Евгения Масальская-Сурина

История с географией

© Издательство им. Сабашниковых, 2019

© Т. П. Лённгрен, сост., вст. статья, примеч., 2019

© И. В. Матвеева, перевод, 2019

Находка в Осло

В августе 2016 года в Осло, в архиве профессора славянских языков Олафа Брока, среди несистематизированного и неописанного материла я нашла рукопись в четырех частях под общим названием «История с географией». Автор этой рукописи – Евгения Александровна Масальская-Сурина (Шахматова, 1862 – 1940), старшая сестра академика Алексея Александровича Шахматова (1864 – 1920), автор «Воспоминаний о моем брате А. А. Шахматове», опубликованных в Издательстве им. Сабашниковых в 2012 году.

В изданных воспоминаниях повествование доходит до 1894 года, то есть до избрания Шахматова академиком. В неизданной рукописи, хранящейся в Москве[1], речь идет о жизни Шахматова-академика с 1908 по 1914 год, а в рукописи, найденной в Осло, повествование доведено до декабря 1919 года. До находки в Осло о существовании последней части воспоминаний известно не было, но о том, что Евгения Александровна хотела завершить воспоминания о брате, упоминается в архивных документах.[2]

Несмотря на тяжелые условия, сложные отношения с близкими и неимоверные страдания, Евгения Александровна не прекращала работу над завершением воспоминаний, в которых светлый образ ее гениального брата-академика показан как бы со стороны, свозь многогранную призму жизни большой дворянской семьи Шахматовых в период надвигающейся катастрофы революции 1917 года и в первые годы страшных потрясений в стране, охваченной красной чумой.

Найденные в Осло архивные материалы не только проливают свет на судьбу и окружение академика Шахматова в последние годы его жизни, но и приоткрывают неизвестные страницы жизни самой Евгении Александровны, заботливой старшей сестры, верного друга, любящей жены, одаренного исследователя, талантливого писателя и биографа, человека твердой воли и благородной души.

Е. А. Масальская-Сурина и ее воспоминания

Жизнь Евгении Александровны сложилась так, что самые ее счастливые годы прошли в переездах и закончились трагедией: первые девять лет счастливого детства – в переездах с родителями, рано умершими; счастливые тринадцать лет замужества – в переездах с любимым мужем, скоропостижно скончавшимся в 1916 году.

О личности Евгении Александровны до сих пор известно было немного. Наиболее полное описание ее детских и юношеских лет находится в «Воспоминаниях о моем брате А. А. Шахматове», где по меткому определению И. А. Кубасова[3] «местами автор положительно собой заслоняет маленького брата».[4] Именно этот «изъян» блестящего литературного труда Евгении Александровны помогает наглядно представить картину взросления и становления характера будущей мемуаристки в дворянской семье в последние десятилетия позапрошлого века.

Описание жизни Евгении Александровны в первые двадцать лет прошлого века складывается из мозаичных фрагментов в найденной и теперь публикуемой здесь «Истории с географией», а отрывочные сведения о последних двадцати годах ее жизни, полных горя, страданий, мучений и отчаяния в бесконечной борьбе за выживание, разбросаны по архивам.

В течение четырех лет после переезда в 1894 году в Петербург избранного в академики Алексея Шахматова (Лели, как называли его в семье), энергичная Евгения управляла хозяйством в родовом поместье Губаревке, с Саратовской губернии и продолжала заниматься попечительской деятельностью. В голодные 1899-1901 годы она, как и в 1892 году, занималась устройством столовых для голодающих, яслей для детей, организацией общественных работ по устройству дорог, очистке прудов и колодцев в Херсонской, Таврической и Бессарабской губерниях. Осенью 1899 года норвежский славист Олаф Брок[5] был в диалектологической экспедиции на территории южных славян, в Бессарабии. В письме к своему другу со студенческих лет и коллеге А. А. Шахматову он спрашивал: «Это ли Ваша сестра, которая работает в Бессарабии?»[6]

По окончании работы в Бессарабии Евгения вернулась в Губаревку и опять занялась управлением поместья. Летом 1902 года Олаф Брок, находясь в России по приглашению Императорской Академии Наук, навестил своего друга Шахматова в Губаревке, где тот с семьей проводил лето, и оставил такую запись в своих «Путевых заметках»: «В третьем доме живет сестра, энергичная Эжени, Евгения, которая сейчас, на самом деле, является управляющим поместья. В ее уютном, красиво обставленном салоне, бывшей библиотеке, с наступлением темноты мы часто пьем вечерний чай».[7]

В этом уютном доме Евгения готовилась к супружеской жизни. Еще в Бессарабии в Сарате в ноябре 1900 года она познакомилась со своим будущим мужем надворным советником Виктором Адамовичем Масальским-Суриным. В то время Виктор был женат, имел в этом браке двух детей, но брак был очень несчастливым. Влюбившись в Евгению, он пытался развестись, но его жена требовала внушительную сумму денег, без которой не давала согласия на развод. Таких денег у Виктора не было. Мучения продолжались в течение трех лет, и когда уже Евгения стала терять всякую надежду соединиться с любимым человеком, тетя Ольга Николаевна дала будущему зятю необходимую сумму, и вопрос с разводом был благополучно решен.

Но, как оказалось, жениться во второй раз по российским законам того времени было практически невозможно, поэтому свадьба была устроена за границей, о чем 12 августа 1903 года А. А. Шахматов писал своему учителю и наставнику Ф. Ф. Фортунатову[8]: «Пишу Вам, только что вернувшись из-за границы. Ездил туда с сестрой Евгенией Александровной и тетей устраивать свадьбу сестры. Она должна была повенчаться с разведенным и утратившим право на вступление в брак человеком. В России трудно было бы устроить такую свадьбу, пришлось бы прибегать к подкупу. Вот почему мы решили ехать за границу. Прямой путь вел нас в Вену. Сначала нас постигла полная неудача, и я ездил в Белград, надеясь добиться там успеха. Но и в Белграде не повезло, пришлось вернуться в Вену. После многих хлопот удалось наше дело, причем оно обставлено со всех сторон самым законным образом. Священник, венчавший сестру, оказался с епископской почти властью, а такая власть давала ему право, по его мнению, разрешить то, что было запрещено нашим духовным судам. Большую нравственную поддержку и помощь я нашел в Северьянове[9], с которым провел несколько дней почти неразлучно. Он и я оказались единственными свидетелями венчания. Ягич[10], узнавший от Северьянова, что я в Вене, также помог своей телеграммой из Абруции в местное гражданское правление, ставившее нам некоторые серьезные препятствия».[11]

Первые пять лет супружеской жизни прошли в Саратовской губернии. Вести хозяйство в имении становилось все труднее. С 1905 по 1908 год Шахматовы распродали почти всю свою землю. «В Саратовском уезде стоял опять период засух и неурожая. Крестьяне совсем не платили аренды, а банк собирал проценты все также усердно; пени росли с неимоверной быстротой; приходилось занимать деньги и еще на них платить проценты, чтобы не лишиться последнего достояния на торгах Дворянского банка: так, в последние годы, уходила вся помещичья земля, и не в одной Саратовской губернии! Быстро, на нет, сходила вся дворянская Русь».[12]

