда» считается результатом летописного творчества составителя этого свода Никона, реакцией на династическую распрю 1073 г., в ходе которой Святослав и Всеволод изгнали из Киева Изяслава[300]. Л.В. Черепнин в своих ранних построениях связал появление Ярославова «ряда» с провозглашением принципа «отчинного» владения на Любечском съезде 1097 г.[301]Близкие по содержанию идеи, позволяющие интерпретировать «ряд» Ярослава как идеологическую конструкцию конца XI – начала XII в., высказывались А.Г. Кузьминым, A. В. Поппэ, А.П. и П.П. Толочко[302].

Политическое значение «ряда» в контексте династических отношений раскрывается следующим образом. По мнению Є.М. Соловьева, К.Н. Бестужева-Рюмина, B. О. Ключевского и А.Е. Преснякова, этот акт Ярослава, представлявший попытку достижения компромисса между родовым и отчинным владением путем выделения волостей князьям и утверждения первенства старейшего из них, следовало рассматривать в ряду аналогичных установлений в Чехии (так называемое завещание Бржетислава I, 1055 г.) и в Польше (так называемое завещание Болеслава III, 1138 г.), санкционировавших принцип сеньората[303]. А.В. Назаренко внес в это представление ряд уточнений, отметив, что ни завещание Бржетислава I в Чехии, ни завещание Болеслава III в Польше не стояли у истоков династического сеньората (который, согласно ретроспективному анализу исследователя, сформировался в этих странах, соответственно, в X и XI вв., приняв к рассматриваемым моментам более радикальные формы) и уже «по одной этой причине они занимают в эволюции сеньората совсем иную типологическую ячейку, нежели „ряд“ Ярослава на Руси, являвшийся именно первой, учредительной, попыткой построить политическую систему на принципе династического старейшинства»[304]. С. Франклин, допускающий позднее происхождение этого текста, обратил внимание на то, что «ряд» Ярослава является компиляцией, составленной из устойчивых общих формул[305]. М.Б. Свердлов в результате наблюдений над формулой «Се же поручаю» пришел к выводу, что зафиксированный здесь формуляр аналогичен формуляру древнейшей (сохранившейся в списке) духовной Антония Римлянина (1110–1131 гг.), на смену которому в XII в. приходит формула «Се приказываю». Как отмечает исследователь, в состав клаузул духовных грамот при указании наследования владения также входит использованный в статье 1054 г. глагол дати. Таким образом, по убеждению М.Б. Свердлова, сообщение ПВЛ о «ряде» Ярослава «представляло собой не повествовательную запись литературно-исторического содержания, а включенный в летопись юридический текст, который имел устойчивую традицию»[306].

Однако наблюдения подобного рода могут свидетельствовать лишь о том, что текст Ярославова «ряда» сложился не ранее XII в., но это не значит, что статья 1054 г. в точности отражает последнюю волю Ярослава, тем более что позднейшие летописцы сумели придать этой статье определенную политическую тенденцию. Например, в Лаврентьевской группе списков ПВЛ, отражающих летописную традицию Северо-Восточной Руси, летописцы приписывают Ярославу великокняжеский титул, более или менее регулярное употребление которого прослеживается лишь при описании второй половины XII в.[307] Примечательно, что в статье 1054 г. по Ипатьевскому списку ПВЛ Ярослав представлен только как «князь русский», но более поздние списки Ипатьевской группы – Хлебниковский (середина XVI в.) и Погодинский (начало XVII в.) – также атрибутируют ему титул «великого князя», как и Комиссионный список НЬЛМ[308]. Смысл этой модернизации становится понятным, если принять во внимание, что «ряд» defacto являлся актом, санкционировавшим основы иерархических взаимоотношений в потомстве Ярослава, политическая актуальность которых, возрастая с конца XI до конца XV в., заставляла составителей и редакторов позднейших летописных сводов подчеркивать особое положение инициатора этой иерархии.

Собственно, политическое содержание «ряда» можно свести к трем принципиальным аспектам: 1) к наделению наследников городами; 2) к провозглашению принципа «старейшинства» в качестве стержня междукняжеских отношений; 3) к запрету нарушения границ вновь созданных княжений. Факт распределения городов имел прецеденты в политической практике, начиная с последней трети X в., хотя, в отличие от разделов, осуществленных Святославом и Владимиром, раздел, осуществленный Ярославом, в силу обстоятельств оказался более долговечным, чем аналогичные акты его предшественников. В данном случае новация Ярослава заключалась в конкретном составе стольных городов.

Возвышение Чернигова, по всей вероятности, было обусловлено тем обстоятельством, что в течение 12 лет он был столицей Мстислава Владимировича: после этого его население уже вряд ли могло долго мириться с подчинением Киеву. По Городецкому соглашению 1026/27 г. в состав владений Мстислава должен был входить и Переяславль. Помимо Чернигова и Переяславля Ярослав сделал стольными городами Владимир-Волынский и Смоленск: после того как в 1057 г. скончался Вячеслав, старшие братья «посадиша Игоря Смолиньске, из Володимеря введше» (по Ипат. – «выведше»)[309]. Как заметил В.А. Кучкин[310], употребление в этом предложении глагольной формы простого прошедшего времени 3-го лица множественного числа позволяет предположить, что решение о переводе Игоря из Владимира в Смоленск было принято коллективным путем. На фоне столь однозначного свидетельства источника интерпретация этого события С.А. Мельниковым, приписывающим этот акт политической воле одного Изяслава Ярославича[311], представляется некорректной, так как летописный текст не оставляет сомнений в том, что его санкционировали все три правителя Русской земли и он имел характер коллективного постановления.

О судьбе Смоленского княжества после смерти Игоря в 1060 г. в древнейших списках ПВЛ ничего не говорится; хотя в историографии распространены представления о его разделе на три части, вопрос о том, в какой конкретно форме данный раздел мог быть реализован, является предметом дискуссий, так как с разной степенью вероятности допускается, что речь может идти о разделе Смоленской земли в целом (П.В. Голубовский, М.С. Грушевский, В.Л. Янин, О.М. Рапов)[312]; о разделе территории города (К.Н. Бестужев-Рюмин, И.М. Ивакин, М.Н. Тихомиров, Л.В. Алексеев, А.П. Толочко)[313] или о разделе на три части доходов с него (М.В. Довнар-Запольский, А.Е. Пресняков, И.Я. Фроянов, А.Ю. Дворниченко, В.В. Пузанов, В.А. Кучкин)[314]. Еще одну интерпретацию раздела 1060 г. предложили В.В. Пузанов и А.В. Назаренко, по мнению которых территория Смоленской волости, располагавшейся на обеих сторонах Днепра, по Городецкому соглашению 1026/27 г. могла быть разделена между Ярославом и Мстиславом, а территория Волынской находилась под единоличным управлением Ярослава, поэтому Волынь, после того как оттуда в 1057 г. «вывели» Игоря Ярославича, могла перейти в распоряжение одного Изяслава[315], а Смоленская волость в 1060 г. была разделена между правителями правого и левого берега Днепра согласно прецеденту 1026/27 г.[316] Подобные построения можно было бы трактовать как проявление «коллективного сюзеренитета» в чистом виде, если бы они не были достаточно уязвимы, так как первые упоминания о разделе Смоленска встречаются лишь в памятниках новгородского летописания XV в. (Новгородской IV, Софийской I, первой выборке Новгородской Карамзинской летописи) под 1054 г.[317], тогда как до 1060 г. такой факт просто не мог иметь места, что заметили в XVI в. составители «Тверского сборника» и Львовской летописи, поместившие его вслед за сообщением о кончине Игоря Ярославича[318], что заставляет видеть в нем отражение более поздней политической практики, характерной для XIV–XV вв.

Не менее сложно обстоит дело с вопросом о месте княжения Изяслава Ярославича в момент смерти отца: по утверждению составителя Софийской I летописи младшего извода, Изяслав был в Новгороде[319], тогда как, по Ипатьевскому списку ПВЛ, он в это время находился в Турове[320]. Одна группа исследователей приняла ипатьевскую версию (М.П. Погодин, М.В. Довнар-Запольский, П.А. Иванов, М.Н. Тихомиров, О.М. Рапов, В.М. Рычка, П.Ф. Лысенко, Л.В. Алексеев, А.Б. Головко и др.)[321], другая – версию Софийской I летописи младшего извода (О.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, Д.И. Иловайский, М.С. Грушевский, А.Е. Пресняков, В.В. Мавродин, А.В. Куза, В.А. Кучкин, Н.Ф. Котляр, В.Я. Петрухин, Е.Л. Назарова, А.В. Поппэ, А.В. Назаренко и др.)[322].

Рассмотрим фактическую базу обеих гипотез. В Софийской I летописи старшего извода указание на место княжения Изяслава при отце пропущено (как в списках Лаврентьевской группы ПВЛ и в НЬЛМ)[323]. Дополнение, сделанное в Софийской I летописи младшего извода, породило логическое противоречие, так как в том же тексте сохранилось указание на установление Изяславом новгородской администрации по смерти Ярослава («И пршде Изяславъ къ Новугороду, и посади Остромира въ Новегороде»), читающаяся в Софийской I летописи старшего извода и в близких к ней Новгородской IV и Новгородской Карамзинской (первая выборка)[324]. Таким образом, известие о княжении Изяслава в Новгороде при жизни Ярослава, вероятно, следует отнести к домыслам составителя Софийской I летописи младшего извода (повторенным позднее в Воскресенской летописи)[325]. В этих условиях выбор между альтернативой «Туров» или «Новгород» возможен на основании изучения исторических прецедентов.

В политической практике Ярослава имелось обыкновение посылать на княжение в Новгород старших сыновей, которых можно рассматривать в качестве потенциальных наследников киевского стола. В княжение Всеволода Ярославича получает распространение другой порядок, когда потенциальные наследники киевского князя получают столы на юге Руси и, в частности, в Турове. Вероятно, некоторое время он являлся политическим придатком Волынского княжества, когда старший сын погибшего в 1078 г. Изяслава Ярославича Ярополк помимо стола во Владимире-Волынском получил от Всеволода Туров[326]. После его гибели в 1086 г. «уния» Владимира и Турова, по всей видимости, распалась. Следующий по старшинству кандидат в преемники Всеволода, брат Ярополка Святополк, в 1088 г. перешел в Туров как раз из Новгорода, на княжении в котором пробыл десять лет. Разумеется, в приведенных фактах можно видеть подтверждение гипотезы М.П. Погодина о наследственном владении Туровским княжеством в семье Изяслава Ярославича[327], однако не менее показательно, что в русле этой же тенденции после своего вокняжения в Киеве действовал и сын Всеволода Владимир Мономах: в 1117 г. он перевел из Новгорода в Белгород своего старшего сына Мстислава, который после его смерти в 1125 г. наследовал киевский стол[328].

C этой точки зрения известию Ипатьевского списка ПВЛ также можно отказать в достоверности как экстраполяции политической практики конца XI в. на более раннюю эпоху. Однако следует учесть то, что гипотетическая «редакция 1117/18 г.», положенная в основу Ипатьевского списка, составлялась в момент, когда Туров находился не под властью Изяславичей, а под властью Владимира Мономаха, и вряд ли указание на Туров, как на место пребывания Изяслава Ярославича в момент смерти отца, могло возникнуть именно в это время. Учитывая, что раздел городов в том виде, как он описывается в статье 1054 г., мог быть реализован в достаточно узком временном промежутке: после 4 октября 1052 г. (дата смерти Владимира Ярославича по новгородским летописям)[329] и до 19/20 февраля 1054 г. (дата смерти Ярослава по Лаврентьевскому и Ипатьевскому спискам ПВЛ), то вполне можно допустить, что престарелый «единовластец» Русской земли просто не успел перевести Изяслава из Турова в Новгород.

Согласно записи диакона Григория в Остромировом Евангелии от 12 мая 1057 г., «Изяславу же кънязу, тогда предрьжащу обе власти: и отца своего Ярослава, и брата своего Володимира. Сам же Изяславъ кънязъ правлааше столъ отца своего Ярослава Кыеве, а брата своего столъ поручи правити близоку своему Остромиру Новегороде»[330]. Из этого фрагмента следует, что на тот момент Изяслав сконцентрировал в своих руках управление двумя ключевыми центрами городской сети c «тянувшими» к ним территориями («волостями»). Диакон Григорий отмечает то обстоятельство, что один «стол» Изяслав занимал как преемник отца, другой – как преемник старшего брата. По свидетельству статьи «А се, по святем крещении, о княжении Киевьстемъ» в Комиссионном списке НІЛМ, Изяслав взял «Киевъ и Новгород и ины городы многы Киевьскыя въ пределехъ» после смерти отца[331]. Судя по записи диакона Григория, в отсутствие Изяслава в Новгороде функции «местоблюстителя» новгородского стола исполнял Остромир[332]. Согласно же утверждению составителя статьи «А се князи Великого Новагорода», после смерти Владимира Ярославича Изяслав посадил в Новгороде своего сына Мстислава, что может служить косвенным указанием на то, что Изяслав, хотя и держал «брата своего столъ», лично в городе на Волхове никогда не княжил, иначе свидетельства о его княжении непременно отразились бы в новгородской традиции[333].

Упомянутая статья «А се… о княжении Киевьстемъ» свидетельствует, что Святослав получил не только Чернигов, но и «всю страну въсточную и до Мурома», а Всеволод «Переяславль, Ростовъ, Суждаль, Белоозеро, Поволожье»[334]. А.Е. Пресняков и В.А. Кучкин отметили, что здесь мы имеем дело с позднейшей экспликацией летописца[335]. Источником ее, вероятно, следует признать рассказ ПВЛ под 6603 и 6604 (1095/96 и 1096/97) гг., из которого следует, что Муром принадлежал Олегу Святославичу (в то время – князю Черниговскому), а Ростов, Суздаль и Белоозеро относились к «волости» Владимира Мономаха (в то время княжившего в Переяславле)[336]. Впрочем, следует отметить в данном тексте несколько моментов, вступающих в противоречие с другими источниками. Первый момент, отмеченный В.А. Кучкиным, заключается в том, что к землям Святослава была отнесена «вся страна восточная до Мурома»; по умолчанию, это должно подразумевать включение в состав его владений Курска, который, однако, оказывается сначала городом Всеволода (согласно «Поучению» Владимира Мономаха), а затем его внука Изяслава Владимировича (согласно ПВЛ под 1095/96 г.)[337].

В развитие наблюдений В.А. Кучкина можно добавить, что новгородский книжник ничего не говорит о принадлежности к владениям Святослава Тмутаракани, где, как выясняется из ПВЛ под 1064 г., княжил его сын Глеб (вероятно, Тмутаракань перешла к Святославу как преемнику на черниговском столе Мстислава Владимировича)[338]. Еще одно противоречие становится очевидным при сравнении новгородского текста с ПВЛ под 1071 г., где сообщается, что Ян Вышатич собирал дань на Белоозере в качестве воеводы князя Святослава. Этот факт может служить доказательством принадлежности Белоозера (и части Ростовской земли) черниговскому, а не переяславскому князю, однако, учитывая то обстоятельство, что статья 1071 г. имеет «плавающую» датировку, которая позволяет относить описанные в ней события как к середине 1060-х гг. (по А.А. Шахматову), так и к 1073–1074 гг. (по В.А. Кучкину)[339], вопрос о степени достоверности этой информации также не может быть решен однозначно.

Существует, по крайней мере, два варианта решения этой проблемы, сформулированные на базе датировки В.А. Кучкина. Один из них предложен А.В. Назаренко, который считает, что в 1074–1075 гг. Белоозеро могло перейти от Всеволода к Святославу в обмен на часть Черниговской волости[340]. Другой принадлежит В.В. Пузанову, предполагающему, что в обмен на доходы с некоторых волостей Святослав передал Всеволоду две трети доходов со Смоленска[341]. Однако вторая точка зрения является более уязвимой, так как автор не уточняет, какие конкретно волости Святослава Ярославича следует иметь в виду.

Таким образом, с одной стороны, есть основания признать статью «А се… о княжении Киевьстемъ» ретроспективно отражающей определенные геополитические реалии, но с другой стороны, ее следует считать вторичной, поскольку она дает неполную информацию о разделе 1054 г., умалчивая о младших сыновьях Ярослава и полученных ими землях. Составителя этой статьи, концентрирующего внимание на князьях, чьи столицы оказались в пределах «Русской земли», можно поставить в один ряд с составителями «Сказания чудес», которые, рассказывая о разделе 1054 г., ограничиваются информацией, касающейся трех старших Ярославичей[342].

Вслед за летописцами реконструировать конкретный состав их владений попытались и современные исследователи. По мнению А.Н. Насонова, территория киевской волости к моменту вокняжения Изяслава состояла из частей «Русской земли», лежавших преимущественно на правой стороне Днепра, а также из Древлянской земли и Берестья. Туров, по мнению исследователя, также относился к владениям Изяслава, но не входил в состав киевской волости. Ядро черниговской волости, по Насонову, состояло из двух частей: «Сновской тысячи», охватывавшей Сновск, Стародуб, Новгород-Северский, и из городов, лежавших к северо-западу и юго-востоку от Чернигова. Переяславская волость простиралась на северо-востоке до Посемья, на юго-востоке до нижней Воркслы, а на востоке, возможно, до Донца[343]. Тмутаракань А.Н. Насонов считал принадлежащей черниговскому князю, однако принадлежность Ростово-Суздальской земли представлялась ему спорной[344].

О.М. Рапов полагал, что в состав владений Изяслава помимо Киева, Новгорода и Турова входили Овруч, Белгород и Вышегород. Западная граница владений Святослава проходила по левому берегу Днепра от устья Тетерева и до устья Друти; северная – от устья Друти по Угре, по низовьям Протвы, Лопасни, Москвы, далее некоторое расстояние параллельно реке Клязьме и заканчивалась она несколько севернее Мурома; восточный рубеж шел по Оке (вверх по течению) до того места, где Ока поворачивает на север, далее по рекам Воронежу и Дону до впадения в Дон Северского Донца и оттуда – прямо на юг к верхнему течению Кубани; южный рубеж начинался несколько южнее Керченского полуострова и шел по побережью Черного и Азовского морей до устья Дона, далее по Дону и Северскому Донцу, до самых его истоков, по верховьям Псла, Ворсклы, Сулы, некоторое расстояние параллельно Сейму и Десне и заканчивался близ устья Тетерева. Всеволод Ярославич помимо Переяславской волости получил Верхнее Поволжье, Белоозеро и Ростово-Суздальскую землю[345].

А.В. Назаренко, рассматривая собственно киевскую волость как единое целое не только с Берестьем, но и с Туровским княжеством, предполагает, что ресурсы Изяслава Ярославича в совокупности превосходили ресурсы его братьев[346]. В целом это наблюдение следует признать обоснованным, учитывая тот факт, что под юрисдикцией киевского князя оказался еще и Новгород. Это позволяло ему держать в своих руках сразу два важнейших участка магистрали «из варяг в греки», и именно в этом заключалось принципиальное отличие раздела Ярослава от раздела Святослава.

Ресурсы Ярополка Святославича, под непосредственной властью которого в 970 г., в лучшем случае, могла оказаться только «Русская земля» в узком смысле этого географического понятия, по всей видимости, были более скромными и расширились только в 977–978 гг., когда он на короткое время превратился в единовластного правителя Руси. Изяслав Ярославич, хотя и не был ни единовластным правителем «Русской земли» в Поднепровье, ни Руси в целом, занимал более выгодное положение среди братьев – по крайней мере, перед ним не стояла проблема подчинения Древлянской земли и установления контроля над Новгородом. Таким образом, становится ясным геополитическое значение акта 1054 г.

Для выяснения идейно-политического значения Ярославова «ряда» необходимо осуществить сопоставление принципов, которые были атрибутированы летописцем Ярославу, с принципами, выраженными в близких по содержанию статьях ПВЛ. Это прежде всего статьи 1073 г. (осуждение «котор» Ярославичей по Д.Я. Самоквасову – Н.В. Шлякову – А.А. Шахматову)[347] и 1097 г. (просьба вдовы «Всеволожей» и митрополита Николая к Мономаху о «непогублении» Русской земли по С.М. Соловьеву). Для удобства представим фрагменты их текста по Лаврентьевскому списку ПВЛ, выделив общие места.

Таблица 2

Статья 1054 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161).

<…> Да аще будете в любви межю собою, Богъ будеть в васъ и покоривыть вы противныя подъ вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавидно живуще, в распряхъи которающеся, то погыбнете сами [и погубите] землю отець своихъ и дедъ своихъ иже налезоша трудомь своимь великымъ, но пребываите мирно послушающе брат брата.

<…> И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя, ни сгонити, рекъ Изяславу: «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи егоже обидять».

Статья 1073 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 182–183).

Въздвиже дьяволъ котору въ братьи сеи, Ярославичихъ, бывши распри межи ими, бы ста съ собе Святославъ со Всеволодомь на Изяслава.

<…> А Святославъ седе Кыеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отню, паче же Божью; велии бо есть грех преступающе заповедь отца своего.

Статья 1097 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 256, 263).

<…> И глаголаша [князья] к собе, рекуще: «Почто губим Рускую землю, сами на ся котору деюще? А половци землю нашю несуть розно и радисуть, оже межи нами рати. Отселе имемься въ едино сердце и съблюдемь Рускые земли…»

<…> Послаша [кыяне]Всеволожю и митрополита Николу к Володимеру глаголаще: «молимся княже тобе и братома твоима; не мозете погубити Русьскые земли, аще бо възмете рать межю собою погании имуть радоватися и возмуть землю нашю иже беша стяжали отци ваши и деди ваши трудом великим и храбрьствомь».

Нетрудно заметить лексическую общность этих статей, выразившуюся в использовании как отдельных лексем, так и целых оборотов. Формула наложения запрета на «распри» и «которы» и его последующего нарушения структурно сближает фрагменты статей 1054 и 1073 гг., а мотив «погибели» Русской земли сближает фрагменты статей 1054 и 1097 гг. Текстологическая стратификация статьи 1097 г., предложенная А.А. Гиппиусом[348], гипотетически позволяет отнести фрагмент, указанный Соловьевым, к вторичным элементам, появившимся в ПВЛ на этапе формирования «редакции 1117/18 г.», вследствие чего «заповедь» Ярослава можно рассматривать как нарративную модель для «речи» митрополита Николая, однако нельзя не подчеркнуть идеологическую общность статьи 1054 г. с первой частью статьи 1097 г., посвященной описанию Любечского съезда, которая, хотя и подверглась влиянию отдельных позднейших дополнений, в целом, как кажется, может быть возведена к «Начальному своду». Поэтому очевидно, что на содержание Ярославова «ряда» оказал влияние не только династический конфликт 1073 г., но более поздние события конца XI – начала XII в. Чтобы прояснить этот вопрос, сопоставим фрагменты статьи 1054 г. с фрагментами статей 1078 и 1093 гг., на сходство которых обратили внимание М.Х. Алешковский, В.Я. Петрухин и другие исследователи[349].

Таблица 3

Статья 1054 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161).

<…> И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя, ни сгонити, рекъ Изяславу: «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи егоже обидять».

Статья 1078 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 200).

<…> Всеволодъ же приде к брату своему Изяславу Киеву, целовавшеся и седоста. Всеволодъ же исповеда вся бывшая и рече ему Изяславъ: «братене тужи, видиши ли колико ся мне сключи: первое, не выгнаша ли мене и именье мое разграбиша? И пакы, кую вину вторую створилъ бехъ? Не изгнанъ ли бехъ от ваю брату своею, не блудилъ ли бех по чюжимъ землям, именья лишенъ бых, не створих зла ничтоже.

И ныне, брате, не туживе, аще будеть нам причастье в Русскеи земли, то обема, аще лишена будеве, то оба, азъ сложю главу свою за тя».

Статьи 1054 и 1078 гг. объединяет не столько лексическое сходство, сколько общая нарративная модель: в первой статье задается принцип действия, во второй статье демонстрируется его практическая реализация (однако нельзя исключать, что благородный поступок Изяслава мог инициировать появление соответствующего тезиса в статье 1054 г.). Следует заметить, что информация из статьи 1078 г. прямо отсылает к статьям 1068 и 1073 гг. В статье 1068 г. сообщается, что во время восстания в Киеве на княжеском дворе разграбили «бещисленое множьство злата и сребра, кунами и белью», а в статье 1073 г. говорится, что Изяслав «иде в Ляхы со именьем многым, глаголя, яко: „Симъ налезу вои“; еже все взяша ляхове у него, показавше ему путь от собе»[350]. По всей видимости, эти статьи в основе своей сложились одновременно, но в процессе развития летописной традиции были искусственно «осложнены» дополнениями. Аналогичная нарративная модель связывает статьи 1054 и 1093 гг. В центре этой нарративной модели находится Всеволод Ярославич, которого летописец пытается представить самым любимым сыном Ярослава. О достоверности этого субъективного утверждения судить трудно, но нельзя не заметить, что статья 1093 г., как отметили еще М.П. Погодин, В.И. Сергеевич, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, А.Н. Насонов[351], является органичным дополнением к статье 1054 г.

Таблица 4

Статья 1054 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161).

<…> Все[во]лодуже тогда сущю у отця, бе бо любимъ отцемь паче всее братьи, е же имяше присно у собе.

Статья 1093 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 216).

<…> Бе же и самъ [Всеволодъ] въздержася от пья[нь]стваи от похоти, темь любимъ бе отцемь своимъ, яко глаголаати отцю к нему: «сыну мои, благо тобеяко слышю о тобе кротость и радуюся, ако ты покоиши старость мою, аще ти подасть Богъ прияти власть стола моего по братьи своеи, с правдою, а не с насильемь, то егда Богъ отведеть тя от житья сего, да ляжеши идеже азъ лягу, у гроба моего, понеже люблю тя паче братьи твоее»

Сравним еще два фрагмента этих же статей, повествующих о болезни и погребении Ярослава и Всеволода.

Таблица 5

Статья 1054 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161, 162).

Самому же [Ярославу] болну сущю и пришедшю Вышегороду разболеся велми.

[По смерти Ярослава] Всеволодъ же спрята тело отца своего, възложьше на сани, везоша и Кыеву попове поюще обычныя песни, плакашася по немь людье [и] принесъ положиша и́ в раце мороморяне вь церкви святое Софье и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.

Статья 1093 г.

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 217).

Разболевшюся ему [Всеволоду] велми, посла по сына своего до Володимера Чернигову.

[По смерти Всеволода] Володимеръ же плакавъся с Ростиславомъ, братом своимъ, спрятаста тело его и собрашася епископи, и игумени, и черноризьци, и попове, и боляре, и простиилюдье, [и] вземше тело его со обычными песнми положиша и́ въ святеи Софьи <…>.

Здесь мы видим практически полное сходство репрезентации погребения Ярослава в 1054 г. и Всеволода в 1093 г., из чего можно сделать вывод о том, что вторая статья могла оказать влияние на первую. Для сравнения: о погребении Святослава Ярославича говорится только то, что он «положен Чернигове у святаго Спаса» (ПВЛ, 1076 г.); о погребении Изяслава Ярославича сообщается, что после того как его тело в ладье доставили с Нежатиной Нивы к Городцу «изиде противу ему весь городъ Кыевъ, и възложивше тело его на сани, повезоша и, съ песнми попове и черноризци понесоша и в град <.>. И принесше, положиша тело его в церкви святыя Богородица, вложивъше и в раку мраморяну» (ПВЛ, 1078 г.)[352]. Таким образом, в качестве наиболее вероятного источника заимствования нарративной модели для статьи 1054 г. может рассматриваться именно летописная статья 1093 г. В силу этого гипотеза А.А. Шахматова о том, что статья 1054 г. в нынешнем виде могла появиться в летописном своде 1070-х гг., нуждается в корректировке: изложенные выше аргументы красноречиво свидетельствуют, что она дошла до нас в более поздней интерпретации конца XI или начала XII в. Расхождение статьи 1054 г. с «Чтением» Нестора, который приписывал погребение Ярослава Изяславу, позволяет предположить, что он не мог быть причастен к ее составлению. Что касается реконструкции первоначального содержания статьи 1054 г., то ее можно осуществить путем элиминирования упомянутых фрагментов и контаминации его «остатка» со статьей 1055 г., где также помещен перечень стольных городов, полученных сыновьями Ярослава, который мог использоваться позднее в тексте «ряда»: «Преставися князь Рускии Ярославь. Изяславу тогда сущю [Турове], а Святославу Володимири. Ярославу же приспе конець житья и предасть душю свою [Богу] вь суботу 1 поста святаго Феодора. Пришедъ Изяславъ седе Кыеве, Святославъ Чернигове, Всеволодъ Переаславли, Игорь Володимери, Вячеславъ Смолиньске».

В заключение проанализируем содержащуюся в статье 1054 г. «декларацию» о приоритете «старейшинства» («Се же поручаю в собеместо столъ стареишему сыну моему и брату вашему Изяславу. да то вы будеть в мене место»). Теоретически, Ярослав мог иметь мотив разработки принципа взаимоотношений между сыновьями, чтобы избежать повторения династических конфликтов 1014–1018 и 1024–1026 гг., но вот провозгласил ли он этот принцип в качестве политической доктрины, или это сделали за него интеллектуалы следующего поколения? Для ответа на этот вопрос мы должны выяснить: атрибутируется ли где-нибудь еще в летописи «старейшинство» Изяславу Ярославичу?

Такую атрибуцию мы находим только в одном месте – в летописном некрологе к сообщению о гибели князя в 1078 г. («Бе же Изяславъ мужь взоромъ красенъ и теломъ великъ, незлобивъ нравомъ, криваго ненавиде, любя правду; не бебо в немь лсти, но простъ мужь умом, не вздая зла за зло. Колико бо ему створиша кияне: самого выгнаша, а дом его разграбиша, и не взда противу тому зла. Аще ли кто дееть вы: сечець исече, то не сь то створи, но сынъ его. Пакы же брата его прогнаста и, и ходи по чюжеи земли блудя, и седящю ему пакы на столе своемь. Всеволоду пришедшю побежену к нему, не рече ему: „колико от ваю прияхъ, не вдасть зла за зло“, но утеши рек: „елмаже ты брате мои показа ко мне любовь, введе мя на столъ мои и нарече мя старейшину собе (курсив наш. – Д. Б.), се азъ не помяну злобы первыя, ты ми еси братъ, а я тобе и положю главу свою за тя“»)[353]. По большей части, содержание этого некролога представляет собой пересказ фрагментов статей 1068 г., 1073 г. и первой части той же статьи 1078 г. Но в первой части статьи 1078 г., где приведена речь Изяслава, о «старейшинстве» не упоминается. Нет этой информации и в статье 1077 г., рассказывающей о примирении Изяслава с Всеволодом, где изложение событий представлено в виде протокольной констатации факта («Всеволодъ же [иде] противу брату Изяславу на Волынь и створистамиръ. И пришедъ Изяславъ седе Кыеве месяца иуля 15 день»)[354]. Из этого можно сделать вывод, что Изяслав вернулся на киевский стол благодаря политическому компромиссу, а не привилегированному положению «брата старейшего». Более того, в первой части статьи 1078 г. князь подчеркивает приверженность иному политическому принципу – принципу братского совладения («аще будеть нам причастье в Русскеи земли, то обема, аще лишена будеве, то оба, азъ сложю главу свою за тя»). Данное противоречие позволяет отнести упоминание о «старейшинстве» в статье 1078 г., которое якобы признал Всеволод, к позднейшим дополнениям. Но если первая часть статьи, где Изяслав Ярославич выступает поборником братского совладения, могла появиться не раньше, чем в самом конце 1070-х или в начале 1080-х гг., то следующий этап формирования, на котором к первоначальному тексту был присоединен пространный некролог, следует отнести к более позднему времени – иначе объяснить изложение под 1078 г. одних и тех же событий сначала в виде прямой речи, а затем в виде «резюме» не представляется возможным. Данное наблюдение органично сочетается с точкой зрения П.П. Толочко, отметившего, что текст статьи 1078 г. «не производит единого и цельного повествования»[355], а также с предположением Б.А. Рыбакова, отнесшего появление панегирического некролога князю к княжению Святополка Изяславича[356], и С.М. Михеева, который атрибутировал его одному из составителей «Начального свода»[357], что, в совокупности, может служить дополнительными аргументами в пользу гипотезы Л.В. Черепнина. Итак, с одной стороны, есть основания полагать, что упоминание о приоритете «старейшинства» в статьях 1054 и 1078 гг. появилось одновременно; с другой стороны, это согласуется с фактом текстологической близости статей 1054, 1093 и начала статьи 1097 г. Данное обстоятельство заставляет пересмотреть утверждение Н.В. Шлякова и А.А. Шахматова о том, что появление запрета на нарушение границ в тексте статьи 1054 г. связано с событиями 1073 г. Переворот 1073 г. лишь создал прецедент «преступления предела братнего» в семье Ярослава, но пик злоупотребления им падает на конец XI столетия. В этом отношении династическая коллизия 1073 г. мало чем отличается от династических коллизий 1090-х гг., поэтому введение данной «нормы» в текст статьи 1054 г. можно приурочить ко времени Святополка Изяславича и Владимира Мономаха, отказавшегося в 1093 г. от «внеочередного» занятия княжеского стола в Киеве, выступив поборником доктрины «старейшинства»[358], которой, как следует из дальнейшего изложения его политики, он руководствовался в пределах, отвечавших его собственным интересам.

Таким образом, «ряд» Ярослава, который мог иметь место между концом 1052 и началом 1054 г., касался только раздела городов. Новация его заключалась только в конкретном их составе: с одной стороны, он предоставил автономию двум важнейшим центрам «Русской земли», выведя их из непосредственного подчинения Киеву; с другой стороны – укрепил положение киевского князя передачей ему контроля над Новгородом и большей частью Правобережья Днепра (за исключением Волынской, Полоцкой и части Смоленской земли). Но даже если осуществленный Ярославом раздел латентно отвечал интересам Изяслава, никакого распоряжения о приоритете «старейшего» сына он не оставил. Соответствующая «декларация» в статье 1054 г. появилась не ранее рубежа XI–XII столетий, в пользу чего говорит тот факт, что приоритетное положение Изяслава среди братьев нигде, кроме позднейшего комментария к статье 1078 г., не подчеркивается. На наш взгляд, официальное провозглашение приоритета «старейшинства» при Ярославе являлось невозможным по причине того, что с формальной точки зрения приоритет принадлежал бы не Изяславу, а сидевшему в «порубе» Судиславу, который в качестве последнего представителя предыдущего поколения князей с генеалогической точки зрения являлся «старейшим в Володимери племени» (М.С. Грушевский)[359]. В этом случае появилось бы противоречие между теоретической доктриной и практическим положением дел, так как решение Ярослава, по существу, создало прецедент наследования киевского стола «младшим» представителем княжеской семьи (который он получил как «отчину»)[360] в обход «старшего». Показательно, что возможных провокаций со стороны Судислава опасался не только Ярослав, но и его сыновья, которые в 1059 г. освободили дядю из «поруба» при условии его пострижения в монахи, т. е. абсолютной нейтрализации любых политических претензий с его стороны (это соглашение впервые в истории междукняжеских отношений было скреплено присягой и, по словам А.Е. Преснякова, являлось первым примером «столь обычного в позднейшее время приема удалять пострижением неудобных людей с политического поприща»)[361].

Проведенный анализ источников позволяет говорить лишь о том, что в основе политического решения Ярослава I, реализованного в 1054 г., лежала только идея единения («одиначьства») его сыновей, выраженная коллективным характером принятия решений в конце 1050-х и 1060-х гг.[362] Представление о том, что именно этим актом в княжеской семье был санкционирован приоритет «брата старейшего», должно быть отвергнуто, как не имеющее прочных текстологических аргументов. Идея «старейшинства» приобрела политическую актуальность лишь в процессе трансформации политического режима, известного в историографии как триумвират «Ярославичей», во второй половине 1060—1070-х гг.

Трансформации «триумвирата» Ярославичей

В конце 1050-х гг. на страницах летописей еще фигурируют коллективные действия князей. Так, в ПВЛ и НІЛМ под 1060 г. сообщается, что «Изяславъ, и Святославъ, и Всеволодъ, и Всеславъ совокупи[ша] вои бещислены [и] поидоша на конихъ и в лодьяхъ бещислено множество на Торкы. Се слышавше торци, убояшася, пробегоша и до сего дне, и помроша бегаючи Божьимь гневомь гоними, ови от зимы, друзии же гладомь, ини же моромь и судомь Божьимъ, тако Богъ избави хрестьяны от поганыхъ»[363]. Пространный характер этого сообщения, присоединенного к известию о смерти в Смоленске Игоря Ярославича, позволяет подразумевать его позднее происхождение. Привлечение к участию в походе полоцкого князя Всеслава Брячиславича, занимавшего полоцкий стол с 1044 по 1101 г., позволяет предполагать, что в первые полтора десятилетия своего княжения он, по всей видимости, поддерживал стратегический союз с Ярославичами. Впрочем, продолжалось это недолго. Информация о противостоянии Всеслава и Ярославичей появляется с 6573 г., под которым в Синодальном списке Новгородской I летописи сохранилось известие о том, что «поча Всеславъ рать држати» (в ПВЛ «рать почалъ»)[364]. Проблема датировки этой статьи, равно как и соответствующих статей НІЛМ и ПВЛ, повествующих о дальнейшем развитии конфликта между Всеславом и Ярославичами, неоднократно обсуждалась в историографии[365]. Упоминание в той же статье Синодального списка «великой звезды» на западе, отождествляющейся с появившейся весной 1066 г. кометой Галлея, позволяет предполагать, что разрыв между двумя ветвями Рюриковичей произошел не ранее этого времени; результатом его в том же году стало разграбление Новгорода, в ходе которого Всеслав снял колокола и паникадила в храме Святой Софии. В ПВЛ и НГЛМ об этих событиях ретроспективно сообщается под 6575 (1067/68) г. («Заратися Всеславъ, сынъ Брячиславль, Полочьске, изая Новъгородъ»), а в предшествующих статьях 6572 (1064/65) – 6574 (1066/67) гг. помещен рассказ о борьбе между двоюродными братьями – Глебом Святославичем и Ростиславом Владимировичем, который бежал из Новгорода вместе с Вышатой, сыном новгородского посадника Остромира, и захватил власть в Тмутаракани, выгнав оттуда Глеба.

Если борьба с Ростиславом была частным делом одного только черниговского князя, то для отпора Всеславу потребовалось коллективное участие всех Ярославичей, хотя проблема в первую очередь касалась Изяслава, который, по словам составителя статьи «А се князи Великого Новагорода», как мы помним, посадил там своего сына Мстислава «и победиша на Черехи; бежа къ Кыеву, и по взятьи города преста рать». По мнению Н.М. Карамзина, В.Л. Янина и В.А. Кучкина, битва на реке Черехе, положившая конец новгородскому княжению Мстислава Изяславича, предшествовала взятию Всеславом Новгорода в 1067 г.[366] Позднее В.А. Кучкин, опираясь на сохранившиеся в новгородской летописной традиции XV в. сообщение о том, что Всеслав «был у Пьскова ратью и перси билъ порокы»[367], предположил, что он мог нанести Мстиславу Изяславичу поражение на реке Черехе, протекающей близ Пскова, в 1065 г.[368] Это сообщение читается в конце статьи 6573 (мартовского 1065/66) г., тогда как в начале ее говорится, что «Всеславъ рать почалъ», поэтому можно предположить, что и осада Пскова и битва на Черехе непосредственно предшествовали походу на Новгород, являясь этапами одной и той же военной кампании, и большого временного интервала между ними быть не могло. Если отнести эти события к 1065 г. остается непонятным, почему киевский князь не принял никаких мер к укреплению обороноспособности Новгорода, взятие которого Синодальный список Новгородской I летописи и ПВЛ (в статье 6571 г.) относят лишь к 6574 (1066/67) г. Поэтому, даже если предпосылки конфликта сложились в 1065 г., начало вооруженного противостояния, по всей видимости, следует отнести к 1066 г. Возможно, события развивались в такой последовательности: сначала Всеслав осадил Псков, затем нанес Мстиславу Изяславичу поражение на Черехе, после чего двинулся на Новгород, который, по свидетельству новгородской летописной традиции XV в., был оккупирован «до Неревского конца» и сожжен[369]. Помимо этого, в Новгородской IV летописи сохранилась ретроспективная информация о том, что Всеслав после взятия Новгорода «погость единъ завелъ за Полтескъ»[370]. Вооруженная фаза конфликта 1066/67 г. могла занять чуть более года и закончилась после того, как три Ярославича, «совокупивше вои идоша на Всеслава, зиме сущи велице, и придоша ко Меньску, и меняне затворишася в граде. Си же брата взяша Менескъ [и] исекоша муже, а жены и дети вдаша на щиты, и поидоша к Немизе, и Всеславъ поиде противу, и совокупишася обои на Немизе месяца марта въ 3 день. И бяше снегъ великъ, [и] поидоша противу собе, и бысть сеча зла и мнози падоша, и одолеша Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ, Всеславъ же бежа»[371]. Вероятно, реализация ответных мер «триумвирата» (поход на Минск), отнесенных в ПВЛ к 6575 (1067/68) г., началась уже в конце 1066 г., в пользу чего свидетельствуют слова «зиме сущи велице». После поражения на Немиге в марте 1067 г. полоцкий князь уже не имел возможности сопротивляться и был вынужден вступить в переговоры, в результате которых «месяца иуля в 10 день Изяславъ, Святославъ [и] Всеволодъ целовавше крестъ честныи къ Всеславу, рекше ему: „приди к намъ, яко не створимъ ти зла“; он же надеявъся целованьи креста и приехавъ в лодьи чересъ Днепръ.

Изяславу же в шатеръ предъидущю и тако яша Всеслава на Рши у Смолиньска и преступивше крестъ. Изяславъ же приведъ Всеслава Кыеву, всади и в порубъ съ двема сынома»[372]. Обратим внимание на то, что клятва «не сотворить зла» имела коллективный характер, но судьбой полоцкого князя распорядился один Изяслав – вероятно, потому, что «потерпевшим» был только он.

В 6576 (1068/69) г. произошло первое большое нашествие на Русь половцев[373]. Ярославичи попытались дать им отпор на Альте, но были разгромлены и обращены в бегство. «Изяславу же со Всеволодомъ Кыеву побегшю, а Святославу Чернигову. И людье кыевстии прибегоша Кыеву и створиша вече на торговищи, и реша пославшеся ко князю: „се Половци росулися по земли, даикняже оружье и кони, и еще бьемся с ними“. Изяслав же сего не послуша и нача[ша]люди его корити. На воеводу, на Коснячька, идоша на гору съ веча и придоша на дворъ Коснячковъ, и не обретше его сташау двора Брячиславля. И реша: „поидем высадим дружину свою ис погреба“. И разделишася надвое: половину ихъ иде к погребу, а половина ихъ иде по мосту. Си же придоша на княжь дворъ. Изяславу же седящю на сенехъ с дружиною своею. Начаша претися со княземъ стояще доле, князю же из оконця зрящю, и дружине стоящю у князя. Рече Тукы, братъ Чюдинь, Изяславу: „видиши княже, людье възвыли, посли атъ Всеслава блюдуть“, и се ему глаголящю. Другая половина людий приде от погреба, отворивше погребъ, и рекоша дружина князю: „се зло есть, посли ко Всеславу, атъ призвавше лестью ко оконцю пронзуть и мечемь“. И не послуша сего князь. Людье же кликнуша и идоша к порубу Всеславлю. Изяслав же, се видевъ, со Всеволодомъ побегостаз двора. Людье же высекоша Всеслава ис поруба въ 15 день семтября и прославиша и среде двора къняжа. Дворъ жь княжь разграбиша бещисленое множьство злата и сребра, кунами и белью. Изяслав же бежа в Ляхы»[374].

В дореволюционной историографии среди исследователей, разделявших общинно-вечевую теорию социально-политического развития, киевское восстание использовалось как один из аргументов, демонстрирующих приоритет над князем горожан и веча как органа городского самоуправления (И.Д. Беляев, В.И. Сергеевич, Н.И. Костомаров, М.Д. Затыркевич, И.А. Линниченко, М.Ф. Владимирский-Буданов)[375]. Н.И. Хлебников, М.С. Грушевский и М.Н. Покровский охарактеризовали выступление киевлян как «революцию»[376]. В дальнейшем социальная сущность событий 1068 г. раскрывалась как проявление классовой борьбы (С.В. Юшков, Б.Д. Греков, В.В. Мавродин, М.Н. Тихомиров, Б.А. Рыбаков, В.Т. Пашуто, Л.В. Черепнин, П.П. Толочко и др.)[377], позже часть исследователей вернулась к интерпретации этого движения как конфликта князя и городской общины (И.Я. Фроянов, А.Ю. Дворниченко, В.Я. Петрухин, В.В. Пузанов)[378].

Из приведенного выше фрагмента следует, что князья (а вероятно, и их дружины) оставили поле битвы раньше киевских «людей». Как было установлено Л.В. Черепниным, в широком смысле термин «люди» обозначал «свободных общинников»[379], а в узком – «рядовую массу горожан», «торгово-ремесленное население города»[380]. Полисемантичность понятия «люди» – общего (как обозначение народа) и частного (как обозначение представителей какого-либо одного социального слоя) – отмечают и другие историки[381], поэтому диапазон его интерпретаций применительно к событиям 1068 г. достаточно широк. Так, одна группа исследователей понимала под «людьми» жителей Киева (И.Д. Беляев, С.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, В.О. Ключевский, В.Т. Пашуто, Л.В. Черепнин, П.В. Лукин и др.)[382]; другая – широкие слои не только городского, но и сельского населения (В.В. Мавродин, И.Я. Фроянов)[383]; третья – представителей городского ополчения (Н.М. Карамзин, Н.А. Полевой, И.А. Линниченко, М.С. Грушевский, Б.Д. Греков, П.П. Толочко, Б.А. Рыбаков, М.Б. Свердлов и др.)[384].