Из-за волнений, беспорядков и погромов, охвативших юг России, в ноябре 1905 года по настоянию брата и поддавшись на уговоры мужа Евгения Александровна, находившаяся в ожидании ребенка (первого она уже потеряла), уехала в Петербург. Поскольку в Петербурге тоже было неспокойно, то Алексей Александрович с супругой Натальей Александровной настояли на том, чтобы Евгения Александровна остановилась у них в квартире, и окружили ее заботой и вниманием. Рождение ребенка ожидалось около рождества, но мальчик родился 14 декабря и в тот же день умер. Алексей Александрович называл его маленьким Декабристом, поскольку он родился в день рождения декабриста Рылеева. «Эта кончина ребенка была так неожиданна, – пишет Масальская, – что Отт[13] назначил совет, чтобы выяснить, кто виноват: ребенок, мать или Институт? Виноватым оказался Институт: неуход, невнимание… Но как было его требовать в дни Московского восстания? Одновременно тогда погибло несколько младенцев (двадцать неудачных рождений)».

Одновременно с тяжелой новостью о смерти сына Виктор Адамович получил долгожданное сообщение о переводе в Минск. С одной стороны, объективно, Евгения Александровна понимала, что для мужа служба в Минске будет намного интереснее и перспективнее, чем в Саратове, но, с другой стороны, одна только мысль о расставании с родными и Губаревкой была для нее невыносима.

В этой сложной ситуации Евгения Александровна продолжала заниматься не только делами, связанными с имением, но и семейным архивом: она привела в порядок, описала и систематизировала обширный и богатый, главным образом вотчинный архив конца XVII – начала XIX веков. Историко-генеалогическое исследование Евгении Александровны[14] – это «очерк истории нескольких помещичьих семейств и имений Саратовского и Симбирского края. Старинный быт и уклад, родовые отношения, условия землевладения и сельского хозяйства, старо-дворянские службы, сведения генеалогического характера – все это в связанном и талантливо написанном повествовании изложено в статьях Е[вгении] А[лександровны] с такою полнотою, точностью, обстоятельностью и знанием предмета, которые делают ее работу вполне научно значительною»[15], – писал генеалог и историк русской литературы, основатель Пушкинского дома Борис Львович Модзалевский.

Переехав в 1908 году в Минск, Масальские-Сурины хорошо устроились в апартаментах гостиницы «Греми». С одной стороны, Евгению Александровну увлекала богатая история и предметы церковной старины Западного края, она стала активным членом Минского церковного историко-археологического комитета, принимала участие в заседаниях, выступала с докладами. Один из докладов Евгении Александровны, прочитанный на торжественном открытии историко-археологического комитета, был опубликован в журнале «Минская старина».[16] О научной значимости этой работы свидетельствует тот факт, что она до сих пор остается актуальной для современных исследователей истории Беларуси.[17]

Но, с другой стороны, как того и следовало ожидать, очень скоро городская жизнь начала тяготить привязанную к земле и хозяйству Евгению Александровну. Однако и жить постоянно в Губаревке она не могла, не желая надолго расставаться с любимым мужем. Поэтому вскоре после переезда на новое место службы в Западный край начались поиски имения, в котором можно было обустроить свой собственный уютный дом, обзавестись хозяйством и тем самым обеспечить не только свое благополучие, но и счастливую старость тети Ольги Николаевны, позаботиться о младшей сестре Ольге и иметь возможность принимать брата и его многодетную семью.

Покупка подходящего имения оказалась делом непростым. Проблемы возникали на каждом шагу: мошенники и аферисты, предлагавшие и настырно навязывавшие свои услуги, продававшие и перепродававшие заведомо убыточные имения с лесом, который был давно вырублен и продан, с обманом и подлогом в размерах земельных участков, махинациями банков и многое другое, что и составило канву «Истории с географией». Пять лет прошло в беспокойных поисках, сложных покупках, переездах, обустройствах, разочарованиях, изматывающих продажах, пока, наконец, в 1913 году не было найдено Глубокое, которым супруги Масальские-Сурины остались очень довольны и с наслаждением окунулись, наконец, в счастливую жизнь. Но очень скоро, в 1914 году, началась Первая мировая война. Практически вся Виленская губерния была оккупирована, враг приближался к Глубокому и находящемуся в нем Березвечскому монастырю. Началась эвакуация. Монахини эвакуировались в центр России, и Масальские-Сурины тоже были вынуждены покинуть свое имение.

Приближение врага, эвакуацию и положение в Глубоком Евгения Александровна описала в рассказе «Записки беженца[18]: «Гром грянул над самой головой: пришел приказ Синода снимать колокола… Два дня снимали колокола Глубокской православной церкви, костела и в Березвечском монастыре… Трудно описать день 1-го сентября в Глубоком… Ежеминутно приезжала и приходила масса народа за помощью и советом. Просили лошадей, просили приютить вещи, просили проходные билеты… В час ночи пришло распоряжение генерала Потапова эвакуировать Глубокое. В 2 часа ночи уже выехала почта, духовенство, монастырь, все акцизное ведомство, доктора, учителя, чиновники, жители, как местные, так и приезжие. […] Я была в Глубоком в начале октября. Наш мирный городок весь превращен в военный лагерь. Бесконечные обозы с провиантом и снарядами тянутся по всем трактам. Грохочут грузовики, шипят автомобили, скачут казаки. Жилые помещения все заняты войсками. Из брошенного монахинями Березвечского монастыря поднимаются наши летчики навстречу высоко парящему немецкому цеппелину».

С приближением военных действий к Глубокому жизнь в имении сначала содрогнулась, затем пошатнулась и начала рушиться. Виктор Адамович, как офицер запаса был мобилизован. В сентябре 1916 года в одной из служебных командировок он заболел дизентерией и скончался на руках у жены. Так навсегда ушло из жизни Евгении Александровны семейное счастье, радость бытия, первая и последняя любовь.

После кончины мужа Евгения Александровна переехала к брату в Петроград, в квартиру при Академии. В этот трудный период жизни спасением оказалось знание латыни, которую Женя ненавидела в детстве и не хотела ее учить, но все-таки выучила, как того требовало домашнее образование в дворянской семье. Именно переводы скандинавских саг, в том числе и с латыни, помогли ей отвлечься и пережить тяжелую утрату. Инициатором обращения к переводам был брат Леля, к тому времени уже титулованный академик Шахматов. Однако для осуществления задуманного необходимо было найти подходящие для перевода тексты. В России таких текстов не оказалось, поэтому Алексей Александрович обратился за помощью к своему норвежскому другу и коллеге Олафу Броку: «Очень Вас прошу, помогите сестре. Ее очень волнует мысль дать перевод скандинавских саг, касающихся России. В этой заботе и предстоящей работе она найдет некоторое отвлечение от постигшего ее горя. Я, конечно, и в научных интересах хотел бы, чтобы издание было исполнено как следует, с должной полнотой».[19]