По подсчетам Т.Л. Вилкул, при описании событий XI столетия термин люди или людье упоминается в ПВЛ по Лаврентьевскому списку 38 раз, а определение кыяне 12 раз[385]. В статьях 1015 г. (1 раз), 1068 г. (4 раза), 1069 г. (1 раз), 1097 г. (2 раза), как по Лаврентьевскому, так и по Ипатьевскому списку ПВЛ термин люди/людье может твердо считаться синонимом кыян[386], покрывая, таким образом, 66 % употребления понятия кыяне применительно к XI в. (при этом, по крайней мере в одном случае, они отделяются от бояр)[387]. Исходя из общего определения, предложенного Л.В. Черепниным (люди = свободные общинники), можно полагать, что в статье 1068 г. понятие «людье Кыевстии» обозначает членов киевской городской общины, которые сформировали городское ополчение, сражавшееся с половцами на Альте. Прибежав в Киев, они устроили вече и решили обратиться за помощью к Изяславу, чтобы продолжить сопротивление половцам. На княжеский двор была направлена делегация, но Изяслав не принял ее требований к сведению. Между тем, по завершении веча, основная часть его участников отправилась «на гору», где находился двор воеводы Коснячка (который, по предположению некоторых исследователей, мог выполнять обязанности тысяцкого)[388]. Описание дальнейших событий в Лаврентьевском и Ипатьевском списках ПВЛ имеет некоторые различия. В Лаврентьевском списке, как мы видели выше, говорится, что люди «на воеводу, на Коснячька, идоша на гору съ веча» (дефектность этого фрагмента также отметил П.В. Лукин)[389]; из Ипатьевского списка следует, что «начаша людье говорити на воеводу, на Коснячь[ка], и идоша с веча вь на гору»; аналогичное сообщение читается в НIЛМ («И начаша людие говорити на воеводу Коснячя»)[390]. Поэтому М.Н. Покровский и В.В. Мавродин полагали, что «люди» искали воеводу «не с добрыми намерениями»[391], а Д.Я. Самоквасов и И.Я. Фроянов считали, будто они хотели, чтобы Коснячко помог им создать ополчение для обороны города[392]. С текстологической точки зрения в Лаврентьевском списке мы имеем дело с дефектной фразой, утратившей слова «начаша людье говорити», из чего следует, что речи вечников имели для воеводы угрожающий оттенок (о чем косвенно говорит и грамматическая конструкция с использованием винительного падежа); в то же время ничто не указывает на то, что люди хотели нанести какой-нибудь вред воеводе или его имуществу[393], так как, не обнаружив Коснячки дома, они устроили совещание около двора, вероятно принадлежавшего полоцкому князю Брячиславу, и решили действовать на свой страх и риск. Участники веча разделились на две группы. Одна из них проследовала ко двору Изяслава, но он отказался ее принять, поэтому они ограничились тем, что, стоя внизу, стали препираться с князем. Куда больший интерес представляют действия другой группы, которая отправилась вызволять «ис погреба» «свою дружину», также именуемую «людьми».

В исторической литературе высказывались мнения, что это могли быть: 1) сообщники Всеслава (Н.С. Арцыбашев, Д.Я. Самоквасов)[394]; 2) заключенные городской тюрьмы (Д.И. Иловайский, первая точка зрения И.А. Линниченко, М.В. Довнар-Запольский)[395]; 3) часть «кыян», которая по каким-то причинам оказалась под стражей еще до Альтской битвы (Н.М. Карамзин, И.Д. Беляев, С.М. Соловьев, М.С. Грушевский, М.Н. Тихомиров, В.В. Мавродин, ранний Б.А. Рыбаков, В.Т. Пашуто, Л.В. Черепнин, П.В. Лукин)[396]; 4) захваченная на Немиге часть полоцкой дружины, которую поддержали «кыяне» (вторая точка зрения И.А. Линниченко, Л.В. Алексеев, П.П. Толочко, поздний Б.А. Рыбаков, И.Я. Фроянов и др.)[397]; 5) часть киевского ополчения, которая после поражения на Альте энергично настаивала на продолжении борьбы с половцами и по приказу Изяслава была заключена в погреб (Н.А. Полевой, М.Б. Свердлов)[398].

Судя по тексту, в данном случае речь идет как раз о киевских людях (или товарищах – «лицах, принадлежащих к одной социальной среде», как полагал Л.В. Черепнин, ссылаясь на аналогичное определение в Пространной правде)[399], которые не имели никакого отношения к дружине княжеской, находившейся вместе с Изяславом на его дворе. Если бы упомянутые «дружинники» (= люди) попали в заточение за неповиновение Изяславу после битвы на Альте, летописец, который, как мы видим, был достаточно хорошо осведомлен, вряд ли умолчал бы об этом. Поэтому мы склонны предполагать, что какая-то часть людей оказалась под арестом еще до разгрома русских войск. После освобождения заключенных две группы восставших сошлись у княжеского двора. Не исключено, что среди них находились и сторонники Всеслава, на что косвенно указывают сделанные Изяславу предостережения приближенных, призывавших усилить охрану и даже убить пленного полоцкого князя. Изяслав отказался от этих предложений, но по неясным причинам не предпринял никаких попыток к достижению компромисса с людьми. Не сумев добиться выполнения своих требований от Изяслава, люди «кликнуша и идоша к порубу Всеславлю», в лице которого, вероятно, рассчитывали найти организатора, способного обеспечить оборону города. Таким образом мирная акция переросла в бескровный переворот и ситуация окончательно вышла из-под контроля: «Изяслав же, се видевъ, со Всеволодомъ побегостаз двора»[400], а полоцкий князь был «прославлен» восставшим народом у разграбленной резиденции Изяслава.

Как типологически следует охарактеризовать киевские события 1068 г.? С одной стороны, можно согласиться с определением, данным этим событиям И.Я. Фрояновым, который охарактеризовал их как «общинную революцию»[401], поскольку двигателем восстания являлись именно представители городской общины, составлявшие киевское ополчение, чьи действия завершились утверждением у власти нового «главы администрации» – полоцкого князя. На экстраординарный характер событий 1068 г. указывает то, что ставленник «кыян» Всеслав не был посажен на стол, хотя некоторыми исследователями предполагается, что архаичный ритуал «прославления» мог заменять церемонию интронизации в церкви[402]. П.В. Лукин отметил, что в статье 1068 г. была предпринята попытка «легитимировать» княжение Всеслава в Киеве в летописном комментарии, известном как «рассуждение о крестной силе»[403], проигнорировав тот факт, что этот текст, как показал еще А.А. Шахматов, по-видимому, принадлежит составителю «Начального свода»[404], тогда как автор первоначального рассказа о киевских событиях в статье 1069 г. квалифицировал действия киевлян как «зло». С другой стороны, необходимо подчеркнуть, что «революция» 1068 г. в значительной степени оказалась случайной[405] и произошла главным образом из-за того, что Изяслав Ярославич (в отличие от своего отца, сумевшего в 1015 г. вернуть доверие восставших новгородцев) не попытался пойти на компромисс с киевскими людьми, таким образом вынудив их искать политическую альтернативу.

Оставшиеся на Руси Ярославичи не предприняли никаких попыток изменить политическую ситуацию. Святослав, как следует из позднейшего дополнения «Начального свода», занялся организацией сопротивления половцам на территории своей волости и 1 ноября нанес им поражение у Сновска[406]. Всеволод, как предполагают исследователи со времени С.М. Соловьева, бежал из Киева в Курск[407]. Вообще, отношение Ярославичей к тому факту, что на протяжении семи месяцев, с сентября 1068 по апрель 1069 г., в Киеве сидел полоцкий князь, надо охарактеризовать как нейтральное. Это может косвенно свидетельствовать в пользу того, что борьба с Всеславом отвечала интересам одного Изяслава, которому братья помогали из приверженности к «одиначьству», хотя сами не были заинтересованы в этой борьбе. После бегства Изяслава черниговский князь использовал сложившееся положение в своих интересах: как утверждал составитель статьи «Се князи Великого Новагорода», «посади Святославъ сына своего Глеба»[408]. Глеб, вновь вокняжившийся в Тмутаракани после смерти Ростислава Владимировича, отравленного котопаном Корсуня (византийским наместником Херсонеса), оставался здесь, по крайней мере, до 6576 (1068/69) г., о чем свидетельствует надпись на так называемом Тмутараканском камне[409]. Затем он перешел на княжение в Новгород, который оставался без князя с момента поражения Мстислава Изяславича на Черехе, а в 1068 г. лишился и епископа – Стефана, убитого в Киеве своими холопами[410]. Согласно «Краткому летописцу новгородских владык», в 6577 (1069/70) г. на новгородскую кафедру был поставлен новый святитель – Феодор[411]. Быть может, из Чернигова, где в 60– 70-х гг. XI в. существовала титулярная митрополия[412], произошло назначение нового главы не только гражданской, но и церковной администрации Новгорода (прецедент одновременного назначения в Новгород князя и епископа к тому времени уже имелся: в 1036 г. Ярослав возвел на стол своего сына Владимира, а на кафедру поставил Луку Жидяту).

В любом случае к тому моменту, когда весной 1069 г. Изяслав вернулся из Польши с войсками своего племянника Болеслава II Смелого, геополитический баланс сил на Руси, установившийся в 1054 г., должен был измениться в пользу Святослава. Не исключено, что какая-то часть владений Изяслава перешла под контроль Всеволода, так как в центре внимания его сына Владимира Мономаха на рубеже 1060—1070-х гг. (согласно внутренней хронологии «Поучения», по С.М. Соловьеву и В.А. Кучкину)[413] оказываются расположенные на западе Владимир-Волынский и Берестье[414].

По сообщению ПВЛ, «Поиде Изяславъ с Болеславомь на Всеслава. Всеслав же поиде противу и приде Белугороду Всеславъ, и бывшинощи утаивъся кыянъ, бежа из Белагорода Полотьску. Заутра же видеша людье князя бежавша, възвратишася Кыеву и створиша вече, [и] послашася къ Святославу и къ Всеволоду глаголаще: „мы уже зло створили есмы, князя своего прогнавше, а се веде[ть] на ны Лядьскую землю, а поидета в градъ отца своего, аще ли не хочета, то нам неволя, зажгошаград свои ступим въ Гречьску землю“. И рече имъ Святославъ: „ве послеве к брату своему, аще поидеть на вы с ляхы губити васъ, то ве противу ему ратью, не даве бо погубити града отца своего, аще ли хощеть с миромь, то в мале придеть дружине“.

И утешиста кыяны. Святослав же и Всеволодъ посласта к Изяславу глаголаще: „Всеславъ ти бежалъ, а не води ляховъ Кыеву, противнабо ти нету, аще ли хощеши гневъ имети и погубити град, то веси яко нама жаль отня стола“. То слышавъ, Изяславъ остави ляхы и поиде с Болеславом, мало ляховъ поимъ; посла же пре[д собою] сына своего Мьстислава Кыеву, и пришед Мьстиславъ, исече [кияны], иже беша высекли Всеслава, числом 70 чади. А другыя слепиша, другыя же без вины погуби, не испытавъ. Изяславу же идущю къ граду, изидоша людье противу с поклоном и прияша князь свои кыяне, и седе Изяславъ на столе своемь месяца мая въ 2 день»[415].

Эти данные, являющиеся продолжением сюжета о восстании «кыян» в предыдущей статье, позволяют конкретизировать некоторые аспекты социально-политической ситуации. Попробуем выделить функциональные ее моменты. Во-первых, из текста следует, что князь Всеслав являлся ставленником (если не сказать – заложником) населения города: он не дорожил своим положением в Киеве (несмотря на то что, по всей видимости, его поддерживал такой религиозный авторитет, как основатель Печерского монастыря Антоний, у которого не сложились отношения с Изяславом)[416] и при первой же возможности бежал в Полоцк. Во-вторых, бегство Всеслава полностью дезорганизовало «кыян», что доказывает отсутствие у них продуманной стратегии действий – население города готово было противостоять «своему» князю только при наличии подходящего лидера, самоустранение которого заставило их резко изменить тактику и начать поиск компромиссов. Показательно, что, призывая младших Ярославичей заступиться за город «отца своего» и избавить его от польского нашествия, горожане пытаются представить Киев как patrimo-nium, и эта мотивировка находит поддержку у Святослава. При описании этих событий летописец вкладывает в уста Святослава формулу, которая, если взглянуть на нее исходя из представления о непререкаемом авторитете «брата старейшего», несомненно, показалась бы крамольной: «аще поидеть на вы с ляхы губити васъ, то ве противу ему ратью, не даве бо погубити града отца своего», – формулу, предусматривающую возможность открытого сопротивления Изяславу и отражающую укрепившиеся политическое положение черниговского князя. Так как в последующих переговорах участвуют также и представители Всеволода, это позволяет представить предъявленные Изяславу условия как результат коллективного решения. Изяслав частично удовлетворил требования братьев, ограничившись отправкой в город с карательной экспедицией своего сына Мстислава, который, по всей видимости, несколько переусердствовал, наказав не только непосредственных участников освобождения Всеслава из поруба, названных термином «чадь», который без сопутствующего определения является синонимом термина «люди»[417], но и «других» ни в чем не повинных «кыян», подозревавшихся в причастности к оппозиции. Скорее всего, репрессии продолжались несколько дней, позволив обеспечить безопасное вступление в Киев Изяслава и Болеслава 2 мая 1069 г. Рассредоточение пришедших с ними польских войск («и распуща ляхы на покормъ») привело к тому, что местные жители «избиваху ляхы отаи»; это заставило Болеслава II вернуться «в землю свою»[418]. Вскоре после этого Изяслав перевел «торговище», где происходило вече 1068 г., с Подола на Гору. По предположению П.В. Лукина, рассмотревшего этот акт в сравнительно-историческом контексте, Изяслав перенес на Гору «торговище», потому что оно служило местом вечевых собраний, и это позволило на некоторое время поставить их под контроль княжеской власти[419], но нельзя исключать, что перенос «торговища» мог быть связан с тем, что в том же году, по свидетельству Синодального списка НГЛ, «погоре Подолие». Господство Киева над Полоцком продолжалось недолго. В 1071 г. собравшийся с силами Всеслав выгнал Святополка из своей столицы, и, несмотря на то что Ярополк Изяславич в том же году победил Всеслава у Голотичьска[420], это не привело к возвращению Полоцка под власть Изяслава.

После своего вокняжения в Киеве Изяслав, по всей видимости, был вынужден согласиться с новым балансом сил на Руси[421], санкционировав переход ранее подконтрольных ему волостей под управление племянников. Нельзя исключать, что Изяслав на первых порах был заинтересован в присутствии Глеба Святославича в Новгороде, так как он мог выступать его стратегическим партнером в борьбе с Всеславом. Осенью 1069 г. Всеслав, по свидетельству Синодального списка Н!Л, пришел к Новгороду и 23 октября был разгромлен войсками Глеба под Вожином[422]. В то же время позиция Святослава, занятая им во время переговоров 1069 г., позволяет предполагать, что к тому времени «триумвират» дал трещину. Святослав оказал содействие одному из наиболее авторитетных оппозиционеров – основателю Печерского монастыря Антонию, которого помог вывезти из Киева в Чернигов после того, как «нача гневатися Изяславъ на Антонья за Всеслава»[423]. Процесс ухудшения отношений в «триумвирате», по всей видимости, был достаточно длительным, так как упоминание о последнем совместном мероприятии братьев – перезахоронении останков Бориса и Глеба в Вышегороде, мы находим в ПВЛ под 6580 (1072/73) г., а также в памятниках Борисоглебского цикла – «Чтении» Нестора и «Сказании чудес». По свидетельству всех источников, инициатива в организации мероприятия 1072 г. принадлежала Изяславу, выступившему строителем новой церкви, куда были перенесены останки князей. Возможно, организацией этого мероприятия Изяслав пытался спасти идею «одиначьства» княжеской семьи, на чем акцентирует внимание и составитель летописной статьи 1072 г. Однако усилия киевского князя оказались тщетны.

По свидетельству ПВЛ, развязка наступила весной 6581 (1073) г.: «Въздвиже дьяволъ котору въ братьи сеи, Ярославичихъ, бывши распри межи ими, быста съ собе Святославъ со Всеволодомь на Изяслава; изиде Изяславъ ис Кыева, Святослав же и Всеволодъ внидоста в Кыевъ месяца марта 22. И седоста на столе на Берестовомь, преступивше заповедь отню. Святослав же бе начало выгнанью братню, желая болшеи власти. Всеволода бо прелсти глаголя, яко „Изяславъ сватится со Всеславомъ мысля на наю; да аще его не [вариве] имать на прогнатье“. И тако взостри Всеволода на Изяслава. Изяслав же иде в Ляхы со именьем многым, глаголя яко „симь налезу вои“; еже все взяша ляхове у него, показавше ему путь от себе, а Святославъ седе Кыеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отню, паче же Божью. Велии бо есть грех преступающе заповедь отца своего, ибо исперва преступиша сынове Хамови на землю Сифову и по 400 лет отмьщенье прияша от Бога; от племене бо Сифова суть евреи, [и]же избивше Хананеиско племя, всприаша свои жребии и свою землю, пакы преступи Исавъ заповедь отца своего и прия убииство. Не добро бо есть преступати предела чюжего»[424].

Выше мы отмечали, что сюжет статьи 1073 г. подвергся искусственному «осложнению». Причиной этого могла послужить тенденция к дискредитации поступка Святослава Ярославича. Ссылка летописца на «заповедь отню», отсылает к «ряду» Ярослава в летописной статье 1054 г., что, в соответствии с гипотезой Л.В. Черепнина, позволяет приурочить редактирование статьи 1073 г. ко времени создания «Начального свода». Следует отметить, что предложенные к настоящему моменту реконструкции первоначального ее текста нельзя признать удовлетворительными, вследствие либо «избыточности»[425], либо «экономности» текста[426]. Можно обратить внимание на то, что в НІЛМ текст представлен здесь с теми же «осложнениями», что и в ПВЛ, но начало его имеет иную грамматико-синтаксическую структуру: «Въздвиже дьяволъ котору въ братьи; а сии Ярославици бывши междю собою в распре велици: Святославъ со Всеволодомъ на Изяслава…»[427] Судя по ней, первая часть фразы «Въздвиже дьяволъ котору въ братьи.» относится как раз к дополнениям, а ее продолжение «…Ярославици бывши междю собою в распре велици» отражает первоначальный текст, сообщавший о вокняжении Святослава и Всеволода на Берестовом и уходе Изяслава в «Ляхы». Элементы текста, осуждающие Святослава, могли появиться в результате корреляции статей 1054 и 1073 гг. в «Начальном своде», где вследствие одного из таких «квалифицирующих» дополнений – «.а Святославъ седе Кыеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отню, паче же Божью» – окончание первоначального текста, которое должно было следовать за словами «еже все взяша ляхове у него, показавше ему путь от себе» и, по сути дела, являлось логически связанным со статьей 1072 г. («а митрополиту Георгию сущю тогда в Гречьской земли, а Святославу в Кыеве седящу»), оказалось отделено от основного текста рассуждением о том, что «не добро бо есть преступати предела чюжего», и сообщением о закладке церкви в Печерском монастыре.

Таким образом, реконструкция событий может быть представлена следующим образом: на рубеже 6580–6581 (в конце 1072 – начале 1073) гг. отношения между Ярославичами ухудшались из-за каких-то конфликтов («распрей»), вследствие чего черниговский князь составил коалицию с переяславским. Составитель «Начального свода» попытался объяснить это тем, что Святослав «бе начало выгнанью братню, желая болшеи власти». На принадлежность этого фрагмента именно ему указывает антитеза во второй части статьи 1078 г., которая создает параллель к тексту статьи 1073 г.: «по истине, аще что створилъ (Изяслав. – Д. Б.) есть всветесемь, етеро согрешенье отдасться ему, занеже положи главу свою за брата своего, не желая болшее волости, ни именья хотя болша, но [за] братню обиду»[428]. Этому же летописцу принадлежало свидетельство о переговорах Изяслава с Всеславом, которые, как полагают многие исследователи, могли привести к созданию политического союза[429]. По Л.В. Алексееву, этот союз мог быть скреплен династическим альянсом, слухи о котором, согласно НІЛМ и ПВЛ, послужили причиной выступления младших Ярославичей: как полагает исследователь, речь могла идти о проекте брака между сыном Всеслава Глебом (впоследствии – князь Минский) и дочерью Ярополка Изяславича, которая, по свидетельству Ипатьевской летописи, скончалась 3 января 1158 г. (ультрамартовского 6666 г., по Н.Г. Бережкову) в возрасте 84 лет, пережив своего супруга на 40 лет[430]. По мнению А.В. Назаренко, это могла быть дочь Ярополка и Кунигунды Орламюндской, брак с которой был заключен примерно в 1071–1072 гг. Правда, исходя из соотношения возраста и вдовства дочери Ярополка, указанного в Ипатьевской летописи, исследователь полагает, что она могла родиться между 2 января 1074 и 3 января 1075 г. (т. е. уже во время пребывания ее отца в Европе) и умерла на 84-м году жизни и на 40-м году вдовства[431]. Таким образом, возникает противоречие с гипотезой Л.В. Алексеева.

По нашему мнению, в решении этой проблемы возможны два варианта. С одной стороны, можно предположить, что к моменту смерти княгине исполнилось полных 84 года, что позволяет отнести дату ее рождения к периоду между 2 января 1073 и 3 января 1074 г., делая правдоподобной летописную информацию о переговорах, посвященных возможному заключению династического брака между княжескими линиями Киева и Полоцка ранней весной 1073 г., – тем более что гипотетическая дата брака Ярополка и Кунигунды, предложенная А.В. Назаренко, не противоречит этому предположению. С другой стороны, фиксация свидетельства о переговорах не в первичном, а во вторичном слое текста статьи 1073 г. позволяет вслед за скептически настроенными исследователями не вполне доверять этому свидетельству[432], полагая, что это могла быть фикция, внесенная в летопись «задним числом». Фиксировать такую подробность, как переговоры о династическом браке, в летописи было актуально лишь в том случае, если предполагаемый брак, в конце концов, состоялся, что могло произойти ближе к концу XI столетия. Поэтому не стоит исключать, что представления о династическом альянсе потомства Изяслава и Всеслава могли быть перенесены летописцем на 1070-е гг., тем более что это обстоятельство позволяло снять ответственность за участие в перевороте 1073 г. с Всеволода Ярославича, который с конца 1070-х гг. находился в состоянии войны с Всеславом[433]. Попробуем разобраться в том, насколько подобная экстраполяция событий могла быть обоснованной.

С геополитической точки зрения союз между Киевом и Полоцком, если он действительно подготавливался в 1072–1073 гг., мог отвечать как потребностям Изяслава (если он стремился вернуть контроль над Новгородом), так и потребностям Всеслава (имевшего собственные интересы в новгородских землях). Подобное сближение вполне могло быть воспринято Святославом Ярославичем как потенциальная угроза выгодному для него балансу сил, сложившемуся в 1068–1069 гг., следствием чего могло стать соглашение с Всеволодом, под управление которого в 1069 г., по всей видимости, перешла Волынь. Несомненно, на руку мятежным князьям сыграло и отсутствие в Киеве митрополита Георгия, отправившегося в Византию. В отличие от сентябрьской «революции» 1068 г. переворот 1073 г. не был спонтанным: очевидно, Изяслав заранее знал о наступлении братьев, так как предпочел оставить Киев. Хотя вопрос об участии в событиях 1073 г. городского населения обсуждался исследователями[434], источники не дают основания для того, чтобы определить позицию «кыян», поэтому утверждать можно только то, что Изяслав не рассчитывал на поддержку горожан, поскольку не скрывал своего намерения обратиться за помощью к Болеславу II – его действия можно квалифицировать как стратегическое отступление, которое затянулось из-за непредвиденных обстоятельств.

По всей видимости, Святослав и Всеволод заняли город 22 марта 1073 г., после того как его оставил Изяслав, и «седоста на столе на Берестовомь». Как полагает А.П. Толочко, со времени Владимира Святославича тронное место киевских князей находилось в этой загородной резиденции[435]. Д.М. Котышев предполагает, что речь идет о совместной интронизации Святослава и Всеволода и распределении между ними прерогатив киевского князя[436]. По мнению М.Б. Свердлова, во время переговоров в Берестове братья решили, что в Киеве будет править Святослав, поскольку традиции соправительства еще не сложилось (ср. с аналогичными соображениями В.Я. Петрухина о неделимости киевского стола)[437]. Действительно, совместное владение киевским столом появляется лишь в политической практике середины XII в., когда «дуумвират» Вячеслава Владимировича с Изяславом и Ростиславом Мстиславичами (1151–1155 гг.), отвечающий сложившимся представлениям о «старейшинстве», позволяет противостоять притязанием на киевский стол Юрия Долгорукого в рамках своеобразного политико-генеалогического компромисса между представителями двух поколений[438]. В 1073 г. для подобного компромисса не было оснований; к тому же нельзя исключать, что Святослав и Всеволод могли добиваться не изгнания Изяслава, а разрыва его отношений с Всеславом Полоцким, как гарантии сохранения политической стабильности.

Уход Изяслава из Киева мог побудить Святослава и Всеволода создать «дуумвират» (это определение коалиции Ярославичей восходит к М.С. Грушевскому и В.Г. Ляскоронскому)[439], оформленный совместной интронизацией в Берестове, который взял на себя функции временного управления Киевом. Когда же достичь компромисса с Изяславом не удалось, братья приняли меры по его насильственному удалению, о чем в «Житии» Феодосия Печерского пишет Нестор: «.Бысть въ то время съмятение некако от вьселукавааго врага въ трьхъ кънязьхъ, братии сущемъ по плъти, якоже дъвема брань сътворити на единого старейшааго си брата, христолюбьца, иже поистине боголюбьця Изяслава. То же тако тъ прогънанъ бысть от града стольнааго, и онема, пришьдъшема въ градъ тъ, посылаета же по блаженааго отьца нашего Феодосия, бедяща того прити къ тема на обедъ и причетатися неправьдьнемь томь съвете. То же, иже бе испълъненъ Духа Святаго, преподобьный же Феодосий разумевь, еже неправьдьно суще изгънание, еже о христолюбьци, глаголеть посъланому, яко „не имамъ ити на тряпезу Вельзавелину и причаститися брашьна того, испълнь суща кръви и убийства". И ина же многа укоризьна глаголавъ, отпусти того, рекый, яко да възвестиши вься си посълавъшимъ тя.

Нъ обаче она, аще и слышаста си, нъ не възмогоста прогневатися на нь, видяста бо правьдьна суща человека Божия, ни пакы же послушаста того, нъ устрьмистася на прогънание брата своего, иже от вьсея тоя области отъгънаста того, и тако възвратистася въспять. И единому седъшю на столе томь брата и отьца своего, другому же възвративъшюся въ область свою»[440].

Этот рассказ Нестора, как и его агиографические труды в целом, выдержан в духе идеи о приоритете «старейшинства», что позволяет ему осудить инициаторов переворота 1073 г. устами такого религиозного авторитета, как Феодосий Печерский. Тем не менее из этого текста мы можем узнать о том, что, оставив Киев, Изяслав не сразу покинул Русь. По всей видимости, он двинулся к польской границе через Туровскую землю и во время этой поездки собрал «много имения» – имущества, с помощью которого позднее попытался заручиться поддержкой поляков, – поэтому не исключено, что для его изгнания из Руси могли потребоваться дополнительные меры со стороны Святослава и Всеволода. После этого установленный в Берестове режим временного «двоевластия» завершился и в Киеве сел Святослав. Трудно сказать, какие договоренности существовали между младшими Ярославичами на этот счет, но вряд ли при замещении киевского стола князья, только что прогнавшие «брата старейшего», руководствовались только принципом старшинства. Скорее всего, Святослав занял место Изяслава по праву сильнейшего, а так как прецедента пребывания двух правящих братьев-князей в одном городе (= на одном столе) не существовало, исследователи предполагают, что Всеволод за свое участие в перевороте 1073 г. мог получить от Святослава определенную территориальную компенсацию.

Вопрос о сущности этой компенсации является предметом споров. В.Н. Татищев во второй редакции «Истории Российской» утверждал, что Святослав уступил Всеволоду черниговскую волость, а место Всеволода в Переяславле занял переведенный из Новгорода Глеб, которого сменил на новгородском столе брат Давид. В различных модификациях эта гипотеза получила развитие у его последователей, начиная с С.М. Соловьева[441], некоторые из которых рассматривали ее как доказательство принципа «лествичного восхождения». Сторонники альтернативной гипотезы, восходящей к Н.М. Карамзину[442], предполагают, что черниговский стол остался за Святославом. С источниковедческой точки зрения ситуация такова: ПВЛ, сообщая в конце статьи 1073 г. о том, что Святослав вокняжился в Киеве, ничего не говорит о судьбе черниговского стола; процитированный выше фрагмент «Жития» Феодосия свидетельствует, что после мартовских событий 1073 г. Всеволод вернулся в «область свою», т. е. в Переяславль. В «Киево-Печерском патерике» сообщается, что вскоре после вокняжения Святослава в Киеве Всеволод посетил Печерский монастырь, приехав вместе со своим сыном Владимиром Мономахом из Переяславля[443]. В пользу того, что Всеволод Ярославич остался на княжении в том городе, который был получен им от отца, говорит и летописная статья 1093 г., где в некрологе почившему князю говорится, что он княжил в Чернигове «лето» (имеется в виду 1077–1078 гг.)[444]. Нет никаких данных для того, чтобы предполагать замену в Новгороде Глеба Святославича, якобы перешедшего в Переяславль, Давидом Святославичем, который, согласно списку «А се князи Великого Новагорода», занял новгородский стол лишь в середине 1090-х гг.[445] Таким образом, ни один из элементов гипотезы, предложенной В.Н. Татищевым, не только не подкреплен какими-либо документальными фактами, но и противоречит свидетельствам остальных источников. Если Святослав, как утверждал составитель «Начального свода», желал «большей власти» (вне зависимости от того, подразумевать ли под этим определением расширение полномочий или территорию большего по размерам княжества), вряд ли он уступил Всеволоду Чернигов, так как после смерти был погребен именно в этом городе. Все это свидетельствует в пользу того, что в 1073–1076 гг. существовала «уния» киевского и черниговского столов, воплотившаяся в лице Святослава, который, по всей видимости, продолжал управлять старой столицей через посадника; в таком положении Чернигов оставался до тех пор, пока 4 мая 1078 г. в нем на 8 дней не вокняжился сын смоленского князя Борис Вячеславич[446]. Но в таком случае с еще большей остротой возникает вопрос о том, какую выгоду от своего участия в перевороте 1073 г. мог получить Всеволод?

Диапазон гипотез, затрагивающих эту тему, достаточно широк – в различных комбинациях он включает в себя те городские центры, которые упоминает в своем «Поучении» Владимир Мономах (Смоленск, Владимир-Волынский, Туров)[447]. Решение этого вопроса зависит от того, какой конкретный смысл мы вкладываем в слова Мономаха о его походах к этим городам, которые упоминаются в следующем контексте: «Первое к Ростову идохъ, сквозе вятиче, посла мя отець, а самъ иде Курьску; и пакы 2-е к Смолиньску со Ставкомь с Гордятичемъ, той пакы и отъиде к Берестию со Изяславомь, а мене посла Смолиньску, то и-Смолиньска идохъ Володимерю»[448]. Прежде всего отметим, что в данном случае речь идет преимущественно о походах автора к тем или иным населенным пунктам, однако нельзя точно сказать, выполнял он там какие-то административные функции или только использовал их в качестве временных военных баз. Судя по тексту, первый поход Мономах по приказу своего отца совершает к Ростову, а второй – к Смоленску, – вместе со Ставком Гордятичем, который затем отправляется в Берестье к Изяславу Ярославичу. Еще И.М. Ивакин писал, что Ставко следует считать приближенным Всеволода, посланным на помощь Изяславу, а дополнительные аргументы в пользу этой гипотезы привел А.А. Гиппиус, текстологически обосновавший предположение о том, что руководителем передвижений Мономаха был Всеволод, который из Курска отправился к Берестью на встречу с Изяславом, а сына послал к Смоленску (тогда как имя Ставко Гордятича по каким-то причинам было внесено в «Поучение» позже)[449]. При любой интерпретации данного фрагмента этот факт может быть отнесен только к событиям 1068, а не 1073 гг., в которых Всеволод выступил против Изяслава, а также может свидетельствовать в пользу того, что в этих мероприятиях Мономах находился в положении «младшего» князя, выполнявшего распоряжения «старших», что согласуется с его возрастом в 1068 г., когда ему было 15–16 лет. В таком возрасте был посажен на новгородский стол его дядя Владимир Ярославич (1036 г.), в том же возрасте первые административные функции были возложены на Владимира Мономаха, который далее пишет: «Тое же зимы тое посласта Берестию брата на головне, иде бяху пожгли, той ту блюдъ городъ тихъ»[450]. В интерпретации этого фрагмента существуют расхождения из-за предложенной И.М. Ивакиным конъектуры, подразумевающей сожжение Берестья польскими войсками в 1074 г. (по хронологической реконструкции Погодина – Линниченко)[451], которую А.А. Гиппиус считает излишней, предполагая (в рамках хронологической реконструкции Соловьева – Кучкина), что пожар в Берестье устроили Изяслав и Всеволод, в ответ на выступления жителей города, предпринятые под влиянием киевского восстания 1068 г.[452]

Выше мы привели один из аргументов в пользу того, что события, упомянутые Мономахом в «Поучении», могли иметь место в 1068 г. Теперь, исходя из этого, попытаемся найти геополитический смысл в географии его передвижений. Предположим, что первый поход к Ростову мог быть вызван необходимостью сбора войск на периферии владений Всеволода (что в условиях военно-политического кризиса осенью 1068 г. было отнюдь не лишним). В таком случае второй поход Мономаха – к Смоленску – мог быть обусловлен необходимостью защиты города от пришедшего к власти в Киеве Всеслава, который мог использовать свое положение для усиления Полоцка и попытаться установить контроль над Смоленском или прилегающими к нему территориями. Данное предположение согласуется не только с тем, что перед Мономахом в конце 1068 г. была поставлена задача во что бы то ни стало обеспечить безопасность Смоленска, но и с тем, что в 1078 г., когда полоцкий князь разворачивает наступление в смоленском направлении, оборона Смоленска снова возлагается на Мономаха. Из «Поучения» мы знаем, что Всеволод действовал против Полоцка заодно с Изяславом во время кампании 1077–1078 гг., поэтому нельзя исключать, что подобная ситуация могла иметь место и десятилетием раньше, т. е. в конце 1068 г., когда после освобождения Всеслава оба князя были вынуждены вместе бежать из Киева.

Обеспечив безопасность Смоленска, Мономах идет во Владимир-Волынский, откуда по распоряжению «братьи» отправляется «блюсти» пострадавшее от пожара и мятежа Берестье. До недавнего времени исследователи подразумевали под «братьей» Всеволода и Святослава, тогда как А.А. Гиппиус предпринял попытку доказать, что речь идет о Всеволоде и Изяславе. Данная гипотеза с текстологической точки зрения особых возражений не вызывает. Труднее согласиться с другим предположением исследователя, согласно которому «братья Ярославичи» сожгли Берестье, восставшее вслед за Киевом, а затем поручили Мономаху наводить порядок на «пожарище». Вряд ли стоит связывать восстание в приграничном Берестье с сентябрьским восстанием в Киеве хотя бы потому, что Берестью, в отличие от Киева, не угрожал внешний враг (что, между прочим, признает и сам А.А. Гиппиус, стремясь продемонстрировать избыточность конъектуры И.М. Ивакина). Но что же в таком случае могло спровоцировать беспорядки в Берестье, в результате которых город сгорел?

Нам представляется, что причиной их могли стать конфликты местных жителей с княжеским окружением (возможно, с войском Всеволода), урегулирование которых было возложено на Владимира Мономаха. На Пасху 1069 г. Мономах посетил своего отца в Переяславле, вероятно, с отчетом об умиротворении вверенного ему города, после чего отправился во Владимир-Волынский ввиду приближения к русским границам Изяслава Ярославича с польскими войсками, и заключил в Сутейске мир с «ляхы», под которым, вероятно, следует понимать условия пребывания польского войска на Руси. Не исключено, что именно Мономах передал Изяславу условия капитуляции Киева, озвученные по ПВЛ Святославом и Всеволодом[453]. В таком случае возвращение Мономаха «на лето» из Сутейска во Владимир надо понимать в том смысле, что по «Сутейскому пакту» этот город был передан под его управление Изяславом.

По всей видимости, изначально Мономах действовал не только в интересах своего отца Всеволода, но и в интересах Изяслава. После возвращения Изяслава на Русь в 1069 г. Владимир-Волынский, где и вокняжился Мономах, мог перейти под контроль Всеволода, так же как Новгород, где княжил его двоюродный брат Глеб, перешел под контроль Святослава. При таком развитии событий Мономах должен был бы княжить на Волыни до тех пор, пока в 1075 г. Святослав не отправил его «в Ляхы». По возвращении он остается на западе Руси, в Турове, и появляется в Смоленске лишь после смерти Святослава, т. е. в начале 1077 г., но еще до возвращения на Русь Изяслава. Поэтому нельзя исключать, что Смоленск мог попасть под контроль Всеволода в период его первого киевского княжения. Это могло быть обусловлено следующими факторами: во-первых, отсутствием братьев-соправителей на Руси; во-вторых, новым обострением отношений с полоцким князем, из-за которого Владимир Мономах в юго-западные земли больше не вернулся; вместо него туда, по всей видимости, был направлен Олег Святославич, остававшийся во Владимире-Волынском до начала 1078 г.[454]

В историографии неоднократно высказывалось предположение о том, что Владимир-Волынский Олег получил от своего отца Святослава[455], которое в ряде случаев мотивировалось необходимостью контроля за действиями Изяслава. Против такого представления надо высказать ряд возражений. Во-первых, как следует из реконструируемой хронологии «Поучения», Мономах княжил на Волыни по меньшей мере до 1075 г. В это время Изяслав находился у Генриха IV, а не у Болеслава II, с которым Святослав сумел установить союзнические отношения. Следовательно, гипотеза о стремлении Святослава к установлению контроля над польской границей в связи с возможным выступлением Болеслава II в поддержку Изяслава отпадает. Во-вторых, если ситуация на западных рубежах была относительно стабильной, не ясен смысл вывода Турова из-под управления Киева посредством передачи его Мономаху и, наоборот, установление киевского управления на Волыни через посредство Олега Святославича. Поэтому, с одной стороны, представляется возможным согласиться с точкой зрения А.В. Назаренко, согласно которой в 1076 г. Мономах объединил в своих руках Владимир и Туров[456], с другой стороны – с мнением М.С. Грушевского, допускавшего, что Олег Святославич получил Владимир в 1077 г. от Всеволода Ярославича[457]. Однако трудно сказать, получил ли Олег только один Владимир, или в придачу ему был дан еще и Туров, из которого Мономах в том же 1077 г. ушел в Смоленск, где ему была поручена борьба с Всеславом Полоцким.

Подводя итог рассмотрению этого вопроса, можно предполагать следующее: если совместные действия Святослава и Всеволода в 1073 г. предусматривали предоставление черниговским князем переяславскому какой-либо территориальной компенсации, то эта компенсация могла выражаться в передаче Всеволоду около 1075 г. Туровской земли, ранее принадлежавшей Изяславу, которая была объединена с Волынской землей, находившейся под управлением Владимира Мономаха с 1069 г. Но даже если Святослав уступил при этом Всеволоду и какую-то часть Черниговской волости в обмен на часть Ростовской земли (например, Белоозеро), политические возможности переяславского князя все равно являлись куда более скромными по сравнению с возможностями его брата, под контролем которого, помимо Киева и Чернигова, находились Новгород и Тмутаракань. Не случайно в составленном по его приказу «Изборнике» Святослав именуется «великим в князьях»[458].

Следует отметить, что далеко не все древнерусские интеллектуалы относились к Святославу Ярославичу также позитивно, как составитель «Изборника». В «Житии» Феодосия утверждается, что после изгнания Изяслава настоятель Печерского монастыря начал обличать Святослава «яко неправьдьно сътворивъша и не по закону седъша на столе томь, и яко отьця си и брата старейшаго прогьнавъша» и «овъгда епистолия пиша, посылааше тому, овъгда же вельможамъ его, приходящемъ къ нему, обличааше того о неправьдьнемь прогънании брата, веля темъ поведати тому». Видя, что его обличения не действуют, Феодосий, по словам Нестора, «въписа къ нему епистолию велику зело, обличаяя того и глаголя: „Глас кръве брата твоего въпиеть на тя къ Богу, яко Авелева на Каина“. И инехъ многыихъ древьниихъ гонитель, и убойникъ, и братоненавидьникъ приводя, и притъчами тому вься еже о немь указавъ и тако въписавъ, посъла». Как пишет далее агиограф, Святослав, «прочьте епистолию ту, разгневася зело, и яко львъ рикнувъ на правьдьнааго, и удари тою о землю».

Учитывая такие факторы, как специфика памятника и время его создания, совпавшее с внедрением в политическую практику идеи «старейшинства», говорить о достоверности описанных событий достаточно трудно, но, даже если предположить, что Нестор ничего не преувеличивал и отношения между Святославом и Феодосием развивались именно так, как описано в «Житии», нельзя не обратить внимание на то, что критика со стороны печерского игумена нисколько не повлияла на позицию князя, равно как и то обстоятельство, что во время богослужений Феодосий велел поминать Изяслава в качестве «стольного князя» и лишь по настоянию братии, тревожившейся за судьбу настоятеля, велел поминать Святослава после Изяслава[459]. Согласно наблюдениям М.Х. Алешковского, аналогичная идея о том, что «меньшии» должны покоряться «старейшим», созвучная идеологическому содержанию «ряда» Ярослава, присутствует в рассказе ПВЛ о смерти Феодосия под 6582 (1074) г., который приписывается составителю «Начального свода»[460]. В то же время, по словам Нестора, Святослав Ярославич не принял во внимание увещевания Феодосия, хотя и относился к нему с уважением. Как нам представляется, причина этого заключается в том, что концепт приоритета «старейшинства», развиваемый Феодосием, являлся новацией, еще не вошедшей в широкую политическую практику: быть может, именно поэтому настойчиво продвигаемые идеи печерского игумена не были поняты князем Святославом и вызывали его раздражение; данное обстоятельство косвенно свидетельствует о том, что в 1070-х гг. идея почитания старшего брата «в отца место» не являлась основополагающей в отношениях между князьями. Выше мы говорили, что в первоначальном тексте статьи 1078 г. не приводил данного аргумента в переговорах с Всеволодом и вернувшийся из изгнания Изяслав. Поэтому распространиться подобные идеи могли не раньше, чем началась работа над составлением «Начального свода», что соответствовало и политической обстановке того периода. Стало быть, есть основания полагать, что формирование доктрины о приоритете «старейшинства» началось только после династической коллизии 1073 г. и в широкое употребление она вошла не раньше рубежа XI–XII вв.

Помимо оппозиционных настроений, возникших в недрах Печерского монастыря, Святослав Ярославич был вынужден решать внешнеполитические проблемы, вызванные династическим конфликтом 1073 г. С дипломатической точки зрения конфликт приобрел межгосударственный характер после того, как покинувший Русь Изяслав обратился за помощью к Болеславу II, а после того как поляки «показавше ему путь от себе», – к его политическому противнику Генриху IV. По всей видимости, в Польше у Изяслава отобрали далеко не все имущество, потому что, как рассказывает хронист Ламперт Герсфельдский, в начале 1075 г. к германскому королю в Майнц явился «король Руси по имени Димитрий (крестильное имя Изяслава. – Д. Б.), привез ему неисчислимые сокровища – золотые и серебряные сосуды и чрезвычайно дорогие одежды – и просил помощи против своего брата, который силою изгнал его из королевства и сам, как свирепый тиран, завладел королевской властью. Для переговоров с тем о беззаконии, которое он совершил в отношении брата, и для того, чтобы убедить его впредь оставить незаконно захваченную власть, иначе ему вскоре придется испытать на себе власть и силу Германского королевства, король немедленно отправил Бурхарда, настоятеля Трирской церкви. Бурхард потому представлялся подходящим для такого посольства, что тот, к кому посылали, был женат на его сестре, да и сам Бурхард по этой причине настоятельнейшими просьбами добивался от короля пока не предпринимать в отношении того никакого более сурового решения»[461].