О том, что необходимые тексты из Норвегии были получены, переведены и проанализированы с требуемой академиком Шахматовым «должной полнотой», свидетельствуют как сохранившиеся архивные материалы объемом в две тысячи с лишним листов[20], так и письмо Евгении Александровны к С. Ф. Ольденбургу[21]: «Когда я перевела с немецкого и латинского языка – шесть саг и прочитала их Ал[ексею] А[лександрови]чу буквально на смертном одре, за два дня до операции, он был поражен, изумлен тем, что в них выявилось, и выражал свое нетерпенье – скорее приняться за изучение этих древностей и приходил в отчаянье, что не мог ими заняться немедленно».[22]

Помня слова брата и осознавая важность этих переводов для отечественной науки, Евгения Александровна приложила немало усилий в поисках возможности издания хотя бы малой их части. Однако в начале 1930-х годов даже мысль о подобной публикации считалась крамольной и жестоко преследовалась. В конце декабря 1933 года, когда уже в полную силу фабриковалось «дело славистов» и малейшее сношение с Западом считалось тяжким преступлением[23], Евгения Александровна писала: «Скажу откровенно, если бы в настоящее время наше прошлое, наша история, не была бы всем ненавистна, я была бы счастлива видеть здесь напечатанной мою рукопись, чтобы советские ученые сконфузили ученых Запада и еще раз – хоть маленький свет, но опять то был бы «lux ex oriente»[24], но так как это невозможно, то я запросила проф[ессоров] Миккола и Мансикка[25]».[26] Несмотря на все старания Евгении Александровны, публикации этих работ так и не появились ни в Советском Союзе, ни в Финляндии. Остаются они неопубликованными и в современной России, хотя научную значимость эти материалы не утратили до сих пор.

Имение Глубокое, владельцами которого были не только супруги Масальские-Сурины, но и члены семьи Шахматовых, вложившие в его покупку свой капитал, а также Дмитрий, несовершеннолетний сын Виктора Адамовича от первого брака, во время войны переходило из рук в руки: у русских его отбивали немцы, у немцев – поляки, у поляков опять русские… С приходом советской власти Глубокое оказалось у поляков, так что для посещения своего имения Евгении Александровне нужна была польская виза.

Само по себе оформление такой визы было делом несложным, проблема заключалась в другом: советские граждане, получившие визу и уехавшие в Польшу, не имели права вернуться назад в советскую Россию. А Евгения Александровна не могла даже представить себе жизни за границей, оторванной от родных и близких, поэтому всеми правдами и неправдами она пыталась и посетить свое имение, и вернуться назад в Россию. Это было очень непросто, но в 1919 году с большими трудностями, подвергаясь многим опасностям, ей все-таки удалось побывать и Глубоком, и вернуться в Петроград, где ее постигли новые тяжелые утраты.

Начиная с декабря 1919 года, на протяжении восьми месяцев три смерти последовали одна за одной: в середине декабря умерла тетя Ольга Николаевна, через два месяца, 11 февраля 1920 года, умерла младшая сестра Ольга, а 16 августа после сложной операции скончался любимый брат Леля. Перед смертью Алексей Александрович просил сестру ни в коем случае не оставлять его семью и помогать жене Наталье Александровне заботиться о детях.

Вскоре после смерти Алексея Александровича у его друзей и коллег возникла идея написания воспоминаний о нем, и они обратились к Евгении Александровне с предложением взяться за работу и написать книгу о старшем брате.

И как ни тяжела была утрата, в октябре 1920 года Евгения Александровна приступила к работе над воспоминаниями. В марте 1922 года, прочитав и отредактировав несколько первых глав, Б. Л. Модзалевский дал высокую оценку этому труду: «Талантливая писательница, обладающая даром художественного и живого изложения, Е[вгения] А[лександровна] сумела сделать свое произведение высокозанимательным и ценным по существу; будучи привязана к брату самыми нежными чувствами старшей сестры, она была всегда в курсе его личных и научных интересов, всей его работы, была ближайшею свидетельницей развития его исключительных дарований, поддерживала горевший в нем с детства священный огонь, переживала с ним все его горести и радости, была очевидицею и участницею его общественной деятельности и во время разлуки поддерживала с ним оживленную переписку; в своих письмах к сестре покойный ученый откровенно высказывал ей все, что его занимало и волновало и в них, как в зеркале, отразился весь его прекрасный нравственный облик, виден весь его душевный мир, ясен ход его развития с малых лет до зрелого возраста. Составленный на основании этих и других семейных писем и бумаг, труд Е. А. Масальской-Суриной, умело использовавшей для него и свои личные, очень отчетливые и богатые воспоминания, – представляет собою явление высокой ценности и значения».[27]

В то время, пока Евгения Александровна работала над воспоминания о брате и каждый день боролась за выживание семьи, надвигалась опасность потери Глубокого. Для того, чтобы не потерять имение, оказавшееся на территории Польши, и чтобы спасти для детей Шахматовых хотя бы часть капитала, в него вложенного, необходимо было срочно, в связи с начавшейся в 1921 году реэвакуацией беженцев в Польшу, переоформить имение в соответствии с польскими законами на имя Евгении Александровны. Для совершения этой процедуры требовалось ее личное присутствие, но из-за ареста по наговору, подписке о невыезде и суда поехать в Глубокое она не могла.

В то время в Глубоком находился бежавший туда сын покойного Виктора Адамовича и пасынок Евгении Александровны Дмитрий. Но справиться со сложным и хлопотным делом переоформления имения молодому, неопытному, нервному, болезненному Диме без Евгении Александровны и посторонней помощи было не под силу.

Положение казалось совершенно безвыходным, и Евгения Александровна обратилась за помощью к норвежскому другу покойного брата Олафу Броку, который сразу же откликнулся на ее просьбу, без промедления связался с норвежскими официальными представителями в Польше, отправил необходимые доверенности, письма и телеграммы, задействовал польских адвокатов, и сложный вопрос о спасении имения Шахматовых в Глубоком был решен быстро и эффективно. В архиве Брока среди незарегистрированных писем я нашла три письма Евгении Александровны, из которых становится сяно, что без помощи норвежского профессора спасти Глубокое для семьи Шахматовых вряд ли было возможно.

Как следует из этих писем, спасением Глубокого помощь Брока семье покойного друга не закончилась: через норвежского профессора шла переписка Евгении Александровны с пасынком и братом мужа, оказавшимися за границей; он хранил в норвежском банке деньги, принадлежавшие детям друга, и пересылал их вместе с набежавшими процентами по первому требованию Евгении Александровны по по указанному ею адресу; оказывал всевозможную материальную поддержку семье Шахматовых через своих друзей и знакомых дипломатов, посещавших или находившихся в то время в России.