Информация о пребывании на Руси немецкого посольства сохранилась и в ПВЛ под 6583 (1075) г., где упоминается о том, что «придоша сли из немець къ Святославу», а тот, пишет далее летописец, стал хвалиться перед ними своим богатством, однако, увидев «бещисленое множь – ство» золота, серебра и паволоков, послы решили, что воины («мужи») лучше богатства, ибо они способны добыть богатства еще больше. В заключение автор проводит параллель между Святославом и иудейским царем Иезекией, который также похвалялся перед послами ассирийского царя, но после его смерти «все именье расыпася разно»[462]. Эта статья, как заметил еще С.М. Соловьев, создает своеобразную параллель рассказу о взаимоотношениях с дружиной князя Владимира под 996 г.[463] Появление рассказа о переговорах Святослава с немецкими послами связывалось с продолжением «свода Никона», написанным около 1078 г.[464], однако репрезентация переговоров 1075 г. в столь тенденциозной идеологической обработке характерна скорее для составителя «Начального свода». Следует обратить внимание на то, что факт прибытия посольства Генриха IV использован для критики в адрес Святослава, тогда как о цели посольства летописец умалчивает, хотя она, несомненно, имела отношение к междукняжескому конфликту (как полагал еще В.Н. Татищев)[465], что вряд ли было возможно в том случае, если бы весь текст статьи принадлежал современнику события[466]. Возможно, что изначально на этом месте читалось краткое и идеологически нейтральное сообщение о прибытии в Киев немецких послов. Наличие исторической достоверности в летописном рассказе косвенно подтверждает Ламперт Герсфельдский, рассказывающий о том, что Бурхард в том же 1075 г. привез королю Генриху из Руси «столько золота, серебра и драгоценных камней, что и не припомнить, чтобы такое множество когда-либо прежде разом привозилось в Германское королевство» и что «такой ценой король Руси хотел купить одно – чтобы король не оказывал против него помощи его брату, изгнанному им из королевства, – хотя, добавляет хронист, – он вполне мог получить это и даром, ибо [Генрих], занятый внутренними домашними войнами, не имел возможности вести войны с народами столь далекими»[467].

Изяслав Ярославич стремился заручиться не только поддержкой немецкого короля, но и римского папы Григория VII, для чего в Рим был отправлен его сын Ярополк. Результатом этой поездки стали два папских послания, одно из которых, адресованное Изяславу-Димитрию и его супруге (17 апреля 1075 г.), предполагало пожалование ему «названного королевства» (т. е. Русской земли) «апостольской властью», а другое было направлено польскому князю Болеславу II (20 апреля 1075 г.) с требованием вернуть отнятые у Изяслава деньги[468]. Тем временем Болеслав II вошел в соглашение со Святославом Ярославичем[469], вследствие чего русские дружины под командованием Олега Святославича и Владимира Мономаха в 1075 г. совершили поход в Чехию[470], направленный против враждебного Польше чешского князя Вратислава II («Посла мя Святославъ в Ляхы, ходивъ за Глоговы, до Чешьскаго леса, ходивъ в земли ихъ 4 месяци», – писал в «Поучении» Мономах)[471]. Таким образом, Святославу удалось найти общий язык с польским князем и германским королем иизбежать внешнеполитических осложнений, которые могли явиться следствием династической коллизии 1073 г. После смерти в 1074 г. Феодосия и ухода в Тмутаракань другого печерского авторитета, осуждавшего княжеские распри, «великого Никона», положение князя должно было упрочиться, но 27 декабря 1076 г. Святослав Ярославич скончался в результате «резанья желве». Смерть Святослава открыла возможность занять киевский стол для Всеволода Ярославича, интронизация которого состоялась 1 января 1077 г. и, одновременно, сделала перспективной для Болеслава II поддержку Изяслава. По всей видимости, Всеволод сначала планировал сопротивляться брату, двинувшемуся на Русь с поляками, и сам выступил с войском на Волынь, очевидно, находившуюся в то время под управлением Олега Святославича, но отношения между братьями удалось уладить мирным путем – 15 июля 1077 г. в Киеве вновь вокняжился Изяслав. О подробностях достигнутого соглашения источники умалчивают, но акт 1077 г. может рассматриваться как прецедент, на основе которого несколько позже оформилось представление о приоритете «брата старейшего», развившееся на базе идей, которые могли быть выработаны в Печерском монастыре в 1073–1074 гг.[472] Возможно, именно эти идеи в конечном счете оказали воздействие на решение Всеволода Ярославича отказаться от киевского стола и отправиться на княжение в Чернигов. По крайней мере, нельзя исключать того, что Всеволод был с ними знаком, так как посещал Печерский монастырь, будучи переяславским князем и, по свидетельству летописца, составившего княжеский некролог под 1093 г., был подвержен посторонним влияниям. Судя по ПВЛ, созданному печерскими интеллектуалами стереотипу «идеального правителя» в наибольшей степени соответствовали Всеволод Ярославич и его сын Владимир Мономах. Хотя в действительности позиция, занятая ими в междукняжеских коллизиях, была неоднозначной, это не помешало монастырским книжникам постепенно внедрять в политическую жизнь Руси идею о приоритете «старейшинства» в отношениях между братьями, позднее освятив ее, с одной стороны, авторитетом Ярослава I, а с другой – авторитетом Бориса и Глеба, которые представлены выразителями этой идеи в памятниках Борисоглебского цикла.

Ответив на вопрос о том, почему упоминания о приоритете «старейшинства» присутствуют только во вторичных слоях текста ПВЛ и почему эта идея широко пропагандируется в памятниках печерской агиографии, которая после 1073 г. преследовала своей целью создать определенную модель отношений внутри княжеского рода, перейдем к выяснению обстоятельств, в которых происходило развитие этой концепции, осложнявшееся борьбой между представителями разных поколений княжеского рода – «старшими» и «младшими» князьями.

«Двойные стандарты» отчинного принципа наследования волостей

Вокняжение Изяслава Ярославича в Киеве 15 июля 1077 г. привело к очередному перераспределению волостей. К моменту его возвращения из Польши Новгород, Тмутаракань, Владимир-Волынский находились в руках Глеба, Романа и Олега Святославичей – сохранение за ними этих столов в рамках политической системы, сложившейся в 1068–1069 гг., вряд ли было для Изяслава приемлемым. Учитывая тот факт, что после компромисса, достигнутого летом 1077 г. на Волыни, власть над Черниговом, Переяславлем и Смоленском осталась в руках Всеволода Ярославича и его сына Владимира Мономаха, Изяслав должен был предпринять какие-то решительные меры для того, чтобы изменить геополитическую ситуацию, вернув себе контроль над частью стольных городов – в противном случае его власть в качестве киевского князя стала бы эфемерной. И такие меры последовали: Изяслав Ярославич нанес удар по сыновьям своего брата Святослава, к которым его предшественник Всеволод относился лояльно. Согласно «Поучению», весной 1077 г. Владимир Мономах ходил на помощь Глебу Святославичу. Возможно, этот поход был предпринят в связи с новым обострением конфликта с Всеславом из-за пограничных областей[473]. Мономах также пишет, что он ходил на Полоцк с отцом (летом 1077 г., вероятно, уже после «Волынского компромисса»), а зимой того же года повторил поход и сжег город вместе со своим двоюродным братом Святополком Изяславичем[474], который затем отправился в Новгород. По всей видимости, примерно в это время Глеба Святославича, по словам составителя статьи «А се князи Великого Новагорода», «выгнашя из града и бежа за Волок и убиша и чюдь»[475]. В данном инциденте можно усматривать первое проявление политической самостоятельности новгородского населения в деле замещения княжеского стола, хотя надо признать, что объективно этот акт отвечал интересам Изяслава Ярославича, которому удалось восстановить контроль над Новгородом, нанеся первый удар по клану Святославичей руками новгородцев[476]. Примерно в это же время из Владимира в Чернигов был «выведен» Олег Святославич, который 10 апреля 1078 г. бежал из Чернигова к своему брату Роману в Тмутаракань[477]. Между тем из «Поучения» следует, что Мономах, придя из Смоленска, дал Олегу и Всеволоду обед на «Красном дворе»[478], который И.М. Ивакин приурочивал к пасхальным торжествам 8–9 апреля 1078 г.[479] Если эта гипотеза верна, есть основания думать, что во время данного обеда состоялись переговоры Олега с Всеволодом и его сыном Владимиром. Как бы то ни было, после этого обеда он почти на два десятилетия становится князем-«изгоем», противостоящим Всеволоду и Владимиру, которые в 1078 г. действуют заодно с Изяславом, из чего можно заключить, что попытка Олега найти свое место в новых политических реалиях (если она была предпринята) окончилась неудачей. По всей видимости, к весне 1078 г. юрисдикция Изяслава Ярославича над территориями была восстановлена примерно в том же объеме, в каком она существовала до событий 1068–1069 гг., распространяясь на Новгород, Волынь и Туров[480]. Впрочем, появилось и одно новшество: Изяслав дал статус «стольного града» Вышегороду, посадив там своего сына Ярополка[481]. Этот режим оказался недолговечным из-за вмешательства тех «младших» князей, которые в результате формирования данной политической системы лишились своих волостей и сидели в Тмутаракани, подготавливая вооруженное нападение на Русь.

К тому моменту вооруженные конфликты между представителями разных поколений рода Рюриковичей уже имели прецеденты, но репрезентация их в летописной традиции была различной. Например, конфликт Ярослава с Брячиславом Полоцким в 1021 г., как мы видели выше, описан нейтрально по отношению к его инициатору. Аналогично описание конфликта Святослава Ярославича с Ростиславом Владимировичем из-за Тмутаракани, который вспыхнул в середине 1060-х гг. Летописец пытается продемонстрировать стремление «младшего» князя к предотвращению открытого конфликта со «старшим». В 6572 (1064/65) г. «Бежа Ростиславъ Тмутараканю, сынъ Володимерь, внукъ Ярославль. В 6573 (1065/66) г. Иде Святославъ на Ростислава кь Тмутараканю. Ростиславъ же отступи кроме изъ града, не убоявъся его, но не хотя противу строеви своему оружья взяти (курсив наш. – Д. Б.). Святославъ же, пришедъ Тмутараканю, посади сына своего пакы, Глеба, [и] възвратися опять. Ростиславъ же пришедъ, пакы выгна Глеба, и приде Глебъ къ отцю своему»[482]. Из приведенного фрагмента видно, что политическая воля «старшего» князя в данном случае не является обязательной к исполнению «младшим». В то же время практика второй половины XI в. красноречиво свидетельствует о том, что «старшие» князья становились в «отца место» далеко не для всех племянников – отношение к ним менялось в зависимости от колебаний политической конъюнктуры, что неизбежно приводило к «конфликту поколений». Если в 1060-х гг. подобные эксцессы носили локальный характер, то с формированием «тмутараканского триумвирата» в 1077–1078 гг.[483] они приобрели больший масштаб.

ПВЛ под 1078 г. отмечает: «Приведе Олегъ и Борисъ поганыя на Русьскую землю и поидоста на Всеволода с половци. Всеволодъ же изиде противу има на Съжице, и победиша половци Русь, и мнози убьени быша: ту убьенъ бысть Иванъ Жирославичь и Тукы, Чюдинь братъ, [и] Порей, и ини мнози [месяца августа] въ 25. Олегъ же и Борисъ придоста Чернигову, мняще одолевше, а земле Русьскеи много зло створше…»[484] Всеволод ушел в Киев, а население Чернигова тем временем перешло на сторону «младших» князей. В Киеве между «старшими» князьями состоялись переговоры, в ходе которых Изяслав обещал Всеволоду свою поддержку. По всей видимости, подобная договоренность была предусмотрена при создании «дуумвирата» летом 1077 г. (свидетельством того, что он не являлся историографической фикцией, могут служить упоминавшиеся слова Изяслава, обращенные к Всеволоду: «аще будеть нам причастье в Русскеи земли, то обема»). По мнению А.В. Назаренко, во время переговоров 1078 г. также было достигнуто соглашение, которое устанавливало порядок наследования киевского стола между сыновьями Изяслава и Всеволода и имело целью исключить из числа наследников сыновей Святослава (предположение о возможности такого политического решения впервые было выдвинуто М.П. Погодиным)[485]. Но если исходить из того, что соглашение между Ярославичами являлось политической реальностью, сомнительно, что оно могло появиться в 1078 г., так как в условиях половецкого нашествия на Южную Русь у Изяслава и Всеволода вряд ли была возможность заниматься вопросами наследования столов и целесообразно поддержать альтернативную точку зрения, согласно которой оно могло быть заключено летом 1077 г.[486], когда, собственно, и решалась судьба киевского княжения, тогда как переговоры, состоявшиеся в 1078 г., могли быть лишь его «проверкой на прочность».

Коллективными усилиями соправители «Русской земли» попытались вернуть контроль над Черниговом, однако столкнулись с сопротивлением горожан («И поиде Изяславъ съ Ярополъкомъ, сыномъ своим, и Всеволодъ с Володимеромъ, сыномъ своимъ, и поидоша к Чернигову, и черниговци затворишася в граде. Олег же и Борисъ [не] бяста, черниговцемъ же не отворившимся, приступиша ко граду. Володимеръ же приступи ко вратомъ всточнымъ, от Стрежени, и отя врата, и отвориша градъ околнии, и пожгошаи, людемъ же вбегшим въ дънешнии градъ»)[487]. В историографии этот конфликт не без оснований рассматривался как демонстрация политической самостоятельности черниговской общины[488], хотя, стоит заметить, что первые симптомы сепаратизма в Чернигове появляются уже в мае 1077 г., когда правителем города становится Борис Вячеславич (быть может, живший здесь на положении князя-«изгоя»). Судя по тому, что его княжение оказалось рекордно коротким, нужно думать, что он не пользовался поддержкой местного населения, в отличие от Олега Святославича, за которого сражались черниговцы в сентябре 1078 г. (это предположение подтверждает и летописный текст, в котором имя Олега всегда предшествует имени Бориса). Ярославичам не удалось довести осаду Чернигова до конца из-за приближения дружин Олега и Бориса, сражение с которыми произошло 3 октября 1078 г. на Нежатиной Ниве. По свидетельству ПВЛ, перед битвой Олег предложил заключить мир с дядьями, но Борис отверг это предложение[489]. В последовавшей затем битве погибли Борис и Изяслав, а Олег «в мале дружине» едва успел бежать назад в Тмутаракань.

Смерть Изяслава отдала в руки Всеволода Ярославича «власть русьскую всю», т. е. территорию Среднего Поднепровья, которая оказалась под единоличным контролем нового киевского князя[490], но это было уже не «едино – властие» Ярослава, так как в результате нового перераспределения городских центров Ярополк Изяславич вместо Вышгорода получил Владимир-Волынский и Туров[491], а Владимир Всеволодович был переведен из Смоленска в Чернигов[492], став, по сути дела, соправителем отца в «Русской земле».

Летом 1079 г. на Русь с половцами пришел Роман Святославич, однако Всеволоду удалось заключить с кочевниками мир – половцы увели Романа в степь и убили его. Олег Святославич, судя по летописному рассказу, не участвовал в этом походе и оставался в Тмутаракани, где был схвачен «хазарами» (быть может, представителями хазарской общины города), отправившими его в Царьград, откуда, по свидетельству игумена Даниила, он был выслан на Родос, где провел «два лета и две зимы»[493]. После этого администрацию в Тмутаракани возглавил присланный из Киева посадник Ратибор, что позволяет исследователям предполагать за всеми этими действиями заранее спланированную акцию киевского князя[494]. В любом случае угроза со стороны «младших» князей была временно устранена, но установить прочный контроль за Тмутараканью не удалось. В 6589 (1081/82 мартовском году) здесь обосновались Давид Игоревич и Володарь Ростиславич, которые княжили в Тмутаракани до тех пор, пока в 1083/84 г. не были изгнаны вернувшимся из Византии Олегом Свято – славичем. Давид Игоревич блокировал торговые пути в устье Днепра и в 1084/85 г. вынудил Всеволода уступить ему Дорогобуж, который был центром Погорины, граничившей с Киевской землей[495]. По всей видимости, киевский князь осуществил этот акт за счет волынского князя Ярополка, что, по мнению ряда ученых, привело к конфликту 1085–1086 гг.[496], хотя между ними определенно существовала общность стратегических интересов, на которую указывал М.С. Грушевский, писавший, что Всеволод Ярославич и Ярополк Изяславич удерживали за собою волости, оспариваемые князьями-изгоями[497]. Высказанное Яном Длугошем мнение о том, что причиной конфликта 1085–1086 гг. послужили притязания Ярополка Изяславича на Киев, так как он якобы считал «за великую несправедливость», что «Киевское княжество после смерти его отца Изяслава наследовал его дядя Всеволод»[498], следует считать историографическим казусом, который был некритично воспринят позднейшими исследователями[499], так как, во-первых, в политической практике второй половины XI в. киевский стол передавался от брата к брату, а не от отца к сыну; во-вторых, согласно формировавшимся в это время представлениям о приоритете «старейшинства», Ярополк в любом случае должен был стать преемником Всеволода и вряд ли стал бы добиваться киевского стола силой. Кроме того, информация о военно-политических контактах Ярополка с сыном Всеволода Владимиром Мономахом, сохранившаяся в «Поучении» и ПВЛ, свидетельствует об их тесном сотрудничестве в первой половине 1080-х гг.

Таблица 6

ПВЛ по Лаврентьевскому списку

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 205–206).

1. 6592 (1084/85) г. Приходи Ярополкъ ко Всеволоду на Великъ день. В се же время выбегоста Ростиславича 2 от Ярополка. И пришедша прогнаста Ярополка. И посла Всево[ло]дъ Володимера, сына своего, и выгна Ростиславича, и посади Ярополка Володимери. В се же лето Давыд зая грькы в Олешьи и зая у них именье. Всеволодъ же, пославъ, приведе и́, и вда ему Дорогобужь.

2. 6593 (1085/86) г. Ярополкъ же хотяше итина Всеволода, послушавъ злых светникъ. Се уведа Всеволодъ, посла противу ему сына своего Володимера. Ярополкъ же, оставивъ матерь свою и дружину Лучьске, бежа в Ляхы. Володимеру же пришедшю Лучьску, и вдашася лучане. Володимеръ же посади Давыда Володимери въ Ярополка место, а матерь Ярополчю и жену его и дружину его приведе Кыеву, и именье вземъ его.

3. 6594 (1086/87) г. Приде Ярополкъ из Ляховъ и створи миръ с Володимеромь. И иде Володимеръ вспять Чернигову, Ярополкъ же седе Володимери. И переседев мало днеи, иде Звенигороду, и не дошедшю ему града, и прободенъ бысть от проклятаго Нерадьця, от дьяволя наученья и от злыхъ человекъ.

«Поучение» Владимира Мономаха

(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 248–249).

1. А на вятичи ходихом по две зиме на Ходоту и на сына его, и ко Корьдну ходихъ 1-ю зиму. И пакы по Изяславичихъ[500] за Микулинъ и не постигохом ихъ. И на ту весну къ Ярополку совкуплятъся на Броды[501].

2. <…> На ту зиму идохом къ Ярополку совокуплятися на Броды, и любовь велику створихом.

3. <…> И потом ходивъ Володимерю, паки Ярополка посадих, и Ярополкъ умре.

Как видно, ПВЛ и «Поучение» свидетельствуют о трех походах Мономаха на Волынь, однако их вряд ли можно считать тождественными друг другу, поскольку «Поучение» во всех трех случаях фиксирует нейтральное отношение к Ярополку, тогда как по Лаврентьевскому списку ПВЛ второй поход Мономаха в 1085/86 г. был направлен против него и во время этого похода они не могли заключить мир («любовь велику створихом»), так как Ярополк бежал в Польшу (в Ипатьевском списке ПВЛ это событие отнесено к 6595 (1085/86 мартовскому году) из-за «избыточной информации» о закладке монастыря Святого Андрея в Киеве под 6594 (1084/85) г., в результате чего хронология событий оказалась сдвинута на год)[502]. Как правило, исследователи считают, что Мономах обошел эти события молчанием по конъюнктурным соображениям[503]. Но даже если это предположение верно, следует учитывать, что хронология «Поучения» является относительной. Поэтому следует предположить, что информация о второй и третьей волынской кампании Мономаха заключена в третьем фрагменте. А поскольку в «Поучении», в отличие от ПВЛ, нет указания ни на то, что Мономах раньше ходил к Владимиру, ни на то, что он сажал Ярополка на владимирский стол дважды, мы не видим оснований интерпретировать наречие «пакы» как «опять» (предложено в переводе Д.С. Лихачева)[504] и в развитие наблюдений И.М. Ивакина предполагаем, что «пакы» в данном контексте используется для указания на временной интервал – как синоним «потом» или «после»[505], что позволяет отнести первую часть фразы («И потом ходивъ Володимерю») к событиям 1085 г., когда во Владимире был посажен Давид Игоревич, а вторую («.паки Ярополка посадих, и Ярополкъ умре») к событиям 1086 г., предшествовавшим гибели Ярополка под Звенигородом 22 ноября (при этом фразеологическая конструкция Мономаха может быть интерпретирована следующим образом: «И потом я ходил к Владимиру, после посадил Ярополка, и Ярополк умер»). Если сравнить этот фрагмент с летописной статьей 6593 (1085/86) г., мы увидим, что именно в этом году Мономах был во Владимире, где посадил Давида Игоревича. В статье 6594 (1086/87) г., напротив, говорится, что Мономах по заключении мира с Ярополком ушел в Чернигов, а Ярополк, как уже отмечалось исследователями, вокняжился во Владимире сам[506]. Из текста нельзя понять, где был заключен мир между князьями, – можно только констатировать, что вокняжение Ярополка стало следствием его соглашения с Мономахом (что в целом соответствует смыслу фразы: «паки Ярополка посадих»), но оно не могло быть достигнуто не только во Владимире, а в любом другом месте. Судя по «Поучению», перед своим приходом во Владимир-Волынский Мономах был занят войною с половцами с того самого момента, как весной посадил отец его «в Переяславли передъ братьею»[507], а перед этим, зимой, он «идохом къ Ярополку совокуплятися на Броды, и любовь велику створихом». Если поход в Луцк и во Владимир мог иметь место в 1085/86 г., то назначение Мономаха князем в Переяславль следует отнести к весне 1085 г., а второй поход к Ярополку в Броды, где «любовь велику створихом», – к зиме 1084/85 г., что согласуется с датировкой А.С. Клеванова и И.М. Ивакина[508]. Этому событию предшествовали: поход к Минску («на осень»), экспедиция против половцев за Хорол («на лето»), первый поход в Броды («на весну») и экспедиция против Ростиславичей «за Микулин»[509]. Таким образом, интервал между первым и вторым походом Мономаха к Ярополку в Броды составлял примерно год, из чего можно заключить, что первый поход в Броды имел место в самом начале 1084 г., а поход «за Микулин» – в 1083 г. Реконструировав, таким образом, хронологию событий в «Поучении», попробуем соотнести их с данными ПВЛ.

Прежде всего, стоит принять во внимание, что упоминание о бегстве Володаря Ростиславича и Давида Игоревича в Тмутаракань ПВЛ относит к маю 1081 г., позволяя предположить, что уже в то время Ярополк мог иметь какие-то конфликты с этими князьями. Справиться с братьями Володаря он не смог и был вынужден обратиться за помощью в Киев, в результате чего в 1083 г. состоялась безуспешная экспедиция Владимира Мономаха «за Микулин» (в Прикарпатье). После соединения войск Ярополка и Мономаха в Бродах в начале 1084 г. «два Ростиславича» (вероятно, Рюрик и Василько, ибо Володарь мог находиться в Причерноморье) были захвачены в плен и отправлены во Владимир. Когда Ярополк на Пасху 1084 г. уехал из Владимира в Киев, они «выбегоста от Ярополка, и пришедша, прогнаста Ярополка». По всей видимости, этот фрагмент надо понимать так, что Ростиславичи, оставшись без надлежащего надзора, бежали из Владимира в отсутствие Ярополка; к тому времени, когда Ярополк вернулся в город, они сумели навербовать себе сторонников за его пределами и выгнали Ярополка[510]. Так как летом 1084 г. Мономах был занят войной против половцев, а осенью 1084 г. – экспедицией к Минску, его второй поход на Волынь состоялся только зимой 1084/85 гг. Согласно ПВЛ, примерно в это же время Всеволод Ярославич дал Давиду Игоревичу Дорогобуж, поэтому стоит согласиться с А.В. Майоровым и М.Б. Свердловым, которые предполагают, что под словами: «На ту зиму идохом къ Ярополку совокуплятися на Броды, и любовь велику створихом» – подразумевается мирное соглашение между Ярополком и Давидом, посредником при заключении которого выступал Мономах[511].

В 1085 г. Ярополк, «послушавъ злых светникъ», стал готовить выступление против Всеволода, но попытка мятежа была вовремя пресечена. Ярополк бежал в Польшу, оставив в Луцке свою мать и жену, которые были захвачены в плен Мономахом. Стол во Владимире был передан Давиду Игоревичу. Однако нельзя исключать, что конфликт с Ярополком рассматривался в Киеве как временное недоразумение, поскольку он не привел к кардинальному изменению отношения к нему. Когда Ярополк в 1086 г. вернулся на Русь и заключил с Мономахом мир (как полагают исследователи, при содействии польского князя Владислава Германа[512], который приходился Ярополку двоюродным братом по матери и двоюродным дядей по отцу)[513], то беспрепятственно получил Владимир-Волынский обратно. Скорее всего, Ярополк сумел оправдаться перед Мономахом, возложив всю ответственность за подготовку мятежа на «злых советников»[514], что и зафиксировала Начальная летопись. «Переседев мало днеи» во Владимире, Ярополк зачем-то отправился к Звенигороду и по пути к городу 22 ноября 1086 г. «прободенъ бысть от проклятаго Нерадьця», который затем бежал к Рюрику Ростиславичу в Перемышль.

Вопрос о том, кому могло быть выгодно убийство Ярополка Изяславича, обсуждается с середины XIX столетия: высказывались предположения, что оно могло отвечать как интересам Всеволода Ярославича[515], Давида Игоревича[516], Ростиславичей[517]. Наибольшее распространение получило представление о том, что устранение Ярополка послужило общим интересам Давида Игоревича и Ростиславичей[518]. Как следует из перечисления гипотез, «круг подозреваемых» в этом преступлении достаточно широк и это затрудняет решение вопроса. Бегство «проклятаго Нерадьця» в город, где находился Рюрик Ростиславич, как будто указывает на причастность к его гибели клана Ростиславичей, которые, очевидно, пытались закрепиться в Прикарпатье. По свидетельству Василия, составителя рассказа об ослеплении Василька Ростиславича под 1097 г., Давид Игоревич, обосновывая перед Святополком необходимость нейтрализации теребовльского князя, вопрошал: «Кто есть убилъ брата твоего Ярополка, а ныне мыслить на мя и на тя, и сложился есть с Володимером?»[519] Правда, далее редактор рассказа Василия попытался дезавуировать это утверждение, назвав его «Давыдовой сколотой» (клеветой Давида)[520], но тем не менее нельзя не принять его во внимание.

Обратимся к фактам. Незадолго до гибели Ярополк сумел нормализовать отношения с Всеволодом Ярославичем, который отнесся к нему лояльно, а когда тело убитого князя в начале декабря 1086 г. доставили в Киев для захоронения в Десятинной церкви, Всеволод сам встречал траурный кортеж вместе с сыновьями, боярами и митрополитом Иоанном[521]. Более того, он не препятствовал передаче части территории, ранее находившейся под управлением Ярополка (Туровской земли) его брату Святополку, что является свидетельством продолжения его сотрудничества с сыновьями Изяслава Ярославича, которое вряд ли было бы возможно, если киевский князь приложил руку к устранению племянника. Мотив устранения Ярополка теоретически мог иметь Давид Игоревич, который с его возвращением из Польши лишился владимирского стола и, видимо, вернулся в Дорогобуж. Но такой же мотив могли иметь и Ростиславичи, которые находились в конфликте с Ярополком в 1083–1084 гг. Если права Давида на Дорогобуж могли быть санкционированы соглашением в Бродах зимой 1084/85 г., то не совсем понятно, на каком основании сел в Перемышле Рюрик Ростиславич[522]. В то же время, согласно летописной статье 1097 г., Перемышль являлся «дачей» (пожалованием) Всеволода Ярославича, так же как и Владимир Давида Игоревича[523], но не исключено, что в последнем случае Всеволод Ярославич мог следовать «отчинному» праву, поскольку ранее здесь княжил Игорь Ярославич[524]. Можно предположить, что здесь начала складываться своеобразная иерархия «отчинных» прав, так как через несколько месяцев Давид, сын младшего Ярославича, без видимого сопротивления отказался от владимирского стола в пользу Ярополка – сына старшего Ярославича, в результате чего в конце 1086 г. отношения между Ярополком и Давидом вернулись в то русло, которое было намечено соглашением в Бродах зимой 1084/85 г. Однако соглашение это, по всей видимости, обошло Ростиславичей, один из которых, Рюрик, как полагал еще С.М. Соловьев, закрепился в Перемышле во время отсутствия Ярополка во Владимире в 1085–1086 гг.[525] Его возвращение на владимирский стол создало потенциальную угрозу положению перемышльского князя, который через посредство «злыхъ человекъ» мог завербовать «проклятаго Нерадьця». Этот инцидент продемонстрировал киевскому князю необходимость окончательного разрешения ситуации на юго-западе Руси. По свидетельству Ипатьевского списка ПВЛ, вскоре после погребения Ярополка Всеволод ходил к Перемышлю[526]. Если 57-летний князь действительно посетил Прикарпатье, не исключено, что он преследовал как минимум две цели, стремясь, во-первых, наказать убийцу племянника, а во-вторых, урегулировать отношения с «триумвиратом» Ростиславичей, включив их в свою политическую систему, тем более что после смерти Ярополка к этому не было никаких препятствий. По всей видимости, Перемышль был официально закреплен за Рюриком Ростиславичем в 1087 г. и он правил им до своей смерти в 1092 г. (быть может, вместе с братьями). Не позднее 1092 г. Василько Ростиславич получил от Всеволода Ярославича Теребовль, тогда как Володарь остался князем в Перемышле.

Таким образом, между 1085 и 1092 гг. в юго-западном регионе сформировалась сложная структура волостей, которая привела к фактическому установлению режима «коллективного совладения» на территории прежде единой Волынской земли. Возможно, что этот процесс был вызван не только удовлетворением территориальных требований «младших» князей, призванным обеспечить их лояльность и одновременно поставить под контроль Киева, но и скрытым усилением политической самостоятельности местного населения[527]. Все это позволяет объяснить, почему Святополк Изяславич получил лишь часть владений брата – Туровскую землю. Назначение Святополка князем во Владимир-Волынский привело бы к новому столкновению интересов разных ветвей потомства Ярослава I. Подобно брату, Святополк мог стремиться к восстановлению политической целостности Волынской земли (что он продемонстрировал в 1099 г.). Это же стремление в 1098 г. продемонстрировал и Давид Игоревич, но он вполне мог сосуществовать с Ростиславичами, пока между ними не возникли внешнеполитические расхождения[528].

Несмотря на то что Ярополк Изяславич обладал генеалогическим приоритетом («старейшинством») по отношению к своим соперникам и являлся правителем городского центра регионального значения, чья политическая роль как постоянной княжеской резиденции, по всей видимости, выросла в 1070– 1080-х гг., он не мог реализовать этот приоритет на практике и был вынужден обращаться в Киев за содействием в наведении порядка на территории волости. Вывод Волыни из сферы влияния Изяславичей способствовал стабилизации междукняжеских отношений в регионе и упрочению авторитета старейшего представителя княжеского рода – Всеволода Ярославича, выступившего в роли политического арбитра и, по всей видимости, инициатора «волынского компромисса» 1085–1087 гг., что объективно способствовало упрочению разрабатывавшейся в Печерском монастыре доктрины о приоритете «старейшинства». Однако компромисс, достигнутый на Волыни, ущемлял территориальные интересы Изяславичей (Святополка и его племянников Ярослава и Вячеслава). В ПВЛ под 1088 г. сообщается: «…иде Святополкъ из Новагорода к Турову жити» (по Радзивилловскому списку, заполняющему лакуну Лаврентьевского) или «.иде Святополкъ из Новагорода Турову на княженье» (по Ипатьевскому списку)[529].

В историографии сложилось представление (восходящее к предположениям М.С. Грушевского) о том, что, получив стол в Турове, Святополк мог некоторое время сохранять и контроль над Новгородом[530]. В списке князей НІЛМ о пребывании Святополка в Новгороде говорится: «.Святополкъ седе на столе, сынъ Изяславль, иде Кыеву». В следующей же фразе сообщается: «И присла Всеволод внука своего Мьстислава, сына Володимиря; и княживъ 5 лет, иде к Ростову, а Давыдъ прииде к Новугороду княжить; и по двою лету выгнаша и»[531]. По ПВЛ, пребывание Мстислава Владимировича в Ростове относится к 6603 (1095/96) г. Согласно НІЛ, вместо Мстислава на новгородском столе в это время пребывал Давид Святославич, получивший его вместо смоленского стола по соглашению со своими двоюродными братьями Святополком Изяславичем и Владимиром Мономахом[532]. Это обстоятельство позволяет отнести вокняжение Мстислава в Новгороде примерно к 1091 г. Таким образом, между 1088–1091 гг. судьба новгородского стола остается не ясной. Т.В. Круглова, опираясь на свидетельство Ермолинской, Уваровской, Львовской летописей и Тверского сборника, предположила, что преемником Святополка на новгородском столе между 1088 и 1091 гг. мог стать именно Давид Святославич, занимавший его до назначения Всеволодом в Новгород Мстислава, но это предположение было убедительно оспорено А.В. Назаренко, указавшим на то, что подобная «избыточная информация» могла быть результатом рефлексии позднейших летописцев[533].

В геополитическом плане предположение о новгородско-туровской «унии» под эгидой Святополка выглядит достаточно сложным, учитывая дистанцию между двумя городскими центрами. С другой стороны, мы не встречаем в источниках никаких следов деятельности Давида Святославича до 1095/96 г. и не имеем возможности сделать вывод о его месте в политической системе Руси на рубеже 1080– 1090-х гг. Мы видели выше на примере Владимира Ярославича и Владимира Мономаха, князья направлялись на самостоятельное княжение примерно в возрасте 15–16 лет: если применить эту норму к Мстиславу Владимировичу, родившемуся в феврале 1076 г., получится, что в Новгород он был отправлен Всеволодом не ранее 1091 г. Если же предположить, что составитель списка новгородских князей пользовался включенным счетом (как считает А.В. Назаренко), пятилетний период первого княжения Мстислава истек именно в 1095 г., что, по Н!Л, согласуется с датой вокняжения в Новгороде Давида Святославича. В этом случае его пребывание в Новгороде должно было продолжаться не «два лета» (1095–1097 гг.), появившиеся в результате перевода информации из одной системы летоисчисления в другую (как полагает С.В. Цыб), а чуть более года (1095/96), что согласуется с ПВЛ, относящей возвращение Давида в Смоленск, а Мстислава в Новгород к концу 6603 (1095/96) сентябрьского года[534]. Таким образом, после перехода Святополка в Туров новгородский стол оставался вакантным как минимум с 1088 по 1091 г. Правда, в данном случае ситуация выглядит менее безнадежной, чем с вакансией 1052–1054 гг. Как отмечал В.Л. Янин, во второй половине XI в. постоянным явлением новгородской администрации становится посадничество[535], поэтому не исключено, что после отъезда Святополка до прибытия Мстислава городом мог управлять посадник, которого мог поставить как Святополк, так и Всеволод (помещенные в НIЛМ списки новгородских посадников позволяют допустить такую возможность).

Назначение на новгородский стол Мстислава Владимировича, одного из «младших» представителей княжеского рода, определенно свидетельствует об усилении в Новгороде власти Всеволода, но не исключено, что эта акция, резко нарушавшая баланс сил, сложившийся в 1077–1078 гг., стала следствием соглашения киевского князя с новгородцами. Свидетельство об этом мы можем извлечь из летописного рассказа под 6610 г., где говорится об отказе новгородцев принять на княжение сына Святополка вместо Мстислава на том основании, что «сего ны далъ Всеволодъ, авъскормили есмы собе князь, а ты еси шелъ от насъ»[536]. Таким образом, мы имеем основание полагать, что Святополк (в отличие от своего предшественника на новгородском столе Глеба Святославича) вскоре после того, как для него открылась возможность получить на юге туровский стол, покинул город по собственной воле, оставив на произвол судьбы новгородскую общину, которая для заполнения политического вакуума была вынуждена вступить в переговоры с Всеволодом Ярославичем, отправившим в Новгород своего внука Мстислава.

Остается выяснить мотивы Святополка. При рассмотрении этого вопроса мы должны принять во внимание, что Туров был для Святополка «волостью отца и брата» (Изяслава Ярославича и Ярополка Изяславича), т. е. «отчиной», тогда как Новгород только «волостью брата» (Мстислава Изяславича), но не отца, который, как мы видели выше, здесь не княжил, а лишь «держал» стол «брата своего Володимира». Поэтому, с точки зрения формировавшегося «отчинного» принципа замещения столов, его пребывание в Турове было более подобающим, чем в Новгороде. Кроме того, если соглашение 1077 г. предусматривало переход киевского стола после смерти Всеволода Ярославича к сыновьям Изяслава, то, сменив своего брата Ярополка в качестве потенциального преемника Всеволода, Святополк в любом случае должен был перенести свое местопребывание ближе к Киеву[537]. Трудно сказать, как Святополк отнесся к тому, что Новгород получил внук Всеволода: интерес к городу на Волхове он начал проявлять лишь в начале XII в., когда геополитическая ситуация была совершенно иной. В то же время нельзя исключать, что отношения Всеволода с племянником в начале 1090-х гг. действительно ухудшились, поскольку в летописной статье 6601 (1093/94) г. сохранилось свидетельство о том, что после смерти отца (13 апреля 1093 г.) Владимир Мономах «нача размышляти, река: „аще сяду на стол отца своего, то имам рать съ Святополком взяти, яко есть столъ преж[е] от отца его былъ“. И размысливъ, посла по Святополка Турову, а самъ иде Чернигову, а Ростиславъ Переяславлю»[538]. Факт подобных «размышлений», очевидно имевший целью представить Мономаха сторонником «отчинного» принципа, провозглашенного на Любечском съезде 1097 г., который при порядке замещения столов должен был следовать разделу Ярослава I, свидетельствует о том, что положение туровского князя в качестве потенциального преемника Всеволода к весне 1093 г. было непрочным, вследствие чего сохранялась возможность реализации альтернативных «сценариев» наследования киевского стола[539]. Тем не менее Мономах сделал ставку на сотрудничество со Святополком, который был принят городской общиной («кыянами») и сел на «стол отца своего и строя своего» 24 апреля[540]. Поскольку Святополку принадлежало физическое старшинство перед Владимиром, который был на два-три года моложе, этот акт объективно способствовал внедрению в древнерусскую политическую практику представления о приоритете «старейшинства», хотя она не была выражена здесь так явно, как во второй части статьи 1078 г.[541] Впрочем, с композиционной точки зрения декларация о приоритете «старейшинства» (в соответствии с реконструированным составителем «Начального свода» «политическим завещанием» Ярослава), представляется здесь излишней именно потому, что под 1078 г. уже имеется свидетельство о том, что отец Мономаха Всеволод признал отца Святополка Изяслава «старейшим» князем.

Пытаясь понять мотивы решения Владимира Мономаха, следует предположить, что он принял его ради сохранения в силе компромисса 1077 г., дабы не рисковать тем положением и авторитетом, которые он приобрел при жизни отца. В княжение Всеволода Ярославича сложилась политическая конфигурация, при которой «дуумвират» 1077–1078 гг. трансформировался в «тандем», поскольку теперь соправителями «Русской земли» являлись не два брата, а отец с сыном, т. е. «старший» и «младший» князья. Тем не менее Мономах играл ключевую роль проводника киевской политики, так как на него была возложена реализация всех военных мероприятий. С конца 1078 г. резиденцией Мономаха был Чернигов, а весной 1085 г., вероятно, в дополнение к черниговскому, он получил и переяславский стол. Подобная концентрация полномочий, обусловленная необходимостью противодействия кочевникам, скорее всего, была временным явлением, которое имело место до тех пор, пока в результате энергичных действий Мономаха половецкая экспансия не была приостановлена[542]. По свидетельству ПВЛ, уже в 1086 г. Мономах возвращается из Владимира-Волынского не в Переяславль, а в Чернигов. После смерти Всеволода Ярославича переяславский стол переходит к младшему брату Мономаха Ростиславу.

По мнению А.П. Толочко, Н.Ф. Котляра и В.Я. Петрухина, в результате перераспределения столов в апреле 1093 г. в «Русской земле» был восстановлен режим, существовавший при «триумвирате» Ярославичей[543], однако это суждение представляется не совсем верным, так как, акцентируя внимание на кратковременной реставрации самостоятельности Переяславля, исследователи игнорируют тот факт, что «триумвират» 1093 г. с династической точки зрения не был повторением «триумвирата» 1054–1072 гг., ибо в стольных городах сидели лишь сыновья Изяслава и Всеволода, продолжавшие поддерживать политическую ситуацию, сложившуюся в 1077–1078 гг., в то время как сыновья Святослава все еще были лишены «причастья» в «Русской земле». События того же 1093 г. красноречиво иллюстрируют тот факт, что отношения внутри нового «триумвирата» не складывались. Вскоре после своего вокняжения в Киеве Святополк по совету приближенных обратился к Владимиру Мономаху, чтобы тот помог ему организовать сопротивление наступавшим половцам, с которыми новый киевский князь опрометчиво отказался заключить мир. «Володимеръ же, собра вои свои и посла по Ростислава, брата своего, Переяславлю, веля ему помагати Святополку». Последняя часть фразы наводит на мысль, что Мономах относился к Ростиславу как «старший» князь к «младшему» (он был старше его на 17–18 лет) и выступал в роли его руководителя, что говорит в пользу постепенного упрочения приоритета «старейшинства». Однако двум «старшим» князьям не удалось достичь «одиначьства» по вопросу о перспективе дальнейших действий. Встретившись в Выдубицком монастыре Святого Михаила, они «взяста межи собою распря и которы» до тех пор, пока не смогли прийти к какому-то более или менее приемлемому решению, скрепленному присягой. ПВЛ сообщает о причине этих «котор» и «распрей» так: «Володимеръ хотяше мира, Святополк же хотяше рати». Под давлением со стороны «разумных мужей» князья выступили из Киева, по-видимому еще не имея конкретного плана действий: на военном совете у реки Стугны под Треполем верх одержал Святополк, но в битве, состоявшейся 26 мая, киевский князь и его союзники потерпели поражение и обратились в бегство, в ходе которого Ростислав утонул в реке. Владимир Мономах, вернувшись в Чернигов, по всей видимости, взял в свои руки управление Переяславлем.

Святополк продолжал сопротивление половцам, но, потерпев еще одно поражение под Торческом (23 июля 1093 г.), он в 1094 г. при участии Мономаха заключил мир, взяв в жены дочь половецкого хана Тугоркана[544]. Однако это не принесло умиротворения «Русской земле», где появился Олег Святославич, который основательно подготовился к борьбе за наследство своего отца. ПВЛ рассказывает о его действиях так: «Приде Олегъ с половци ис Тъмутороконя [и] приде Чернигову. Володимеръ же затворися в граде. Олегъ же приде к граду и пожже около града, и манастыре пожже. Володимеръ же створи миръ съ Олгомъ и иде из града на столъ отень Переяславлю, а Олегъ вниде в град отца своего. Половци же начаша воевати около Чернигова, Олгови не взбранящю, бе бо самъ повелелъ имъ воевати». Эта запись составлена таким образом, чтобы возложить всю ответственность на Олега Святославича и снять ее с Владимира Мономаха. В «Поучении» Мономах описывает эти события несколько иначе: «.Олегъ на мя приде с Половечьскою землею к Чернигову и бишася дружина моя с нимь 8 днии о малу [греб]лю, и не вдадуче имъ въ острогь [съ]жаливъ си хрестьяных душь и селъ горящих и манастырь, и рехъ: „не хвалитися поганым" и вдахъ брату отца своего место, а самъ идох на отця своего место Переяславлю…»[545]

И в летописи, и в «Поучении» это решение князя выглядит не добровольным, а вынужденным: из слов Мономаха следует, что он уступил черниговский стол Олегу не сразу, а сопротивлялся больше недели (с 16 по 24 июля 1094 г.), прежде чем признал приоритет «отчинных» прав двоюродного брата. Из этого можно сделать вывод о том, что Мономах допустил вокняжение Олега Святославича в Чернигове, оказавшись перед угрозой полного опустошения черниговской волости[546]. Строго говоря, Чернигов являлся «отчиной» как для Олега, так и для Мономаха, но с точки зрения «старейшинства» этих прав приоритет, безусловно, был за тмутараканским князем. Но почему Мономах без сопротивления признал приоритетные права одного брата на Киев в 1093 г. и сопротивлялся признанию в 1094 г. прав на Чернигов другого? Ответ на этот вопрос, как нам представляется, заключается в том, что в первом случае Мономах стремился сохранить в неприкосновенности раздел «Русской земли» 1077 г., а во втором – препятствовал его нарушению, поэтому применение им «отчинного» принципа на практике было избирательным (что в целом соответствовало политической линии его отца). Таким образом, можно сказать, что 24 июля 1094 г. стало днем реставрации в «Русской земле» того порядка вещей, который существовал до 1073 г.[547], и, одновременно, днем крушения дискриминационной политики Изяслава и Всеволода, осуществлявшейся по отношению к сыновьям Святослава, с которыми их преемникам отныне пришлось считаться. Однако конструктивное сотрудничество между князьями установилось далеко не сразу, так как им предшествовало противостояние двух междукняжеских коалиций.

Вместе с Олегом Святославичем на политической арене появляется его брат Давид, каким-то образом оказавшийся в Смоленске. Чтобы сопротивляться как экспансии Святославичей, так и нападениям половцев, киевский и переяславский князья были вынуждены объединиться. По свидетельству НІЛ, в 6603 (1095/96) г. «Иде Святопълкъ и Володимиръ на Давыда Смольньску, и вдаша Давыду Новъгородъ»[548]. Смоленск (по крайней мере, с 1077 г.) подчинялся Всеволоду Ярославичу и Владимиру Мономаху: гипотезы о княжении в Смоленске Давида при Святославе[549]или Всеволоде[550] источниками не подтверждаются, поэтому, нельзя исключать, что Давид мог занять Смоленск после смерти Всеволода, в то время как Олег отвоевал у Мономаха Чернигов. Летописная конструкция косвенно указывает на то, что князья предприняли против Давида военную экспедицию, однако конфликт разрешился мирным путем. Стремление киевского и переяславского князей убрать Давида из Поднепровья, уступив ему Новгород, можно объяснить необходимостью предотвращения консолидации Святославичей, в результате которой под их контролем могла оказаться вся верхняя часть бассейна Днепра, позволявшая им блокировать важнейший сегмент пути «из варяг в греки». Переведя Мстислава в Ростов, а Давида в Новгород, Святополку и Мономаху удалось на некоторое время предотвратить подобное развитие событий. Однако их попытка привлечь Олега Святославича к военным действиям против половцев провалилась: Олег отказался выдать находившегося у него сына половецкого хана Итларя, который был убит дружинниками Мономаха в Переяславле (24 февраля 1096 г.) В начале 6604 (1096/97) мартовского года на приглашение двоюродных братьев прибыть в Киев и положить «порядъ» по «Русской земле» или заключить соглашение о совместной обороне против половцев «пред епископы, пред игумены и пред мужи отець нашихъ и пред людми градьскыми» Олег под влиянием «злых советников» ответил категорическим отказом, «въсприимъ смыслъ буй и словеса величава, рече сице: „Несть мене лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом"». После этого Святополк и Владимир пошли с войсками к Чернигову и 3 мая вынудили Олега бежать в Стародуб, где он был осажден и капитулировал в июне 1096 г. после 33 дней осады, обещав под присягой явиться вместе с Давидом «в старейшей град земли во всей» – Киев – и там «достойно снятися и порядъ положити»[551].

Обратим внимание на то, что Святополк и Владимир de facto признали Олега одним из соправителей «Русской земли», открыв военные действия лишь после того как он отказался поддержать их в борьбе против половцев, с которыми находился в союзнических отношениях, – иначе говоря, продемонстрировать «одиначьство» перед лицом внешней угрозы. Это подтверждает в «Поучении» Мономах, сообщающий о том, что во время переговоров в Стародубе они со Святополком предлагали Олегу вернуть его «отчину»[552], т. е. все «наследство» Святослава Ярославича в обмен на предложение посетить Киев для заключения договора, вероятно предусматривавшего признание прав Олега de jure перед ассамблеей, в состав которой должны были войти представители разных слоев населения «Русской земли». Отказ Олега от этого предложения после всех его действий на Руси в союзе с половцами в целом понять можно. Поскольку это междукняжеское соглашение должно было носить не приватный, а публичный характер, черниговский князь имел основания опасаться, как бы переговоры в Киеве при таком количестве участников не переросли в открытый процесс против него. Поэтому он не исполнил данного им под Стародубом клятвенного обещания прибыть в Киев вместе с Давидом, а попытался продолжить сопротивление. О дальнейших действиях Олега свидетельства ПВЛ расходятся.

Как заметили М.П. Погодин, К.Н. Бестужев-Рюмин и Д.И. Багалей, сначала в тексте говорится, что Олег пошел в Смоленск «и не прияша его смолняне, и иде к Рязаню», а затем, после двух вставок о нашествии на Русь Тугоркана и о людях, заклепанных Александром Македонским, – о том, что Олег «пришедъ Смолинску и поим вои, поиде к Мурому, в Муроме тогда сущю Изяславу Володимеричю»[553]. Текстологическое объяснение этого противоречия, как появившегося в результате соединения двух слоев летописного текста, отражающих разные этапы формирования Начальной летописи, дано А.А. Шахматовым и его последователями[554]. Исходя из предположения о вторичности летописных сюжетов, начиная с «книжного» рассказа о племенах, вышедших «из пустыни Етривской», который разрывает описанное современником разграбление Киева половецкими ордами Боняка и Тугоркана летом 1096 г., можно предположить, что к первоначальному летописному тексту (условно именуемому «Начальным сводом») относится первый «сценарий» действий Олега Святославича, тогда как второй «сценарий», вероятно, следует отнести к дополнениям, которые А.А. Шахматов связывал с вторичным влиянием «редакции ПВЛ 1118 г.». Но в этом случае к аналогичным дополнениям следует отнести и окончание статьи 6603 (1095/96) г., где говорится о том, что «сего же лета исходяща иде Давыдъ Святославичъ из Новагорода Смолиньску. Новгородци же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича [и] поемше, ведоша и Новугороду, а Давыдови рекоша: „не ходи к нам“. [И] пошедъ Давыдъ, воротися Смолиньску, и седе Смолиньске, а Мьстиславъ Новегородеседе. В се же время приде Изяславъ, сынъ Володимерь, ис Курска к Мурому, [и] прияша и Муромци, и посадника яОлгова»[555], поскольку это дополнение, упоминающее князя Изяслава Владимировича, органично сочетается с информацией, помещенной во второй части статьи 6604 (1096/97) г.

Тот факт, что по первому летописному «сценарию» развития событий Олег не получил помощи в Смоленске, И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко предложили считать проявлением самостоятельности смоленской общины[556], однако само по себе одно только это объяснение является недостаточным, так как не проясняет изменения позиции городского населения в междукняжеской борьбе 1094–1097 гг. Мы полагаем, что позиция «смолнян» была обусловлена тем обстоятельством, что в тот момент Давид Святославич, который мог бы оказать содействие брату, еще княжил в Новгороде (куда, скорее всего, и пытались отправить Олега Святополк и Мономах по Стародубскому договору), а администрация Смоленска находилась под контролем его противников, что и обусловило враждебное отношение к Олегу горожан. Олег удалился в Рязань, принадлежавшую к его «отчине», – быть может, там он попытался собрать войско, когда в Смоленск прибыл Давид Святославич, о чем говорится в дополнении к статье 6603 г., датированном, как полагает С.В. Цыб, по сентябрьскому стилю[557], в соответствии с которым возвращение Давида из Новгорода могло произойти не позднее августа 1096 г., после того как его «выгнаша» новгородцы, настоявшие на возвращении неугодного князя в Смоленск и отправившие в Ростов делегацию за Мстиславом. В этом случае Олег мог набрать воинов в Смоленске благодаря содействию брата и вместе с ними отправиться к другой своей «отчине» – Мурому, который захватил пришедший из Курска сын Мономаха Изяслав. Таким образом, представляется возможным объяснить изменение позиции жителей Смоленска переходом города летом 1096 г. из сферы влияния Святополка и Мономаха в сферу влияния Святославичей.

В «Поучении» сохранилось свидетельство о том, что после похода к Стародубу и экспедиции против хана Боняка, предпринятой вместе со Святополком за Росью, они к «Смолиньску идохом, с Давыдомъ смирившеся»[558]. Этот поход вряд ли возможно отождествить с тем походом к Смоленску, о котором под 6603 г. сообщает НІЛ, поскольку тогда его следствием стал перевод Давида на княжение в Новгород, а во второй половине 1096 г. там уже княжил Мстислав, поэтому можно думать, что в НІЛ и в «Поучении» речь идет о разных походах к Смоленску и, соответственно, о разных соглашениях с Давидом (о том, что они все же имели место, Мономах упоминает в своем письме Олегу Святославичу: «Али Богъ послух тому, с братом твоимъ рядлися есве…»)[559]. Скорее всего, по условиям соглашения Святополк и Владимир оставили Давида в Смоленске, добившись с его стороны предварительного согласия на участие в княжеском съезде и обещания не оказывать поддержки Олегу[560], о дальнейшей борьбе которого известно из второй части статьи 6604 г., охватывающей развернувшиеся в Северо-Восточной Руси события осени 1096 – весны 1097 гг.

Ростово-суздальская кампания Олега Святославича представлена в ПВЛ как следствие оккупации Мурома войсками Изяслава Владимировича. Из летописного рассказа следует, что жители Мурома позволили Изяславу схватить посадника Олега. Подобное «предательство» можно объяснить как отсутствием для горожан возможности оказать сопротивление княжеской дружине, так и предположением о том, что прежде Муром подчинялся Владимиру Мономаху как князю черниговскому, поэтому горожане не изъявили готовности защищать посадника нового князя. О первом этапе военных действий ПВЛ в Северо-Восточной Руси сообщает следующее: «Бысть же весть Изяславу, яко Олегъ идеть к Мурому, посла Изяславъ по вои Ростову и Суждалю, и по белозерце, и собра вои много. И посла Олегъ послы своя къ Изяславу, глаголя: „Иди в волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положити съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?“ И не послуша Изяславъ словесъ сихъ, надеяся на множество вой. Олегъ же надеяся на правду свою, яко правъ бе в семъ, и поиде к городу с вои. Изяславъ же исполчися передъ городомъ на поле. Олегъ же поиде противу ему полкомь, и сняшася обое, и бысть брань люта. И убиша Изяслава, сына Володимеря, внука Всеволожа, месяца септебря въ 6 день; прочии же вои побегоша, ови чресъ лесъ, друзии же в городъ. Олег же вниде въ град, и прияша и горожане. Изяслава же вземьше и положиша в манастыри святаго Спаса, и оттуда перенесоша и Новугороду и положиша усвятое Софьи на левой стороне».

В данном фрагменте следует отметить признание «отчинного» права, которое автор характеризует как «правду» (справедливость)[561], противопоставленную «силе» или «множеству воев». Это свидетельствует о том, что к моменту появления текста «отчинный» принцип наследования волостей прочно вошел в политическую практику и не допускал исключений, что, в свою очередь, обуславливает позитивную характеристику Олега как борца за правду, что не свойственно предшествующим статьям, где он выступает в качестве действующего лица. Однако характеристика Олега оказывается амбивалентной, так как в дальнейшем изложении событий его действия приобретают негативный оттенок: «Олегъ же по приятьи града изъима ростовце, и белозерци и суждальце и скова, и устремися на Суждаль. И пришедъ Суждалю, и суждалци дашася ему. Олегъ же, омиривъ городъ, овы изоима, другыя расточи, именье ихъ взя. И приде к Ростову, и ростовци вдашася ему. И перея всю землю Муромьскую и Ростовьскую, и посажа посадникы по городомъ и дани поча брати. И посла к нему Мьстиславъ солъ свой из Новагорода, глаголя: «Иди опять Мурому, а в чюжей волости не седи. И азъ пошлю молиться съ дружиною своею къ отцю моему и смирю тя с нимь. Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають». Олегъ же не восхоте сего послушате, но паче мышляше и Новъгородъ переяти». Отсюда следует, что под предлогом отстаивания своей «отчины» и своего «хлеба» (т. е. кормления) Олег Святославич скрывал экспансионистские намерения, выразившиеся в захвате городских центров и грабеже «чужой волости». Таким образом, роль борца за правду переходит к его противнику Мстиславу, который безуспешно пытается достичь мирного разрешения конфликта и предлагает выполнить функции посредника между Олегом и Владимиром. Учитывая масштаб территории, на которой была временно установлена власть Олега, можно думать, что вряд ли он надеялся надолго удержать ее за собой, однако планы по захвату Новгорода, о которых глухо упоминает летописец, представляются вероятными, если принять во внимание тот факт, что перед тем новгородцами был изгнан его брат Давид.

Этим планам помешало выступление из Новгорода Мстислава, заставившее Олега оставить Ростов и Суздаль и бежать в Муром. Тем не менее он попытался выиграть время, воспользовавшись новыми мирными предложениями, которые сделал ему Мстислав («Мний азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язъ тебе о всемь послушаю») и остановить противника на реке Клязьме. Олег не решился напасть на Мстислава первым. Мстислав успел получить посланное Мономахом подкрепление из половцев, во главе которого стоял один из младших «Мономашичей» – Вячеслав Владимирович, благодаря чему Олег и его младший брат Ярослав были разбиты в сражении на Колокше и обратились в бегство. Олег оставил Ярослава обороняться в Муроме, а сам ушел в Рязань. «Мьстиславъ же прииде Мурому и створи миръ с муромьци, поя люди своя, ростовце же и суждальци, и поиде к Рязаню по Олзе. Олегъ же выбеже из Рязаня, а Мьстиславъ створи миръ с рязаньци и поя люди своя, яже бе заточилъ Олегъ». Как видим, для того, чтобы вернуть своих пленных, а заодно лишить Олега поддержки и принудить к миру, Мстислав Владимирович заключил мирные соглашения с населением подконтрольных Олегу городов, а затем «посла къ Олгови, глаголя: „Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язъ послю къ отцю молится о тобе“. Олегь же обещася тако створити»[562]. Предпосылки для достижения мира действительно имелись, о чем свидетельствует направленное к Олегу письмо Владимира Мономаха, которое, как утверждает князь, он написал «послушах сына своего», т. е. Мстислава. Среди многочисленных моральных упреков, которые Мономах адресует в этом письме Олегу, следует обратить внимание на упрек политический: «Аще бы тогда (после гибели Изяслава. – Д. Б.) свою волю створилъ, и Муромъ налезлъ, а Ростова бы не заималъ, а послалъ ко мне, отсюда ся быхом уладили». Переяславский князь обращает внимание на то, что в захваченных Олегом волостях «седить сынъ твой хрестьный с малым братомъ своимь, хлебъ едучи дедень, а ты седиши в своемъ – а о се ся ряди»[563]. Это еще раз подчеркивает, что к тому времени Мономах держался «отчинного» принципа распределения волостей без всяких исключений и осуждал его нарушение, что с идеологической точки зрения сближает его позицию с позицией автора второй части летописной статьи 6604 г., анализ которой позволяет присоединиться к мнению о том, что она написана современником событий в интересах новгородского князя Мстислава, но позже, чем первая часть статьи 6604 г.

События 1095–1097 гг. показали, что именно в это время выросла политическая значимость городских общин, которые принимают участие в междукняжеской борьбе, выражая интересы той или иной ветви внуков Ярослава, так что князьям приходилось считаться с их волей в политическом процессе, о чем наглядно свидетельствует упоминание «людей градских» в числе потенциальных участников ассамблеи, которая должна была утвердить договор (в Ипат. – «ряд»)[564] Святополка Изяславича и Владимира Мономаха с Олегом Святославичем. Субъектом политических отношений становится население не только ключевых стольных городов («кыяне», «новгородци»), но и периферийных городских центров – «муромци» и «рязанци», с которыми сепаратно договариваются князья[565]. Во многом благодаря изменению позиции «тянувших» к Чернигову городов стало возможным примирение Олега с двоюродными братьями, которое состоялось осенью 1097 г. на съезде в Любече (по мнению большинства историков – на территории Черниговского княжества). Политическое содержание его интерпретируется в историографии различно, так как одни исследователи считают, что Любечский съезд санкционировал утверждение равноправия князей и создание общего оборонительного союза[566], а другие связывают с ним еще и утверждение «отчинного» принципа распределения столов[567].

В ПВЛ содержание этого мероприятия раскрывается следующим образом: «Придоша Святополкъ и Володимеръ, и Давыдъ Игоревичь, и Василко Ростиславичь, и Давыдъ Святославичь и братъ его Олегъ, и сняшася Любячи на устроенье мира. И глаголаша к собе, рекуще: «Почто губим Рускую землю, сами на ся котору деюще? А половци землю нашю несуть розно и радисуть, оже межи нами рати [в Ипат. прибавлено: «доныне»]. Отселе имемься въ едино сердце и съблюдемь Рускые земли [в Ипат. – «Рускую землю»]. Кождо держить очьчину свою: Святополку – Киевъ Изяславлю, Володимеръ Всеволожю, Давыдъ и Олегъ, Ярославъ Святославлю, а имьже роздаялъ Всеволодъ городы: Давыдови Володимерь, Ростиславичема – Перемышьль Володареви, Теребовль Василькови». И на томъ целоваша хрестъ: „Да аще отселе кто на кого вьстанеть, то на того будемъ вси и крестъ честьный“. И рекоша вси: „Да будеть на нь хрестъ честный и вся земьля Руская“. И целовавшеся поидоша в свояси»[568]. При рассмотрении текста видно, что ключевым моментом Любечской доктрины являлась консолидация князей, обусловленная необходимостью обороны Русской земли от половцев (первичный мотив), пользовавшихся княжескими «которами» и «ратями», что, как мы уже отмечали выше, объединяет его с соответствующими фрагментами летописных статей 1054 и 1073 гг. В качестве средства искоренения «котор» и «ратей» в статье 1097 г. декларируется право каждой ветви потомков Ярослава I на владение принадлежащей ей «отчиной» или «дачей» (вторичный мотив), но при этом также провозглашается принцип их «одиначьства» («.Отселе имемься въ едино сердце и съблюдемь Рускые земли») и коллективных санкций в отношении нарушителей установленного порядка («Да аще отселе кто на кого вьстанеть, то на того будемъ вси и крестъ честьный»). Отсюда следует, что решения, принятые в Любече, – это компромисс между коллективным и наследственным («отчинным») владением стольными городами (и «тянувшими» к ним волостями), но вряд ли формулу «кождо да держит отчину свою» можно рассматривать как новацию этого съезда, если учесть, что Святополк и Мономах признавали за Олегом Святославичем право «отчины» еще в 1096 г. По мнению Т.Л. Вилкул, осуществившей подробный анализ рассказа о Любечском съезде, данный текст складывался в два этапа и первоначально включал более развернутую информацию об отошедших «старшим» князьям «отчинах» («Кыевъ Изяславль, Переяславль Всеволожь, Черниговъ Святослав^)ь») и менее подробную информацию об участвовавших в съезде князьях[569].

Хотя о конкретном разделе «наследства» Святослава Ярославича в статье 1097 г. не упоминается, из дальнейшего изложения событий в летописи можно заключить, что Олег не получил обратно черниговского стола, который занял его брат Давид. Данный факт породил предположение о том, что именно он был в 1097 г. «старейшим» князем в клане Святославичей[570], однако в последнее время оно подвергнуто сомнению[571]. Но могли ли Святополк и Мономах передать Давиду Святославичу черниговский стол в обход Олега ради сохранения стабильности в «Русской земле»? Если принять во внимание, что в рассказе о Любечском съезде вопрос о «старейшинстве» был обойден молчанием, а сама доктрина еще находилась в процессе формирования, то подобный «сценарий» развития событий надо признать вероятным. Быть может, таковы были санкции, наложенные на Олега коллективным решением князей за его поведение, вследствие чего он был вынужден довольствоваться менее значительными в политическом отношении городами и территориями (Новгородом-Северским, Курском, землей вятичей и частью дреговичских земель)[572]. Ярослав Святославич, по общему мнению исследователей, получил Муромо-Рязанскую землю[573], однако, учитывая тот факт, что в качестве действующего лица появляется лишь в том слое летописного рассказа, который А.А. Шахматов классифицировал как вторичный, следует согласиться с предположением Т.Л. Вилкул, считающей, что его имя, как и имена Володаря и Василька, могло появиться в тексте статьи 1097 г. на стадии редактирования первоначального рассказа.

В политическом плане решения, принятые на Любечском съезде, опирались на предшествующий прецедент – раздел городов, устроенный Ярославом, а тот факт, что здесь не говорится о «старейшинстве», еще раз подтверждает высказанное выше предположение о том, что первоначальное распоряжение Ярослава о городах «декларации» о приоритете «старейшинства» не содержало. Следовательно, идея о приоритете в семье Ярослава «брата старейшего», несмотря на существование двух легитимных прецедентов при замещении стола в «старейшем» стольном «граде» – Киеве (15 июля 1077 г. и 24 апреля 1093 г.) и одного прецедента в Чернигове (24 июля 1094 г.), приобрела статус полноценной политической доктрины только в XII в., что хорошо сочетается с датировками памятников печерской агиографии («Чтение» о Борисе и Глебе и «Житие» Феодосия), в которых эта доктрина выступает на первый план.

Учитывая стилистическое и терминологическое единство статей 1054, 1073 гг. и первой части статьи 1097 г., следует обратить внимание на еще один факт, приведенный Л.В. Черепниным, который, отметив употребление понятия «ряд» как регулятора междукняжеских отношений в летописной статье 1096 г., предположил, что этот «ряд» (нашедший воплощение в решениях Любечского съезда 1097 г.) оказал влияние на репрезентацию «последней воли» Ярослава Мудрого в статье 1054 г.[574] С геополитической точки зрения раздел «отчин» в 1097 г. опирался на раздел 1054 г., но с теми коррективами, которые были внесены в него Всеволодом Ярославичем, поэтому предположение о стремлении составителя «Начального свода» возвести к предшествующему прецеденту не только геополитические, но и идеологические факторы регулирования междукняжеских отношений, является вполне обоснованным, учитывая необходимость их закрепления договором, который получает и конкретную терминологическую характеристику («ряд»). Экстраполяция этого понятия на раздел 1054 г., где он представлен как установление общего предка, а не как коллективное соглашение наследовавших ему князей, позволяла составителю «Начального свода» представить в более выгодном свете «ряд» 1097 г., который становился не только геополитическим, но идеологическим продолжением заложенной прежде традиции, с помощью которой можно было обосновать и постепенное проникновение в политическую практику доктрины о приоритете «старейшинства» в управлении наследственной волостью-«отчиной». По всей видимости, одновременно с представлением о «ряде» Ярослава как «регламенте» междукняжеских отношений, в «Начальном своде» произошло распространение выраженных в нем идей на события предшествовавшего периода, изложенные в повести «Об убиении Бориса и Глеба» и рассказе о переговорах Ярослава с Мстиславом в 1024 г., в результате чего произошла их модернизация.

Таким образом, мы показали, что политическая ситуация, сложившаяся на Руси между Волынским компромиссом 1077 г. и Любечским съездом 1097 г., могла объективно способствовать упрочению представлений о приоритете «старейшинства» среди потомков Ярослава I, однако злоупотребления при распределении волостей, допускавшиеся «старшими» князьями в отношении «младших», не позволили сделать эту доктрину общепризнанной, поскольку потомки Святослава Ярославича на долгое время оказались исключены из сложившейся политической системы, вследствие чего для них оказался актуальным вопрос реализации права на «отчины» (наследственные волости), которое практиковалось Всеволодом Ярославичем в ограниченном объеме на правобережье Днепра (возможно, с целью сохранения территориальной целостности «Русской земли» под властью Киева). После того как в 1094 г. «отчинные» права Святославичей в «Русской земле» были восстановлены, лидер клана Олег стал добиваться права осуществления самостоятельной внешней политики, которая базировалась на тесном сотрудничестве с половцами и поэтому была неприемлема для его двоюродных братьев, выражавших идею «одиначьства» и настаивавших на присоединении Олега к их политической линии, что было условием официального признания его прав на «отчину», которое было официально закреплено за Святославичами на Любечском съезде 1097 г., после того как Олег, потерпевший поражение в войне 1096–1097 гг., был вынужден отказаться от внешнеполитической автономии. Теперь обратим внимание на то, как происходила трансформация Любечской доктрины в интересах Святополка Изяславича и Владимира Мономаха.

От Любечского съезда к гегемонии Владимира Мономаха

События, последовавшие за Любечским съездом, изложены в летописной статье 1097 г., известной в историографии под названием «Повести об ослеплении Василька Ростиславича», автором которой считается некий Василий[575]. В последнее время получила развитие гипотеза А. Вайяна, согласно которой он мог быть монахом Печерского монастыря и одним из составителей «Начального свода»[576], что позволяет считать его не только автором рассказа о Васильке, но, возможно, соавтором части предшествующих летописных статей. А.А. Гиппиус на базе наблюдений А.А. Шахматова и М.Д. Присёлкова[577] обосновал предположение о наличии в статье 1097 г. нескольких слоев текста, первый из которых, рассказывающий об ослеплении Василька Ростиславича и последующих военных действиях на юго-западе Руси в 1098–1100 гг., отнес к продолжению «Начального свода», а второй и третий, рассказывающий о выдающейся роли в этих событиях Владимира Мономаха, – соответственно, к «редакциям» 1116 и 1117/18 гг.[578] Это предположение подтверждается хронологическими наблюдениями С.В. Цыба, который предполагает сочетание в летописном рассказе 1097 г. и примыкающих к нему летописных статьях 1098–1099 гг. нескольких календарных стилей[579].

Из летописного повествования о злоключениях теребовльского князя, являющегося продолжением рассказа о Любечском съезде 1097 г., мы узнаем, что вскоре после того как двое из участников съезда, Святополк Изяславич и Давид Игоревич, вернулись в Киев, в окружении волынского князя начались интриги, направленные против Василька Ростиславича. «И приде Святополкъ с Давыдомь Кыеву и ради быша людье вси, но токмо дьяволъ печаленъ бяше о любви сеи. И влезе сотона [въ сердце] некоторым мужем, и почаша глаголати к Давыдови Игоревичю, рекуще сице: „яко Володимеръ сложился есть с Василком на Святополка и на тя“». Давид поверил «лживым словам» и, в свою очередь, начал наговаривать на Василька Святополку: «Кто есть убилъ брата твоего Ярополка, а ныне мыслить на мя и на тя и сложился есть с Володимером, да промышляи о своеи голове». Святополк впал в замешательство («смятеся умом»)[580] и после некоторых колебаний «сжалиси по брате своем и о собе нача помышляти еда се право будет, и я веру Давыдови»[581]. Учитывая то обстоятельство, что Владимир фигурирует в качестве действующего лица лишь во «вторичном» слое летописной статьи 1097 г., сложившимся в процессе формирования ПВЛ в 1115–1116 гг., следует согласиться с А.А. Гиппиусом в том, что первоначально «навет» волынских «мужей» касался одного лишь Василька, а присоединение имени Мономаха понадобилось редактору текста для того, чтобы оправдать его выступление против Святополка в 1097/98 гг.[582]

Василько Ростиславич, возвращаясь из Любеча, прибыл в Киев 4 ноября 1097 г., однако не собирался задерживаться в городе и отклонил предложение киевского князя остаться на празднование его именин в День святого Михаила 8 ноября (Михаил – крестильное имя Святополка Изяславича), мотивируя это тем, что в его волости может вспыхнуть война («еда будет рать дома»), равно как и уговоры князя волынского, который прислал к нему со словами: «Не ходи, брате, не ослушайся брата старейшаго». Показательно, что в данном случае Давид пытался переубедить Василька ссылкой на авторитет «старейшинства», но эта ссылка не производит на теребовльского князя впечатления, что дает лишний аргумент интриге Давида («И рече Давыдъ Святополку: видиши ли не помнить тебе, ходя в твоею руку, аще ти отидеть в свою волость, да узришь аще ти не заиметь град твоихъ, Турова и Пиньска, и прочих град твоих, да помянешь мене, но, призвавъ кияны, и емъ и дажь мне»). Святополку все же удалось добиться того, чтобы Василько посетил его на другой день. Во время визита князь был взят под арест. 6 ноября возведенные на него обвинения обсуждали призванные Святополком на совет «боляре и кыяне». По всей видимости, окончательное решение на этом совете принято не было и настоятели монастырей, узнав об этом, стали просить киевского князя отпустить Василька. По словам летописца, Святополк колебался, но Давид Игоревич, в очередной раз прибегнув к «политическому шантажу», склонил его на свою сторону, убедив в том, что Василька следует ослепить. В ночь с 6 на 7 ноября теребовльский князь был вывезен из Киева, ослеплен, а затем отправлен во Владимир-Волынский[583], где заточен на «дворе Вакееве» под охраной 30 человек и двух княжьих «отроков»[584].

Далее первоначальный текст рассказа перебивается редакторской вставкой, повествующей о реакции Владимира Мономаха, вступившего в переговоры с Давидом и Олегом Святославичами, которые на встрече в Городце объединились против Святополка, считая его организатором этого преступления[585]. Автор этого пассажа заставляет Святополка оправдываться перед двоюродными братьями («И рече Святополкъ, яко поведа ми Давыдъ Игоревичь, яко Василко брата ти убилъ Ярополка и тебе хоче убити и заяти волость твою, Туровъ и Пинескъ, и Берестие, и Погорину, а заходилъ роте с Володимером, что сести Володимеру Кыеве, а Василкови Володимери, а неволя ми своее головы блюсти и не азъ его слепилъ, но Давыдъ и велъи к собе»)[586], тогда как автор первоначального текста относится к Святополку лояльно[587]. Для большего унижения киевского князя редактор текста сообщает, что разъяснения, данные Святополком, не удовлетворили «мужей» Мономаха и Святославичей. Князь собрался бежать из Киева, в то время как его братья стали готовиться к штурму, которому помешало вмешательство киевлян, сумевших предотвратить взятие города[588]. Мирный договор между князьями был заключен на том условии, что Святополк предпримет карательную экспедицию против Давида.

На этом «вторичный» слой летописного текста заканчивается. Сюжетная нить возвращается к прерванному рассказу о том, что Василько, находясь в заточении во Владимире, перед Великим постом 1098 г. встретился с Василием, выполнявшим функции посредника в его переговорах с волынским князем (и впоследствии включившим его рассказ в летопись). Правда, и в этом рассказе встречаются следы редакторского вмешательства, обусловленного вставкой дополнений о Владимире Мономахе: по тексту Василько вступает в переговоры с Давидом, узнав о том, что на волынского князя ополчились Владимир и Святополк. Однако экспедицию на Волынь в действительности предпринял один Святополк, на которого данная задача была возложена коллективным решением князей. Из рассказа Василия следует, что первым о разрешении сложившейся ситуации задумался Давид Игоревич, очевидно пытаясь найти выход из критического положения прежде, чем кто-либо из князей предпримет против него ответные действия. В существующем виде рассказ Василия наводит на мысль, что Давид больше всего опасался Владимира Мономаха и даже предложил Васильку выступить посредником в переговорах с ним, обещая дать ему за это один из своих городов (Всеволож, Шеполь или Перемиль). Однако, как мы говорили, экспедиция против Давида была поручена Святополку, а не Владимиру и состоялась она не весной 1098, а весной 1099 г. Учитывая эти фактические несоответствия, надо предположить, что предложение о посредничестве Василька не присутствовало в рассказе Василия, а появилось в процессе формирования текста ПВЛ. Более правдоподобным выглядит утверждение Василька о том, что Давид хочет выдать его полякам, которым он «много зла творих»[589], хотя то, что Давид вступил в контакт с Васильком, свидетельствует о его заинтересованности в урегулировании отношений со своим пленником. Но чем были вызваны столь непоследовательные действия?

По всей видимости, Давид Игоревич опасался вовсе не Святополка Изяславича, который весной 1098 г. сам был вынужден обороняться за стенами Киева, и не Владимира Мономаха, который прямого отношения к волынским событиям 1098–1099 гг. не имел, а брата Василька Володаря. Но экспансионистские настроения, очевидно, одержали верх над пацифистскими и «приходящу Велику дни, поиде Давыдъ, хотя переяти Василкову волость», – пишет летописец Василий. Так как Пасха 1098 г. приходилась на 28 марта[590], князь, вероятно, отправился в поход не ранее начала апреля. Таким образом, конечной целью устранения Василька с политической арены являлась экспроприация его владений, однако, встретившись у Божьска с войсками Володаря, Давид заперся в городе, где был осажден перемышльским князем, который согласился снять осаду в обмен на освобождение Василька. Весной того же года (вероятно, в конце апреля или в мае) Ростиславичи открыли против волынского князя военные действия. О том, что Давид «затворися в Володимери», в тексте говорится два раза (до и после рассказа о взятии города Всеволожа), а поскольку упоминание о нем встречается в той части статьи, которая имеет следы редактирования в интересах Владимира Мономаха, можно предположить, что после слов: «И наставши весне, приде Володарь и Василько на Давыда» – должно следовать: «и затворися Давыдъ в Володимери, и си оступиша градъ», а сюжет об опустошении Всеволожа следует признать позднейшей вставкой. Не надеясь взять Владимир штурмом, братья вступили в переговоры с городским населением, требуя выдать им Туряка, Лазаря и Василя, подговоривших Давида на интригу против Василька. Жители Владимира собрали вече, на котором постановили сражаться за Давида в том случае, если он выдаст инициаторов преступления Ростиславичам. Под давлением горожан князь был вынужден послать за «мужами», ранее отправленными в Луцк, и выдать схваченных в Турийске Лазаря и Василя, в то время как Туряк бежал в Киев. После этого Ростиславичи заключили мир с Давидом и после казни Лазаря и Василя отступили от Владимира.

Как полагает А.А. Гиппиус, на этом рассказ летописца Василия заканчивается и далее повествование продолжает редакторский текст о войне Святополка с Давидом и Ростиславичами. Однако взгляд на сюжет о разорении Всеволожа как на позднейшую вставку позволяет выделить еще одно дополнение к авторскому тексту – осуждение поступка Володаря и Василька со ссылкой на ветхозаветную книгу Второзаконие (32: 41, 43): «Се же 2-е мщенье створи, егоже не бяше лепо створити, да бы Богъ отместник былъ, и взложити было на Бога мщенье свое, яко же рече пророкъ: „и вздам месть врагом и ненавидящим мя вздам, яко кровь сыновъ своихъ мщаеть и мстить, и вздасть месть врагом и ненавидящим его“»[591], которая ранее являлась одним из аргументов, позволявших отнести Василия к представителям духовного сословия[592]. Показательно, что в рассказе Василия ответственность за инцидент возлагается не столько на Давида Игоревича, сколько на «мужей», в которых следует видеть скорее княжеских дружинников[593], чем представителей владимирской общины[594], так как горожане, во-первых, сами отказались защищать их от Ростиславичей, а во-вторых, заставили отступиться от них князя, который, по всей видимости, и был их патроном[595]. В то же время нельзя не заметить, что события 1098 г. продемонстрировали усиление во Владимире политического значения городского населения, в переговоры с которым были вынуждены вступать князья.

Автор «вторичного» слоя текста в статье 1097 г. использовал фигуру теребовльского князя с целью возвеличивания Владимира Мономаха. Однако, установив этот факт, А.А. Гиппиус, к сожалению, обошел молчанием вопрос о политическом основании появления в летописном тексте этих редакторских дополнений. Между тем летописное известие о заключении в сентябре 1113 г. брака между сыном Мономаха Романом и дочерью Володаря Ростиславича[596],

который положил начало стратегическому партнерству Ростиславичей с киевским князем, продолжавшемуся вплоть до 1123 г., позволяет понять, почему события 1097–1098 гг. стали столь актуальны для Мономаха, что составитель редакторского текста пошел на целенаправленное усложнение истории династического конфликта 1097–1100 гг., включив не только домыслы о том, что Василько после Любечского съезда мог объединиться с Владимиром против Давида и Святополка, но и не менее претенциозное предположение, будто Василько планировал отнять у Святополка Туров и Пинск, в результате чего в качестве одной из предпосылок конфликта явилось гипотетическое покушение на «отчинный» принцип распределения волостей, санкционированный Любечским съездом.

Судя по порядку изложения событий военной кампании 1099 г. автором «вторичного слоя» текста, Святополк Изяславич из Киева отправился в Берестье на переговоры с Владиславом Германом (которые могли быть запланированы заранее). Это обстоятельство побудило Давида Игоревича обратиться к польскому князю с просьбой о содействии в урегулировании отношений со Святополком (подкрепленной суммой в 50 золотых гривен). Однако в ходе переговоров Святополк дал Владиславу «дары великы на Давыда», и тот отказался от дальнейшего отстаивания интересов волынского князя, пообещав ему поддержку в случае вооруженного нападения. Из Берестья Святополк отправился в Пинск, а затем в Дорогобуж, где собрал воинов, чтобы осадить Давида во Владимире. Давид, так и не получив помощи от поляков, был вынужден после семи недель осады сдать город Святополку и уйти в Червен, откуда бежал в Польшу.

Как следует из дальнейшего рассказа, вторжению киевского князя на Волынь предшествовало соглашение с Ростиславичами, скрепленное присягой, которой Святополк гарантировал неприкосновенность их владений, ограничивая территорию военных действий волостью Давида. Однако, прогнав Давыда, Святополк, по утверждению автора текста, «нача думати на Володаря и на Василка», говоря, что «се есть волость отца моего и брата». Из этого можно заключить, что земли Володаря и Василька входили в состав волынской волости в то время, когда она управлялась Изяславом Ярославичем и Ярополком Изяславичем, а Святополк, подчинив Владимир, возымел намерение объединить все территории, ранее подчинявшимися владимирским князьям. С правовой точки зрения это намерение соответствовало принципу Любечского съезда – «кождо да держить отчину свою», – но противоречило «гарантийному соглашению», заключенному с Васильком и Володарем, поэтому было использовано для осуждения Святополка как клятвопреступника, потерпевшего справедливое поражение в битве на Рожни и вынужденного бежать во Владимир вместе со своими сыновьями и племянниками, в числе которых находился сын черниговского князя Святослав (Святоша), что позволяет предположить наличие у его отца политических интересов на юго-западе Руси.

Святополк, пытаясь закрепить свою власть во Владимире, посадил там своего внебрачного сына Мстислава и через посредство другого своего сына, Ярослава, обратился к венгерскому королю Коломану за помощью против Володаря Ростиславича, чьим союзником стал вернувшийся из Польши Давид Игоревич, который, так и не добившись содействия от поляков, обратился за поддержкой к половецкому хану Боняку и с его помощью сумел у Перемышля нанести поражение Ярославу Святополчичу и венграм. Эта победа позволила Давиду, захватив Сутейск и Червен, организовать осаду Владимира, во время которой был убит Мстислав Святополчич (12 июня 1099 г.). Вече, собравшееся в городе на четвертый день после гибели князя, постановило сопротивляться Давиду, обратившись за помощью к Святополку, отправившему во Владимир войска воеводы Путяты, который, объединившись в Луцке с войсками Святослава Давидовича, сумел 5 августа при содействии владимирцев снять осаду с города, посадив в нем посадника Святополка Василя. Однако после того как Путята вернулся в Киев, а Святослав в Луцк, Давид Игоревич при поддержке половцев сумел нанести Святославу поражение и по условиям мирного договора заставил вернуться к отцу в Чернигов. После этого Давид вновь занял Владимир, а посадник Святополка бежал из города. На этом вооруженная фаза конфликта завершилась.

Описание княжеского съезда в летописной статье 6608 (1099/1100) г., по всей видимости, принадлежит летописцу, рассказавшему о военной кампании 1099 г. Из этой статьи выясняется, что переговоры проходили в два этапа. На первом этапе «створиша миръ межи собою Святополкъ, Володимеръ, Давыдъ, Олегъ, в Уветичихъ, месяца августа во 10 день», а на втором этапе «того же месяца въ 30, томъ же месте, братья вся сняшися, Святополкъ, Володимеръ, Давыдъ, Олегъ, и приде к ним Игоревичь Давыдъ.». Фраза «створиша миръ межи собою» позволяет предположить, что князья заключили мирный договор, который, по всей видимости, заменил соглашение, достигнутое под стенами Киева в 1098 г. Возможно, тогда же началось обсуждение вопроса о Давиде Игоревиче, который, как следует из дальнейшего изложения событий, сам попытался наладить контакт с князьями. Положение волынского князя в тот момент было тупиковым, поскольку даже его племянник Мстислав, поддерживавший его в военной кампании 1099 г., по каким-то причинам в июне 1100 г. оставил Волынь и отправился «на море» (быть может, на Черноморское побережье), что, вероятно, и подтолкнуло Давида к началу переговоров. Уветичский съезд, по сути дела, превратился в суд над Давидом, оказавшимся в роли подсудимого. По решению князей, которое было доведено до сведения Давида их «мужами», он был лишен владимирского стола и отправлен на княжение в Божск, к которому Святополк добавил Дубен и Чарторыйск. Мономах и Святославичи выплатили ему по 200 гривен (может быть, в качестве компенсации за Владимир). Тот же съезд в отсутствие Ростиславичей решил ограничить их владения Перемышльской волостью, однако братья не подчинились этому решению. В заключение статьи автор ретроспективно информирует о порядке, установившимся на Волыни: «.Давыдъ седе Божьскемь и посемь вдасть Святополкъ Давыдови Дорогобужь, в нем же [и] умре, а Володимеръ вда сынови своему Ярославу»[597].

Показательно, что Святополк Изяславич как бы опекал Давыда Игоревича, сначала создавая для него новый удел, а затем возвращая ему старый, полученный в 1084/85 г. от Всеволода Ярославича. Учитывая, что преемником Давида на Волыни стал Ярослав Святополчич, из этого можно сделать вывод о том, что киевский князь, таким образом, хотел предотвратить потенциальные интриги своего бывшего союзника. Несмотря на то что в ноябре 1097 г. Святополк играл роль пособника Давида, события 1098–1100 гг., видимо, способствовали усилению его политического веса за счет подчинения Волынской земли. Вопрос о переходе Волыни под власть Святополка мог обсуждаться еще во время переговоров под стенами Киева в 1098 г., но окончательно был решен на съезде в Уветичах, участники которого, по-видимому следуя декларации Любечского съезда, признали приоритет «отчинных» прав Святополка, которые были восстановлены в полном объеме (исключая территории, подконтрольные Ростиславичам). На этом борьба в западных землях Руси не закончилась: под 6609 (1100/01) г. в ПВЛ сообщается: «Заратися Ярославъ Ярополчичь Берестьи ииде на нь Святополкъ, и заста и в граде, и емъ и, и окова, и приведе и Кыеву, и молися о нем митрополитъ и игумени, и умолиша Святополка, и заводиша и у раку святою Бориса и Глеба, и сняша с него оковы и пустиша и»[598].

Во время военной кампании 1099 г. Ярослав был союзником Святополка. Не исключено, что после этого он получил от дяди Берестье, но поднял мятеж, так как рассчитывал на туровский или волынский стол, каждый из которых мог рассматривать как свою «отчину». По всей видимости, Ярослав пользовался популярностью среди духовенства, помнившего, что его отец Ярополк строил в Киеве церковь Святого Петра и каждый год жертвовал десятую часть «от всего своего именья» церкви Святой Богородицы[599]. Несмотря на то что иерархам удалось добиться освобождения Ярослава из заключения под условием принесения клятвы на гробницах святых Бориса и Глеба в Вышегороде, мятежный князь был оставлен в Киеве, откуда бежал 1 октября 6610 г., но в конце того же месяца был пойман Ярославом Святополчичем, вновь посажен в оковы и вскоре скончался. Как с текстологической, так и с хронологической точки зрения летописные статьи 6609–6610 гг. представляют сложную компиляцию, на что уже обращали внимание исследователи[600]. Как считает С.В. Цыб, рассказ о злоключениях Ярослава Ярополчича (возводимый к ПВЛ в „редакции 1116 г.“) имел сентябрьские границы, так как первое его пленение, имевшее место до заключения русскими князьями Саковского мира с половцами (15 сентября), отнесено к 6609 г., а бегство из Киева и повторный плен, датируемые октябрем, принадлежат к 6610 г.[601] В то же время исследователь заметил, что в Ипатьевском списке ПВЛ сообщение о смерти мятежного князя («В се же лето преставися Ярославъ Ярополчичь, месяца августа в 11 день»)[602]помещено после «дополнительного» известия о смерти польского князя Владислава Германа, согласно польским источникам скончавшегося 4 июня 1102 г.[603] По всей видимости, при переводе на современное летоисчисление мятеж Ярослава, его пленение Святополком Изяславичем в Берестье, доставку в Киев, освобождение под присягой, бегство из города и повторное пленение Ярославом Святополчичем на реке Нуре следует отнести к 1101 г., а кончину – к следующему 1102 г., как предполагалось в текстологической реконструкции ПВЛ А.А. Шахматова, считавшего, что сообщение о смерти Владислава Германа выпало из протографа Лаврентьевской группы списков ПВЛ по ошибке[604].

Таким образом, помещенный в статье 6610 г. вслед за сообщением о пленении Ярослава Ярополчича Ярославом Святополчичем рассказ о «ряде» Святополка Изяславича с Владимиром Мономахом, согласно которому Мстислав Владимирович должен был перейти на княжение во Владимир-Волынский, а Ярослав Святополчич сесть в Новгороде, следует также датировать 1101 г. По всей видимости, это соглашение состоялось летом 1101 г., но 20 октября (по Ипат.) или 20 декабря (по Лавр.) в Киеве появилась новгородская делегация вместе с Мстиславом и довела до сведения киевского князя волю жителей города («.И реша новгородци Святополку: „се мы княже прислани к тобе“ и ркли ны тако: „не хочем Святополка, ни сына его; аще ли 2 главе имееть сынъ твои, то пошли и, [а] сего ны далъ Всеволодъ, авъскормили есмы собе князь, а ты еси шелъ от насъ“. И Святополкъ же многу прю имевъ с ними онем же не хотевшим, поимше Мстислава придоша Новугороду»)[605].