В конце сентября 1921 года Евгения Александровна писала: «Многоуважаемый, дорогой Олаф Иванович[28]! Я замедлила со свои ответом, пот[ому] что хотела Вам написать что-либо определенное по поводу двух самых жгучих вопросов наших: переезда на другую квартиру и намерения поехать в Гл[убокое]. Эти вопросы me tenait en suspens[29] все лето, но вот и октябрь на днях, а переезд из Акад[емии] все оттягивается, а поездка в Гл[убокое] все затруднительнее. Но вчера я получила второе Ваше письмо с письмом Димочки, пасынка моего. Спасибо Вам, тысячу раз спасибо! Вчера же, почти одновременно, я получила письмо из Гл[убокого] же со случайной оказией. Оба эти письма наконец выяснили мне немножко все положение дела. Пасынок с тетушкой своей прибыл в Г[лубокое] 18-го июня, а за несколько дней до приезда имение уже было описано, чтобы быть сданным в казну (!)…

Посланный за мной еще с Пасхи (управляющим моим) человек не достиг до меня и чуть не погиб. Дима стал хлопотать. Полученная телегр[амма] и доверенность через Вас помогли ему; помогли ему и виленские друзья-родные, и Вы, дорогой Олаф Иванович, пот[ому] что Дима после трех лет мытарств и несчастий совсем разболелся, выдержал в августе операцию, чуть не лишился глаза, в страшном ревматизме и пр. и пр. Препятствий было много, но 14-го сент[ября] Гл[убокое] было спасено, только 14 сент[ября]! Об этом прислали мне сказать, и вчера только я могла вздохнуть свободнее. Но они продолжают настаивать на необходимости переезда, прислали денег и пропуск. Но… выехать не так легко или вернее почти невозможно легально, а нелегально я не могу и не хочу! Быть может друзья мои что-нибудь да придумают.

И вот опять пишу Димочке через Вас. Не откажите, дорогой Олаф Иванович. И пошлите прилагаемое письмо Димочке в Гл[убокое] и Шван[ебаху] в Вильну. Посылаю открытыми, чтобы Вы всегда могли их просмотреть.

В первом письме Вашем Вы опять приложили. Я буду жаловаться Нине Ивановне,[30] дорогой Олаф Иванович. Ведь я у Вас буду в таком долгу, что я никогда с Вами не расплачусь.

Шлю Вам от многих, многих русских друзей Ваших за память Вашу о России благодарность, поклон и привет. Позвольте мне еще через некоторое время еще написать Диме насчет скорой поездки в Глубокое, а тогда у меня будет большая, большая просьба к Вам: сохранить то, что я смогу выручить от ликвидации части имения, поместив ли в банк или во что другое, сохранить для детей брата, потому что переводить сюда, значит лишить их всего. Но об этом позже, а пока надо придумать, как поехать туда! Пока крепко целую Нину Ивановну и шлю Вам от себя и семьи брата самый искренний привет».[31]

О том, как развивались события в Глубоком после его переоформления, а также о помощи Брока, речь идет в следующем письме Евгении Александровны, написанном через несколько дней после предыдущего: «Многоуважаемый и дорогой Олаф Иванович! Опять с просьбой к Вам: я злоупотребляю Вашей любезностью! Прилагаю письмо с просьбой его переслать пасынку моему. Но если Вас это затрудняет, если это же и стоит денег, подумайте – только благодаря Вам дети брата моего сохранили что-нибудь! Только благодаря вовремя поспевшим телегр[амме], доверенности и письму, пасынку удалось после трех месяцев хлопот – отстоять наши права на имение, которое иначе было бы конфисковано! Теперь другой грозный вопрос – необходимость ликвидировать часть земли, которой все же 1700 десят[ин], иначе излишек земли отберется. Кроме того, если к весне не восстановить совершенно разоренное хозяйство, имение опять будет конфисковано. Надо ехать, п[отому] ч[то] без моего личного присутствия осуществить купчую на массу мелких участков, запроданных нами еще во время вой ны, – невозможно, а вот последнее очень мудрено!

Дима, пасынок сумел даже переслать денег на дорогу, с оказией, и зовет скорее. Но я не могу даже начинать хлопотать об отъезде, пока здесь не решиться вопрос – не удастся ли перезимовать еще в акад[емической] кв[артире]? Это зависит от возвращения из-за границы того академика, которому назначена эта квартира. Ждут его со дня на день, а переезд – да с наставшими холодами – это трата кошмарная! Потому же стоит не тысячи, а миллионы. Выручить эти миллионы продажей вещей тоже нелегко! Словом, все это очень и очень трудно, но необходимо, как горькое лекарство, и весь вопрос во времени, т. е. если бы можно было оттянуть переезд до весны, тогда бы я зимой могла покойнее съездить туда, хотя слово съездить теперь почти не подходящее. Можно еще уехать из Совдепии, но вернуться – нет, и в этом вся моя трагедия. Но безвыходных положений не бывает, и, м[может] б[ыть], найдется и этому выход, а пока прошу Вас отослать Диме мое письмо. Дойдет ли оно по этому адресу? Нине Ивановне и Вам шлем самый искренний и душевный привет!»[32]

Положение семьи Шахматовых в 1922-1923 годах было очень тяжелое, но друзья, ученики и коллеги, старались хоть как-то поддержать близких покойного академика. Чтобы выхлопотать хлебную карточку, Б. Л. Модзалевский написал отзыв о работах Евгении Александровны в пайковый комитет при Доме ученых, а Д. М. Приселков[33] обратился за помощью к Олафу Броку: «Милостивый государь Олаф Иванович! Беру на себя смелость, лично не зная Вас, обратиться к Вам с некоторою просьбою. Семья моего учителя и друга А. А. Шахматова продолжает бедствовать, потому что у нас нет теперь никаких пенсий, никаких обеспечений даже за заслуги столь выдающихся людей, как покойный Алексей Александрович. Помочь нам, ученикам его, – невозможно, потому что мы бедствуем сами, хотя и в меньшей степени, чем прежде. От покойного остались труды, драгоценные и обширные, но их сейчас печатать, конечно, никто не будет». Далее Приселков просит норвежского профессора организовать публикацию этих трудов за границей, чтобы семья получила за них гонорар. «Разумеется, что семья Алексея Александровича совершенно не знает ничего о моей настоящей просьбе».[34] Сведений о том, были ли организованы такие публикации, нет, но в письмах Евгении Александровны часто упоминается о том, что Олаф Брок лично помогал семье покойного друга.

Следующее письмо Евгении Александровны датировано мартом 1924 года, но о том, что в 1923 году, после возвращения Брока из России в Норвегию, его переписка с Евгенией Александровной не прекращалась, можно судить по письму П. Л. Маштакова[35] от 15 августа 1923 года: «Дорогой Олаф Иванович! Хочу воспользоваться случаем отправить Вам письмо через курьера И. И. Вульфсберга[36] (об этой возможности любезно сообщила мне Евг[гения] Алекс[андровна]). […] Вообще […] дела, как не стало Алекс[ея] Алекс[андровича], идут неважно. Чуть не каждый день все еще приходится вспоминать его. Сегодня же как раз соберемся на его могиле – в день кончины – три года назад, но кажется – так недавно: так свежа память у всех о нем. Впрочем это м[ожет] б[ыть] мое личное впечатление, п[тому] что я чуть не каждый день бываю у Шахматовых. Спасибо Вам за память обо мне в письме к Евг[гении] Алекс[андровне]».[37]

Последнее сохранившееся письмо Евгении Александровны к Олафу Броку датировано 15 марта (1924 года[38]): «Дорогой Олаф Иванович! Me Gr. Henr.[39] с своим прелестным мальчиком занесла мне Ваше письмо от 13.2. Хоть и медленно, но почта доходит таким образом верно, и я пользуюсь ee разрешением послать Вам ответ. Ив[ан] Ив[анович] только еще не передал мне письма, пришедшего в его отсутствие, но я выберу время его реквизировать. А пока я скажу Вам, что Рих[ард] Петр[ович] Вам, вероятно, уже передал, что мы согласовали наши счеты… И я надеюсь, что из «Profond»[40], как мы зовем условно Глуб[окое], Вам вышлют скоро денег. Заминка произошла из-за громадной пошлины за ввод в наследство[41], т. е. долю покойной сестры… Теперь мой beau frère[42] поехал в Варшаву хлопотать о разрешении продажи полевой земли и тогда, получив парцеляц[ионный] план, преступить к ликвидации.