Со времени С.М. Соловьева сложилось представление о том, что планировавшийся обмен волостями был выгоден Святополку Изяславичу, а не Владимиру Мономаху, интересам которого, напротив, отвечала строптивость новгородцев[606]. Это предположение дает одностороннюю оценку сложившейся ситуации, никак не объясняя того обстоятельства, что еще в 1099 г. Святополк стремился овладеть территорией всей Волынской земли, а уже в 1101 г. готов был перевести своего сына Ярослава из Владимира в Новгород, который он сам оставил в 1088 г. ради княжения в Турове. На наш взгляд, изменение стратегических интересов Святополка связано с двумя обстоятельствами: во-первых, необходимостью мириться соседством с Ростиславичами, владения которых урезать не удалось, вследствие чего поставленная Святополком цель (объединение всей «волости отца и брата») достигнута не была; во-вторых, необходимостью бороться с претензиями на «отчину» Ярослава Ярополчича, на что указывает реконструируемая последовательность событий: так как договор о «рокировке» заключен вскоре после мятежа Ярослава, он может рассматриваться в качестве одного из его следствий. Обмен волынского стола на новгородский мог, с одной стороны, частично разрешить эту проблему, а с другой, способствовать ослаблению позиций Мономаха на севере, так как Мстислав служил интересам отца в Новгороде, а младшие сыновья – в Ростово-Суздальской земле[607].

Тот факт, что политическая роль Мономаха среди русских князей возросла еще при жизни Святополка Изяславича, нашел отражение не только в ПВЛ, но и в перечне русских князей из «Хождения» игумена Даниила, где Василий-Владимир упомянут сразу после Михаила-Святополка, тогда как Давид Святославич назван только в 1-й полной редакции списков «Хождения» и в сокращенной редакции[608]. Такой порядок перечисления князей не соответствует их генеалогическому положению среди потомков Ярослава Мудрого, но позволяет подразумевать политический приоритет Мономаха перед Давидом Святославичем. По всей видимости, раздел «наследства» Святослава Ярославича, осуществленный в 1097 г., негативно отразился на значении Чернигова и правившего в нем князя. Напротив, Мономах, заинтересованный в обороне южных границ Переяславской волости, упрочил не только политическое положение, но и моральный авторитет, выступив организатором борьбы с половцами, в которой помимо правителей Киева и Чернигова приняли участие многие другие князья[609].

Стремление Мономаха к лидерству среди «Ярославовых внуков» подчеркивает и «Сказание чудес», повествующее о междукняжеском соперничестве вокруг Борисоглебского культа в начале XII в. Находившиеся в Вышегороде останки князей, по всей видимости, состояли под покровительством Святополка Изяславича, которому подчинялся город, однако в 6610 (1101/02) г. Мономах тайно приказал обложить гробницы Бориса и Глеба позолоченным серебром и, по сути дела, оспорил попечительство киевского князя. Несколько позже в число попечителей культа захотел попасть и Олег Святославич, который между 1102 и 1111 гг. восстановил церковь, заложенную в Вышегороде Свято – славом Ярославичем, но разрушившуюся при Всеволоде Ярославиче, однако он так и не смог добиться от Святополка разрешения перенести гробницы князей-страстотерпцев в новую (каменную) церковь, так как тот, по словам одного из составителей «Сказания», препятствовал этому, ибо не являлся ее строителем и завидовал сделанному труду[610].

Вероятно, для киевского князя это был не только вопрос престижа, но и политического лидерства. Строителем деревянной церкви, освященной в 1072 г., согласно «Чтению» Нестора, был Изяслав Ярославич. Святополк, судя по информации «Сказания», так и не сумел построить новую церковь – вместо него это сделал Олег, и, если бы Святополк уступил ему инициативу в организации нового перезахоронения, этот акт мог нанести сильный удар по его авторитету, который, как кажется, и без того стеснял Владимир Мономах. Положение осложнялось тем, что, по свидетельству «Печерского патерика», Святополк «много насилиа людемъ створи» и «домы бо силных до основаниа без вины искоренивъ и имениа многымъ отьемъ»[611], что, естественно, не прибавляло ему популярности.

Недовольство в полной мере проявилось после смерти Святополка в апреле 1113 г.[612], когда в Киеве вспыхнуло восстание, которое М.С. Грушевский и М.Н. Покровский назвали «революцией» по аналогии с событиями 1068 г.[613]В рамках этой тенденции народное движение в Киеве характеризовалось как проявление классового антагонизма между горожанами и господствующими верхами[614]. Согласно альтернативному представлению, социальная борьба 1113 г., продемонстрировавшая политическую значимость городской общины в целом, не имела классового содержания[615].

В источниках события 1113 г. представлены следующим образом. Согласно Ипатьевскому списку ПВЛ, «…Преставися благоверный князь Михаилъ, зовемый Святополкъ, месяца априля въ 16 день за Вышегородомъ. И привезоша и в лодьи Киеву, и спрятавше тело его, и възложиша на сане. И плакашеся по немь бояре и дружина его вся, певше над нимь обычныя песни, и положиша въ церкви святаго Михаила, юже бе самъ создалъ. Княгини же его много раздили богатьстьво монастыремъ и попомъ, и убогымъ, яко дивитися всемъ человекомъ, яко такоя милости никтоже можеть створити. Наутрия же, въ семы на 10 день, светъ створиша кияне, послаша к Володимеру, глаголюще: „Поиди, княже, на столъ отенъ и деденъ“. Се слышавъ, Володимеръ плакася велми и не поиде, жаляси по брате. Кияни же разъграбиша дворъ Путятинъ, тысячького, идоша на жиды и разграбиша я. И послашася паки кияне к Володимеру, глаголюще: „Поиди, княже, Киеву; аще ли не поидеши, то веси, яко много зла уздвигнеться, то ти не Путятинъ дворъ, ни соцькихъ, но и жиды грабити, и паки ти поидуть на ятровьтвою и на бояры, и на манастыре, и будеши ответъ имети, княже, оже ти манастыре разъграбять“. Се же слышавъ, Володимеръ поиде в Киевъ. Усретоша же и митрополитъ Никифоръ съ епископы и со всими кияне с честью великою. Седе на столе отца своего и дедъ своихъ, и вси людье ради быша, и мятежь влеже»[616].

Менее подробная репрезентация событий дана в «Сказании чудес», где говорится, что по смерти Святополка «многу мятежю и крамоле бывъши въ людьхъ и мълве не мале. И тъгда съвъкупивъшеся вси людие, паче же большии и нарочитии мужи, шедшее причьтъмь всехъ люди, и моляху Володимера, да въшедъ, уставить крамолу сущюю въ людъхъ. И въшедъ, утоли мятежъ и гълку въ людьхъ, и преякняжение всея Русьскы земля в лето 6000 и 21 лето»[617]. И.И. Смирнов и Л.В. Черепнин полагали, что свидетельство «Сказания чудес» о восстании 1113 г. является более объективным, чем свидетельство Ипатьевского списка ПВЛ[618], однако вряд ли правомерно противопоставлять их по критерию «объективности», учитывая тот факт, что памятники, в которых они читаются, сформировались во время киевского княжения Мономаха и в целом отражают промономаховскую тенденцию. Зато в прояснении нуждаются некоторые другие вопросы: 1) кто были действующие лица апрельских событий 1113 г.; 2) какими мотивами они могли руководствоваться; 3) от кого исходила инициатива призвания в Киев переяславского князя?

В ПВЛ с одной стороны фигурирует политически пассивное окружение Святополка («бояре» и «дружина»), оплакивавшее его кончину, а с другой стороны – политически активное городское население («кияне»), которые на «совете» решают отправить делегацию в Переяславль к Мономаху[619], дабы призвать его на стол «отен и деден». Мономах, по-видимому, не сразу решился принять предложение делегатов. По всей видимости, в тот момент, когда киевская делегация находилась в пути, в Киеве произошли грабежи дворов, принадлежавших тысяцкому Путяте и евреям. Так как переяславский князь не спешил прибыть в Киев, «кияне» отправили к нему новую делегацию, которая стала запугивать Мономаха усилением беспорядков и разграблением монастырей.

Та же самая информация в сжатом виде представлена в «Сказании чудес», где акцентируется внимание на том, что вокняжения Владимира в Киеве желали «вси людие», но более всего «большии и нарочитии мужи». Это обстоятельство способствовало тому, что одна группа исследователей считала Мономаха ставленником горожан (Н.М. Карамзин, Н.А. Полевой, С.М. Соловьев, В.И. Сергеевич, Н.И. Костомаров, И.А. Линниченко, ранний М.С. Грушевский и др.)[620]; другая – ставленником киевской знати (поздний М.С. Грушевский, М.Д. Присёлков, М.Н. Покровский, С.В. Юшков, И.У. Будовниц, И.И. Смирнов, Б.А. Рыбаков, А.А. Зимин, О.М. Рапов, П.П. Толочко, А.Б. Головко и др.)[621]; третья группа исследователей синтезировала оба представления, предположив, что призвание Мономаха в Киев представлялось как совместная акция знати и горожан (А.Е. Пресняков, Б.Д. Греков, Л.В. Черепнин, И.Я. Фроянов, А.Ю. Дворниченко, П.В. Лукин)[622].

Объективно информация источников позволяет говорить только о том, что интересы горожан («киян» или «людей») в данном случае совпадали с интересами «нарочитых мужей»; и те и другие рассматривали Владимира Мономаха как гаранта социальной стабильности в Киеве, поэтому его можно охарактеризовать скорее как ставленника консервативных сил, а не «демократических элементов», наполненных «революционным духом», к которым перед лицом беспорядков примкнули «церковные чины» и «представители высших классов»[623], поскольку беспорядки начались после того, как было принято решение пригласить в Киев Мономаха, да и возникновение их не привело к выдвижению альтернативной кандидатуры на киевский стол, что является главным отличием киевских событий 1113 г. от киевских событий 1068 г. Но если и «люди», и «нарочитые мужи», по сути дела, желали одного и того же, на первый взгляд остается не вполне ясным: кто начал устраивать грабежи в городе? Можно предположить, что к «мятежу и крамоле», возникшим в сложившемся вакууме власти, оказались причастны не все «кияне», а только «маргинальные элементы», недовольные Святополком или его тысяцким Путятой, чей двор был разграблен во время беспорядков. Вряд ли правомерно связывать этот инцидент с тем, что Путята якобы поддерживал кандидатуру на киевский стол одного из Святославичей. Подобное предположение не находит подтверждения в источниках, опираясь исключительно на мнение В.Н. Татищева[624], к которому также восходит представление о том, что Святославичам должно было принадлежать приоритетное право наследования Киева (в соответствии с родовым старшинством)[625]. Альтернативу ему составляет гипотеза М.М. Щербатова о том, что наследником киевского стола в соответствии с «отчинным» принципом должен был стать сын Святополка Ярослав[626]. Менее популярно мнение о том, что за действия своего отца в 1073 г. Святославичи впоследствии могли лишиться права наследования киевского стола[627]. Каждое из этих предположений является очень уязвимым, поскольку прямые свидетельства источников позволяет говорить только о том, что внешне Мономах представлен как легитимный преемник Святополка, однако из недомолвок летописцев можно сделать не только такие выводы.

«Отчинный» принцип, как ни парадоксально это звучит, был и фундаментом власти Мономаха, и его слабым местом одновременно. Хотя сделанное киевлянами приглашение на «отен и деден» помогло ему реализовать свое «отчинное» право на Киев в соответствии с положениями Любечской доктрины, однако этим же положениям теоретически отвечало «отчинное» право не только Изяславичей, но и Святославичей. Отсутствие реакции с их стороны позволяет предполагать, что этот вопрос был каким-то образом урегулирован. К такому заключению подталкивает и тот факт, что «кияне» решили обратиться к Мономаху после смерти Святополка, не обсуждая другие кандидатуры на освободившуюся «вакансию». Но ситуация является не настолько простой, как может показаться на первый взгляд, поскольку, несмотря на явное стремление Мономаха к лидерству среди русских князей, из письменной традиции именно в период его киевского княжения (1113–1125 гг.) исчезает упоминание о приоритете «старейшинства», актуальное для конца XI – начала XII в. Этот факт исследователи, как правило, обходят молчанием, хотя он позволяет сделать вывод о том, что, даже заняв «стол отца и деда», Владимир Всеволодович не мог претендовать на генеалогическое «старейшинство» среди внуков Ярослава и использовать его в политических целях. Тем не менее сам принцип не был отменен и после смерти Мономаха на протяжении четырнадцати лет (1125–1139 гг.) использовался для последовательной передачи киевского стола по старшинству уже в его собственной семье, что позволяет говорить лишь о временном кризисе доктрины в его княжение.

В историографии последних десятилетий сформировалось представление о том, что, став киевским князем, Владимир Мономах сразу проявил стремление к утверждению единовластия (Б.Д. Греков, Б.А. Рыбаков, П.П. Толочко, Н.Ф. Котляр)[628]. Однако подобное предположение может основываться только на тексте «Сказания чудес», где говорится, что Владимир «прея княжение всея Русьскы земля» и «предрьжащю всю власть»[629]. На самом деле власть Мономаха в «Русской земле» ограничивалась только Киевом и Переяславлем (стольным городом его сыновей: в 1113–1114 гг. – Святослава, в 1114–1132 гг. – Ярополка), тогда как Чернигов принадлежал Давиду Святославичу (о чем есть упоминание в «редакторском» тексте статьи 1097 г.), поэтому с теоретической точки зрения Мономаха вряд ли следует ставить в один ряд с Ярославом Владимировичем или Всеволодом Ярославичем в плане его политических возможностей в Среднем Поднепровье. Что касается этих возможностей в общерусском масштабе, то, хотя они и представляются значительными из-за того, что через своих сыновей он держал под контролем Смоленск (волость Вячеслава), Новгород (волость Мстислава), Ростов и Суздаль (волость Юрия), на северо-западе его влияние уравновешивалось присутствием нескольких представителей полоцкой княжеской ветви, разделивших прежде единую волость после смерти своего отца Всеслава Брячиславича, на юго-западе присутствием Ярослава Святополчича, на северо-востоке – присутствием Святославичей. Рассказ Ипатьевского списка ПВЛ о том, что в 1115 г. во время перезахоронения останков Бориса и Глеба во вновь построенном храме в Вышегороде между Давидом и Олегом, с одной стороны, и Мономахом – с другой произошел конфликт по вопросу о размещении гробниц[630], свидетельствует в пользу того, что даже Святославичи не были абсолютно послушными воле киевского князя, хотя во внешней политике наблюдалось их определенное стратегическое партнерство, как в действиях против половцев[631], так и в действиях против «нелояльных» Киеву князей. В 6624 (1116/17) г. Давид Святославич и сыновья умершего 1 августа 1115 г. Олега Святославича («Олговичи») участвовали в походе против минского князя Глеба Всеславича.

Составитель «редакции 1117/18 г.» утверждал, что «Глебъ бо бяше воевалъ дреговичи и Случескъ пожегъ, и не каяшеться о семъ, ни покаряшеться, но боле противу Володимеру глаголаше, укаряя и»[632]. Автор статьи обращает внимание на непокорность Глеба Владимиру Мономаху, что свидетельствует о его самостоятельности по отношению к новому киевскому князю, у которого, как считается, он оспаривал северную часть Туровской волости[633]. А.В. Назаренко попытался пересмотреть традиционное представление о том, что Туровская волость подчинялась Владимиру Мономаху[634], предположив, что она могла принадлежать к землям Ярослава Святополковича[635], однако отсутствие волынского князя среди участников похода 1116 г. может служить косвенным указанием на то, что Туров ему не принадлежал.

В «Поучении» Мономах писал, что к Минску ходил на Глеба, «оже ны бяше люди заялъ и Богъ ны поможе и створихом свое мышленое»[636]. Наступление осуществлялось Давидом Святославичем и сыновьями Мономаха по нескольким направлениям, сам Мономах осадил Минск, вынудив Глеба вступить в переговоры[637]. «Глебъ же, вышедъ из города съ детми и съ дружиною, поклонися Володимеру, и молвиша речи о мире, и обещася Глебъ по всему послушати Володимера. Володимеръ же, омиревъ Глеба и наказавъ его о всемъ, вдасть ему Менескъ, а самъ възратися Киеву»[638], – сообщает составитель «редакции 1117/18 г.». Однако «послушание» минского князя Мономаху, на котором акцентирует внимание летописец, продолжалось недолго. В конце 6625 (1117/18) г. Глеб был «выведен» из Минска. В продолжении ПВЛ по Ипатьевскому списку («Киевский свод») сообщается, что «Володимер взя Менескъ у Глеба, у Всеславича, самого приведе Кыеву»[639]. После этого минская волость, как считают исследователи, перешла под управление Мономаха[640], хотя прямых доказательств этому утверждению нет.

Сходная участь постигла и Ярослава Святополчича, против которого в том же 1117 г. совершили поход Владимир Мономах, Давид Святославич, Ольговичи и Ростиславичи: «…оступиша иу городе Володимери, и стояша дьний шестьдесять и створи миръ съ Ярославом». В репрезентации примирения князей используется риторика, характерная для более поздней эпохи: «Ярославу покорившюся и вдарившю челомъ передъ строемъ своимъ Володимеромъ. И наказавъ его Володимеръ о всемъ, веля ему к собе приходити: „Когда тя позову". И тако в мире разидошася кождо въсвояси». Однако, как сообщается в продолжении Ипатьевского списка ПВЛ, уже в следующем году «выбеже Ярославъ Святополчичъ из Володимера Угры и бояре его и отступиша от него»[641]. Несмотря на то что в это время были живы младшие сыновья Святополка Изяславича, место Ярослава во Владимире заняли младшие сыновья Мономаха: сначала Роман, а после его смерти в январе 6626 (1118/19) г. Андрей, который княжил на Волыни до своего перехода на «отчинный» стол в Переяславль (1135 г.). Таким образом, перелом в политике Мономаха, в результате которого он начинает реализовывать задачу укрепления собственной власти через посредство членов своей семьи, произошел не сразу, так как, если бы Мономах изначально стремился к «неограниченной власти», он вряд ли стал бы проявлять снисходительность к враждебным ему князьям, оставляя им владения после первого вооруженного конфликта. Идея экспроприации волостей не была первоначальной целью Мономаха, а сложилась постепенно под влиянием обстоятельств. Показательно, что Ярослав не собирался отказываться от прав на свою волость и, воспользовавшись родственными связями с венгерскими Арпадами и польскими Пястами[642], организовал международную коалицию, в которой приняли участие и Ростиславичи. Как рассказывает летописец под 6631 (1123/24) г.: «.И бывшю дьни неделному, подъеха Ярославъ близъ къ граду самъ третии, рано, в неделю, и претяше, ездя подъ градомъ, людемъ князю Андрею разгордевшю, надеяся на множьство вои. И молвяше тако Андрееви и горожаномъ: „то есть градъ мои, оже ся не отворите, ни выидете с поклономъ, то узрите завътра приступлю къ граду и възму городъ". Андреи же, имяше надежю велику на Бога съ всими людми своими и на отца своего молитву надеяшеться. И еще оному (Ярославу. – Д. Б.) ездящю подъ градомъ, въшедша два ляха надъ увозъ и ту легоста скрывшася, и поеха Ярославъ претивъ от города, и бывшю ему въ узе идеже ляха та ловяшета его, съсунувшася въ узъ, пободоста и оскепомъ и едва умьчаша, и [е]ле жива суща, и на ночь умре Ярославъ единъ у толце силе вои за великую гордость его, понеже не имеяше на Бога надежи, но надеяшеться на множьство вои»[643].

Тон автора этих строк сходен с тоном, которым в ПВЛ описывается война между Олегом Святославичем и Изяславом Владимировичем в Северо-Восточной Руси в 1096 г., но вместе с тем здесь имеются некоторые идеологические отличия. Если в репрезентации событий 1096–1097 гг. еще присутствовала тенденция к объективному изложению, которая позволила составителю «редакции 1117/18» г. осудить действия Изяслава Владимировича, то при описании событий 1123 г. симпатии летописца целиком находятся на стороне Мономашича, а действия Ярослава Святополковича подвергаются порицанию, хотя атрибутируемое князю утверждение – «то есть градъ мои» – свидетельствует о законности тех претензий, которые он выдвигал под стенами Владимира. Ведь, по сути дела, Ярослав был вынужден оставить свое княжение, но не был лишен его ни по решению княжеского съезда (как Давид Игоревич), ни по воле киевского князя (как Глеб Всеславич). Существует несколько гипотез относительно того, что могло послужить катализатором междукняжеского конфликта 1117–1123 гг., которые в концентрированном виде были изложены С.М. Соловьевым, отметившим, что причинами возможной размолвки Ярослава с Мономахом могли послужить: 1) некорректное отношение Ярослава к жене, внучке Мономаха; 2) борьба с Володарем Перемышльским и Васильком Теребовльским за воссоединение Волынской земли, обусловленная как стремлением к реализации «отчинного» принципа, так и контактами Ярослава с враждебным Ростиславичам польским князем Болеславом III; 3) стремление Ярослава предотвратить возможную передачу киевского стола Мстиславу Владимировичу, который в 1117 г., как раз накануне конфликта, перешел на княжение из Новгорода в Белгород[644]. В дальнейшем к этому прибавилась гипотеза о стремлении Ярослава расширить территорию Волыни за счет Погорины, основанная на амплификации сообщения В.Н. Татищева[645], которое, однако, не подтверждается источниками. Не менее уязвимо и представление о том, что причиной конфликта послужили разногласия Ярослава с женой – дочерью Мстислава Владимировича и внучкой Владимира Мономаха, которое впервые появляется лишь в Московском летописном своде 1479 г.[646]

Необходимо обратить внимание на то, что в ПВЛ среди пространных дополнений к тексту «Начального свода», призванных представить Мономаха главным защитником Василька Ростиславича, было зафиксировано уже известное нам свидетельство о намерении Святополка Изяславича оккупировать Теребовльскую волость, которое могло входить и в политические планы его сына, тем более что в летописной статье 1117 г. говорится о выступлении Ростиславичей против Ярослава. Для того чтобы приблизиться к пониманию этих событий, следует обратить внимание на то, что в рассказе о Любечском съезде даже после того, как он испытал редакторское вмешательство, в результате которого появились текстологические недоразумения, фраза о том, что Киев – «отчина» Святополка Изяславича, все же была сохранена. Это может служить косвенным указанием на то, что до 1116/17 г. существовала перспектива реализации «отчинных» прав Ярослава Святополчича на киевский стол в соответствии с Любечской доктриной. Однако перевод Мстислава Владимировича на княжение из Новгорода в Белгород в марте 1117 г., по сути, превращал его в соправителя Киевской земли, как и княжившего в 1077–1078 гг. в Вышегороде Ярополка Изяславича: этот факт был первым признаком того, что Мономах возымел намерение применить к приобретенному им Киеву «отчинный» принцип наследования[647], что, вероятнее всего, и послужило главной причиной враждебности Ярослава и последующего коалиционного вторжения[648], о котором сам Мономах в «Поучении» пишет: «…Ходихом къ Володимерю на Ярославця, не терпяче злобъ его»[649]. Через несколько месяцев после соглашения с Мономахом Ярослав был вынужден бежать из города[650].

В вопросе о том, почему от Ярослава отступились «бояре его», одна группа исследователей ограничивается констатацией того, что бояре перешли на сторону киевского князя[651]; другая группа исследователей, рассматривая бояр как выразителей интересов владимирской общины, считает, что так они выразили недовольство ограничением политической активности Волынской волости из-за соглашения с Мономахом[652]. С последней точкой зрения, однако, согласиться нельзя, так как Ярослав оставил Владимир-Волынский без дружины и позднее опирался на международный военный контингент: это свидетельствует в пользу того, что он лишился поддержки именно своих дружинников, которые после его бегства вступили в переговоры с Владимиром Мономахом[653], завершившиеся вокняжением на Волыни его сына Романа. То, что Роман был зятем Володаря Ростиславича, на первых порах могло отвечать и его интересам, но затем Ростиславичи временно вступили в альянс с Ярославом, которого были вынуждены поддержать после того, как Володарь попал в плен к полякам[654].

Таким образом, династический конфликт 1117–1123 гг. можно условно разделить на два этапа: на первом этапе, в 1117–1118 гг., Ярослав мог отстаивать «отчинное» право на Киев, а на втором этапе, в начале 1120-х гг., пытался вернуть себе волынский стол, который бояре после его явно вынужденного бегства передали в распоряжение Владимира Мономаха. Последнее обстоятельство способствовало тому, что на юго-западе Руси закрепилась ветвь Мономашичей, представители которой с небольшими перерывами управляли Волынской землей до 1340 г. Трудно сказать, входило ли приобретение Владимира-Волынского в первоначальные планы Владимира Мономаха, однако в начале 1120-х гг., получив поддержку со стороны городского населения («людей», «горожан»)[655], он уже был полон решимости не отдавать город Ярославу Святополчичу, что отразилось и в летописном рассказе под 1123 г., автор которого, учитывая отсутствие правовой основы в действиях Мономашичей, постарался сместить акцент в сторону дискредитации их противника.

В политике Мономаха периода киевского княжения просматриваются два этапа: в 1113–1115 гг. он еще занимает осторожную позицию, но в 1116–1125 гг. его действия приобретают более жесткий характер, направленный на упрочение политического авторитета Киева, следствием которой явилось постепенное устранение «нелояльных» князей в пользу членов его семьи, хотя тот факт, что Мономах не сразу лишал своих политических оппонентов их столов, свидетельствует о том, что он не стремился изначально утвердить «монополию» на владение волостями за своим кланом, которая сложилась в определенной степени случайно. В отношении Мономаха к правящим родственникам просматриваются «двойные стандарты», поскольку он стремился только к подчинению князей правого берега Днепра, тогда как князья левого берега остаются для него равноправными партнерами. Причины этого могут заключаться как в том, что решения Любечского съезда по вопросу о наследстве Святослава Ярославича способствовали переориентации геополитических интересов правителей Киева на западный берег Днепра, так и в том, что Святославичи, по-видимому удовлетворившись получением в 1097 г. своей «отчины», демонстрировали лояльность Мономаху, который использовал их как своих естественных союзников, разорвав альянс с сыновьями Святополка Изяславича.

На последнем этапе своей политической деятельности Мономах, формально под прикрытием «отчинного» принципа наследования волостей, предпринял попытку закрепить Киев за своими сыновьями[656]. Устранение потенциального конкурента в лице Ярослава Святополчича, равно как и политическая инертность большинства потомков Ярослава I, способствовали тому, что после смерти Владимира 19 мая 1125 г. два его сына, Мстислав и Ярополк, смогли последовательно реализовать свое «отчинное» право в 1125 и 1132 гг.[657] в обход представителей других княжеских ветвей. Монополия Мономашичей на киевский стол просуществовала до 1139 г., когда черниговский князь Всеволод Ольгович вынудил Вячеслава Владимировича уйти из Киева в Туров, положив начало столетнему противостоянию в Южной Руси потомков Святослава и Всеволода Ярославичей, осложненному начавшейся в 1130-х гг. борьбой сыновей и внуков Мономаха за Переяславль и Киев.

Междуняжеские отношения рассмотренного периода могут быть представлены как развитие коллективного совладения, которое сформировалось благодаря отчетливо прослеживающейся на Руси с начала 970-х гг. традиции наделения представителей княжеского рода волостями. Процесс окняжения земель, последовательно реализовавшийся Святославом Игоревичем, Владимиром Святославичем и Ярославом Владимировичем между 970 и 1054 гг., обеспечивал реализацию права представителей княжеского рода на участие в управлении и одновременно способствовал укреплению администрации на местах в условиях дифференциации составных частей древнерусского государства. Возрастание общего количества членов княжеского рода привело к необходимости упорядочивания междукняжеских отношений по иерархическому принципу, выраженному в традиционных родовых понятиях.

О приоритете генеалогически «старшего» князя по отношению к «младшему» с наибольшей долей вероятности можно говорить применительно к отношениям отца и сыновей, хотя известные отклонения от этой модели (мятеж Святополка и Ярослава против Владимира Святославича между 1012 и 1014 гг., а позже уход Андрея Боголюбского на княжение в Северо-Восточную Русь в 1155 г., вопреки воле Юрия Долгорукого) позволяют предполагать, что политический авторитет родителя не был абсолютно непререкаемым.

Отношения между представителями одного поколения изначально были равноправными, но борьба за лидерство одного из братьев инициировала возникновение братоубийственных войн 977–978 и 1015–1018 гг., на смену которым пришла практика правового разрешения конфликтов, прецедент которой был создан Городецким соглашением 1026/27 г.

В ходе дальнейшего усложнения политической ситуации из-за широкого распространения принципа коллективного совладения на рубеже XI–XII вв. была сформулирована доктрина о приоритете «брата старейшего», при составлении «Начального свода» атрибутированная Ярославу Мудрому и примерно в это же время получившая более полное раскрытие в памятниках агиографии, где, как и в летописной традиции, она была экстраполирована на предшествующий период.

В то же время большинство известных в XI в. конфликтов, вызванных проблемой перераспределения территорий между дядями и племянниками о безоговорочном признании приоритета «старших» князей над «младшими», хотя они, занимая более выгодное положение, имели обыкновение злоупотреблять этим, поскольку реальный политический вес князя определялся общим количеством подчиненных ему городских центров, что стало особенно заметным между 1068 и 1118 гг.

Борьба «младших» князей за реализацию своего права на участие в управлении, вытекавшего из принятой в княжеском роду практики коллективного совладения, сделала политически актуальным для последней четверти XI в. «отчинный» принцип наследования, провозглашенный в качестве официальной доктрины на Любечском съезде 1097 г., но почти сразу же ставший инструментом экспроприации волостей.

Во второй половине XI столетия руководящим принципом оставалась идея «одинчьства» (единства) русских князей, также выраженная в решении Любечского съезда. Стремление князей к единовластному правлению, напротив, воспринималось негативно, хотя отношение древнерусских интеллектуалов к «единовластию» Ярополка и Владимира Святославичей в последней четверти X в., а также Ярослава Владимировича (в «Русской земле» в 1036–1054 гг.) было нейтральным, что указывает на позднейшую дискредитацию этой модели правления, противоречащей принципу коллективного совладения, которая была представлена как политическая утопия в летописном «Рассуждении о князьях» и памятниках Борисоглебского цикла.

Заключение

Подводя итоги, следует отметить, что междукняжеские отношения на Руси применительно к периоду 970—1125 гг. могут быть охарактеризованы как родовые, но в более мягкой форме, чем это предполагается в рамках родовой теории, разработчики которой зачастую аксиоматизировали идею об изначальном приоритете «старейшинства».

Мы привели аргументы, доказывающие, что с момента первого раздела княжений в 970 г., который является первым известным случаем установления «коллективного совладения» на Руси, отношения между членами княжеского рода, принадлежащими к одному генеалогическому поколению, являлись равноправными и такая ситуация сохранялась на протяжении большей части XI столетия. Также было продемонстрировано, что представления о приоритете в княжеской семье «брата старейшего» являются вторичными, так как они стали политически актуальными только после междукняжеского конфликта 1073 г., получив возможности дальнейшего развития между 1077 и 1113 гг., когда киевский стол на законных основаниях принадлежал старейшему из потомков Ярослава I, которому удалось утвердить монополию на владение им за своей семьей. В последней четверти XI – начале XII в. представления о приоритете «старейшинства» экстраполируются на более ранний период развития междукняжеских отношений в таких летописных сюжетах, как повесть «Об убиении Бориса и Глеба» под 1015 г. (и зависимые от нее памятники Борисоглебского цикла); рассказ о признании «старейшинства» Ярослава Мстиславом под 1024 г.; рассказ о «ряде» Ярослава под 1054 г.; рассказ о признании «старейшинства» Изяслава Всеволодом под 1078 г. С призванием на киевский стол Владимира Мономаха в 1113 г. тождество генеалогического «старейшинства» и политического лидерства, которое в тот момент выражалось княжением в Киеве, нарушается, и упоминание о нем на время исчезает из источников.

На протяжении XI столетия происходит постепенная трансформация отношения к такому политическому явлению, как «единовластие», оценка которого меняется от нейтральной до резко отрицательной, была обусловлена тем, что в процессе «окняжения» земель, обусловленного как раннесредневековой традицией коллективного совладения землями, так и административной необходимостью, связанной с регулированием управления на местах, единовластие вышло за пределы политической практики и стало рассматриваться как утопия, реализация которой нарушила бы права остальных членов династии и была возможна только в случае их физического устранения, что в процессе развития христианских традиций представлялось неприемлемым для древнерусских книжников.

Примечания

1

В Ипатьевском списке ПВЛ (далее – Ипат.) упоминается, что летопись была составлена «черноризцем Феодосьего монастыря Печерского», сходный с ним Хлебниковский список XVI в. называет «черноризца» Нестором.

2

Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 2. М., 1988. C. 107–108 (далее – Сочинения); СрезневскийИ.И. Статьи о древних русских летописях (1853–1866). СПб., 1903. C. 112–115; Костомаров Н.И. Лекции по русской истории. Ч. 1 // Он же. Земские соборы. Исторические монографии и исследования. М., 1995. C. 314–317; Иловайский Д.И. История России. Ч. 1. Киевский период. М., 1876. C. 178–179; Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. Период первый Киевский или Домонгольский. Первая половина тома. М., 1880. C. 643–647 и др.

3

Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 1. М., 2001. Стб. 286.

4

[Строев П.] Софийский временник или русская летопись с 862 по 1534 год. Часть первая, с 862 по 1425 год. М., 1820. C. I–XI; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 2. М., 1988. С. 105; Костомаров Н.И. Лекции по русской истории. Ч. 1. C. 311–312, 319–320; Срезневский И.И. Статьи о древних русских летописях. С. 29–48; Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. C. 1—69; Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М., 1876. C. 473–476.

5

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // Он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 1. СПб., 2002; Он же. Повесть временных лет // Там же. Т. 1. Кн. 2. СПб., 2003. С. 528–554.

6

Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. 3-е изд. СПб., 1996; Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947; Насонов А.Н. История русского летописания XI – начала XVIII века. Очерки и исследования. М., 1969.

7

Черепнин Л.В. «Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей летописные своды // Исторические записки (далее – ИЗ). Т. 25 / Отв. ред. Б.Д. Греков. М., 1948; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963; Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979; Толочко П.П. Русские летописи и летописцы X–XIII вв. СПб., 2003.

8

Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи // Борисоглебский сборник (Collectanea Borisoglebica). Вып. 1. Paris, 2009; Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? М., 2011.

9

Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. I // Славяноведение. 2007. № 5. C. 25; Толочко А. Перечитывая приписку Сильвестра 1116 г. // Ruthenica VII, 2008. С. 154–165; Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? C. 140–153.

10

Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XI–XVI вв. // Он же. История русского летописания. Т. 2. СПб., 2011. C. 75–84; Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 86–96; Рыбаков Б.А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972.

11

Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XI–XVI вв. C. 17–26; Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 99—130; Насонов А.Н. История русского летописания. С. 80—111; Милютенко Н.И. Владимирский великокняжеский свод 1205 года (Радзивилловская летопись) // Труды Отдела русского языка и литературы (далее – ТОДРЛ). Т. 49 / Отв. ред. А.А. Алексеев, М.А. Салмина. СПб., 1996.

12

Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XI–XVI вв. C. 17–18, 124–128.

13

Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник (далее – НИС). Вып. 6 (16). СПб., 1997.

14

Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2001. C. 94—143.

15

Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XI–XVI вв. C. 440–466; Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 246–255; Насонов А.Н. История русского летописания. С. 255–302.

16

Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 210–213, 223–240.

17

Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М., 1980. C. 43–51.

18

Левина С.А. О времени составления и составителе Воскресенской летописи XVI века // ТОДРЛ. Т. 11/ Отв. ред. Д.С. Лихачев. М.; Л., 1955. С. 376.

19

Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. С. 49–51.

20

Макарий (Булгаков). Три памятника русской духовной литературы XI в. // Христианское чтение (далее – ХЧ). СПб., 1849. Ч. II; Срезневский И.И. Древние жизнеописания русских князей X–XI вв. // Известия Отделения русского языка и словесности (далее – ИОРЯС). Т. II [Вып. 4]. СПб., 1853. Стб. 119–129; Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей. С. 9; Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. 1-я пол. C. 616, 650 (Примеч. 2); Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира и Руси и их данные // ХЧ. СПб., 1890. Ч. 1 (№ 3–4). С. 395–399.

21

Соболевский А.И. В каком году крестился св. Владимир? // Журнал Министерства народного просвещения (далее – ЖМНП). 4. 257 (май – июнь 1888). Отд. II. С. 400; Он же. «Память и похвала» св. Владимиру и «Сказание о свв. Борисе и Глебе» // ХЧ. СПб., 1890. Ч. 1 (№ 5–6). С. 798–803; Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 41–83.

22

Бугославский С.А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе // Он же. Текстология Древней Руси. Т. 2. М., 2007. C. 221–254; Мюллер Л. Летописный рассказ и Сказание о святых Борисе и Глебе: Их текстуальное соотношение // Russia Me-diaevalis. T. X, 1. Munchen, 2001; Назаренко А.В. Борис и Глеб // Православная энциклопедия. Т. 6. М., 2003. С. 45; Святые князья-мученики Борис и Глеб. Исследование и подготовка текстов Н.И. Милютенко. СПб., 2006. С. 134–170.

23

Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года и ее источник (опыт анализа). М., 1957. С. 189–209; Поппэ А. О времени зарождения культа Бориса и Глеба // Russia Mediaevalis. T. I. Munchen, 1973. 5. 6—29; Он же. О зарождении культа Бориса и Глеба и посвященных им произведениях // Там же. T. VIII, 1. Munchen, 1995. S. 21–68; Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М, 1986. C. 22.

24

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 311; Кн. 2. С. 104, 319; Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира. С. 406–407; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци»: усобица 1015–1019 гг. в древнерусских и скандинавских источниках. М., 2009. C. 119–123; Боровков Д.А. Статьи 1014–1016 гг. в «Повести временных лет» и повесть «Об убиении Борисове» (текстологические наблюдения) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики (далее – ДРВМ). 2011. № 2(44).

25

Бугославский С.А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 253; Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 170–172; Поппэ А. О зарождении культа Бориса и Глеба. S. 25; Назаренко А.В. Борис и Глеб. С. 45; Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. С. 180–187.

26

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. C. 82; Воронин Н.Н. «Анонимное сказание» о Борисе и Глебе, его время, стиль и автор // ТОДРЛ. Т. 13 / Отв. ред. Д.С. Лихачев. М.; Л., 1957. C. 39–54.

27

Шахматов А.А. Повесть временных лет. C. 576; Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 170–172; Ужанков А.Н. О времени канонизации и написания житий святых Бориса и Глеба // Он же. Проблемы историографии и текстологии древнерусских памятников XI–XIII вв. М., 2009. С. 134–137.

28

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 57–58.

29

Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации. С. 52 (Примеч. 33); Толочко А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 85.

30

Ужанков А.Н. О времени канонизации и написания житий святых Бориса и Глеба. C. 97—153.

31

Бугославский С.А. К вопросу о характере и объеме литературной деятельности преп. Нестора // ИОРЯС. Т. 19. Кн. 1. Пг., 1914. С. 171–172; Он же. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 285–286.

32

Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 572–578; Он же. Повесть временных лет и ее источники // ТОДРЛ. Т. 3 / Отв. ред. А.С. Орлов. М.; Л., 1940. С. 84.

33

Черепнин Л.В. «Повесть временных лет». С. 311; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 155; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». С. 95.

34

Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 576; Воронин Н.Н. «Анонимное сказание» о Борисе и Глебе. C. 38–39.

35

Бугославский С.А. К вопросу о характере и объеме. С. 133–135; Он же. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 190–194; Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации. С. 52 (Примеч. 31); Поппэ А. О зарождении культа Бориса и Глеба. P. 23; Ужанков А.Н. О времени канонизации и написания житий святых Бориса и Глеба. С. 134–137; Он же. Еще раз к вопросу о времени канонизации святых Бориса и Глеба и историографии их житий // Он же. Проблемы историографии и текстологии. С. 180–181. Н.Н. Воронин атрибутировал составление «Сказания чудес» (между 1115 и 1117 гг.) Лазарю, игумену Выдубицкого монастыря Св. Михаила и епископу Переяславля (1105–1117), близкому к Владимиру Мономаху (Воронин Н.Н. «Анонимное сказание» о Борисе и Глебе. C. 20–39).

36

Кубарев А.М. О патерике печерском / Чтения Общества истории и древностей российских (далее – ЧОИДР). М., 1847. № 9. С. 8; Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира. // ХЧ. 1890. Ч. 1 (№ 5–6). С. 691–692; Шахматов А.А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия // Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 1. С. 20; Он же. Повесть временных лет. С. 576–578; Ужанков А.Н. «Житие Феодосия Печерского»: к вопросу о датировке // Он же. Проблемы историографии и текстологии. С. 206–209.

37

Погодин М.П. Несторово житие св. Феодосия как исторический источник // ИОРЯС. Т. IX. Вып. 4. СПб., 1860. Стб. 213–214; Бугославский С.А. К вопросу о характере и объеме. С. 174; Черепнин Л.В. «Повесть временных лет». С. 311–312; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 152–153; Артамонов Ю.А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения // Древнейшие государства Восточной Европы (далее – ДГВЕ). 2000. Проблемы источниковедения / Отв. ред. Л.В. Столярова. М., 2003. C. 262–273.

38

Костомаров Н.И. Лекции по русской истории. Ч. 1. C. 314–315; Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей. С. 6—18; Шахматов А.А. Киево-Печерский патерик и Печерская летопись // Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 89.

39

Ужанков А.Н. Историография «Слова о Законе и Благодати» Илариона Киевского // Его же. Проблемы историографии и текстологии. С. 12–34; Розов Н.Н. «В начале было слово.» // ТОДРЛ. Т. 48 / Отв. ред. Д.С. Лихачев. СПб., 1993. C. 90; Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба // Там же. Т. 54 / Отв. ред. О.В. Творогов. Памяти Д.С. Лихачева. СПб., 2003. C. 304; Темчин С.Ю. «Слово о Законе и Благодати» киевского митрополита Илариона и НРООТОРІЛ Николая Андидского // Восточная Европа в древности и средневековье (далее – ВЕДС). XXIII чтения памяти В.Т. Пашуто / Отв. ред. Е.А. Мельникова. М., 2011. С. 318–322.

40

Мюллер Л. Киевский митрополит Иларион: жизнь и творчество // Он же. Понять Россию: историко-культурные исследования. М., 2000. С. 98–99.

41

Макарий (Булгаков). Три памятника русской духовной литературы XI в. С. 315–316; Он же. Еще об Иакове мнихе // ИОРЯС. Т. II [Вып. 5]. Стб. 145–157; Он же. История русской церкви. Т. 2. СПб., 1857. С. 108–113; Погодин М.П. Иаков-мних, русский писатель XI в., и его сочинения // ИОРЯС. Т. I [Вып. 7]. СПб., 1852. Стб. 326–334; Срезневский И.И. Древние жизнеописания русских князей X–XI вв. Стб. 116–120; Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира. // ХЧ. 1890. Ч. 1 (№ 3–4). С. 377–379; Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. C. 31–40.

42

П. Б[утков]. Разбор трех древних памятников русской духовной литературы // Современник. СПб., 1852. Т. 32. № 4. С. 85—106; Тюрин А.Ф. Мнение о Иакове Мнихе академика П.Г. Буткова // ИОРЯС. Т. II [Вып. 3]. Стб. 81–95.

43

Соболевский А.И. Памятники древнерусской литературы, посвященные Владимиру св. // Чтения в историческом обществе Нестора-летописца (далее – ЧИОНЛ). Кн. 2. Киев, 1888. Отд. II. C. 8–9; Он же. В каком году крестился св. Владимир? С. 396–398; Он же. «Память и похвала» св. Владимиру и «Сказание о свв. Борисе и Глебе». С. 791–794. Общий обзор дореволюционной историографии вопроса см. в кн.: Бугославский С.А. К литературной истории «Памяти и похвалы» князю Владимиру // ИОРЯС. Т. 29. Пг., 1924. C. 105–126.

44

Первый публикатор «Поучения» А.И. Мусин-Пушкин в 1793 г. предположил, что текст написан Мономахом между 1119 и 1125 гг. (Орлов А.С. Владимир Мономах. М.; Л., 1946. C. 103). По Н.М. Карамзину, оно написано не ранее 1117 г. (Карамзин Н.М. История государства Российского: В 3 кн. М., 1988. Кн. 1. Примечания к II тому. Стб. 97 (№ 230). И.М. Ивакин датировал его 1117–1125 гг. (Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его «Поучение». Ч. 1. М., 1901. C. 6–8). Согласно альтернативной концепции, первоначальный текст «Поучения» был создан в 1099 или 1100 гг. и дополнен Мономахом в 1117 г. (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 2. С. 84–85; Погодин М.П. О поучении Мономаховом // ИОРЯС. Т. X. Вып. 3. СПб., 1862. Стб. 235–237, 240–241; Протопопов С. «Поучение» Владимира Мономаха как памятник религиозно-нравственных воззрений и жизни на Руси в домонгольскую эпоху // ЖМНП. 1874. Ч. 171 (февраль). Отд. II. С. 235–237; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 274). По мнению А.А. Гиппиуса, «Поучение» складывалось в три этапа, два из которых имели место на рубеже XI–XII вв., а третий – в 1117 г. (Гиппиус А.А. Сочинения Владимира Мономаха: опыт текстологической реконструкции I // Русский язык в научном освещении. 2003. № 2 (6). С. 91–93).

45

Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 532–533, 552–553.

46

Татищев В.Н. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 1. История Российская. Ч. 1. М., 1994. C. 365–367.

47

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 2. СПб., 1771. C. 5.

48

Сочинения императрицы Екатерины II: В 12 т. Т. 7. Антидот. СПб., 1901. С. 119; Свердлов М.Б. Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIII–XX вв. СПб., 1996. C. 21–24. Предполагается, что сотрудником Екатерины при написании «Антидота» мог быть граф А.П. Шувалов (Каррер д’Анкосс Э. Императрица и аббат. Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша. М., 2005. C. 41–42).

49

Сочинения [М.Н.] Муравьёва: В 2 т. Т. 2. СПб., 1847. C. 8—11; Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. I. Стб. 70, 143–144.

50

Полевой Н.А. История русского народа в 3 томах, 6 книгах. Т. 1. Кн. 1. М., 1997. C. 197–198, 213–214.

51

Цамутали А.Н. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века. Л., 1977.

52

Эверс И.Ф.Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835.

53

Рейц А.М.Ф. Опыт истории российских государственных и гражданских законов. М., 1836. C. 25–26, 78–79.

54

Устрялов Н.Г. Русская история. Ч. 1 [2-е изд., испр.]. СПб., 1839. C. 60–65, 87–88, 124, 129–130.

55

Кавелин КД. Взгляд на юридический быт Древней России // Он же. Мысли и заметки о русской истории. М., 2009. С. 23–25, 32–41.

56

Соловьев С.М. Об отношении Новгорода к великим князьям. Историческое исследование // Он же. Древнерусские князья. СПб., 2010. C. 27–37; Он же. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома // Там же. С. 117–126.

57

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. C. 338.

58

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции по русской истории: В 7 т. Т. 4. М., 1850. С. 353; Он же. Древняя русская история до монгольского ига. Т. 2. М., 1871. C. 406–407; Неволин К.А. О преемстве великокняжеского престола // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 6. О различных предметах правоведения. СПб., 1859. С. 587–634; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1 // Он же. Сочинения: В 9 т. Т. 1. М., 1987. С. 179–191; Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. СПб., 2004. С. 78–79; Любавский М.К. Лекции по древней русской истории до конца XVI в. СПб., 2000. С. 168–172.

59

Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Ч. 1. СПб., 1872. С. 164, 193–196; Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. C. 524; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X–XII столетий. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. C. 28–34.

60

Костомаров Н.И. Мысли о федеративном начале в Древней Руси // Основа. СПб., 1860. № 2; Он же. Начало единодержавия в Древней Руси // История Руси Великой. Сочинения Н.И. Костомарова: В 12 т. Т. 12. Истоки русского единодержавия. М., 2005; Беляев И.Д. Земский строй на Руси. СПб., 2004; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. М., 2005 и др.

61

Сергеевич В.И. Вече и князь: Русское государственное устройство и управление во времена князей Рюриковичей. М., 1867; Он же. Древности русского права: В 3-х т. Т. 2. Вече и князь. Советники князя. М., 2006.

62

Градовский А.Д. Государственный строй древней России // Он же. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 1. СПб., 1899. С. 348–354; Самоквасов Д. Заметки по истории русского государственного устройства и управления. СПб., 1870. С. 28–30, 35; Хлебников Н. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1872. C. 185–191; Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Ч. 1. С. 161–162 и др.

63

Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М., 1988.

64

Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. C. 26–35, 45–49, 174–182; Он же. Общественнополитический строй и право Киевского государства (Курс истории государства и права СССР. Т. 1). М., 1949. C. 327, 329–330, 332–333; Греков БД. Киевская Русь. М., 1953. С. 305, 307, 366–368, 480–481, 505–507; Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины (с древнейших времен до первой половины XIV века). 2-е изд. СПб., 2002. C. 125–130, 173–177, 182–197; Он же. Образование древнерусского государства // Он же. Древняя и Средневековая Русь. СПб., 2008. C. 174–181, 214–217; Черепнин Л.В. Основные этапы развития феодальной собственности на Руси (до XVII века) // Вопросы истории (далее – ВИ). 1953. № 4. C. 44–45, 48–49; Он же. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда // Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение / Под ред. В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнина. М., 1965. С. 169–171; Он же. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X – начала XIII в. // ИЗ. Т. 89 / Отв. ред. А.М. Самсонов. М., 1972. С. 353–408; Он же. Пути и формы политического развития русских земель XII – начала XIII в. // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII–XIV вв. / Ред. Б.А. Рыбаков. М., 1974. С. 23–47; Пашуто В.Т. Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. C. 11–68; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X – первой половине XIII в. М., 1977; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982; Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-экономической и политической истории. Киев, 1987 и др.

65

Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. London, 1899. P. 74–77 (рус. пер.: Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века // ВИ. 1989. № 4. C. 4–5).

66

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. Историко-географическое исследование. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. 2-е изд. СПб., 2006. С. 8—10, 24–32, 45–48.

67

Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь) / Сост. В. Петрухин. М., 2000. С. 131, 132, 139, 157; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 162, 180, 420; Мининкова Л.В. Сюзеренитет-вассалитет в домонгольской Руси. Ростов н/Д, 2007. C. 157, 191–192; Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции Древнерусского государства (IX–XV вв.). М., 2010. C. 35–39 и др.

68

Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории // Фроянов И.Я. Начала русской истории. Избранное. М., 2001. C. 492–502, 532–536, 541, 657, 698, 701; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических отношений в домонгольский период. Князь, бояре и городская община. СПб., 2001; Петров А.В. От язычества к святой Руси: Новгородские усобицы. СПб., 2003; Кривошеев М.В. Муромо-Рязанская земля. Очерк социально-политической истории. Гатчина, 2003; Пузанов В.В. Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты. Ижевск, 2007 и др.

69

Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР (далее – ДГ СССР). 1985 / Отв. ред. А.П. Новосельцев. М., 1986. C. 149–157; Он же. Порядок престолонаследия на Руси X–XII вв.: наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации (типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1. C. 500–518; Он же. Древнерусское династическое старейшинство по «ряду» Ярослава Мудрого и его типологические параллели – реальные и мнимые // Он же. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования). ДГ, 2007. М., 2009. C. 7—28; Он же. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии // Там же. С. 29–46; Он же. Династический строй Рюриковичей X–XII вв. в сравнительно-историческом освещении // Там же. С. 47–87 и др.

70

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 22–35; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия. C. 131, 189; Котышев Д.М. От Русской земли к земле Киевской. Становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв. М., 2019. C. 92—105.

71

ПСРЛ. Т. 1. М., 2001. Стб. 46. По мнению С.М. Каштанова, греческий оригинал договора мог попасть на Русь после приезда из Византии митрополита Никифора в 1104 г. (Каштанов С.М. К вопросу о происхождении текста русско-византийских договоров X в. в составе Повести временных лет // ВЕДС. Политическая структура Древнерусского государства. VIII чтения памяти В.Т. Пашуто. М., 1996. С. 39–42). О текстологических проблемах соотношения элементов перечня см.: Белецкий С.В. Кто такой Володислав договора 944 г.? // Норна у источника судьбы. Сборник статей в честь Е.А. Мельниковой / Отв. ред. Т.Н. Джаксон. М., 2001. С. 16–24.

72

Бутков П.Г. Оборона русской летописи Несторовой от наветов скептиков. СПб., 1840. C. 304–305 (Примеч. 187); Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 298–299 (Примеч. 193); Назаренко А.В. Некоторые соображения о договоре Руси с греками в 944 г. в связи с политической структурой Древнерусского государства // ВЕДС. VIII чтения памяти В.Т. Пашуто. C. 58–62; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 162–163; Шинаков Е.А. Образование древнерусского государства: сравнительно-исторический аспект. 2-е изд. М., 2009. С. 186–189.

73

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 28; Приселков М.Д. Киевское государство второй половины X в. С. 241–242; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. С. 262, 263; Королев А.С. История междукняжеских отношений на Руси в 40—70-е гг. X в. М., 2000. С. 52–53, 58–59.

74

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 69; Т. 2. М., 2001. Стб. 57.

75

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 155, 157; Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси. С. 10.

76

Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 180; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 29.

77

Сахаров А.Н. Дипломатия Святослава. М., 1982. C. 141; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 27; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия. С. 163–166; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 228–229.

78

ПСРЛ. Т. 3. М., 2000. C. 124; Шахматов А.А. Киевский Начальный свод 1095 г. // Он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 459.

79

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 28; Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции. С. 38.

80

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам: В 3 т. Т. 2. М., 2003. Стб. 1227.

81

Мельникова Е.А. Рюрик и возникновение восточнославянской государственности в представлениях летописцев XI – начала XII вв. // ДГВЕ. 2005. Рюриковичи и российская государственность / Отв. ред. М.В. Бибиков, Е.А. Мельникова, В.Д. Назаров. М., 2008. С. 65.

82

Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 253, 254.

83

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. I. Стб. 117–118; Рейц А.М.Ф. Опыт истории. С. 28; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 1. М., 1861. С. 46; Затыркевич М.Д. О влиянии борьбы между народами и сословиями на образование строя русского государства в домонгольский период. М., 1874. С. 174; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 180; Пресняков А.Е. Княжое право Древней Руси. С. 29–30; Назаренко А.В. Порядок престолонаследования на Руси. С. 504; Он же. Династический строй Рюриковичей X–XII вв. C. 69.

84

Соловьев С.М. История отношений между князьями Рюрикова дома. С. 131–132; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 60–61; Любавский М.К. Лекции по древней русской истории. С. 168; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. С. 315; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 467; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 32–34; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 28; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 52–53, 78–79; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 242.

85

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 74–75; Т. 2. Стб. 62–63.

86

Понятие волость или власть получило различные трактовки в историографии. Уже И.И. Срезневский отмечал его многофункциональность, выделяя такие значения, как: 1) «власть»; 2) «земля, находящаяся под одной верховной властью»; 3) «округ, принадлежащий городу» (Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 1. Стб. 293). С.М. Соловьев и Н.И. Костомаров понимали волость как территорию, подчиняющуюся главному городу или князю, c той только разницей, что Соловьев отделял «волость» от «земли» и отождествлял ее с «княжением», а Костомаров отделял и от «княжения», и от «земли» (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 2. C. 24–25; Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси. С. 18). Как территорию, состоящую под одной властью, понимал «волость» В.И. Сергеевич (Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 1. Территория и население. М., 2006. C. 1–3). М.Ф. Владимирский-Буданов писал, что понятие «волость» – это «метафора, переносящая понятие об одном элементе государства, т. е. власти, на два прочих, т. е. территорию и население», что главное значение слова «волость» – обозначение части государства (провинции), а сам термин «имеет ближайшее отношение к слову „княжение“ и означает территорию, принадлежащую тому или другому князю», тогда как княжением «именуется всякая волость (провинция или целая земля), управляемая князем» (Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 26. Примеч. 1). М.А. Дьяконов отмечал, что этот термин «обозначает прежде всего власть или право, а затем объект, подлежащий чьей-либо власти» и в «последнем смысле волостью называется и вся земля, как подчиненная власти князя» (Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. 3-е изд., СПб., 2005. С. 135). В рамках подобных представлений С.В. Юшков предложил заменить понятие «волость» термином «земля-княжение» (Юшков С.В. Общественно-политический строй. С. 325). Л.В. Черепнин раскрыл содержание термина «волость», с одной стороны, как обозначения территории княжения, находившегося под властью князя, а с другой стороны, как обозначение «государственных и владельческих прерогатив», синонимом которых могло служить понятие «стол» (Черепнин Л.В. К вопросу о характере и форме. С. 366). В.М. Рычка выделил два основных понятия «волости» – во-первых, как обозначения «феодальной территории» вокруг города (допустив в ряде случаев отождествление этих определений), во-вторых – как обозначение «земли-княжения» (Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли (IX – первая треть XIII вв.) Киев, 1988. С. 78–80). По мнению А.П. Толочко, понятие «волость» не являлось тождественным понятию «земля» и обозначало «комплекс земель, находящихся в держании того или иного князя», аналогичный понятию «бенефиций»; помимо этого, существовала так называемая государственная волость, обозначавшая «комплекс волостей, принадлежащих тому или иному столу» (Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 151–162). А.А. Горский предположил, что какая-либо территория получала статус «волости» после того, как там появлялся княжеский стол, и в конце X – начале XII в. обозначала княжеское владение под юрисдикцией киевского князя, а с усилением политической самостоятельности во второй четверти XII в. к ним стал применяться термин «земля» (Горский А.А. Земли и волости // Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В., Стефанович П.С. Древняя Русь. Очерки политического и социального строя. М., 2008. С. 13–18). Альтернативное представление о «волости» как о «союзе общин», симбиозе главного города и его пригородов, которое восходит к историографическим традициям общинной теории второй половины XIX в., было разработано И.Я. Фрояновым (Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. С. 512–513, 702–712). Принимая во внимание полифункциональность понятия волость/ власть, следует признать, что в качестве обозначения территории этот термин является синонимом княжеского владения. В этом смысле он употребляется в ПВЛ в «Сказании о призвании варягов»; 4 раза применительно к событиям X в. [под 975, 977 (2 раза), 980 гг.] и 12 раз применительно к событиям XI в. [под 1036, 1093 (2 раза), 1096 (2 раза), 1097 (7 раз), 1100 (1 раз – только в Лаврентьевском списке)]. Под термином «волость» здесь подразумевается локальное княжеское владение (Древлянская, Полоцкая, Черниговская, Муромская, Суздальская волость и др.). В ряде случаев понятие «волость» связано в летописном тексте с конкретными городами [1 раз под 977; 2 раза под 980; 2 раза под 1096; 3 раза под 1097; 1 раз под 1100 г.], большинство из которых в разное время являлись княжескими резиденциями. Кроме того, оно может иметь альтернативную интерпретацию в значении власть, полномочия [в летописных статьях 862, 1073, 1078 гг.]. Составители ПВЛ (как и другие древнерусские летописцы) часто употребляют понятие «стол» (престол, трон), которое либо сопутствует городу-резиденции князя, либо является его синонимом.

87

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 78; Т. 2. Стб. 66.

88

Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. C. 193–194; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». С. 64–67, 83–86.

89

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 75; Т. 2. Стб. 63.

90

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 131.

91

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 75–76; Т. 2. Стб. 63–64.

92

Это предание помимо ПВЛ в более пространном виде представлено в Лаврентьевском (далее – Лавр.), Радзивилловском и Московско-Академическом списке Суздальской летописи под 1128 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 300–301). По предположению А.А. Шахматова, этот вариант предания, более древний, чем вариант, представленный в ПВЛ, сложился в новгородском летописании XI в. и вошел в Лавр. через посредство «Новгородского свода 1167 г.», являвшегося одним из источников общерусского свода начала XIV в. («свод 1305 г.»), и первоначально читался под 1129 г. в рассказе о ссылке полоцких князей в Византию Мстиславом Великим и имел целью объяснить противостояние двух ветвей княжеского рода (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 176–178. В более поздней работе исследователь называет среди протографов Лавр. «Владимирский свод 1185 г.» и «Переяславский свод 1216 г.» (Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XI–XVI вв. C. 17–26), каждый из которых можно было бы рассматривать как вероятную дату добавления в летописный рассказ полоцкого предания под 1128 г.). Большая часть исследователей, напротив, рассматривала летописный рассказ 1128 г. как результат взаимодействия рассказа ПВЛ с народным преданием. Возможно, пространная версия этого сюжета, помещенная под 1128 г., являлась одной из попыток позднейшего переосмысления натянутых отношений между двумя ветвями потомков Владимира и отстраненного положения полоцких владетелей, утративших право на наследование киевского стола вследствие преждевременной кончины Изяслава Владимировича (Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. C. 65–67).

93

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 59–60; Т. 2. Стб. 48.

94

Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст. Перевод. Комментарий. М., 1989. С. 44, 45.

95

По всей видимости, надо согласиться с мнением С.М. Соловьева, рассматривавшего русь как обозначение дружины мореплавателей, синонимом которой, по его мнению, являлся термин «варяги» (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 119). Социально-политическое значение понятия было раскрыто Н.П. Ламбиным, высказавшим предположение о том, что русь обозначала совокупность полиэтничных дружин, эксплуатировавших славянское население, а термин «Русская земля» являлся обозначением домена киевского князя (Ламбин Н.П. Источник летописного сказания о происхождении Руси // ЖМНП. Ч. 173 (июнь). Отд. II. С. 230–234, 262–263). Позднее Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин показали, что русью назывались дружинники киевских князей, а варягами — прочие скандинавские наемники (Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Название «Русь» в этнокультурной истории древнерусского государства (IX–X вв.) // ВИ. 1989. № 9; Они же. Скандинавы на Руси и в Византии в X–XI веках: к истории названия «варяг» // Славяноведение. 1994. № 2).

96

Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. «Ряд» легенды о призвании варягов в контексте раннесредневековой дипломатии // ДГ СССР. 1989 / Отв. ред. А.П. Новосельцев. М., 1990; Мельникова Е.А. Ряд в «Сказании о призвании варягов» и его европейские и скандинавские параллели // Сословия, институты и государственная власть в России (Средние века и раннее Новое время. Сборник статей памяти акад. Л.В. Черепнина) / Отв. ред. В.Л. Янин, В.Д. Назаров. М., 2010. C. 249–256; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия. С. 114 и др.

97

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 20; Т. 2. Стб. 14.

98

Там же. Стб. 79; Т. 2. Стб. 67.

99

Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 70.

100

Петрухин В.Я. Становление государств и власть правителя в германо-скандинавских и славянских традициях: аспекты сравнительно-исторического анализа // Общественная мысль славянских народов в эпоху раннего средневековья / Отв. ред. Б.Н. Флоря. М., 2009. C. 119–120.

101

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 121; Т. 2. Стб. 105–106; Т. 3. С. 159; Т. 4. М., 2000. С. 89–90; Т. 6. Вып. 1. М., 2000. Стб. 105; Т. 7. М., 2000. С. 313; Т. 39. М., 1994. C. 35; Т. 42. СПб., 2002. C. 55; Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. СПб., 2002. С. 115–116.

102

ПСРЛ. Т. 5. СПб., 1851. C. 120.

103

Там же. Т. 9. М., 2000. С. 57.

104

Там же. Т. 1. Стб. 80; Т. 2. Стб. 67; Т. 3. С. 128.

105

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 107–109, 120–121.

106

Михеев С.М. «Святополкъ же еѣде Кыевѣ по отци». С. 68–71, 143–145. В таком же порядке первые семь сыновей Владимира перечислялись еще В.Н. Татищевым (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 138; Т. 4. История Российская. Ч. 2. М., 1995. С. 63).

107

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 78–79. В «Чтении о житии и погублении Бориса и Глеба» Нестор сообщает: «посла потомъ отець и на область Владимеръ, иже ему дасть, а святаго Глеба у себе остави.» (Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе / Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Памятники древнерусской литературы. Вып. 2. Пг., 1916. С. 6). С.А. Бугославский и С.М. Михеев предположили, что «Владимеръ» обозначает не название города, а антропоним киевского князя, который присутствует не во всех списках памятника (Бугославский С.А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. C. 207; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». C. 90–91).

108

Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». C. 144.

109

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 78.

110

Святые князья-мученики Борис и Глеб. C. 99.

111

Гиппиус А.А. «Летописные» паремийные чтения о Борисе и Глебе: история текста и исторический контекст: история текста и исторический контекст // Факты и знаки. Исследования по семиотике истории. Вып. 2 / Ред. Б.А. Успенский, Ф.Б. Успенский. М., 2010.

112

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе // Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба. С. 28. Н.Н. Ильин под влиянием «Анонимного сказания» разделял представление о том, что Пинск был стольным городом Святополка (Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. C. 82, 197), но современные исследователи отмечают, что он возник только в конце XI в. (Лысенко П.Ф. Киев и Туровская земля // Киев и Западные земли Руси в XI–XIII вв. Минск, 1982. C. 88; Он же. Туровская земля X–XIII вв. Минск, 1999. C. 12–13, 97–98; Алексеев Л.В. Западные земли домонгольской Руси. Очерки истории, археологии, культуры: В 2 кн. Кн. 1. М., 2006. С. 166–168).

113

ПСРЛ. Т. 41. М., 1995. C. 45.

114

Голубовский П.В. Служба свв. мученикам Борису и Глебу в Иваничской минее 1547–1579 гг. // ЧИОНЛ. Кн. 14. Киев, 1900. С. 141, 143–144, 146, 149; Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 45 (Примеч. 1); Святые князья-мученики Борис и Глеб. C. 99.

115

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 258, 263, 302, 329.

116

Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба. C. 305 (Примеч. 3).

117

Святые князья-мученики Борис и Глеб. C. 99.

118

Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV столетия. Киев, 1895. С. 247 (Примеч. 1).

119

«Имея трех сыновей, он (Владимир. – Д. Б.) отдал в жены одному из них дочь нашего притеснителя князя Болеслава, вместе с которой поляками был послан Рейнберн, епископ Соли Колобжегской.»; «упомянутый король, узнав, что его сын по наущению Болеславову намерен тайно против него выступить, схватил того [епископа] вместе с этим [своим сыном] и [его] женой и заключил в темницу каждого по отдельности» (Древняя Русь в свете зарубежных источников (далее – ДРСЗИ). Т. 4. Западноевропейские источники. Составление, перевод и комментарий А.В. Назаренко. М., 2010. С. 73–74).

120

Фортинский Ф.Я. Титмар Мерзебургский и его хроника. СПб., 1872. C. 197; Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. C. 82–84; Королюк В.Д. Западные славяне и Киевская Русь в X–XI веках. М., 1964. C. 219–223; Лысенко П.Ф. Киев и Туровская земля. C. 89; Он же. Туровская земля IX–XIII вв. С. 247; Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей IX – начала XI в. М., 2001. C. 161; Котляр Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб., 2003. С. 41.

121

Голубовский П.В. Хроника Дитмара как источник для русской истории. Киев, 1878. C. 6; Свердлов М.Б. Известия немецких источников о русско-польских отношениях конца X – начала XII в. // Исследования по истории славянских и балканских народов (Эпоха средневековья. Киевская Русь) / Отв. ред. В.Д. Королюк. М., 1972. С. 151, 152; Он же. Домонгольская Русь. С. 301, 310–312; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша в политических взаимоотношениях X – первой трети XIII в. Киев, 1988. C. 22; Карпов А.Ю. Владимир Святой. М., 1997. C. 346; Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. Тексты. Перевод. Комментарий. М., 1993. C. 151–154 (коммент. № 30), 169 (коммент. № 52). Следует отметить, что позднее взгляды А.В. Назаренко эволюционировали в направлении гипотезы Рёпеля. Как замечает исследователь в одной из работ: «Хочется думать, что поход Болеслава и был той местью за заключение в Киеве дочери и зятя, о которой пишет Титмар в [кн.] VII, [гл.] 73», при этом считая, что в рамках гипотезы П.В. Голубовского не вполне ясна причина нападения Болеслава на Русь (См.: Назаренко А.В. Западноевропейские источники // Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. 2-е изд. М., 2003. C. 322–323).

122

ДРСЗИ. Т. 4. С. 68.

123

Там же. С. 75.

124

Голубовский П.В. Хроника Дитмара как источник для русской истории. C. 6; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, политических и торговых связей IX–XII веков. М., 2001. С. 453, 454.

125

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 130; Т. 2. Стб. 115; Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе. C. 7.

126

Перечень возможных вариантов мести Болеслава I см. в кн.: Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. С. 151–152.

127

Согласно «Хронике» Титмара Мерзебургского, по условиям мерзебургского мирного договора Болеслав I стал вассалом германского короля Генриха II и должен был сопровождать его на коронацию императорской короной в Рим (в конце 1013 – начале 1014 г.), но «показал себя лжецом в тех прекрасных обещаниях, что давал прежде», упорно отказываясь дать объяснения по этому поводу, что в итоге послужило предлогом для новой немецко-польской войны в 1015–1017 гг. (Титмар Мерзебургский. Хроника в 8 кн. Пер. с лат. И.В. Дьяконова. М., 2005. C. 129, 135, 137). Вероятно, летом 1013 г. Болеслав предпринял поход на Русь и не мог участвовать в коронационном походе императора, поскольку ему предстояло урегулировать отношения с киевским князем.

128

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 132; Т. 2. Стб. 118–119. По предположению С.М. Соловьева, Святополк после освобождения из темницы получил в княжение не Туров, а Вышегород, где находился под наблюдением Владимира (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 197), однако предположение о такой замене представляется не совсем правильным, так как Вышегород в качестве составной части раннегородской сети вокруг Киева являлся тогда скорее загородной княжеской резиденцией; в первый раз он сделался стольным городом только в 1078 г., когда там недолго правил Ярополк Изяславич (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 200; Т. 2. Стб. 192), однако ни одна летопись не называет Святополка вышегородским князем.

129

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 127; Т. 2. Стб. 112; Алешковский М.Х. Повесть временных лет: Судьба литературного произведения в Древней Руси. М., 1971. С. 66; Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. C. 193–194, 197–198; Боровков Д.А. Древнерусские города в Сказании о призвании варягов и летописный рассказ о сыновьях Владимира Святославича // Электронный научнообразовательный журнал «История» (2012. Вып. 5 (13). http:// history.jes.su/s207987840000424-5-1).

130

Михеев С.М. Кто написал «Повесть временных лет»? С. 237.

131

Б.А. Рыбаков относил ее к «своду 996 г.», рассматривая как современную княжению Владимира (Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 189), а М.Х. Алешковский отмечал, что она не могла быть написана ранее 1012 г., когда началось княжение Ольдржиха Чешского, но, по всей видимости, появилась через много лет после смерти Владимира (Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 65).

132

Гиппиус А.А. Рекоша дружина Игореви. К лингвотекстологической стратификации Начальной летописи // Russianlinguistics. № 25. 2001. C. 161. В позднейших публикациях исследователь принял гипотезу о существовании «Древнейшего сказания», доведенного до крещения Владимира и дополненного при Ярославе, рассказ о котором, по его мнению, начинался после слов об установлении Владимиром вир «по устроению отьню и дедню» (Гиппиус А.А. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X веках: археологическая панорама / Отв. ред. Н.А. Макаров. М.; Вологда, 2012. C. 55–57; Гиппиус А.А. К реконструкции древнейших этапов истории русского летописания // Древняя Русь и средневековая Европа: возникновение государств. Материалы конференции. М., 2012. C. 41–48). К сходным выводам о существовании древнейшего ядра Начальной летописи, появившегося в последнем десятилетии X в. или в первом десятилетии XI в. и получившего продолжение в княжение Ярослава, пришел А.В. Назаренко (См.: Назаренко А.В. Достоверные годовые даты в раннем летописании и их значение для изучения древнерусской историографии // ДГВЕ 2013. Зарождение историописания в обществах Древности и Средневековья / Отв. ред. Д.Д. Беляев и Т.В. Гимон. М., 2016. C. 593–653).

133

Голубовский П.В. Служба свв. мученикам Борису и Глебу в Иваничской минее. С. 146–149. Существуют две датировки церковной службы Борису и Глебу, составленной неким митрополитом Иоанном. В зависимости от того, атрибутируется ли служба Иоанну I или Иоанну II, она датируется либо первой половиной XI в., либо 80-ми гг. XI в.

134

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 311; Кн. 2. С. 104, 319.

135

Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира. // ХЧ. 1890. Ч. 1 (№ 3–4). С. 407.

136

Грушевський М. історія України-Руси (2-е изд., доп). Т. 2. XI–XIII вік. Львів, 1905. С. 5 (Примеч. 2).

137

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 80–82, 317–319, 332–338.

138

Бугославский С.А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 223–224.

139

Шайкин А.А. Повесть временных лет. История и поэтика. М., 2011. С. 510 (Примеч. 677).

140

Михеев С.М. «Святополкъ же сТде КыевТ по отци». С. 119–123. Можно предположить, что дата была заимствована из источника, сходного с «Памятью и похвалой князю русскому Владимиру», где также приводится дата кончины Владимира Святославича (Милютенко Н.И. Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси. СПб., 2008. С. 426).

141

Голубинский Е.Е. О погрешительности одного места в нашей первоначальной летописи, остающейся незамеченною // ИОРЯС. Т. 9. Кн. 2. СПб., 1904. C. 60–62.

142

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 65–68.

143

Писаренко Ю. Почему «потаиша» смерть князя Владимира (к летописной статье 1015 г.) // Ruthenica. № 5. 2006. С. 245–246.

144

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 140; Т. 2. Стб. 127–128.

145

Там же. Стб. 140–141; Т. 2. Стб. 128.

146

Там же. Стб. 135–136; Т. 2. Стб. 122.

147

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 72, 76, 185–186.

148

Там же. С. 72. Исследователь также отметил, что вместо фразы: «.а Святополкъ сТдить ти КиевТ, убивъ Бориса, а на Глеба посла» – в Ипат. читается: «.а Святополкъ сТдить КиевТ, послав уби Бориса и ГлТба» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 128), добавив, впрочем, что это чтение может быть позднейшим.

149

Сходные соображения ср. в кн.: Михеев С.М. «Святополкъ же сТде КыевТ по отци». С. 143; Гиппиус А.А. «Летописные» паремийные чтения о Борисе и Глебе. С. 48.

150

Первоначально мы рассматривали молитву о мести Ярослава как вставку из паримийных чтений, но в контексте текстологического анализа А.А. Гиппиуса можно предполагать и вторичность паримийного фрагмента по отношению к летописному (См.: Гиппиус А.А. «Летописные» паремийные чтения о Борисе и Глебе. С. 48–49), что, впрочем, не отражается на нашем представлении о молитве Ярослава как о вставке в летописный текст.

151

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 146; Т. 2. Стб. 128–129; Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. C. 225. Ср.: Святые князья-мученики Борис и Глеб. C. 227. Другая версия этого рассказа читается в Новгородской I летописи младшего извода (ПСРЛ. Т. 3. С. 174–175).

152

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 335–336.

153

Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. С. 131–144.

154

Королюк В.Д. Западные славяне и Киевская Русь. C. 239.

155

Назаренко А.В. О датировке Любечской битвы // Летописи и хроники, 1984 / Ред. Б.А. Рыбаков. М., 1984. C. 13–19; Он же. Древняя Русь на международных путях. C. 454–462.

156

Толочко П.П. Любечская битва в источниках и историографии // Сословия, институты и государственная власть в России. C. 263–265.

157

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 142; Т. 2. Стб. 129. Слово «Новѣгородѣ», отсутствующее в других списках, вероятно, является дополнением Лаврентия; первоначально, скорее всего, имелась ввиду не длительность новгородского княжения Ярослава, а его возраст в 1016 (6524) г. (Рапов О.М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства. 2-е изд. М., 1998. С. 298–299).

158

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 142; Т. 2. Стб. 130; Радзивилловская летопись. Текст, исследование, описание миниатюр. М., СПб., 1994. С. 101.

159

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. C. 36, 40; Вилкул Т.Л. «И седе. Кыеве»: к характеристике одного из источников Новгородской первой летописи (старшей редакции) // ВЕДС. XV чтения памяти В.Т. Пашуто. Автор и его текст. М., 2003. C. 36–40.

160

О большом пожаре в Киеве, случившемся в 1017 г., в результате которого пострадал «монастырь святой Софии», свидетельствует Титмар Мерзебургский (ДРСЗИ. Т. 4. С. 79–81. Примеч. 113), поэтому сомневаться в достоверности Ипат. сообщения особых оснований нет. В Синодальном списке НІЛ под 6525 (1017) г., отражающем, по А.А. Шахматову, новгородскую летописную традицию XI века, вместо этого читаются два сообщения: первое: «Ярославъ иде къ Берестию» и второе: «заложена бысть святая София Кыеве» (ПСРЛ. Т. 3. С. 15), что теоретически позволяет предполагать и более сложный состав этой статьи. В ПВЛ поход Ярослава к Берестью отнесен к 1022 г., а закладка храма Св. Софии к 1037 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 146, 151; Т. 2. Стб. 134, 139. Обзор датировок строительства в кн.: Толочко П.П. Древний Киев. Киев, 1983. С. 71–78; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 359–362). В Софийской I летописи старшего извода имеется информация о том, что в 6525 г. произошла битва Ярослава с печенегами у Киева (ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 129), которая находит косвенное подтверждение у Титмара Мерзебургского. Учитывая фактографическое разнообразие описанных в источниках событий 1017 г., можно предположить следующий порядок их развития: 1) при вступлении Ярослава в Киев после Любечской битвы в городе происходит пожар, в результате которого гибнет собор Св. Софии; 2) после занятия Киева Ярослав совершает поход к Берестью, где мог укрыться Святополк, и захватывает этот город (как предполагает А.В. Назаренко, на основании сообщений Титмара Мерзебургского о захвате Ярославом «какого-то города» летом 1017 г.); 3) Ярослав возвращается в Киев ввиду приближения печенегов и организует им отпор под стенами города; 4) в Киеве закладывается новый Софийский собор, здание которого, согласно Титмару, было отстроено к моменту вступления в Киев Святополка и Болеслава I в августе 1018 г. (др. варианты реконструкции событий 1017 г. см. в кн.: Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 164–165; Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. С. 118–121; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 460–476).

161

Иловайский Д.И. Разыскания о начале Руси (вместо введения в русскую историю). М., 1876. С. 415; Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 296–297.

162

Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 31.

163

Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». С. 137–143.

164

Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 120–122, 154–155.

165

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 143, 144; Т. 2. Стб. 130, 131.

166

Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 108; Т. 6. Вып. 1. Стб. 130; Т. 42. Стб. 61.

167

Королюк В.Д. Древнепольское государство. М., 1957. С. 161; Он же. Западные славяне и Киевская Русь. С. 260.

168

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 336–340.

169

Назаренко А.В. Западноевропейские источники. С. 331; Поппэ А. К биографии Святополка Окаянного // История: дар и долг. Юбилейный сборник в честь А.В. Назаренко / Отв. ред. Н.Н. Лисовой. СПб., 2010. С. 244.

170

Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. С. 148–155; Петрухин В.Я. Ярослав Мудрый, Ярославичи и начальное летописание // Ярослав Мудрый и его эпоха / Отв. ред. И.Н. Данилевский, Е.А. Мельникова. М., 2008. C. 171–172; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». C. 124–134.

171

Ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 144–146; Т. 2. Стб. 131–132; Паримийные чтения // Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба. С. 120–121. Такое сопоставление было осуществлено П.В. Голубовским, высказавшимся за приоритет паримийного текста над летописным (Голубовский П. Служба свв. мученикам Борису и Глебу в Иваничской минее 1547–1579 гг. С. 149–152), а позже А.А. Шахматовым и Н.И. Милютенко, которые пришли к выводу о вторичности паримии по отношению к статье 1019 г. (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 52–53; Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 228–232). К. Цукерман высказался в пользу точки зрения П.В. Голубовского (Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. С. 230–243). А.А. Гиппиус поддержал гипотезу А.А. Шахматова (ГиппиусА.А. «Летописные» паремийные чтения о Борисе и Глебе. С. 52–58).

172

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 235.

173

В историографии существуют альтернативные интерпретации междукняжеского конфликта 1015–1019 гг., которые основываются на свидетельстве Титмара Мерзебургского о том, что в то время как Владимир разделил власть между двумя сыновьями, Святополк находился в темнице, откуда впоследствии бежал, и на сюжете исландских саг («Пряди об Эймунде» и «Саге об Ингваре Путешественнике»), где говорится, что после смерти конунга Гардарики Вальдамара государство было разделено между тремя его сыновьями – конунгами Кенугарда (Бурицлав), Хольмгарда (Ярицлейв) и Палтескьи (Вартилав). Между Бурицлавом и Ярицлейвом вспыхнула война из-за того, что Бурицлав попросил брата уступить «несколько волостей и торговых городов, которые ближе всего к его княжеству», мотивируя это тем, что они ему «пригодятся для поборов», однако при содействии отряда норманнских наемников во главе с главным героем саги конунгом Эймундом Ярицлейву удалось победить Бурицлава, захватить его княжество, организовать ему отпор под стенами Кэнугарда и, наконец, согласиться на предложенное Эймундом физическое устранение противника, который был убит во время очередного вторжения на привале или, согласно «Саге об Ингваре Путешественнике», ослеплен и доставлен к Ярославу в качестве пленника (Глазырина Г.В. Сага об Ингваре Путешественнике. Текст, перевод, комментарий. М., 2002. C. 252; Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарии. 2-е изд., испр. и доп. М., 2012. С. 306–319, 343–362). Сюжет саги имеет некоторые параллели с описанием событий, предложенным в древнерусской традиции, однако интерпретация этих (особенно антропонимических) фактов остается спорной. Если конунг Ярицлейв убедительно отождествляется с князем Ярославом Мудрым, то в конунге Вартилаве видят собирательный образ полоцкого князя Брячислава Изяславича и тмутараканского князя Мстислава Владимировича (Джаксон Т.Н. Указ. соч. С. 346), а в конунге Бурицлаве – собирательный образ Святополка I и его союзника Болеслава I (Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. С. 377; Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года. С. 94–95, 140–141; Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 127–132; Мельникова Е.А. Эдмунд Хрингссон, Ингигерд и Ярослав Мудрый: Источниковедческие наблюдения // Анфологион: власть, общество, культура в славянском мире в средние века. К 70-летию Б.Н. Флори (Славяне и их соседи. Вып. 12) / Отв. ред. Г.Г. Литаврин. М., 2008. C. 146; Шайкин А.А. «Повесть временных лет»: история и поэтика. С. 419–429). Сторонники альтернативной гипотезы отождествляют конунга Бурицлава с князем Борисом Владимировичем, предполагая, что он мог наследовать киевский стол после смерти отца и вести борьбу с Ярославом (Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 130–131; Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации. С. 29–32; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 24–25; Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XI вв.). М., 1998. C. 336–354; Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 52–53 (Примеч. 39); Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». С. 200–212). Также высказывались предположения, что противником Ярослава в 1015–1018 гг. мог быть тмутараканский князь Мстислав Владимирович, организовавший убийство Бориса (Королюк В.Д. Западные славяне и Киевская Русь. С. 237–238; Котляр Н.Ф. Мстислав Тмутараканский и Ярослав Мудрый // ДГВЕ. 1998. Памяти член-корр. РАН А.П. Новосельцева / Отв. ред. Т.М. Калинина. М., 2000. C. 135–140). Отметим, что отождествление Бурицлава с Болеславом I представляется вполне возможным, учитывая то, что, например, в «Саге о Кнютлингах» Бурицлавом (Burizlafs) именуется польский князь Болеслав III Кривоустый (Historiaregum Danorumdicta Knytlingasaga // Monumenta Germaniae Historica. Scriptoresrerumgermanicarum (далее – MGHSS). T. 29. Hannover, 1892. S. 294). Датировки событий, описанных в «Пряди об Эймунде», локализуются в диапазоне 1015–1021 гг., поскольку хронология саги является относительной; при этом одни исследователи датируют пребывание Эймунда на службе у Ярицлейва между 1015/16– 1018 гг. (Мавродин В.В. Указ. соч. С. 376, 378; Ильин Н.Н. Указ. соч. С. 93–94; Хорошев А.С. Указ. соч. С. 29–32), а другие – между 1018–1021 гг. (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 453–462; Мельникова Е.А. Указ. соч. С. 152; Шайкин А.А. Указ. соч. С. 423). В то же время результаты текстологического исследования «Пряди» позволяют признать те ее элементы, которые используются для установления внутренней хронологии, позднейшими интерполяциями (Мельникова Е.А. Указ. соч. С 149–158; Ее же. Композиция и состав «Саги об Эймунде сыне Хринга» // Висы дружбы. Сборник статей в честь Т.Н. Джаксон. М., 2011 / Отв. ред. Н.Ю. Гвоздецкая, И.Г. Коновалова, Е.А. Мельникова, А.В. Подосинов. C. 257–267; Михеев С.М. Указ. соч. С. 159–174), устранение которых, по существу, превращает «Прядь» в фольклорное произведение, сконструированное из т. н. бродячих сюжетов (Глазырина Г.В., Джаксон Т.Н., Мельникова Е.А. Скандинавские источники // Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 500–522), некоторые из которых могли оказать влияние на повесть «Об убиении Бориса и Глеба» (Михеев С.М. Указ. соч. С. 212–253).

174

Будовниц И.У. Общественно-политическая мысль Древней Руси (XI–XIV вв.). М., 1960. С. 157–163; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 29; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 176–179; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 321–326; Парамонова М.Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: Сравнительный анализ Вацлавского и Борисоглебского культов. М., 2003 и др.

175

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 132; Т. 2. Стб. 118. Некоторые исследователи предполагают, что Святополк вербовал своих сторонников преимущественно среди малообеспеченных слоев населения (Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси (XI–XIII вв.) // Он же. Древняя Русь. М., 1975. С. 87, 88; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 326).

176

ПСРЛ. Т. 3. С. 175.

177

Исследования монет Святополка, на реверсе которых был выбит не трезубец (как на монетах Владимира Святославича), а двузубец, осуществленные В.Л. Яниным, позволили предположить его принадлежность ни к потомству Владимира, а к потомству Ярополка (Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. Т. 1. М., 1970. C. 36–40; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 173; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 324–325), однако в последнее время некоторые исследователи склонны причислять Святополка к сыновьям Владимира, объясняя это тем, что гипотеза о его происхождении от двух отцов могла возникнуть вследствие стремления историографов к дискредитации князя-братоубийцы (Лысенко П.Ф. Древний Туров. Минск, 2004. С. 130–131; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». С. 66–68; Поппэ А. К биографии Святополка Окаянного. C. 234–238). По предположению К. Цукермана, сравнившего изображения трезубца на разных типах монет, атрибутируемых Святополку, первоначально он все же использовал на реверсе изображения трезубца (т. е. относил себя к сыновьям Владимира), но позднее, в период второго киевского княжения, стал использовать изображение двузубца, восходящего к Святославу и Ярополку (Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. С. 219–222. Об этом казусе см. также: Гайдуков П.Г., Калинин В.А. Древнейшие русские монеты // Русь в IX–X веках: археологическая панорама. C. 421,424).

178

Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 274–276; Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей. С. 169–170.

179

Карпов А.Ю. Ярослав Мудрый. М., 2001. С. 14–16; Толочко П.П. О происхождении Ярослава Мудрого // Ярослав Мудрый и его эпоха. C. 8—14; Шайкин А.А. Повесть временных лет. История и поэтика. С. 512–513 (Примеч. 697).

180

Рапов О.М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. С. 298–300.

181

В.Н. Татищев отнес смерть Вышеслава к 1010 г. (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 70; Т. 4. С. 142), но доказательств этой датировки нет.

182

Шинаков Е.А. Образование древнерусского государства. С. 274.

183

ПСРЛ. Т. 3. С. 168. Как заметил И.Я. Фроянов, это разночтение может быть свидетельством того, что составители ПВЛ, в отличие от новгородских летописцев, рассматривали новгородских князей как посадников киевского князя (Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX – начала XIII столетия. СПб., 1992. С. 150–151). По мнению В.Л. Янина, текст ПВЛ «практически ставит знак равенства между посадниками ранней поры и князьями, получившими власть над Новгородом из рук киевского князя», хотя «между понятиями «новгородский князь» и «новгородский посадник» была незначительная разница, которая вызывалась разной емкостью понятий», ибо «все новгородские князья раннего времени были посадниками, но не все новгородские посадники были князьями, так как термин «князь» определяет не только характер власти, но и принадлежность к потомству Рюрика» (Янин В.Л. Новгородские посадники. 2-е изд, перераб. и доп. М., 2003. C. 68. Ср. Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 70).

184

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 2 [2-е изд.]. СПб., 1866. C. 225–227; Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 118–119; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 482–483; Насонов А.Н. «Русская земля». С. 71–72; Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. С. 149, 150; Петров А.В. От язычества к Святой Руси. C. 99.

185

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 333–340; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 202–203; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 370–371; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 329; Лукин П.В. События 1015 г. в Новгороде: к оценке достоверности летописных сообщений // Отечественная история (далее – ОИ). 2007. № 4. С. 3—17; Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. С. 229, 243–247; Михеев С.М. «Святополкъ же сѣде Кыевѣ по отци». С. 28–32.

186

ПСРЛ. Т. 3. С. 174–175.

187

Как отметил П.В. Лукин, в НШМ «Предслава сообщает об убийстве двух братьев, но кто именно был убит, не уточняется», поэтому это чтение «оставляет возможность думать, кто именно подразумевался под убитыми двумя братьями» (Лукин П.В. События 1015 г. в Новгороде. С. 10), но нельзя исключать, что упоминание о «братьях» могло появиться в результате позднейшей вставки (Михеев С.М. «Святополкъ же сТде КыевТ по отци». С. 143).

188

Петров А.В. От язычества к Святой Руси. С. 94–95, 100–101.

189

Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь. С. 366; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. С. 372–373; Насонов А.Н. «Русская земля». C. 71–72; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 132; Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. С. 154–155; Петров А.В. От язычества к Святой Руси. C. 100–101; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 328–329; Лукин П.В. Вече: социальный состав // Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В., Стефанович П.С. Древняя Русь. С. 44–45.

190

Костомаров Н.И. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада (история Новгорода, Пскова и Вятки) // История Руси Великой. Т. 10. Северные республики Руси. М., 2005. С. 39–40. Правда, продолжение этого пассажа («Новгородцы, как видно, не дали ему помощи на отца, оттого он и бежал за море. Прибывшие с ним потом из-за моря варяги обращались с жителями своевольно и насиловали новгородских жен.») следует отнести к разряду историографических недоразумений.

191

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси 750—1200 [2-е изд.]. СПб., 2009. С. 305.

192

Как показывают наблюдения Т.Л. Вилкул, с конца X до начала XII в. этот термин употребляется в ПВЛ 19 раз, и во всех случаях он является нестратифицированным обозначением совокупности жителей города, т. е. городской общины (Вилкул Т.Л. Люди и князь в древнерусских летописях середины XI–XIII вв. М., 2009. С. 41 (Примеч. 100).