На днях из Либавы вернулась сестра моего мужа и привезла мне самые утешительные известия о моем пасынке и его деятельности, характере и пр[очем]. Только здоровье его не вполне восстановилось после перенесенных «пыток!» на юге… Ему очень хочется, несмотря на свои 23 года, жениться и, вспоминая желание его отца, хотел бы иметь женой Катю, нашу третью дочку А[лексея] А[лександровича]. Но Катя пока слышать не хочет о замужестве, хочет доучиться, т. е. кончить университет, что возьмет у нее еще три года. К сожалению, решено, кажется, закрыть ее факультет… И Держ[авин][43] поехал на днях в Москву хлопотать о том, чтобы как-нибудь сохранить гуманит[арные] науки. Уже из одного этого Вы можете видеть подтверждение дошедших до Вас слухов о блестящем положении граммат[ики] и филологии.

Что же касается Ол[денбурга], то, к сожалению, Ваш коллега совершенно прав! Ол[денбург] огорчает всех друзей своих… Многие стали его избегать! Уже весной, но тогда Вы были у нас[44], разве Вы не обратили внимание на его направление?.. Ученые, действительно, за эти два последние года, выдохнули, поправились… Но не он ли принял меры к тому, чтобы прекратить пайки, арн [далее слово не читается]. Что им руководит, никто не понимает. Esprit de contradiction[45] его всегда отличало, но всему же бывает мера! Прибавлю еще, что женитьба его оказывает на него плохое влияние.[46] Мы все так ценили в нем то, что он окружил себя семьей… На них он работал – невестка с двумя прелестными девочками, ее две сестры (одна умерла, другая вышла замуж), одинокий племянник, одинокая глухая старушка-тетушка… И вот с осени этого года все это выселено (!)… Взамен их приехали из Читы сын его второй супруги, его жена, ее племянница и поселились у него… Бог ему судья! Но участь, на редкость прелестных, внучек его особенно всех огорчает… Были случаи такого «унижения» интел[лигенции], что люди с возмущением отходят от него. Завтра, когда дух Ваш будет с нами на первом вечере в память А[лексея] А[лександровича], мы не позовем его.[47]

Прилагаю опять почту! Простите за хлопоты и труд. За пересылку же я надеюсь мои скоро возместят Вам… А теперь вся семья шлет Вам и Нине Ивановне самый искренний привет. Не забудьте к свадьбе второй дочки непременно сделайте подарок от нас… Потому что наша вторая, хотя и старшая, как у Вас, может выйти замуж только благодаря Вашей заботе о доставке пересылаемых сумм… Иначе как могла бы она решить даже просто сшить себе хоть немножко белья? Теперь долл[ар] стоит гораздо дешевле. Вся свадьба и все приданное Сони стоило 150 долларов. Эта парочка тоже безумно счастлива и любят друг друга «все больше», если это возможно. Триста дол[аров] им отложено в капитал, и пока мне удавалось им выдавать с него %, что служит им большой поддержкой. Хотелось бы тоже устроить для Олечки, но свадьба и приданное ее будут дороже – из-за падения долл[ара], во-первых, (после наступившей денежн[ой] реформы), во-вторых, для Сони мы могли еще кое-что найти в своих сундуках да и свадьба второй, и сами «женихи» – все это как-то серьезнее и важнее… А вот что печально, что о[тец] Владим[ир], который венчал Соню, успел только в Сочельник благословить вторую пару… Он в числе заключенных 55 священников.[48] И если не сошел с ума в тюрьме, то во всяком случае в таком нервном расстройстве, что на днях его перевезли в тюремную больницу. Мы все ужасно этим огорчены… Исход же ожидаем – ссылка или вечное заключение. За что?!.. О, ставлю точки, точки…

17-ое Вчера был наш первый вечер. Сонечка прочла посмертное почти письмо отца, написанное уже перед самой операцией о смысле жизни… Очень длинное и обстоятельное. Друзья взяли его переписывать. Затем я прочла несколько глав из детства брата и в десять ч[асов] пили чай. Все были, по-видимому, очень довольны…»

Несмотря на утверждения Евгении Александровны в «Исповеди» В. Д. Бонч-Бруевичу, что после выхода «Диктатуры пролетариата» (1923) отношения с Олафом Броком после тридцатилетней дружбы были прерваны навсегда, сохранившиеся архивные документы свидетельствуют о том, что эти отношения не прерывались.

Посетить Глубокое Евгении Александровне удалось только в августе 1925 года, тогда она отправила Броку две телеграммы, в которых нет даже намека на прерванные отношения, так же, как нет подобных намеков в приведенном выше письме от 15.3.1924. Как в приведенных выше письмах Евгении Александровны к Броку, так и в телеграммах излагались распоряжения о деньгах: 19 августа она попросила немедленно перевести брату покойного мужа, Дмитрию Адамовичу, 400 долларов, а через несколько дней, 25 августа, увидев истинное положение дел в Глубоком, послала Броку телеграмму о том, чтобы запрошенных денег он не посылал ни в коем случае.

Последний раз в Глубоком Евгения Александровна была с июля 1926 до конца января 1927 года. Эта поездка тоже была вызвана улаживанием дел, связанных с имением, но теперь уже Евгении Александровне пришлось сражаться не с польскими властями, а с пасынком, который объявил себя единовластным хозяином имения. Отношения с Димой были настолько невыносимыми, что Евгения Александровна была вынуждена покинуть Глубокое и остановиться у приютивших ее приятеляй Чеховичей в Свенцинском уезде.

Через год, в июле 1928 года, пасынок утонул, а Евгению Александровну начали подозревать в его отравлении. Все закончилось тем, что польские власти дали разрешение на проведение эксгумации трупа, в результате чего было установлено, что смерть Дмитрия Викторовича Масальского-Сурина была вызвана параличом сердца, кода он, находясь под воздействием алкоголя, бросился в воду. Однако и после этого медицинского заключения слухи об отравлении «мачехой с востока» не прекращались. Отношения с родственниками покойного мужа, претендовавшими после смерти племянника на безраздельное владение имением, были крайне напряжены, и отстаивать долю, принадлежащую семье Шахматовых, приходилось с большим трудом в непрекращающихся скандалах.