193

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 199; Костомаров Н.И. Севернорусские народоправства. C. 40; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь. С. 367; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. С. 375–376; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 132; Насонов А.Н. «Русская земля». C. 71–72; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 483, 485; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 296–297; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 76–77.

194

ДРСЗИ. Т. 4. С. 80–82.

195

ПСРЛ. Т. 3. С. 470.

196

Там же. Т. 1. Стб. 143; Т. 2. Стб. 130–131.

197

Предполагается, что новгородцы получили от Ярослава акты, которые заложили правовые основы новгородской «вольности», однако вопрос об их содержании остается среди исследователей предметом споров: одна группа (В.Н. Татищев, М.М. Щербатов, И.Ф.Г. Эверс, М.Н. Тихомиров, Л.В. Черепнин, В.Л. Янин, Б.А. Рыбаков, А.А. Зимин, М.Б. Свердлов и др.) отождествляет их с так называемой древнейшей частью «Русской правды» (ст. 1 —17/18); другая группа (С.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, А.Е. Пресняков, Б.Д. Греков, С.В. Юшков, А.Н. Насонов, И.Я. Фроянов, А.В. Петров и др.) трактует их как несохранившиеся документы конституционного или финансового характера, отождествляемые с «Грамотами Ярослава», на которых, по свидетельству НШС и НШМ (ПСРЛ. Т. 3. С. 67, 68, 273, 274), в первой трети XIII в. приносили присягу Новгороду приглашаемые на новгородский стол князья (первые упоминания относятся к 1228–1229 гг.). Если подобные уступки действительно были сделаны Ярославом, иметь законную силу они могли лишь в том случае, если он находился на киевском столе.

198

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 110; Т. 6. Вып. 1. Стб. 173. Варианты датировки этих событий см. в кн.: Тихомиров М.Н. Исследование о Русской Правде. М.; Л., 1941. C. 39; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 204; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 69–70; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 42–43; Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. С. 158–159; Зимин А.А. Правда Русская. М., 1999. С. 37; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 491–492.

199

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 70; Т. 4. С. 142; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 194–195.

200

ПСРЛ. Т. 15. М., 2000. С. 73.

201

Толочко А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М., Киев, 2005. С. 446 (Примеч. 95).

202

Б[утков]П. Разбор трех древних памятников. С. 106 (Примеч. 40); Грушевський М. Історія України-Руси. Т 2. C. 3; Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII веков. СПб., 2003. C. 38; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 175, 177, 179; Назаренко А.В. Порядок престолонаследия на Руси X–XII веков. С. 512–513 (Примеч. 36); Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 323; Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 82.

203

Толочко А.П. «История Российская» Василия Татищева. С. 447–457. Там же исследователь приводит оригинал текста Стрыйковского, использованный Татищевым (С. 451. Примеч. 111).

204

Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. Т. 1. М., 2004. С. 66; Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. Первая половина тома. C. 219–220.

205

ДРСЗИ. Т. 3. Восточные источники / Сост. Т.М. Калинина, И.Г. Коновалова, В.Я. Петрухин. М., 2009. C. 106, 108.

206

ДРСЗИ. Т. 4. С. 62–63; Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. С. 163–164 (Коммент. 46).

207

Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба. C. 312. С критикой подобного предположения выступил А.В. Назаренко, выступивший в защиту гипотезы Татищева и Соловьева (Назаренко А.В. Древнерусское династическое старейшинство. С. 21. Примеч. 48).

208

Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба. С. 310–311.

209

Церковные службы // Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба. С. 136.

210

Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба. С. 311.

211

Молдован А.М. «Слово о Законе и Благодати» Илариона. Киев, 1984. C. 91, 92.

212

Новосельцев А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // ДГВЕ. 1998. C. 367–379; Петрухин В.Я. Христианство на Руси во второй половине X – первой половине XI века // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия / Отв. ред.: Б.Н. Флоря. М., 2002. C. 103–105; Горский А.А. Русь. От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 57–58 и др.

213

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 294–295, 301–302; Петров И.В. Государство и право Древней Руси. 750–980. СПб., 2003. C. 101–123. Предшествующая дискуссия по этому вопросу представлена в кн.: Медведев И.П. Империя и суверенитет в средние века (на примере истории Византии и некоторых сопредельных государств) // Проблемы истории международных отношений. Сборник памяти акад. Е.В. Тарле / Отв. ред. В.И. Рутенбург. Л., 1972; Литаврин Г.Г. Идея верховной государственной власти в Византии и Древней Руси домонгольского периода // Он же. Византия и славяне (сборник статей). 2-е изд. СПб., 2001.

214

Кузенков П.В. Реальная политика или великодержавная идеология? Византийская дипломатия X века по данным трактатов Константина Багрянородного // История: дар и долг. C. 82–83, 90.

215

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 317–318, 324–325.

216

Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 6–7.

217

Водов В. Замечания о значении титула «царь» применительно к русским князьям в эпоху до середины XV века // Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. С. 513–524, 528; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 110–111; Горский А.А. О титуле «царь» в средневековой Руси // Одиссей. Человек в истории, 1996 / Отв. ред. А.Я. Гуревич. М., 1996. С. 205, 210.

218

Ревелли Дж. Старославянские легенды святого Вячеслава Чешского и древнерусские княжеские жития // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 9 / Отв. ред. Е.Б. Рогачевская. М., 1998. C. 81–83.

219

Петрухин В.Я. Христианство на Руси. С. 105–107.

220

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 51.

221

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 83; Т. 2. Стб. 71.

222

Там же. Т. 1. Стб. 132; Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе. C. 9; Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 32.

223

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 198–199, 31 1 (Примеч. 294).

224

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 33 (Примеч. 52).

225

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 29; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 323–324; Аристов В. Нарративная функция мотива «старейшинства» в летописной повести о Борисе и Глебе // Борисоглебский сборник. Collectanea Borisoglebica. Вып. 1. С. 348–349.

226

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 135; Т. 2. Стб. 122.

227

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 39.

228

Мюллер Л. Летописный рассказ и Сказание о святых Борисе и Глебе. S. 30.

229

Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 14; Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 30.

230

Пиккио Р. Функция библейских тематических ключей в литературном коде православного славянства // Пиккио Р. Slavia Ortho-doxa. Литература и язык. М., 2003. С. 446–447.

231

Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 14; Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 47.

232

Петрухин В.Я. Христианство на Руси. С. 107; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 324.

233

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 132, 135; Т. 2. Стб. 118, 122.

234

Там же. Т. 1. Стб. 139; Т. 2. Стб. 126.

235

Там же. Т. 1. Стб. 139–140; Т. 2. Стб. 126–127.

236

Паримийные чтения // Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба. С. 119. До последнего времени доминирующей являлась точка зрения А.А. Шахматова, разделявшаяся и другими исследователями, которая предполагала, что “рассуждение о князьях” было заимствовано в летописный текст из паримии (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 53–54; Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 227–228; Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. C. 234–235). А.А. Гиппиус предложил новые аргументы в пользу гипотезы, допускающей заимствование «рассуждения о князьях» в паримию из летописи (Гиппиус А.А. «Летописные» паримийные чтения о Борисе и Глебе. С. 50–51).

237

Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 179.

238

Черепнин Л.В. К вопросу о характере и форме. С. 359.

239

Будовниц И.У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. С. 155–166; Пашуто В.Т. Черты политического строя Древней Руси. С. 54–55.

240

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 72–75.

241

Молдован А.М. «Слово о Законе и Благодати» Илариона. С. 92, 97.

242

Милютенко Н.И. Святой равноапостольный князь Владимир. C. 425.

243

Н.И. Милютенко датирует составление «Памяти и похвалы» в диапазоне между 1050 и 1080-ми гг. (Милютенко Н.И. Святой равноапостольный князь Владимир. C. 91–92), что в целом совпадает с точкой зрения Н.И. Серебрянского, относившего ее ко второй половине XI века (Серебрянский Н. Древнерусские княжеские жития. (Обзор редакций и тексты). Пг., 1915. C. 3).

244

Нельзя согласиться с предположением о том, что «Рассуждение о князьях» можно отнести к «современной Илариону» литературе (Чичуров И.С. Политическая идеология Средневековья: Византия и Русь. М., 1990. С. 130–131), поскольку еще А.А. Шахматов атрибутировал его составителю «Начального свода» 1090-х гг. (Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 755–756).

245

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 31–33.

246

Там же. С. 38–39.

247

Пиккио Р. Функция библейских тематических ключей. С. 449–450.

248

Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе. C. 7.

249

Там же. С. 13–14.

250

Успенский Б.А. Борис и Глеб: восприятие истории в Древней Руси. М., 2000. C. 35–36.

251

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 135–136; Т. 2. Стб. 122.

252

Там же. Т. 1. Стб. 141; Т. 2. Стб. 128.

253

Там же. Т. 1. Стб. 144; Т. 2. Стб. 131.

254

Паримийные чтения. С. 117–118, 119–120.

255

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 46.

256

Федотов Г.П. «Святые Древней Руси» / Он же. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 8. М., 2000. C. 20, 21; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия. С. 178; Ранчин А.М. Формирование культа святых князей Бориса и Глеба: мотивы канонизации // Он же. Вертоград златословный. Древнерусская книжность в интерпретациях, разборах, комментариях. М., 2007. C. 70–71.

257

Согласно гипотезе А.Н. Насонова, давшего аргументированное обоснование предположениям Д.И. Иловайского и М.В. Довнар-Запольского (Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 94; Довнар-Запольский М.В. Очерк истории кривичской и дреговичской земель до конца XII столетия. Киев, 1891. С. 76), причиной его могло стать стремление полоцких князей к расширению юрисдикции в северном и северо-восточном направлении на важные в стратегическом и экономическом отношении территории вокруг Усвята и Витебска, по которым проходила часть торгового пути «из варяг в греки», являвшиеся предметом соперничества между Новгородом и Полоцком (Насонов А.Н. «Русская земля». С. 78–79, 134–136).

258

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 146; Т. 2. Стб. 133.

259

Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 111; Т. 6. Вып. 1. Стб. 173.

260

Там же. Т. 1. Стб. 146; Т. 2. Стб. 134; Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 287–288.

261

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 147; Т. 2. Стб. 134–135.

262

Там же. Т. 1. Стб. 148; Т. 2. Стб. 135–136. Вопрос о происхождении этих дополнений остается спорным. По предположению П.В. Голубовского, они вставлены в летописное описание Лиственской битвы из паримии (Голубовский П. Служба свв. мученикам Борису и Глебу в Иваничской минее 1547—79 гг. С. 163–164 (Примеч. 1); Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. C. 242). Согласно альтернативной гипотезе А.А. Шахматова, эти фрагменты изначально читались в летописи, откуда были перенесены в паримию (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 52; ГиппиусА.А. «Летописные» паримийные чтения о Борисе и Глебе. С. 52–54).

263

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 149; Т. 2. Стб. 136.

264

Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 119.

265

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 149; Т. 2. Стб. 137.

266

Там же. Т. 1. Стб. 150.

267

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. Л., 1988. С. 43.

268

Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 485.

269

Вернадский Г.В. История России. Киевская Русь. М., 2004. C. 86.

270

По мнению А.А. Шахматова, это мог быть составитель «Первого Печерского свода» Никон (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 287), однако мы не можем согласиться с подобным утверждением, так как ниже демонстрируем, подтверждая наблюдения Л.В. Черепнина, что доктрина о приоритете «брата старейшего» сложилась лишь в «Начальном своде», где было сконструировано представление о «ряде» Ярослава.

271

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 288.

272

В настоящее время продолжается обсуждение поставленного Н.С. Арцыбашевым (Арцыбашев Н.С. Повествование о России. Т. 1. Кн. 2. М., 1838. С. 16–17 (Примеч. 89) вопроса о том, был ли это Городец Остерский (Щавелев А.С. Съезд князей как политический институт Древней Руси // ДГВЕ. 2004. Политические институты Древней Руси / Отв. ред. Т.В. Гимон, Е.А. Мельникова. М., 2006. C. 271) или Городец Киевский (Толочко П.П. Власть в Древней Руси X–XIII вв. СПб., 2011. С. 54).

273

Толочко П.П. Древняя Русь. С. 77.

274

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 30.

275

Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 121.

276

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 346, 348.

277

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси 750—1200. С. 323; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 164.

278

А.Н. Насонов считал, что пределы «Русской земли» в узком смысле этого географического понятия ограничиваются территорией Переяславской, Черниговской (за исключением северных и северовосточных частей) и Киевской «областей» (за исключением Деревской и Дреговичской земель). По мнению Б.А. Рыбакова, «Русская земля» в узком смысле включала Киев с Поросьем на правом берегу Днепра и Десну с Посемьем на левом. В.А. Кучкин высказал предположение о том, что большая часть «Русской земли» (за исключением Чернигова и Переяславля) располагалась на правом берегу Днепра и занимала территорию между бассейнами Припяти, Западного Буга, Южного Буга и Днестра; южная граница могла проходить по р. Стугне, а Поросье в ее состав не входило (Насонов А.Н. «Русская земля». С. 28, 31–32; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 67, 412; Кучкин В.А. «Русская земля» по летописным данным XI – первой трети XIII вв. // ДГВЕ. 1992–1993 / Отв. ред. А.П. Новосельцев. М., 1995. C. 80, 95–96).

279

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 150; Т. 2. Стб. 138. В «Анонимном сказании» о Борисе и Глебе говорится, что Ярослав «прея вьсю власть русьскую» после того, как с гибелью Святополка «крамола преста в Русьске земли» (Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 48). Возможно, в данном случае имелся в виду переход под власть Ярослава Среднего Поднепровья после окончательного изгнания Святополка из Киева в 1019 г. В то же время «крамола» прекратилась в «Русской земле» только после того, как в 1026 г. она была разделена между Ярославом и Мстиславом.

280

Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 485–486; Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 387; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 80; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 30 и др.

281

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 150; Т. 2. Стб. 138.

282

Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 68.

283

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 162; Т. 2. Стб. 151. По предположению А.В. Назаренко, первоначально это сообщение ограничивалось констатацией факта в неопределенно-личной форме 3-го лица мн. ч.: «высадиша Судислава ис поруба» как в Синодальном списке НТЛ (ПСРЛ. Т. 3. С. 17), а указание на его инициаторов появилось только в «Начальном своде» (Назаренко А.В. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии. С. 31–32).

284

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. II. Стб. 14; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 205; Костомаров Н.И. Русская история в биографиях ее главнейших деятелей (великий князь Ярослав Владимирович) // История Руси Великой. Т. 1. М., 2004. C. 23; Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 227; Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории. С. 47; Насонов А.Н. «Русская земля». С. 30, 67; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 38; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 415; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия. С. 183; Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей. С. 205; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 421, 443; Валеров В.А. Новгород и Псков. Очерки политической истории СевероЗападной Руси XI–XIV веков. СПб., 2004. С. 91.

285

ПСРЛ. Т. 9. С. 57. Информация о княжении Станислава в Смоленске, отсутствующая в древнейших списках ПВЛ и НШМ и зафиксированная в Новгородской IV, Софийской I старшего извода и Новгородской Карамзинской летописи, очевидно, восходит к их общему протографу. Л.В. Алексеев полагал, что резиденция Станислава могла находиться в Гнёздове, где обнаружена тамга с родовым знаком Рюриковичей, атрибутируемая этому князю (Ширинский С.С. Ременные бляшки со знаками Рюриковичей из Бирки и Гнёздова // Славяне и Русь. К 60-летию акад. Б.А. Рыбакова / Отв. ред. Е.И. Крупнов. М., 1968. С. 223; Алексеев Л.В. Западные земли домонгольской Руси. Кн. 1. С. 86, 89).

286

Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба. C. 318.

287

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 150; Т. 2. Стб. 138.

288

Поппэ А. Земная гибель и небесное торжество Бориса и Глеба. С. 318.

289

Насонов А.Н. «Русская земля». С. 67–68; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 125–126; Валеров В.А. Новгород и Псков. С. 91–92.

290

В 1040-х гг. Ярослав неоднократно совершал походы в Мазовию, обусловленные двусторонним династическим альянсом с Пястами: польский князь Казимир I женился на сестре Ярослава (Марии-Добронеге), что подтверждается русскими (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 153–155; Т. 2. Стб. 142–143), польскими и немецкими памятниками (Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. Текст. Перевод. Комментарий. Под редакцией и с дополнениями А.В. Назаренко. М., 2004. С. 105, 253; ДРСЗИ. Т. 4. С. 173, 229); сестру Казимира (Гертруду) взял в жены Изяслав Ярославич (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 116; Т. 6. Вып. 1. Стб. 179; Т. 42. С. 64). Варианты хронологической реконструкции этих событий см. в кн.: Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 276–280; Влодарский Б. Ятвяжская проблема в польско-русских связях X–XIII вв. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. C. 120–123; Королюк В.Д. Западные славяне и Киевская Русь. С. 314–321; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 39–40; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 43–46; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 566; Котляр Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. С. 49–50.

291

Возраст «совершеннолетия» по древнерусским понятиям определялся в интервале 12–14 лет, когда юноши приобретали правовую дееспособность, получали право вступать в брак и составлять завещания (Кучкин В.А. Чудо св. Пантелеймона и семейные дела Владимира Мономаха // Россия в Средние века и Новое время: Сб. ст. к 70-летию Л.В. Милова / Ред. М. Булгаков, А. Горский, В.М. Кучкин. 1999). Случаи посажения сыновей на княжеский стол ранее 15 лет редки.

292

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1. C. 324; Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. II. Стб. 21–22; Полевой Н.А. История русского народа. Т. 1. Кн. 2. С. 205; Рейц А.М.Ф. Опыт истории. С. 24–26; Устрялов Н.Г. Русская история. Ч. 1. С. 124, 134–136; Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт Древней России. С. 22, 23; Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 135; Любавский М.К. Лекции по древней русской истории. С. 168–169; Вернадский Г.В. История России. Киевская Русь. С. 93; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 489; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 169–170; Он же. К вопросу о характере и форме. С. 360; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 160–161; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 190–191; Назаренко А.В. Древнерусское династическое старейшинство. С. 7—28; Он же. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии. C. 29–31, 40–41; Мининкова Л.В. Сюзеренитет-вассалитет в домонгольской Руси. С. 176–178, 472.

293

НеволинК.А. О преемстве великокняжеского престола. C. 592–593; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 57; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 37; Юшков С.В. Общественно-политический строй. С. 328–329; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 49, 51; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 85–86; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 32–33; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 438–441; Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции. С. 40–41 (см. также: Боровков Д.А. Ряд Ярослава I в отечественной историографии XVIII – начала XXI вв. Автореф. дис. канд. ист. наук. М., 2019).

294

Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. С. 142, 143.

295

Клеванов А.Є. История Юго-Западной Руси от ее начала до половины XIV века. М., 1849. С. 43; Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 426. См. также: Боровков Д.А. Интерпретации летописного рассказа о «ряде» Ярослава I в творчестве С.М. Соловьева и М.П. Погодина // Исторический журнал: научные исследования. 2016. № 5. С. 512–515.

296

Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 323.

297

Ключевский В.О. Лекции по русской истории, читанные на Высших женских курсах в Москве в 1872–1875 гг. М., 1997. С. 102; Он же. Курс русской истории. Ч. 1. С. 182. См. также: Боровков Д.А. Рассказ о разделе Русской земли Ярославом I в трудах В.О. Ключевского // Славяноведение. 2018. № 2. С. 110–116.

298

Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 47 [перевод наш].

299

Шляков Н.В. Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого // ЖМНП. 1907. Ч. 9 (июнь). Отд. 2. С. 371–375. Ср. с мнением В.С. Иконникова, который отмечал установление через Никона связей между Печерским монастырем и Тмутараканью, а также интерес к тмутараканским событиям киевского летописца, но не отождествил этого летописца с Никоном (Иконников В.С. Опыт русской историографии: В 2 т., 4 кн. Т. 2. Кн. 1. Киев, 1908. С. 300. Примеч. 4). См. также: Боровков Д.А. К вопросу об атрибуции гипотезы о Первом Печерском своде (Н.В. Шляков или А.А. Шахматов) // Славянский альманах. 2017. № 1–2. С. 380–383.

300

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 273–274, 297, 303–304, 308; Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 68–69; Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. С. 81, 91–92; Насонов А.Н. История русского летописания. С. 48.

301

Черепнин Л.В. «Повесть временных лет». С. 324–325.

302

Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 160–161, 194–195; Поппэ А. О зарождении культа свв. Бориса и Глеба. S. 66; Толочко О.П., Толочко П.П. Київська Русь (Україна крізь віки. Т. 4). Київ: Альтернативи, 1998. C. 174–176. По мнению исследователей, на составителя летописных статей 1054 и 1073 гг. оказал влияние библейский сюжет о разделе земли между сыновьями Ноя (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 307; Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 59; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 129–130). B. В. Пузанов отметил литературную параллель между Ярославовым «рядом» и рассказом о разделе Великоморавской державы между тремя сыновьями моравского «архонта» Святополка (около 894 г.), который приведен Константином Багрянородным (Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 352–353).

303

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 347; Он же. О родовых княжеских отношениях у западных славян // Там же. Кн. 23 (дополнительная). Статьи, рецензии, выступления. М., 2000. C. 27; Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Ч. 1. С. 51–52; Ключевский В.О. Лекции по русской истории: В 3 т. Т. 1. СПб., 1902. C. 67; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 35–41.

304

Назаренко А.В. Древнерусское династическое старейшинство. C. 13–27.

305

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750—1200. С. 392.

306

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 437–439.

307

Филюшкин А.И. Титулы русских государей. М.; СПб., 2006. С. 33–37.

308

Там же. С. 25–26, 31.

309

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 162; Т. 2. Стб. 151. В 1953 г. в руинах Борисоглебского монастыря на Смядыни была найдена печать с надписью на греческом языке: «Господи, помози рабу своему Меркурию Вентеславу», которая атрибутируется князю Вячеславу Ярославичу (Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси. Т. 1. С. 16).

310

Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве» и междукняжеские отношения 60-х гг. XI в. // ВИ. 1985. № 11. С. 24.

311

Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции. С. 41.

312

Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 261; Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 52; Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха и «Хождение игумена Даниила» // ТОДРЛ. Т. 16 / Отв. ред. Д.С. Лихачев. М., 1960. С. 115, 116; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 48.

313

Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Ч. 1. С. 163; Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. С. 149; Тихомиров М.Н. Древнерусские города. 3-е изд. СПб., 2008. С. 261;

Алексеев Л.В. Смоленская земля IX–XIII вв. С. 195; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 25.

314

Довнар-Запольский М.В. Очерк истории кривичской и дреговичской земель. C. 87; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 43; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 207; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 355. А.Н. Насонов и М.Б. Свердлов посчитали возможным синтезировать все упомянутые точки зрения (Насонов А.Н. «Русская земля». С. 46; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 440). В.А. Кучкин предположил, что раздел доходов Смоленского княжества был осуществлен не между сыновьями, а между внуками Ярослава Мудрого (Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве». С. 25–26). Н.Н. Коринный утверждал, что переяславский князь Всеволод Ярославич стал опекуном своих племянников, разделивших Смоленскую землю (Коринный Н.Н. Переяславская земля. X – первая половина XIII вв. Киев, 1992. С. 60).

315

Что касается предположения о том, будто в 1057 г. Волынь перешла под единоличное управление Изяслава, то оно высказывалось и ранее (Шараневич И. Исторія Галицко-Володимирской Руси от найдавнейших времен до року 1453. Львів, 1863. C. 24; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. C. 109; Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли с древнейших времен до конца XIV века. Одесса, 1895. C. 116; Насонов А.Н. «Русская земля». С. 121; Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха. C. 115–116; Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве». C. 24–25; Он же. Формирование и развитие государственной территории восточных славян в X–XIII веках // ОИ. 2003. № 3. С. 74; Алексеев Л.В. Западные земли Домонгольской Руси. Кн. 2. С. 34; Головко О. Галицька держава князів Ростиславичів в исторії Центрально-Східної Європі (IX–XII століття) // Україна в Центрально-Східної Європі: З найдавніших часів до кінця XVIII ст. Вып. 5. Київ, 2005. C. 93–94). М.С. Грушевский первоначально предполагал, что в 1057 г. на Волыни могло быть установлено коллективное совладение, которое к 1064 г. сменило единоличное управление Изяслава (Грушевский М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891. С. 64–65). В то же время среди историков распространено представление, восходящее ко второй редакции «Истории Российской» В.Н. Татищева, согласно которому преемником Игоря Ярославича на Волыни мог стать Ростислав Владимирович, до того якобы княживший в Ростове и Суздале (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 83; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 341–342; Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли до конца XIV столетия. Киев, 1887. С. 106–107; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 183; Любавский М.К. Лекции по древней русской истории. С. 169; Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. Очерки истории русского княжения на Северном Кавказе. СПб., 2004. С. 267–268). Однако отсутствие этой информации в летописях побудило исследователей усомниться в ее достоверности (Иванов П.А. Указ. соч. C. 113–115; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 68; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 112. Примеч. 150). Не имеет прямого доказательства предположение, что Ростислав мог княжить в Галичине, так как оно основывается лишь на том, что здесь позднее получили волости его сыновья (Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 46; Гадло А.В. Указ. соч. С. 267; Головко О. Указ. соч. С. 93–96). Согласно предположению А.В. Назаренко, сделанному на основании составленного в 1170-х гг. в Константинополе перечня епископий митрополии «Великой Росии», который упоминает Владимирскую епархию на 5-м месте, а Туровскую на 8-м, что, по мнению исследователя, свидетельствует о приоритете Владимира перед Туровом, при жизни отца Изяслав был не туровским, а волынским князем, а после его предполагаемого перевода в Новгород стол на Волыни мог занять Святослав (Назаренко А.В. Территориально-политическая организация государства и епархиальная структура церкви в Древней Руси (конец X–XII век) // Он же. Древняя Русь и славяне. С. 185–195). Аналогичное мнение на базе 23-й ст. Краткой правды ранее сформулировал М.Б. Свердлов (Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 466). Хотя вопрос о том, принадлежала ли Волынь Изяславу когда-либо до раздела 1054 г., или вошла в состав его волостей после 1057 г., остается открытым, принимая во внимание аргументы М.Б. Свердлова и А.В. Назаренко, можно допустить, что, начав свое княжение во Владимире, Изяслав позднее был переведен отцом в Туров.

316

Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 354–355; Назаренко А.В. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии. С. 43, 44.

317

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 118; Т. 6. Вып. 1. Стб. 182; Т. 42. C. 65.

318

Там же. Т. 15. Стб. 153; Т. 20. М., 2005. C. 91.

319

Там же. Т. 5. СПб., 1851. C. 139 (Толстовский список); Т. 39. С. 47 (список И.Н. Царского).

320

Там же. Т. 2. Стб. 150.

321

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 427, 428; Т. 6. М., 1855. C. 27; Довнар-Запольский М.В. Очерк истории кривичской и дреговичской земель. С. 86; Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. C. 115–116; Тихомиров М.Н. Древнерусские города. С. 230; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 44; Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли. C. 67; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 16–17, 249; Он же. Древний Туров. С. 137, 138; Алексеев Л.В. Западные земли Домонгольской Руси. Кн. 2. С. 23; Головко О. Галицька держава князів Ростиславичiв. C. 92.

322

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 210, 669–670 (Примеч. 27); Костомаров Н.И. Великий князь Ярослав Владимирович. С. 23, 27; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. C. 108; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. C. 61 (Примеч. 1); Он же. Тсторія України-Руси. Т. 2. С. 28, 45; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 40; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. С. 391; Куза А.В. Кто был наследником Остромира в Новгороде? // Славяне и Русь. C. 298–299; Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве». C. 23; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 155; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 189; Назарова Е.Л. Заметки к истории похода на чудь 1054 г. // Норна у источника судьбы. С. 283, 284; Поппэ А. Гертруда-Олисава, русьская княгини. Пересмотр биографических данных // Именослов. Историческая семантика имени. Вып. 2 / Сост. Ф.Б. Успенский. М., 2007. С. 220; Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. C. 83 (Примеч. 122).

323

ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 182. О месте Софийской I летописи в истории новгородского летописания XV в. и времени появления ее изводов см. в кн.: Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. С. 108–120; Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. С. 144–160.

324

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 117; Т. 42. C. 65.

325

Там же. Т. 8. М., 2000. С. 333.

326

Как отмечает А.В. Назаренко, в молитвеннике, принадлежавшем матери Ярополка Гертруде (так называемая Трирская псалтырь, Чивидальский кодекс или Кодекс Гертруды), княгиня упоминает его под крестильным именем Петра, называя «единственным моим сыном» (unicusfiliusmeus), в то время как по ПВЛ известны еще двое сыновей Изяслава Ярославича – Мстислав и Святополк, которых в этом случае надо признать внебрачными (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 566–570). Согласно альтернативной гипотезе В.Л. Янина, основанной на интерпретации открытого С.А. Высоцким граффито Софийского собора, где говорится, что «матерью Святополчьей» (скончавшейся, по ПВЛ, 4 января 1108 г. – ПСРЛ. Т. 1. Стб. 282) была «русская княгиня» Олисава, Ярополк, Святополк и Мстислав были сыновьями Гертруды, принявшей при переходе в православие на Руси имя Елизаветы (Янин В.Л. Русская княгиня Олисава-Гертруда и ее сын Ярополк // Нумизматика и эпиграфика. Вып. 4 / Под ред. Д.Б. Шелова. М., 1963. С. 142–164.

Полемику по этому вопросу см. в кн.: Поппэ А. Гертруда-Олисава, русьская княгини. C. 206–229; Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 57. Примеч. 40). Отметим, что Святополк Изяславич родился в 6558 (1049/50) г. (ПСРЛ. Т. 3. С. 17), а брак Изяслава и Гертруды может быть отнесен к концу 1030-х гг., по А.В. Назаренко, или к первой половине 1040-х гг., по А.В. Поппэ (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 116; Т. 6. Вып. 1. Стб. 179; Т. 42. С. 64). При такой датировке матримониального союза сына Ярослава и дочери Мешко II для того, чтобы признать Святополка старшим братом Ярополка (из последних работ по этому вопросу см.: Кучкин В.А. “С тоя же Каялы Святоплъкъ.” // Russia Mediaevalis. T. VIII, 1. S. 108–109; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 570; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия. С. 191), необходимо предположить, что Ярополк являлся по меньшей мере ровесником Владимира Мономаха (родившегося, по ПВЛ, в 6561 г. т. е. в конце 1052 или начале 1053 мартовского года), но в рамках гипотезы А.В. Назаренко затруднительно объяснить тот факт, почему при столь длительном периоде брака «единственный сын» Гертруды и Изяслава появился на свет позже, чем его «сводные» братья. Более корректным нам представляется предположение о том, что Ярополк Изяславич был старшим братом Мстислава и Святополка (Янин В.Л. Указ. соч. С. 144), родившимся примерно в середине 1040-х гг., возможно, вскоре после перезахоронения останков его эпонима – Ярополка Святославича, как предполагает А.В. Поппэ (Указ. соч. С. 216–217), которое состоялось в 1044 г. На приоритет Ярополка среди сыновей Изяслава указывают два обстоятельства. Первое обстоятельство антропонимического характера, заключающееся в том, что Ярополк носит имя представителя поколения Святославичей, а его братья имена представителей следующего поколения – Владимировичей. Учитывая этот факт, трудно согласиться с предположением о том, что старшим сыном Изяслава был внебрачный Мстислав (Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси. Т. 1. С. 22; Поппэ А. Указ. соч. С. 216, 228. Примеч. 67), однако вряд ли можно вслед за поздней летописной традицией (ПСРЛ. Т. 9. С. 96) считать его младшим сыном Изяслава (Янин В.Л. Русская княгиня Олисава-Гертруда. С. 144. Примеч. 14), так как в древнейших списках ПВЛ этой информации нет. Свидетельство списка «А се князи Великого Новагорода» в НИМ о княжении Мстислава в городе на Волхове, которое, по мнению исследователя, имело место между 1057 и 1067 гг. (Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 71, 79) никак не позволяет считать его младшим братом Святополка, тем более что порядок замещения ими полоцкого стола в 1069 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 174) свидетельствует как раз об обратном. Второе обстоятельство политического характера, заключающееся в том, что именно Ярополк в 1077–1078 гг. стал соправителем отца в Киевской земле в качестве вышегородского князя, а затем получил принадлежавшие ему Владимир и Туров (1078–1086), тогда как на долю Святополка досталось управление Новгородом, который в последней четверти XI столетия уступил привилегированный статус южнорусским волостям и до 1136 г. оставался преимущественно уделом «младших» князей.

327

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 427–428. Эта гипотеза разделяется и современными исследователями (Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли. С. 67–68; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 249–251, 263; Он же. Древний Туров. С. 139–140; Алексеев Л.В. Западные земли Домонгольской Руси. Кн. 2. С. 25).

328

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 195, 199, 284.

329

Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 117; Т. 6. Вып. 1. Стб. 181; Т. 42. С. 65.

330

Цит. по: Столярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV веков. М., 2000. C. 14.

331

ПСРЛ. Т. 3. С. 469.

332

Согласно существующим гипотезам, Остромир мог быть либо двоюродным дядей киевского князя как сын Константина Добрынича (Прозоровский Д. О родстве св. Владимира по матери // Записки Императорской Академии наук. Т. 5. СПб., 1864. C. 21–25), либо мужем его тетки Феофано, дочери Владимира Святославича от брака с принцессой Анной (Поппэ А. Феофана Новгородская // НИС. Вып. 6 (16). С. 107–118).

333

По предположению А.А. Шахматова, Остромир погиб не ранее 1060 г., после чего в качестве наместника, обеспечивавшего текущее управление Новгородом, его сменил Мстислав Изяславич (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. C. 349).

334

ПСРЛ. Т. 3. С. 160, 469.

335

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 41 (Примеч. 73); Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 58–59.

336

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 229, 236, 237.

337

Кучкин В.А. Формирование государственной территории. С. 57 (Примеч. 36). Вопрос о принадлежности Курска остается предметом споров. Одни исследователи считают, что Курск во второй половине XI в. (до 1097 г.) был частью Переяславского княжества (Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 441–444; Голубовский П.В. История Северской земли. С. 62–63; Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его «Поучение». Ч. 1. С. 145; Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины. С. 194; Зайцев А.К. Черниговское княжество X–XIII вв. М., 2009. С. 74–78; Коринный Н.Н. Переяславская земля. С. 60). Другие исследователи предполагают, что Курск мог принадлежать Черниговскому княжеству, основываясь на том, что черниговские князья претендовали на него во второй трети XII века (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 266–267. Примеч. 11; Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М., 1858. C. 24; Багалей Д.И. История Северской земли до половины XIV столетия. Киев, 1882. C. 130, 156; Тихомиров М.Н. Древнерусские города. С. 256; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 258–259). По мнению А.В. Назаренко, Курск был уступлен Владимиром Мономахом Олегу Святославичу в 1097 г. в обмен на отказ от претензий на Киев (Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха: попытка реформы киевского столонаследия в 30-е годы XII века // Он же. Древняя Русь и славяне. С. 94, 98–99).

338

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 163–164; Т. 2. Стб. 152–153.

339

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 305–307; Кучкин В.А. Формирование государственной территории. С. 64.

340

Назаренко А.В. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича (1073–1076 годы) // Он же. Древняя Русь и славяне. С. 122.

341

Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 369.

342

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 55.

343

Насонов А.Н. «Русская земля». С. 49–62.

344

Там же. С. 46.

345

Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 44–46.

346

Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. C. 74.

347

Самоквасов Д. Заметки по истории русского государственного устройства. C. 40–41; Шляков Н.В. Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого. С. 371, 374–375; Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. C. 273–274.

348

Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II // Славяноведение. 2008. № 2. С. 12.

349

Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 60. Ср.: Петрухин В.Я. Как начиналась Начальная летопись? // ТОДРЛ. Т. 57 / Отв. ред. О.В. Творогов. СПб., 2006. С. 38–41; Он же. Ярослав Мудрый, Ярославичи и начальное летописание // Ярослав Мудрый и его эпоха. С. 172–173, 177–180; Timberlake A. «Не преступати предела братня»: The Entriesof 1054 and 1073 inthe Kiev Chronicle // Вереницалитер. К 60-летию В.М. Живова / Отв. ред. А.М. Молдован. М., 2006. С. 97– 111; Гиппиус А.А. До и после Начального свода. C. 56.

350

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 171, 183; Т. 2. Стб. 161, 173.

351

Погодин М. О старшинстве между великими князьями Древней Руси // ЖМНП. 1841. Ч. 29. Отд. 2. С. 84–86; Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. C. 144 (Примеч. 2); Он же. Сочинения. Кн. 1. С. 665; Сергеевич В.И. Вече и князь. C. 325 (Примеч. 79); Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. C. 182–183; Насонов А.Н. История русского летописания. С. 50.

352

Как отметил И.М. Кудрявцев, в памятниках новгородского летописания – Софийской I и Новгородской IV летописях (в тексте ошибочно V) – сохранилась информация о том, что Изяслав Ярославич был погребен в соборе Святой Софии в Киеве, которая находит параллель в «Слове о полку Игореве» (Кудрявцев Ив. М. Заметка к тексту «С тоя же Каялы Святоплъкъ…» в «Слове о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т. 7 / Ред. В.П. Адрианова-Перетц. М.; Л., 1949. C. 409. Ср.: ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 134; Т. 6. Вып. 1. Стб. 204; Слово о полку Игореве. М.; Л., 1950. C. 15–16, 412, 414). В 1960-х гг. вопрос стал предметом полемики между А.А. Зиминым и В.А. Кучкиным, в ходе которой исследователи пришли к выводу, что указание на место погребения Изяслава Ярославича в ПВЛ восходит к «Начальному своду», но разошлись в вопросе о том, было ли оно первоначальным (Кучкин В.А. «С тоя же Каялы Святоплъкъ.» S. 92—107; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 469; Зимин А.А. Слово о полку Игореве. СПб., 2006. С. 348–349).

353

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 202; Т. 2. Стб. 193–194.

354

Там же. Т. 1. Стб. 199; Т. 2. Стб. 190.

355

Толочко П.П. Русские летописи и летописцы X–XIII вв. С. 55–56.

356

Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 263.

357

Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 92, 1 14– 1 15, 206. Ср. Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 835.

358

Соловьев С.М. История отношений между князьями Рюрикова дома. С. 156; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 123–124; Самоквасов Д.Я. Главнейшие моменты в государственном развитии древней Руси и происхождение Московского государства. Варшава, 1886. C. 38–39 и др.

359

Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 3 (до 1340 року). Львів, 1905. C. 195.

360

Как отмечает А.В. Назаренко со ссылкой на династические отношения Меровингов, «отчинный» принцип в средневековой политической практике являлся не менее древним, чем принцип «братского совладения» (Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 58–59). Единственным регионом Руси, где он применялся в первой половине XI в., было Полоцкое княжество, являвшееся наследственным владением Изяславичей. Проявление претензий на «отчину» можно было бы видеть в притязаниях на киевский стол Мстислава Тмутараканского в 1024 г., но, так как этот князь быстро отказался от попыток овладения Киевом, не аргументируя их с правовой точки зрения, подобная экстраполяция представляется проблематичной.

361

Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь. С. 389. Ср.: Ричка В.М. Політична етика i культура міжкнязівських взаемин на Русі у вимірі рєлігійної традиції хрестоцілування // Любецький з’їзд князів 1097 року в історичній долі Київської Русі. Чернігів, 1997. С. 35.

362

О значении термина «одиначьство» см.: Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 2. Стб. 615.

363

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 163; Т. 2. Стб. 151–152; Т. 3. Стб. 183.

364

Там же. Т. 1. Стб. 164; Т. 3. С. 17.

365

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Примечания к II тому. Стб. 45 (№ 113); Святский Д.О. Астрономия Древней Руси. М., 2007. С. 180–181, 218; Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 39, 69–70; Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление в «Повести временных лет». 2-е изд. СПб., 2011. С. 84–89; Добровольский Д.А. Когда Всеслав ходил на Новгород? (опыт интерпретации летописной статьи 6575 г.) // Вспомогательные исторические дисциплины в пространстве гуманитарного знания. Материалы XXI международной научной конференции. Москва, 29–31 января 2009. М., 2009. С. 146–149.

366

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Примечания к II тому. Стб. 48 (№ 118); Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 71; Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха и русско-польско-немецкие отношения 60 – 70-х годов XI века // Советское славяноведение. 1971. № 2. С. 31.

367

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 122.

368

Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве». С. 23.

369

ПСРЛ. Т. 4. С. 123; Т. 6. Вып. 1. Стб. 186–187; Т. 42. С. 67.

370

Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 171.

371

Там же. Т. 1. Стб. 166; Т. 2. Стб. 155–156.

372

Там же. Т. 1. Стб. 167; Т. 2. Стб. 156.

373

По мнению С.В. Цыба, этот сюжет следует датировать 1066/67 г. (Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 85–88). Часть аргументов оспорена (Добровольский Д.А. Когда Всеслав ходил на Новгород? С. 147–148).

374

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 170–171; Т. 2. Стб. 160–161.

375

Беляев И.Д. Отношение приднепровских городов к варяжским князьям, пришедшим из Новгорода, до взятия Киева в 1171 году войсками Боголюбского. М., 1848. C. 13–15; Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 110; Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси. С. 33; Затыркевич М.Д. О влиянии борьбы между народами и сословиями. С. 212–213; Линниченко И.А. Вече в Киевской области. Киев, 1881. С. 19, 21; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 60, 63.

376

Хлебников Н. Общество и государство. С. 262–264; Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 56, 59; Т. 3. C. 209; Покровский М.Н. Избранные произведения: В 4 кн. Кн. 1. М., 1966. С. 159.

377

Юшков С.В. Общественно-политический строй. С. 141; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 491–492; Мавродин В.В. Очерки истории СССР. Древнерусское государство. М., 1956. С. 196–197; Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. С. 104–106; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 85; Он же. Киевская Русь и русские княжества. С. 440–443; Пашуто В.Т. Черты политического строя. С. 25–26; Черепнин Л.В. Общественнополитический строй. С. 175–177; Толочко П.П. Вече и народные движения в Киеве // Исследования по истории славянских и балканских народов. С. 132.

378

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 44–47; Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. СПб., 1995. С. 194; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 192–193; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 360.

379

Черепнин Л.В. Из истории формирования класса феодальнозависимого крестьянства на Руси // ИЗ. Т. 56 / Отв. ред. А.Л. Сидоров. М., 1956. C. 236, 237.

380

Черепнин Л.В. К вопросу о характере и форме. С. 379.

381

Пашуто В.Т. Черты политического строя. С. 12; Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. С. 598–599; Лукин П.В. Вече, «племенные собрания» и «люди градские». C. 108–109; Вилкул Т.Л. Люди и князь. С. 40, 53–61.

382

Беляев И.Д. Отношение приднепровских городов. C. 13; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 343; Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси. С. 33; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 196, 206; Пашуто В.Т. Черты политического строя. С. 25; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 175; Лукин П.В. Вече, «племенные собрания» и «люди градские». C. 104–105.

383

Мавродин В.В. Древнерусское государство. С. 196–197; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 175.

384

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. ІІ. Стб. 43; Полевой Н.А. История русского народа. Т. 1. Кн. 2. С. 297–298; Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 18; Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 56; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 492; Толочко П.П. Вече и народные движения в Киеве. С. 131; Он же. Власть в Древней Руси X–XIII вв. С. 160–161; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 440; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 447.

385

Вилкул Т.Л. Люди и князь. С. 41 (Примеч. 100).

386

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 130, 132, 170, 171, 173–174, 257, 259–260; Т. 2. Стб. 1 15, 1 18, 160–163, 231, 233.

387

«Наутрия же созва Святополкъ боляръ и кыянъ.», «и реша боляре и людье» – в рассказе об ослеплении Василька Ростиславича под 1097 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 259–260).

388

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 343–344, 358; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 116; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 69; Покровский М.Н. Избранные произведения. Кн. 1. С. 159; Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. С. 105; Толочко П.П. Власть в Древней Руси X–XIII вв. С. 84.

389

Лукин П.В. «.Нам неволя: зажегше град свои, ступим в Гречьску землю»: к интерпретации статьи Повести временных лет под 6577 г. // Rossica Antiqua, 2006. С. 245.

390

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 171; Т. 2. Стб. 160; Т. 3. С. 189.

391

Покровский М.Н. Избранные произведения. Кн. 1. С. 159; Мавродин В.В. Древнерусское государство. С. 197. Ср. Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 84.

392

Самоквасов Д.Я. Заметки по истории русского государственного устройства. С. 36; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 180–181.

393

В историографии высказывалось предположение о том, что «кыяне» разграбили двор Коснячка (Тихомиров М.Н. Древнерусские города. С. 148; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 88), но оно не находит подтверждения в летописях. По мнению П.В. Лукина, киевляне не стали громить двор Коснячка потому, что сильно спешили (ЛукинП.В. «.Нам неволя: зажегше град свои, ступим в Гречьску землю». С. 245), но подобная догадка также не подкреплена какими-либо фактами.

394

Арцыбашев Н.С. Повествование о России. Т. 1. Кн. 2. С. 26 (Примеч. 148); Самоквасов Д.Я. Заметки по истории русского государственного устройства. С. 36.

395

Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 116; Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 18; Довнар-Запольский М.В. Очерк истории кривичской и дреговичской земель. С. 78.