Вернувшись после полугодового отсутствия в ленинградскую квартиру покойного брата, Евгения Александровна почувствовала неприятные перемены, которые выражались в недружелюбии, высокомерии и даже враждебности со стороны Натальи Александровны. Стараясь не обращать внимания на перемены в отношениях невестки, Евгения Александровна сосредоточилась на записях всего, что помнила о жизни покойного брата и продолжила работу над воспоминаниями о нем.

Из членов семьи Шахматовых идею написания воспоминаний горячо поддержала дочь академика Соня. Евгения Александровна работала над воспоминаниями довольно долго и никак не решалась признать свой труд завершенным. Видя такую нерешительность, Соня сама, без ведома Евгении Александровны, списалась с М. В. Сабашниковым и договорилась об издании воспоминаний об отце.

Несмотря на тяжелое экономическое положение издательства, в начале 1929 года первая часть, из запланированных трех[49], «Повесть о брате моем» была издана и сразу же получили высокую оценку специалистов. Так, например, уже в марте в докладе большого знатока книги и книжного дела И. А. Кубасова, прочитанном в Пушкинском Доме, отмечалось: «При всем желании отвести повести Е[вгении] А[лександровны] место в нашей мемуарной литературе, заставляет пока воздержаться от этого. Но если судить только по первому выпуску, то можно утверждать, что это прежде всего художественная Повесть, художественное произведение, которое по его достоинствам, по мастерству автора, можно поставить в ряд с первоклассными произведениями подобного рода. […] Это – большая, играющая живыми красками мозаичная картина, составленная из натуральных, подлинных семейных и бытовых мелочей, порою в отдельности едва заметных. Но все эти самоцветные мелочи так искусно подобраны, что в общем сливаются в красивую гармонию, в сущности, разрозненных клочков давно пронесшегося растаявшего во времени былого, но властью художника превращенное в стройное, красивое и – что важнее всего – теплеющее жизнью. И вот поскольку в нем теплится эта былая жизнь, чувствуется биение пульса, которое явственно ощущается в бесчисленно приведенных документах в виде подлинных писем, поскольку она эта Повесть и летопись-хроника, она – сама документ, надежный материал для биографии Алексея Александровича, весьма ценный для понимания тайны гениальных личностей надежными воспоминаниями, о которых мы вообще не богаты, даже бедны».[50]

Но вдова брата, Наталья Александровна, на этот счет имела совсем другое мнение: она считала, что поскольку Евгения Александровна не принадлежит к профессиональному кругу покойного академика, то она не должна писать воспоминания о нем и тем более не должна писать о его личной жизни, его жене. После выхода первой части воспоминаний обстановка в доме стала совершенно невыносимой, поэтому под предлогом устроить место для летнего отдыха для племянниц в конце сентября 1929 года Евгения Александровна уехала в Гудауту к своей подруге Элле Куцвинской, с которой в юности работала в Бессарабии. Евгения Александровна рассчитывала остаться на Кавказе если и не навсегда, то очень надолго, но через пару недель вернулась в Ленинград, получив письмо от Сони, умолявшей срочно приехать, поскольку ее муж, отпущенный из-под ареста, снова был арестован.

Вскоре после возвращения в Ленинград Евгения Александровна была арестована. Поводом для ареста послужило письмо Олафа Брока к ней, написанное осенью 1923 года и найденное при обыске в бумагах арестованного профессора В. Н. Бенешевича[51]. Письмо вызвало подозрение, что Евгения Александровна воодушевила норвежского профессора к написанию «Диктатуры пролетариата». Но это были только подозрения, а доказательств никаких не было и быть не могло, потому что Олаф Брок был очень осторожным в переписке с коллегами из советской России. Так, например, не встретившись летом 1930 года в Ленинграде с П. Н. Сакулиным, поскольку тот уже уехал в Москву, Брок писал ему: «Не знаю, вернусь ли я еще в Россию, где был теперь в третий раз по архивным делам. Я очень хотел бы поговорить с Вами об иных вопросах, о которых не так удобно писать. Между прочим, о судьбе иных существ, которая мучит как не соответствующая понятию цивилизованного государства».[52] Не трудно догадаться, о ком Брок хотел говорить с коллегой: прибыв в Россию для изучения архивных материалов, Брок узнал об арестах его знакомых, коллег и друзей: В. Н. Бенешевича, М. Д. Приселкова, С. Ф. Ольденбурга и др. В письме П. Н. Сакулину фамилий «иных существ» Брок не называет, как не называл он их в «Диктатуре пролетариата», поскольку понимал, насколько это опасно для людей, оказавшихся в «советском раю».

В «Исповеди» Бонч-Бруевичу Евгения Александровна пишет: «Совесть же у меня была покойна, потому что даю Вам слово, что в сообщеньях норвежской брошюры я нисколько не была виновата, ни единым словом не дала Олафу Ивановичу повода вывести неподобающие и ложные выводы». Но если бы в руки ОГПУ вместо письма Олафа Брока к Евгении Александровне попало хотя бы одно из ее писем к норвежцу, приведенных выше, ее дело приняло бы совсем другой оборот и не закончилось бы несколькими месяцами в ДПЗ.

Отречение Евгении Александровны от Брока ни в коем случае нельзя принимать «за чистую монету» и тем более упрекать ее в «неискренности», поскольку для того, чтобы выжить самой и спасти семью брата необходимо было жертвовать многим, в том числе и своими жизненными принципами.

Как следует из «Исповеди», в 1930 году все зарубежные друзья, в том числе и по инициативе самой Евгении Александровны, прекратили с ней переписку. В архиве Шахматовых в СПФАРАН и РГАЛИ не сохранилось ни одного письма Олафа Брока к Евгении Александровне, хотя в СПФАРАН хранятся его письма к Алексею Александровичу, умершему в 1920 году, т. е. задолго до массовых репрессий славистов. По той же причине, видимо, сохранились его письма к А. А. Кунику, В. И. Ламанскому, Ф. Ф. Фортунатову и др. Не сохранились письма Брока в архивах ряда известных ученых, с которыми он состоял в переписке после выхода его книги в 1923 году (А. М. Селищев, К. Я. Грот, В. Ф. Шишмарев, И. П. Павлов и др.). О том, что переписка была, свидетельствуют письма этих ученых в архиве Брока. Правдоподобно, что письма Брока уничтожались и как нежелательное свидетельство о связи с автором скандального «памфлета», и как улики в связи с иностранцем.

В то время, пока Евгения Александровна находилась под арестом в ДПЗ, Наталья Александровна не только хлопотала о ее освобождении через Е. П. Пешкову[53], но и уничтожила дневники и другие наиболее ценные бумаги Евгении Александровны, объясняя свои действия опасением обыска, которого, впрочем, так и не было. Евгения Александровна перенесла такое обращение со своими бумагами очень тяжело и считала, что невестка не столько боялась обыска, сколько хотела всеми способами помешать завершить воспоминания о брате. Обстановка в доме стала совершенно невыносимой, и Евгения Александровна в очередной раз оказалась перед сложным выбором: нарушить обещание, данное покойному брату, оставить его семью и закончить воспоминания, или продолжать страдать, отказавшись от мысли завершить работу. В таких размышлениях прошел почти год. Единственным выходом из сложившейся ситуации было получение места в Доме для престарелых ученых. Первого марта 1932 года Евгения Александровна отправила свою «Исповедь» Бонч-Бруевичу.

Обращение именно к Бонч-Бруевичу объяснялось тем, что еще до революции академик Шахматов оказывал помощь будущему управляющему делами Совнаркома не только в собственно научных вопросах, но и хранил вместе с И. И. Срезневским документы и нелегальную литературу, переданные в архив Академии при посредничестве Бонч-Бруевича. Поэтому, как следует из «Исповеди», Алексей Александрович за несколько дней до смерти сказал сестре, что при необходимости за помощью она должна обращаться к этому человеку.

В. Д. Бонч-Бруевич, известный партийный и государственный деятель, будучи директором Государственного Литературного музея, в 1930-е годы занимался комплектованием коллекций этого музея: «Подавляющее большинство приобретенных им в это время ценнейших рукописей погибло бы в предвоенные и военные годы, если бы владельцы этих рукописей не решились передать их в государственный музей, нередко уступив лишь страстной настойчивости директора»[54], он «решал вопросы не только комплектования, но и материальной помощи малоимущим писателям и поэтам».[55] Есть и другие мнения по поводу этой деятельности Бонч-Бруевича, но кроме спасенных материальных ценностей, более ценным было спасение и возвращение к жизни людей, оказавшихся в тяжелом положении «бывших»: «Совершенно невольно и бессознательно всё-таки Вы зажигаете огонь в потухшей жизни, то есть даёте смысл и цель».[56]

Благодаря Бонч-Бруевичу, в июне 1932 году Евгения Александровна получила комнату в Доме престарелых ученых на Халтурина[57] и сразу же включилась в работу по сбору материалов для ГЛМ. В первую очередь, она передала в ГЛМ хранившиеся у нее бумаги семьи Шахматовых, ее мужа Масальского-Сурина, свои уцелевшие от уничтожения невесткой дневники, объемную переписку, рукописи научных работ по скандинавским сагам, перевод с французского дневников А. А. Толстой, а также рукописи своих литературных произведений. Сейчас эти документы хранятся в РГАЛИ и СПФАРАН.

Благодаря стараниям Евгении Александровны в ГЛМ было передано и сохранилось до наших дней множество ценных документов, рукописей, предметов искусства, которые без ее активной деятельности бесследно бы исчезли: переписка Лескова, Кони, и др.

Но, как следует из заявления в КСУ[58], главным аргументом для назначения Масальской государственного обеспечения и выделения комнаты в Доме престарелых ученых была необходимость создания условий для завершения работы над воспоминаниями: «Повесть доведена до 1894 г., т. е. до выбора А. А. Шахматова академиком. Осталось, т[аким] о[бразом], воспроизвести наиболее важную и интересную для ученого мира полосу его жизни, для чего в руках Е[вгении] А[лександровны] имеется ценнейший материал. Однако, как раз в настоящее время, для продолжения этой работы, требующей особого внимания и напряжения, она, в силу неблагоприятно сложившихся материальных условий жизни в семье вдовы покойного брата, лишилась минимальных удобств, и этот начатый труд, равно как и другие без содействия КСУ могут остаться незаконченными».[59]

Однако работа над воспоминаниями шла, видимо, не так быстро, как ожидалось. Какое-то время в работе Евгении Александровне помогал досрочно освобожденный по ходатайству Бонч-Бруевича В. Н. Бенешевич: «С В[ладимиром] Н[иколаевичем] мы пересмотрели весь собранный материал о брате. Он был страшно счастлив получить Ваше письмо, в котором Вы мельком упоминаете о его жене, и вообще оживает, приступил к работе, хотя паспорта еще не получил, но ему на словах всё-таки обещали, и все очень к нему приветливо относятся, что его крайне трогает».[60]

Как следует из переписки, от работы над воспоминаниями Евгению Александровну отвлекали проблемы с публикацией её работы об Ингегерде, увлеченность сбором материалов для ГЛМ, забота о семье покойного брата, друзьях и знакомых: «А пока я пытаюсь наладить работу о брате, что пока мне плохо удается из-за бедности материала. В[ладимир] Н[иколаевич] очень уговаривает и подгоняет меня, я – несомненно – и повезу свой воз, но как неважная лошадь, с помощью кнута, “без божества, без вдохновенья”».[61]

Отсутствие «божества и вдохновенья» было вполне закономерно. Несмотря на оптимистический тон писем к Бонч-Бруевичу и постоянное высказывание благодарности советскому правительству за выделенный угол и кусок хлеба, действительность была удручающей: за волной арестов по «академическому делу» последовали аресты по «делу славистов»; близкий друг, помощник и единомышленник В. Н. Бенешевич, освобожденный в 1933 году, в ноябре 1937 года был снова арестован по обвинению в шпионаже и в январе 1938 года расстрелян по приговору особой тройки НКВД. И в этой обстановке, пусть и «без божества, без вдохновенья», Евгения Александровна не прекращала работу над воспоминаниями: она переработала и дополнила текст, подготовленный к изданию в 1929 году, и довела повествование до конца 1919 года.

Надо было обладать сильной волей и мужеством, чтобы продолжать писать, когда шли повальные аресты и когда на издание книги не было ни малейшей надежды. В своих воспоминаниях М. В. Сабашников писал: «Мы выпускали в «Записях Прошлого» воспоминания Масальской о Шахматове. I часть благополучно выпустили, а II и III части были в рукописи разрешены и уже в набранном и сверстанном виде находились в корректуре, когда наш сотрудник, посещавший типографию, сообщил мне, что среди наборщиков он слышал неодобрительные разговоры о книге Масальской. Вскоре затем меня вызвали в Главлит, где мне было объявлено, что Главлит берет назад свое разрешение и запрещает обе части. Как выяснилось, наборщиков соблазнило описание молебна о дожде в голодный 1891 год, и они написали Главлиту письмо с осуждением книги. После такого случая никакие доводы не могли спасти книгу».

Подвергнуть такой же судьбе продолжение воспоминаний о брате для старшей сестры было недопустимо. Поэтому, оставаясь верной своему принципу «прямо – твердо – смело», продолжая переписываться с Бонч-Бруевичем и информировать его о своей работе над воспоминаниями, Евгения Александровна на самом деле создала две версии воспоминаний: воспоминания с 1908 по 1914 год, о чем свидетельствует машинописный, явно не первый, экземпляр плохого качества, хранящийся сейчас в РГАЛИ[62], и семейную хронику, состоящую из очерков, в которой воспоминания начинаются тоже с 1908 года, но доведены до декабря 1919 года.