396

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Примечания к II тому. Стб. 48 (№ 119); Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 1. С. 112; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 672 (Примеч. 35); Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 70; Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. С. 100, 104–105; Мавродин В.В. Древнерусское государство. С. 197–198; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. C. 91; Он же. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». C. 453; Пашуто В.Т. Черты политического строя. С. 25; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 176; Лукин П.В. Вече, «племенные собрания» и «люди градские». С. 105.

397

Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 18; Алексеев Л.В. Полоцкая земля. Очерки истории Северной Белоруссии в X–XIII вв. М., 1966. С. 247; Толочко П.П. Киев и Киевская земля в эпоху феодальной раздробленности XII–XIII веков. Киев, 1980. С. 100, 102; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 441; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 182.

398

Полевой Н.А. История русского народа. Т. 1. Кн. 2. С. 297; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 447.

399

Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 176. По мнению Т.Л. Вилкул, «здесь имеются в виду горожане, „свои“, „товарищи", либо Всеслав с сыновьями, но не исключено, что и те и другие – полоцкий князь с так называемыми „приятелями“ – поддерживавшими его людьми» (Вилкул Т.Л. Люди и князь. С. 80). Следует заметить, что Всеслав сидел не в «погребе», как утверждает Т.Л. Вилкул (Там же. Примеч. 309), а в «порубе». Хотя лексема «поруб» может интерпретироваться в том числе и как «погреб», в данном случае – скорее как «сруб с оконцем» (Львов А.С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975. С. 192). Кроме того, судя по тексту, эти объекты находились в разных местах Киева и не были взяты одновременно: к «погребу» киевляне ходили освобождать «свою дружину», а призыв к освобождению Всеслава «ис поруба» прозвучал, когда их переговоры с Изяславом зашли в тупик (Рыбаков Б.А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». C. 452–453). Высказывались предположения о том, что Всеслав сидел в заточении на дворе Брячислава (Тихомиров М.Н. Древнерусские города. С. 148, 150; Каргер М.К. Древний Киев. Очерки по истории культуры древнерусского города: В 2 т. Т. 1. М.; Л., 1957. C. 276; Толочко П.П. Древний Киев. C. 198), но оно возникло вследствие неточной интерпретации источника (Алексеев Л.В. Полоцкая земля. С. 245. Примеч. 35).

400

По предположению В.А. Кучкина, основывающегося на комплексной интерпретации Синодального списка НТЛ, ПВЛ и «Поучения» Владимира Мономаха, Изяслав Ярославич сначала бежал в Новгород, откуда в ноябре 1068 г. отправился в Польшу (Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве». С. 28–32).

401

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 195.

402

Рыбаков Б.А. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». М., 1991. C. 44; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 142–143; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 185–186.

403

Лукин П.В. Вече, «племенные собрания» и «люди градские». С. 106.

404

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. C. 127–128, 305.

405

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках: функции и терминология // ДГВЕ. 2004. C. 34.

406

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 171–172; Т. 2. Стб. 161.

407

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 672–673 (Примеч. 50); Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. С. 26–27; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 258; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 448 и др.

408

ПСРЛ. Т. 3. С. 161, 470. По предположению В.А. Кучкина, опирающегося на свидетельство «Слова о полку Игореве» о том, что «Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше» (Слово о полку Игореве. С. 26), Святослав Ярославич мог получить Новгород по договору («ряду») с Всеславом (Кучкин В.А. «Слово о полку Игореве». С. 28–35), но, учитывая специфику «Слова», другие исследователи отмечают уязвимость прямолинейной его трактовки (Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 49–50; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 450–451; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 361–362).

409

Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. С. 266–267, 270–271.

410

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 125; Т. 6. Вып. 1. Стб. 189; Т. 42. С. 68.

411

Там же. Т. 3. Вып. 2. Новгородские летописи. СПб., 1879. C. 130; Т. 1. Стб. 180–181.

412

Поппэ А. Русские митрополии Константинопольской патриархии // Византийский временник. Т. 28. М., 1968. С. 97—103; Щапов Я.Н. Государство и церковь на Руси X–XIII веков. М., 1989. С. 58.

413

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 672–673 (Примеч. 50). По В.А. Кучкину, первые походы Мономаха на Волынь могут относиться к концу 1068 – первой половине 1069 г. (Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. С. 31–33). Существуют и альтернативные хронологические реконструкции последовательности событий, описанных в «Поучении», которые имеют точкой отсчета 1066 г., основываясь на утверждении Мономаха о том, что он «пути дея и ловы с 13 лёт» (Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 6. С. 45 (Примеч. 22); Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 532; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 269; Толочко П.П. Русские летописи и летописцы X–XIII вв. С. 81, 91–93).

414

В историографии предпринимались попытки реанимировать датировку этих событий 1073 г., предложенную в XIX в. И.А. Линниченко (Котышев Д.М. К вопросу о датировке одного фрагмента «Поучения» Владимира Мономаха // Вестник Челябинского ун-та. Серия 1. История. 2001. № 1 (12).

415

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 173–174; Т. 2. Стб. 162–163.

416

Житие Феодосия Печерского / Памятники литературы Древней Руси (далее – ПЛДР). XI – начало XII века / Под ред. Д.С. Лихачева и Л.А. Дмитриева. М., 1978. С. 324, 326.

417

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 453.

418

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 174; Т. 2. Стб. 163.

419

Лукин П.В. Зачем Изяслав Ярославич «възгна торг на гору»? К вопросу о месте проведения вечевых собраний в средневековом Киеве // Средневековая Русь. Вып. 7 / Отв. ред. А.А. Горский. М., 2007. С. 31–55.

420

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 174; Т. 2. Стб. 164.

421

Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 80. Также высказывалось предположение о том, что в 1069 г. над Волынью и Новгородской землей был установлен кондоминиум (Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 362).

422

ПСРЛ. Т. 3. С. 17.

423

Там же. Т. 1. Стб. 193; Т. 2. Стб. 185.

424

Там же. Т. 1. Стб. 182–183; Т. 2. Стб. 172–173.

425

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 429–430.

426

Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 251.

427

ПСРЛ. Т. 3. С. 197.

428

Там же. Т. 1. Стб. 203; Т. 2. Стб. 194.

429

Клеванов А.Є. История Юго-Западной Руси от ее начала до половины XIV века. С. 46; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 345–346; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 1. С. 115; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 117; Багалей Д.И. История Северской земли. С. 164; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 78; Он же. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 61; Данилевич В.Е. Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV столетия. Киев, 1896. С. 69; Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории. С. 75; Алексеев Л.В. Полоцкая земля. С. 249; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 90; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 175–176; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 521–522; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 460; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 364.

430

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 492; Алексеев Л.В. Полоцкая земля. С. 249; Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. С. 168–170.

431

Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 526–528.

432

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 44; Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины. С. 213.

433

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 248.

434

Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 117; Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси. С. 33; Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 22; Голубовский П.В. Очерк истории Северской земли. С. 71–72; Багалей Д.И. История Северской земли. С. 164; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 78–79; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. С. 390; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 495; Тихомиров М.Н. Древнерусские города. С. 167; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 90; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 365.

435

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 142–143.

436

Котышев Д.М. К вопросу о датировке одного фрагмента «Поучения» Владимира Мономаха. С. 6–8, 11 (Примеч. 29).

437

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 459; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князь. Народ. Религия. С. 175.

438

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 417–419, 470–471. Историографические оценки этого политического режима см. в кн.: Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 47–48; Александров Д.Н., Мельников С.А., Алексеев С.В. Очерки по истории княжеской власти и соправительства на Руси в IX–XV вв. М., 1995. С. 59–60.

439

Грушевский М. Волынский вопрос 1097– 1 102 гг. // Киевская старина. Т. 32. № 4. Киев, 1891. С. 37; Ляскоронский В.Г. История Переяславльской земли с древнейших времен до половины XIII столетия. Киев, 1897. С. 297.

440

Житие Феодосия Печерского. C. 376.

441

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 90; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 346; Он же. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. С. 148; Погодин М.П. Древняя русская история до монгольского ига. Т. 1. М., 1871. C. 214, 244; Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей (Владимир Мономах) // История Руси Великой. Т. 1. С. 42; Ляскоронский В.Г. История Переяславльской земли. С. 297; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 183; Любавский М.К. Лекции по русской истории. С. 169; Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя. С. 116; Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины. С. 213; Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха. С. 115; Он же. Актовые печати Древней Руси. Т. 1. С. 17; Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. C. 30; Он же. Формирование государственной территории. С. 65; Кучера М.П. Переяславское княжество // Древнерусские княжества X–XIII вв. / Отв. ред. Л.Г. Бескровный. М., 1975. С. 127; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 46, 95; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 446; Коринный Н.Н. Переяславская земля. С. 61; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 127; Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. С. 280; Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции. С. 42.

442

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Примеч. к II тому. Стб. 51–52 (№ 128); Полевой Н.А. История русского народа. Т. 1. Кн. 2. С. 300; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 1. С. 115; Затыркевич М.Д. О влиянии борьбы между народами и сословиями. С. 192; Голубовский П.В. История Северской земли. С. 71; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 80; Вернадский Г.В. История России. Киевская Русь. С. 96; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 495; Мавродин В.В. Древнерусское государство. С. 209; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 91; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 178–179; Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Актовые печати Древней Руси. Т. 3. М., 1998. С. 20; Назаренко А.В. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича. С. 114–123; Кучкин В.А. Формирование и развитие государственной территории. C. 74; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 463; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 367; Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750—1200. С. 409.

443

«Хождение» игумена Даниила / ПЛДР. XII век. М., 1980. C. 426. В «Поучении» Мономаха также есть упоминание о том, что он «идохъ Переяславлю отцю», но в рамках существующих реконструкций хронологии памятника последний факт может быть отнесен как к 1069 г. (Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. C. 32), так и к 1076 г. (Назаренко А.В. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича. C. 117).

444

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 217; Т. 2. Стб. 208.

445

Там же. Т. 3. С. 161, 470; Назаренко А.В. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича. С. 115–117.

446

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 199; Т. 2. Стб. 190.

447

По Н.М. Карамзину, Смоленск достался Мономаху в результате соглашения Всеволода с Изяславом в 1077 г. (Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. II. Стб. 49. Ср.: Коринный Н.Н. Переяславская земля. С. 62, 80, 82; Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции. С. 42). П.В. Голубовский считал, что Смоленск перешел под власть Всеволода в 1073 г., когда он посадил в нем на княжение Владимира Мономаха (Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 261. Ср. Кучкин В.А. Формирование и развитие государственной территории. С. 74). По М.С. Грушевскому, Смоленск достался Всеволоду после того, как Изяслав установил контроль над Полоцком, а Святослав над Новгородом (Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 54). И.М. Ивакин считал, что Смоленск перешел к Мономаху около 1071 г. по соглашению трех Ярославичей, при Святославе он был переведен в Туров, а после его смерти вновь вернулся в Смоленск, который был закреплен за ним по соглашению Всеволода с Изяславом (Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его «Поучение». Ч. 1. С. 149, 156, 162). А.Н. Насонов относил подчинение Всеволоду Смоленска и Ростово-Суздальской земли к 1070-м гг. (Насонов А.Н. «Русская земля». С. 152). По О.М. Рапову, Владимир Мономах пытался завладеть Смоленском после бегства Изяслава в Польшу в 1068 г. (Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 137). Л.В. Алексеев полагал, что Смоленск вошел в состав владений Всеволода с вокняжением там Мономаха в 1076 г. (Алексеев Л.В. Смоленская земля в IX–XIII вв. М., 1980. С. 195). По П.П. Толочко, Смоленск входил в состав владений Всеволода еще до переворота 1073 г. – в 1069 или 1070 гг. (Толочко П.П. Древняя Русь. С. 91; Он же. Русские летописи и летописцы X–XIII вв. С. 92). По мнению В.В. Пузанова, Святослав уступил Всеволоду две трети доходов со смоленской волости, а позднее обменял Владимир-Волынский, принадлежавший Всеволоду с 1068–1069 гг., на Туров (Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 362, 367). М.С. Грушевский первоначально полагал, что в 1073 г. Всеволод получил от Святослава только Туров (Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 80. Ср.: Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 44; Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли. С. 67; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 249, 255), но затем допустил, что наряду с Туровом Святослав передал Всеволоду и Волынь, в обмен на которую Всеволод отдал Святославу Поволжье (Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 62 (Примеч. 2). Ср.: Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 179). В.А. Кучкин обосновал предположение о том, что Волынь перешла под контроль Всеволода Ярославича в 1068–1069 гг. (Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. C. 27–28, 31; Он же. «Слово о полку Игореве». С. 28–31), но затем вопреки своей первоначальной точке зрения предположил, что Волынь была уступлена Всеволоду Святославом в 1073 г., а затем обменена на Туров (Кучкин В.А. Формирование и развитие государственной территории. С. 74). А.В. Назаренко, ориентируясь на первую точку зрения В.А. Кучкина, считает, что компенсацией, предоставленной Святославом Всеволоду за участие в событиях 1073 г, могла послужить часть черниговской волости без самого Чернигова, а несколько позже (в 1075–1076 гг.) Святослав дал Всеволоду Туров, который Мономах объединил с волынской волостью в обмен на Ростов, куда был посажен Олег Святославич (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 538; Он же. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича. С. 121 (Примеч. 38); Он же. Территориальнополитическая структура. С. 176. Ср.: Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 90).

448

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 247.

449

Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его «Поучение». Ч. 1. С. 149; Гиппиус А.А. Сочинения Владимира Мономаха: опыт текстологической реконструкции II // Русский язык в научном освещении. 2004. № 2 (8). С. 158–163.

450

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 247.

451

Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. С. 151–152.

452

Гиппиус А.А. Сочинения Владимира Мономаха. II. С. 163–164.

453

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 673 (Примеч. 50); Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. C. 32–33.

454

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 199; Т. 2. Стб. 190.

455

Клеванов А.С. История Юго-Западной Руси. C. 47; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 349; Шараневич И. Исторія Галицко-Володимирской Руси. С. 26; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 120; Голубовский П.В. История Северской земли. С. 81–82; Багалей Д.И. История Северской земли. С. 167; Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли. С. 109; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 80; Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. C. 116; Ивакин И.М. Князь Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. С. 150, 159; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 44; Орлов А.С. Владимир Мономах. C. 10; Кучкин В.А. «Поучение» Владимира Мономаха. C. 30; Он же. Формирование государственной территории. С. 30; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. С. 112–113; Плахошн А. Перша волинська криза (1084–1087 рр.) // Україна в Центрально-Східної Європі: З найдавніших часів до кінця XVIII ст. Вып. 3. Київ, 2003. C. 51; Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. С. 280; Головко О. Галицька держава князів Ростиславичів. С. 94. Н.Ф. Котляр, с одной стороны, присоединился к сторонникам гипотезы о княжении на Волыни Олега Святославича (Котляр М.Ф. Галицько-Волинська Русь. (Україна крізь віки. Т. 5). Київ, 1998. С. 73), а с другой – предположил, что Волынь и Туров были уступлены Святославом Всеволоду в обмен на Поволжье (Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 179).

456

Назаренко А.В. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича. С. 123.

457

Грушевський М. Історія України-Руси. Т 2. С. 67–68.

458

Столярова Л.В. Свод записей. С. 21, 26.

459

Житие Феодосия Печерского. С. 378, 380.

460

Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 96. Ср. Шайкин А.А. Повесть временных лет: история и поэтика. С. 271–273.

461

ДРСЗИ. Т. 4. С. 119–120.

462

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 198–199; Т. 2. Стб. 190.

463

Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. С. 149.

464

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 295 (Примеч. 4); Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 462.

465

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 91.

466

Рыбаков Б.А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». C. 446–449.

467

ДРСЗИ. Т. 4. С. 121.

468

Там же. С. 112–114.

469

Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 41–42, 56; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 53–54; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 529–533; Котляр Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. С. 59, 61.

470

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 198.

471

Там же. Стб. 247.

472

Как отметил А.Н. Насонов, у монахов «сложился определенный идеал князя, и представители династии Рюриковичей, признававшейся в Печерском монастыре единственной законной династией, должны были и в отношении друг с другом и в отношениях с населением не нарушать, во всяком случае явно и резко, требований этого идеала» (Насонов А.Н. История русского летописания. С. 54). Наиболее полно эта идея была развита М.Д. Приселковым, связывавшим ее появление с созданием «Свода Никона» (Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории. С. 103–104, 1 19).

473

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 349.

474

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 247.

475

Там же. Т. 3. С. 161, 470.

476

Голубовский П.В. История Северской земли. С. 81–83.

477

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 199.

478

Там же. Стб. 247.

479

Ивакин И.М. Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. С. 159.

480

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 88; Он же. Історія України-Руси. Т. 2. С. 69; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 44; ср.: Котляр М.Ф. Галицько-Волинська Русь. С. 74; Головко О. Галицька держава князів Ростиславичiв. С. 94.

481

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 200; Т. 2. Стб. 191.

482

Там же. Т. 2. Стб. 152–153.

483

По предположению А.В. Гадло, соглашение «младших» князей против «старших» было заключено весной 1077 г. (Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. С. 280–281).

484

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 201; Там же. Т. 2. Стб. 191.

485

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 370–371; Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 89–95.

486

Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 163; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 87–88; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 43; Кучкин В.А. «С тоя же Каялы Святопльк.». С. 109; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 463; Поппэ А. Гертруда-Олисава, русьская княгини. C. 229.

487

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 201; Т. 2. Стб. 192.

488

Голубовский П.В. История Северской земли. С. 84; Багалей Д.И. История Северской земли. C. 167–168; Мавродин В.В. Очерк истории Левобережной Украины. С. 231–232; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. С. 87–88; Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «старцы градские». С. 113.

489

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 201; Т. 2. Стб. 192.

490

Там же. Т. 1. Стб. 204; Т. 2. Стб. 195. В историографии неоднократно отмечалось употребление Всеволодом Ярославичем на печатях титула dpywv ndopp ‘Pwoiap – «архонт всей Росии», но вопрос о геополитическом содержании этого титула остается предметом обсуждения, так как это определение нужно понимать не только в широком смысле – как суверенитет киевского князя над Новгородом (Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Актовые печати Древней Руси. Т. 3. С. 20–21; Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. C. 332), но и в узком смысле – как суверенитет над Черниговом и Переяславлем (Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 191).

491

Утверждение В.Н. Татищева о том, что Туров в 1078 г. был отдан Давыду Игоревичу, управлявшему им до своего бегства в Тмутаракань в 1081 г. (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 94), которое нашло поддержку у некоторых современных исследователей (Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 82–83, 200; Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. С. 283), источниками не подтверждается.

492

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 204; Т. 2. Стб. 195.

493

«Хождение» игумена Даниила / ПЛДР. XII век. С. 30.

494

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 353; Лашнюков И.В. Владимир Мономах и его время // Киевские университетские известия. 1873. № 11 (историко-филологический отдел). C. 7; Голубовский П.В. История Северской земли. С. 86–87; Мавродин В.В. Очерк истории Левобережной Украины. С. 236; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 467–468; Гадло А.В. Предыстория Приазовской Руси. С. 282–283.

495

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 205–206; Т. 2. Стб. 196. Большинство исследователей полагают, что изначально Дорогобуж подчинялся Ярополку ([Тюрин А.Ф.] Смерть Ярополка Изяславича (в 1086 г.) // Современник. Т. 16. Ч. 1. Отд. II. СПб., 1849. C. 10, 12; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 354; Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли. С. 111; Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. С. 121; Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 74; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 49; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 58; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 468) или владимирской городской общине (Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства вДревней Руси. С. 114–115; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 96). В то же время ряд исследователей склоняется к представлению о том, что Дорогобуж относился к киевской волости (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 94; Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли. С. 71; Плахошн А. Перша волинська криза. С. 58).

496

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 354; Погодин М.П. Хронологический указатель древней русской истории // Ученые записки II отделения ИАН, 1861. Кн. 7. Вып. 2. C. 67; Лашнюков И.В. Владимир Мономах и его время. C. 8; Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли. С. 111; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 92; Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. С. 121; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 49; Котляр М.Ф. Галицько-Волинська Русь. С. 75; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 58; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 250; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 468; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 93; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. С. 114; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 536; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 99.

497

Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 72.

498

Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. С. 275, 401 (Примеч. 187).

499

Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 230; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 93.

500

С середины XIX в. общепринятым является мнение, что следует читать: «по Ростиславичихъ», подразумевая под ними Рюрика и Василько (Ср.: Клеванов А.С. История Юго-Западной Руси. С. 51; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 675. Примеч. 78).

501

В данном контексте эту фразу можно перевести как «объединяться силами с Ярополком» (См.: Ивакин И.М. Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. С. 173; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 92–93).

502

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 197. Ср.: Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 547 (Примеч. 6).

503

Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 269–270; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. C. 554–555.

504

Повесть временных лет. Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачева / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц (2-е изд., испр. и доп). СПб., 1999. С. 241.

505

И.М. Ивакин, комментируя случаи употребления Мономахом выражения «и паки» (к которым отнес и интересующий нас фрагмент), отмечал, что оно «присоединяет нечто новое, хотя и однородное», либо «начинает факт или круг фактов, отделяя последующее от предшествовавшего» (Ивакин И.М. Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. С. 179). Так как в данном предложении отсутствует «и», мы рассматриваем «паки» как разделительный элемент.

506

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. С. 114–115.

507

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 248.

508

Клеванов А-C. История Юго-Западной Руси. С. 49–50; Ивакин И.М. Владимир Мономах и его Поучение. Ч. 1. C. 172–173; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 99. Альтернативные датировки событий см.: Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. С. 122–123 (Примеч. 8); Гиппиус А.А. Сочинения Владимира Мономаха. II. С. 157–160.

509

Ср. Плахошн А. Перша волинська криза. C. 63.

510

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 675 (Примеч. 77); Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. С. 121.

511

Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 99; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 468.

512

Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 43; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 58–59; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 541–542; Плахошн А. Перша волинська криза. C. 58–61.

513

Как говорилось выше, Ярополк был сыном Изяслава Ярославича и Гертруды, сестры Казимира I, который от брака с сестрой Ярослава Мудрого Марией-Добронегой имел двух сыновей – Болеслава II (правил в 1058–1079 гг.) и Владислава Германа (правил в 1079–1102 гг.).

514

Некоторые исследователи считали, что упоминание о «злых советниках» представляет лишь литературный оборот летописца (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 675 (Примеч. 81); Плахонін А. Перша волинська криза. C. 61). Высказывались мнения, что под «злыми советниками» Ярополка Изяславича следует подразумевать княжеских дружинников (Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли. С. 111), бояр (Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 59; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 97, 99—100) или представителей городской общины (Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. С. 114–115). Из киевских событий 1068 и 1097 гг. следует, что «советниками» князя могли быть как «княжие мужи» (дружинники, бояре), так и горожане; в то же время волынские события 1098 г. свидетельствуют в пользу того, что «злыми советниками» князя могли быть дружинники.

515

Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 84.

516

[Тюрин А.Ф.] Смерть Ярополка Изяславича. С. 12–32.

517

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 355; Шараневич И. Исторія Галицко-Володимирской Руси. С. 27–28; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 128; Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли. С. 112; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 93; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 49; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 93; Фроянов И.Я, Дворниченко А.Ю. Города-государства в Древней Руси. С. 115; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 104–106.

518

Лашнюков И.В. Владимир Мономах и его время. C. 8–9, 13; Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли. С. 123–124; Котляр М.Ф. Галицько-Волинська Русь. С. 75–76; Он же. Древнерусская государственность. С. 213; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 541.

519

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 257; Т. 2. Стб. 231.

520

Там же. Т. 1. Стб. 265.

521

Там же. Стб. 206; Т. 2. Стб. 198.

522

На основе информации Длугоша высказывалось предположение, согласно которому Ростиславичи отвоевали занимаемые ими города у поляков (Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. С. 126, 276. Ср.: Соловьев С.М. История отношений между князьями Рюрикова дома. С. 154; Он же. Сочинения. Кн. 1. С. 354, 675 (Примеч. 79); Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 194.

523

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 257; Т. 2. Стб. 231.

524

Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 231; Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 59–62.

525

Соловьев С.М. История отношений между князьями Рюрикова дома. С. 154.

526

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 199.

527

Насонов А.Н. «Русская земля». С. 122, 123; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 113–115; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 534–536, 541; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 92–95, 102–103, 106–108.

528

В летописной статье 6600 (1092/93) г. сообщается, что половцы повоевали Польшу вместе с Васильком Ростиславичем; из более позднего летописного рассказа, излагающего события 1099 г., известно, что Давид Игоревич попытался заручиться содействием польского князя Владислава Германа, убедив его выступить посредником во время своего столкновения со Святополком Изяславичем (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 215, 269).

529

Там же. Т. 1. Стб. 207; Т. 2. Стб. 199.

530

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 94; Кучкин В.А. «С тоя же Каялы Святопльк.». С. 109; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 251; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 549–554.

531

ПСРЛ. Т. 3. С. 161, 470.

532

Там же. С. 19, 202.

533

Круглова Т.В. О сроках новгородского княжения Мстислава Великого // ДРВМ. 2007. № 1 (27); Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 90–91 (Примеч. 5).

534

Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 548–551; Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 69–70, 74.

535

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 78–80.

536

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 276; Т. 2. Стб. 251.

537

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. C. 363.

538

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 217; Т. 2. Стб. 208.

539

Перспектива вокняжения Владимира Мономаха в Киеве в 1093 г., основывающаяся на свидетельстве второй редакции «Истории Российской» В.Н. Татищева о том, что киевляне просили его «приять престол» мимо «старейших Святополка и Святославичев» (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 98–99), неоднократно обсуждалась в историографии, но за отсутствием опоры в источниках это предположение остается лишь гипотезой.

540

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 218; Т. 2. Стб. 209.

541

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 51.

542

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 248–249.

543

Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 36; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 223–224; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 193.

544

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 217–222, 226, 249; Т. 2. Стб. 209–212, 216.

545

Там же. Т. 1. Стб. 226, 249.

546

Голубовский П.В. История Северской земли. C. 89–90; Ляскоронский В.Г. История Переяславльской земли. С. 306.

547

Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 231; Вернадский Г.В. История России. Киевская Русь. С. 98.

548

ПСРЛ. Т. 3. С. 17, 202.

549

ИвакинИ.М. Владимир Мономах и его «Поучение». Ч. 1. С. 197.

550

Погодин М.П. Древняя русская история. Т. 1. С. 218; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 92.

551

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 229–230; Т. 2. Стб. 220, 221.

552

Там же. Т. 1. Стб. 249, 254.

553

Там же. Стб. 231, 236; Погодин М.П. Хронологический указатель древней русской истории. C. 74; Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей. С. 4–5; Багалей Д.И. История Северской земли. С. 173, 174 (Примеч. 4).

554

Шахматов А.А. Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись // Он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 402–403, 404 (Примеч. 1); Он же. Повесть временных лет. С. 530–531, 545; Насонов А.Н. История русского летописания. С. 62–63; Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 36–38; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 232–233; Гиппиус А.А. Повесть временных лет II. C. 12. В историографии последних лет высказывалось мнение, что рассказ о двукратном походе Олега к Смоленску в 1096 г. является отражением одного и того же события, которое дано в разных интерпретациях (Вилкул Т.Л. Володимир Мономах: тексти и версії // Український історичний журнал. 2004. № 1. С. 58; Она же. Люди и князь. С. 221–222; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 373), но оно не учитывает текстологических аспектов проблемы.

555

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 229; Т. 2. Стб. 220.

556

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 207.

557

Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 74.

558

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 249.

559

Там же. Стб. 255.

560

Давыду Святославичу, согласно этому договору, мог быть уступлен Чернигов (Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 90).

561

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 2. Стб. 1354–1355.

562

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 226–230.

563

Там же. Т. 1. Стб. 254.

564

Там же. Т. 2. Стб. 220.

565

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 255; Кривошеев М.В. Муромо-Рязанская земля. С. 41.

566

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. II. Стб. 70–71; Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 167; Костомаров Н.И. Владимир Мономах. С. 50; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 92, 96–97; Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 90–91; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 52–53; Он же. Лекции по русской истории. Киевская Русь. С. 391–392; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 449; Котляр М.Ф. Галицько-Волинська Русь. С. 75; Он же. Древнерусская государственность. C. 230–235.

567

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 371; Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Ч. 1. С. 166; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 127–128; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 192; Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя. С. 118–119; Будовниц И.У. Общественно-политическая жизнь Древней Руси. С. 175; Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 59, 61–62.

568

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 256–257; Т. 2. Стб. 230–231.

569

Вилкул Т.Л. Известие «Повести временных лет» о Любечском съезде 1097 г.: интерпретации и ошибочные чтения // Славяноведение. 2009. № 2. C. 18–23. К не откомментированным украинской исследовательницей разночтениям надо отнести указанное нами расхождение во фразе «соблюдемъ Рускую землю / Рускые земли», из которых последнюю, по всей видимости, следует признать отражением более поздних геополитических реалий.

570

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 389; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 105; Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха. C. 117; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 100.

571

Гипотеза о старшинстве Олега перед Давыдом принадлежит П.В. Голубовскому, но в современной историографии связывается с именем канадского ученого М. Димника, обратившего внимание на то, что Олег выглядит старше Давыда на миниатюре «Изборника» Святослава Ярославича, где изображено семейство князя (Ср.: Голубовский П.В. История Северской земли. С. 101; Dimnik М. The Dinasty of Chernigov 1054–1146. Toronto, 1994. P. 38–39 (для нас недоступна); Дімнік М. Любецький з’їзд і пониження статусу Олега Гориславича // Любецький з’їзд князів 1097 року в історичній долі Київської Русі. С. 14–19; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. C. 251–255; Вилкул Т.Л. Володимир Мономах: тексти и версії. С. 60; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 383; Назаренко А.В. Династический строй Рюриковичей X–XII веков. С. 60).

572

Зайцев А.К. Черниговское княжество X–XIII веков. С. 78, 107, 111.

573

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 366; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 387; Голубовский П.В. История Северской земли. С. 100–101; Багалей Д.И. История Северской земли. С. 177; Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 100; Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 105; МавродинВ.В. Очерки истории Левобережной Украины. С. 259–261; Насонов А.Н. «Русская земля». С. 55; Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха. C. 117; Дімнік М. Любецький з’їзд і пониження статусу Олега Гориславича. C. 15, 18; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. C. 251, 257–258; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия. С. 195; Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 94; Пузанов В.В. Древнерусская государственность. С. 383; Мельников С.А. Историко-правовые факторы эволюции. С. 43.

574

Черепнин Л.В. «Повесть временных лет». С. 324–325.

575

О тексте Василия и его датировках см.: Хрущов И.П. Сказание о Васильке Ростиславиче // ЧИОНЛ. Кн. 1. Киев, 1879. C. 57–58; Шахматов А.А. Нестор летописец // Он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 417–420; Он же. Повесть временных лет. С. 550–555; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 257–258, 274–277, 288, 292; Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 34–36.

576

Русинов В.Н. Летописные статьи 1051–1117 гг. в связи с проблемой авторства и редакций «Повести временных лет» // Вестник Нижегородского университета. Отечественная история. 2002. № 1. C. 142–145; Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. C. 7–9; Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? C. 30–31.

577

Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 550–551; Приселков М.Д. Летописание Западной Украины и Белоруссии // Он же. История русского летописания XI–XV вв. С. 284–285.

578

Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. C. 6—12.

579

Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 77–78.

580

Слова о замешательстве Святополка могут являться вставкой редактора (Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. C. 10).

581

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 257–258; Т. 2. Стб. 231–232.

582

Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 11 (Примеч. 6).

583

Ослепление Василька произошло в небольшом городке примерно в 10 верстах от Киева (по Лавр. – в Белгороде, по Ипат. – в Звенигороде). К последней версии склонялся М.С. Грушевский, считавший, что Звенигород находился на месте Сиракова городища (Грушевский М. Волынский вопрос 1097– 1 102 гг. С. 45–46 (Примеч. 3). Представление о том, что Василько был ослеплен в Звенигороде, разделялось и позднее (Толочко П.П. Древняя Русь. С. 96). Он отождествляется с Пироговским городищем, находящимся в 12 км к югу от Киева (Рычка В.М. Формирование территории Киевской земли. С. 58).

584

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 258–262; Т. 2. Стб. 233–236.

585

Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 7, 9—10.

586

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 263; Т. 2. Стб. 237.

587

Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 9—10.

588

В.Н. Татищев во второй редакции «Истории Российской» утверждал, что киевляне потребовали от Святополка просить прощения у братьев (Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 114. Ср.: Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 27). Другие исследователи интерпретировали вмешательство киевлян в ход переговоров как попытку городской общины предотвратить негативные последствия, которые могли бы проявиться вследствие изгнания Святополка (Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 118; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 111–112; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 48–49; Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «старцы градские». С. 122).

589

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 265–266; Т. 2. Стб. 239–243.

590

Грушевский М. Волынский вопрос 1097–1102 гг. С. 47 (Примеч. 1).

591

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 268–269; Т. 2. Стб. 243.

592

Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 548–549.

593

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 372.

594

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 117–118; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 542; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 118.

595

Сходные соображения в несколько иной форме были высказаны П.В. Лукиным (Лукин П.В. Вече: социальный состав. С. 84–85. Примеч. 246).

596

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 276.

597

Там же. Т. 1. Стб. 269–274; Т. 2. Стб. 243–250.

598

Там же. Т. 1. Стб. 274–275; Т. 2. Стб. 250.

599

Там же. Т. 1. Стб. 207; Т. 2. Стб. 198.

600

Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 19; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 242–244, 246–247.

601

Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 60–61.

602

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 275; Т. 2. Стб. 251.

603

Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 57.

604

Шахматов А.А. Повесть временных лет. С. 899–900. М.Х. Алешковский отнес известие о смерти Ярослава к дополнениям «редакции 1118/19 г.» (Алешковский М.Х. Повесть временных лет. С. 32), но предложенная исследователем датировка комплекса этих событий 1102 и 1103 гг. (на том основании, что перед сообщением о смерти Ярослава упоминается о походе русских князей на половцев, состоявшемся в 1103 г.) является неверной, что позволяет связать появление этого известия с «редакцией» ПВЛ 1116 г. (Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 60).

605

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 275–276; Т. 2. Стб. 251.

606

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 381–382.

607

По А.Н. Насонову, это мог быть Юрий Владимирович (Долгорукий). В.Л. Янин полагал, что это был Ярополк Владимирович. В.А. Кучкин убедительно показал, что наместником Мономаха в Ростово-Суздальской земле мог быть Вячеслав, которого отец отправил с половецкими отрядами в Северо-Восточную Русь после гибели Изяслава, о чем сам написал в «Поучении». Вскоре после смерти своей жены – «Гюргевой матери» (скончавшейся, по ПВЛ, 7 мая 6615 г.) – Мономах посетил Ростовскую волость (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 250, 281), где вместо Вячеслава, в том же году участвовавшего вместе в походе на половцев, мог посадить на княжение Юрия под присмотром тысяцкого Георгия Шимоновича, о чем упоминается в Киево-Печерском патерике (Насонов А.Н. «Русская земля». С. 164; Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха. C. 119–120; Кучкин В.А. Формирование государственной территории. С. 67–73; Он же. Чудо св. Пантелеймона и семейные дела Владимира Мономаха. С. 50–63).

608

В остальных списках памятника вместо него ошибочно назван либо Давид Игоревич, либо Давид Всеславич (Янин В.Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха. C. 123–128).

609

В походе 1 102/03 г., кроме Святополка Изяславича, Владимира Мономаха и Давида Святославича, приняли участие Давид Всеславич, Вячеслав Ярополчич, Ярополк Владимирович и Мстислав, внук Игоря Ярославича (Олег Святославич отказался из-за болезни); в походе 1107 г. участвовали Святополк Изяславич, Владимир Мономах, Олег Святославич, Святослав, Мстислав, Вячеслав и Ярополк Владимировичи; в походе 1110 г. – Святополк Изяславич, Владимир Мономах и Давид Святославич; в походе 1111 г. – Святополк Изяславич, Ярослав Святополчич, Владимир Мономах, Святослав Владимирович, Ярополк Владимирович, Мстислав Владимирович, Давид Святославич, Ростислав Давидович и Давид Игоревич (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 277, 282, 284, 289; Т. 2. Стб. 253, 260, 265–266).

610

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 64.

611

Киево-Печерский патерик / ПЛДР. XII век. С. 554.

612

С.В. Цыб относит смерть Святополка Изяславича к 1114 г. (Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 35–38).

613

Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 3. С. 210, 321; Покровский М.Н. Избранные произведения. Кн. 1. С. 161.

614

Юшков С.В. Общественно-политический строй. С. 349, 350; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 501–502; Мавродин В.В. Древнерусское государство. С. 202; Тихомиров М.Н. Древнерусские города. С. 150–152; Он же. Крестьянские и городские восстания на Руси. С. 133–134; Будовниц И.У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. С. 141; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 235; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 450; Толочко П.П. Киев и Киевская земля. С. 105–107; Он же. Древний Киев. С. 212, 214–215; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 489–490.

615

Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. С. 163; Сергеевич В.И. Вече и князь. С. 70; Хлебников Н. Общество и государство. С. 266; Ключевский В.О. Лекции по русской истории, читанные на Высших женских курсах. С. 107; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 141; Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 29–30; Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя. С. 107, 113; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 50–60; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 204–224.

616

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 275–276.

617

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 64.

618

Смирнов И.И. Очерки социально-экономических отношений Руси XII–XIII вв. М.; Л., 1963. C. 240, 241; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 235.

619

Некоторые исследователи считали «совет» синонимом термина «вече» (Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя. С. 99). В настоящее время наблюдается тенденция к размежеванию этих понятий (Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 489–490), хотя подчеркивается, что киевский «совет» 1113 г. стоит ближе к вечу, чем к феодальному сословному органу (Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские». С. 127).

620

Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. II. Стб. 87; Полевой Н.А. История русского народа. Т. 1. Кн. 2. С. 330; Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. С. 163; Он же. Сочинения. Кн. 1. С. 389; Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 58, 202; Костомаров Н.И. Начало единодержавия на Руси. С. 34; Линниченко И.А. Вече в Киевской области. С. 29; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 121–122; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 219.

621

Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 2. С. 109–110; Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории. С. 178; Покровский М.Н. Избранные произведения. Кн. 1. С. 163; Юшков С.В. Очерки по истории феодализма. С. 195; Мавродин В.В. Древнерусское государство. С. 202; Будовниц И.У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. С. 141; Смирнов И.И. Очерки социально-экономических отношений. С. 241, 243; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 282; Он же. Киевская Русь и русские княжества. С. 450; Зимин А.А. Холопы на Руси. М., 1973. С. 160; Рапов О.М. Княжеские владения на Руси. С. 139; Толочко П.П. Киев и Киевская земля. С. 105–106; Он же. Древний Киев. С. 214; Он же. Древняя Русь. С. 100–101, 232; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. C. 66.

622

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 209; Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 502–503; Черепнин Л.В. Общественно-политический строй. С. 235; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 59; Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские». С. 128.

623

Вернадский Г.В. История России. Киевская Русь. С. 103–104.

624

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 129; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 389–390; Голубовский П.В. История Северской земли. С. 106; Смирнов И.И. Очерки социально-экономических отношений. С. 262–263; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 216–219.

625

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. C. 129; Т. 4. C. 179; Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. Т. II. Стб. 87–88; Полевой Н.А. История русского народа. Т. 1. Кн. 2. С. 330; Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. С. 163; Он же. Сочинения. Кн. 1. С. 389–390; Неволин К.А. О преемстве великокняжеского престола. C. 596–597; Любавский М.К. Лекции по древней русской истории. С. 170; Смирнов И.И. Очерки социально-экономических отношений. С. 262; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 282; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 239.

626

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 2. С. 87; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 1. С. 148; Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2. С. 232; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 122–123; Он же. Історія України-Руси. Т. 2. С. 108–109; Будовниц И.У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. С. 141; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 40.

627

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции. Т. 4. С. 370, 372, 374; Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 93–94.

628

Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 504; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. С. 462; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 102; Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. С. 240.

629

Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе. С. 64.

630

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 281.

631

В 1113 г. Мономах ходил на половцев вместе с сыновьями, племянниками и Олегом Святославичем. В 1116 г. он организовал поход на половцев вместе с Давидом Святославичем, который осуществили их сыновья Ярополк и Всеволод (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 276, 284).

632

Там же. Стб. 282.

633

Северные земли дреговичей со Слуцком входили в состав Туровского княжества (Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 13–14; Алексеев Л.В. Западные земли домонгольской Руси. Кн. 1. С. 172). М.Б. Свердлов считает Слуцк (Случеск) относящимся к Волынскому княжеству (Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 500). По летописям судьба Турова прослеживается лишь с 1127 г., когда он уже находился под управлением Вячеслава Владимировича (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 297; Т. 2. Стб. 292).

634

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 124; Он же. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 110–111; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 102; Рычка В.М. Формирование территории. С. 68; Лысенко П.Ф. Древний Туров. С. 147–149.

635

Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 96.

636

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 250.

637

Там же. Стб. 290–291; Т. 2. Стб. 282–283.

638

Там же. Т. 2. Стб. 283.

639

Там же. Стб. 285. Информация относится к статье 6627 г., в которой также сообщается о смерти Глеба Всеславича в Киеве. Проблематичность датировки этих событий отмечалась уже дореволюционной историографией. Современные исследователи относят кончину Глеба к сентябрю 1119 г. (Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление. С. 42, 222).

640

Довнар-Запольский М.В. Очерк истории кривичских и дреговичских земель. С. 92–93; Данилевич В.Е. Очерк истории Полоцкой земли. С. 75; Алексеев Л.В. Полоцкая земля. С. 257–258.

641

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 284–285.

642

Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 46–47, 53; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 60, 62; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 551–552, 562–563.

643

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 286–287.

644

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 391–392.

645

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 2–3. С. 132; Т. 4. С. 182; Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли. С. 116–117; Котляр М.Ф. Галицько-Волинська Русь. С. 92; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 122; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 159–161.

646

ПСРЛ. Т. 25. М., 2004. С. 28.

647

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 127–128; Он же. Історія України-Руси. Т. 2. С. 111–112; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь. С. 393; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 103; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв. С. 254; Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 95, 96.

648

Интригами вокруг порядка наследования киевского стола объяснял конфликт 1117–1118 гг. Ян Длугош (Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. С. 148, 300). В Ипат. под 1123 г. сохранилось замечание о том, что Ярослав возгордился «противу строеви своему и паки против тьсти своему Мстиславу» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 288).

649

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 250.

650

По Ипат. в Венгрию (Там же. Т. 2. Стб. 285), по Лавр. – в Польшу (Там же. Т. 1. Стб. 292). Следствием бегства Ярослава исследователи считают поход на Польшу нового волынского князя Андрея Владимировича в 1120 г. (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 392; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 151; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 67; Котляр Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. С. 67; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 500–501). Ипат. версия находит подтверждение в Венгерском своде XIV в., где Ярослав фигурирует под именем князя Бесена (ДРСЗИ. Т. 4. С. 365–366).

651

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 392; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 151; Толочко П.П. Древняя Русь. С. 103; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 67.

652

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 124; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 545–546; Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. С. 163–165.

653

Сходную интерпретацию событий предлагал еще Ян Длугош, по словам которого, «сбитый с толку уговорами и лживыми и коварными советами своих воинов, он (Ярослав. – Д. Б.) с женой, сыновьями и всем имуществом, поручив владимирскую крепость воинам, бежит в Польшу к польскому князю Болеславу, некогда супругу его сестры Сбыславы.», а тем временем воины Ярослава сдают крепость киевскому князю, опасаясь, чтобы ей не завладели поляки (Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. С. 300–301).

654

ДРСЗИ. Т. 4. С. 256–257, 304–305. Ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 292; Т. 2. Стб. 286; Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. С. 149–150, 301–302; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 1. С. 392–393; Иловайский Д.И. История России. Т. 1. Ч. 1. С. 144–145; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 151–152; Головко А.Б. Древняя Русь и Польша. С. 67–68.

655

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 287.

656

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. С. 70–71; Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 41; Назаренко А.В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 96—101.

657

В Ипат. о вокняжении Мстислава Владимировича сообщается: «Мьстиславъ, стареишии сын его, седе на столе в Киеви отца место своего маиа в 20-й [день]» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 289), т. е. имеется в виду синтез «отчинного» права с генеалогическим старшинством, которое актуализируется уже в соединении с принципом наследования, зафиксированным Любечской доктриной 1097 г. Формула, сообщающая о переходе киевского стола от Мстислава к Ярополку в 1132 г., позволяет предполагать завещательное распоряжение предшественника: «Преставися благоверный князь Мьстиславъ, Володимерь сын, оставив княжение брату своему Ярополку, ему же и дети свои с Богомъ на руце предастъ» (Там же. Стб. 294). По Лавр., важную роль в передаче власти от Мстислава к Ярополку сыграло городское население: «Людье бо, кыяне, послаша по нь» (Там же. Т. 1. Стб. 301). Это заставляет считать, что ни генеалогическое, ни отчинное старейшинство не гарантировало его обладателям беспрепятственного права наследования киевского стола, нуждавшегося в подтверждении местного населения в соответствии с прецедентом, созданным во время восстания 1113 г.

Content

Дмитрий Боровков
Междукняжеские отношения на Руси. Х – первая четверть XII в.

Введение

Цели первого «окняжения» земель и причины конфликта Святославичей

Второе «окняжение» земель: династический конфликт начала XI в. в первичной и вторичной интерпретации источников

Трансформация Городецкого компромисса 1026/27 г. в летописной традиции

Третье «окняжение» земель: традиция и новации в «ряде» Ярослава I

Трансформации «триумвирата» Ярославичей

«Двойные стандарты» отчинного принципа наследования волостей

От Любечского съезда к гегемонии Владимира Мономаха

Заключение

Примечания