Если в изданных воспоминаниях, заканчивающихся 1894 годом, события развиваются в одной семье, где на первый план выступает опека и забота старшей сестры над младшим братом, то в хронике, охватывающей 1908-1919 годы, роли меняются, и старшая сестра во всех сложных ситуациях обращается за поддержкой и помощью к младшему брату. Если в воспоминаниях старшая сестра невольно как бы заслоняла собой главного героя, то в хронике, вольно или невольно, ясно показано, что, повзрослев и обзаведясь собственными семьями, они остаются членами большой семьи Шахматовых. И это касается всего: и спасения безнадежного положения влюбленных Евгении Александровны и Виктора Адамовича, когда Алексей Александрович, оставив свою жену на руках с новорожденной дочерью, помчался в Вену устраивать свадьбу сестры, потому что без его помощи и связей это вряд ли было бы возможно; и решения сложных экономических проблем не только советом, но и вкладом собственного капитала; и моральной поддержки брата в сложных лабиринтах академических интриг, и жертвование собственным благополучием ради поддержки семьи брата после его смерти.

С одной стороны, в центре «Истории с географией» находится семья Масальских-Суриных, и события, складывающиеся в истории, развиваются вслед за географией поисков, покупок и продаж имения, но с другой стороны, в каждой главе присутствует Алексей Александрович, его дела, мысли, заботы, настроение, научные идеи. В «Истории с географией» не пропущено и не обойдено вниманием ни одно сколько-нибудь значимое событие ни в его академической жизни, ни в жизни его семьи.

В повествовании постоянно переплетается всё, чем жила большая семья Шахматовых: семейные хлопоты, здоровье детей, душевное состояние, академические дела: «Теперь мы могли радостно ожидать приезда Лели к нам на Рождество. Сонечка выздоровела, и сам он с радостью думал о предстоящем свидании. Его последние письма дышали столь редким у него спокойствием. Ему был приятен приезд Корша. Другого московского профессора В. Ф. Миллера тоже выбрали академиком, и это очень радовало его».

Выдержки из писем Алексея Александровича к сестре передают его переживания в дни, наполненные тревогой и в семье, и в академии, и свидетельствуют о том, насколько важно для него было общение с близкими особенно в трудную минуту: «Третьего мая, сегодня, мы провожаем Тетю и детей. Не оставляй меня теперь своими письмами, так как то, что ты пишешь Тете до меня уже не дойдёт! Седьмого мая у нас совещание славянских академий. Начался приезд делегатов, ждём также Ягича. Надеюсь, что все пройдёт мирно, и Соболевский, которому я охотно предоставил главную роль, не поссорится с приезжими академиками».

Тяжелое время одинокая овдовевшая сестра и брат переживают вместе в Петрограде, отправив остальных членов семьи в менее опасное место. Жизнь семьи Шахматовых, как и многих других, постепенно превращалась в выживание: «Зима была тяжелая и грустная. Мы провели ее в академии вдвоем с братом. Я пропущу и перелистну эту страницу. Пройдя через невероятные трудности, нам удалось добраться до Актарска на Рождество к нашим дорогим родственникам. Но что за печальные новости и какое отчаяние? К середине января 1918 года мы вернулись в академию и опять остались вдвоем настороже в ожидании немцев».

Над семейной хроникой Евгения Александровна работала очень усердно, и именно для нее она использовала первый экземпляр от машинописной рукописи, хранящейся в РГАЛИ. Для того, чтобы воспоминания о брате, переработанные в семейную хронику, не постигла участь Ингегерды, Евгения Александровна нашла способ, минуя официальные советские каналы, переправить эту рукопись в единственно надежное место, в Норвегию, единственному другу покойного брата норвежскому профессору Олафу Броку.

Из скупой архивной записи следует, что Евгения Александровна скончалась в 1940 году[63], место ее захоронения неизвестно. Но сейчас нам известно, что рукопись, отправленная ею в Норвегию, сохранились в Норвежской национальной библиотеке, в архиве профессора Брока среди неописанного материала. Эту рукопись я нашла в августе 2016 года, а через два месяца в Москве нашла автограф Евгении Александровны[64], который служит своего рода эпилогом к рукописи, найденной в Осло.

Рукопись Е. А. Масальской-Суриной хранится в Норвежской национальной библиотеке в Осло, в архиве профессора Олафа Брока среди необработанных материалов, Olaf Broch, Brevs. 337, Ubeh., в архивных папках VI и VII.

В папке VI, в свернутом картоне в виде самодельной папки, находится три части рукописи, четвертая часть, написанная по-французски, находится в конверте, вложенном в папку VII. Вся рукопись напечатана на машинке. Главы сшиты в отдельные тетради, первые одиннадцать тетрадей по корешку проклеены черной лентой.

На конверте, в котором находится четвертая часть, имеется надпись по-норвежски: «Брок. Проф[ессор] Станг думает, что это художественная литература. Предлагает спросить Хьетсо». Правдоподобно, что конверт был подписан при передаче материалов в архив, не позднее июня 1977 года. Упоминаемые Станг (Christian Schweigaard Stang, 1900 – 1977) и Хьетсо (Geir Kjetsaa, 1937 – 2007) – это профессора литературы Университета Осло.

Нумерация глав в этой части не продолжается после предыдущей, а начинается заново. Названия глав иногда напечатаны, иногда написаны карандашом или ручкой или отсутствуют.

В этом конверте, кроме скрепленных вместе 123-х листов формата А4 с текстом четвертой части, вложено три тетрадных листа: один двойной, вынутый из середины тетради, и два одинарных. На одном листе рукой Евгении Александровны написано: «История с географией в 6-ти очерках». Ниже строки заклеены полоской белой бумаги, но на просвет видны три строки: начало первой строки не читается, но читается два слова в конце: «земского начальника», далее, дважды под цифрой два, написано: «2. Общественные работы в Губаревке в 1898-1899; 2. Общественные работы в Бессарабии 1899-1900». Далее, ниже, в столбик, перечислены и пронумерованы очерки: «3. Минск; 4. Щавры; 5. Сарны; 6. Глубокое». На двух других листах под заголовком «Содержание» перечислены главы первых трех очерков, причем нумерация начинается с третьего очерка, т. е. первый очерк «Минск» идет под номером три. Четвертый очерк, «Глубокое», указан только в оглавлении, перечня глав, т. е. содержания, в отличие от первых трех, на вложенных листах, нет.

Как уже было сказано выше, для создания этой рукописи был использован первый машинописный экземпляр, но в него были внесены значительные изменения: главы перенумеровывались, листы менялись местами, названия глав изменялись, о чем свидетельствуют многочисленные наклейки, зачеркивания, изменение нумерации и т. д. Исправления в текст вносились карандашом и чернилами.

Нет сомнения в том, что четвертая часть готовилась для отдельной публикации, она написана по-французски и никак не была «адаптирована» к предыдущим трем частям, но поскольку эта часть указана автором в оглавлении, то она включена в настоящую публикацию. Изучение этой рукописи позволят предположить, что сначала была предпринята попытка продолжить воспоминания по той же схеме, что использовалась раньше, но материала, видимо, было недостаточно, потому что осенью 1894 года Алексей Александрович уже переехал в Петербург, встречи были нечастыми, а письма этого периода, видимо не сохранились, потому что большая часть переписки погибла во время погрома в имении в Гурбаевке. То, что возможно было написать об этом периоде, не опираясь на письма, – это воспоминания о времени, проведенном самой Евгенией Александровной в Губаревке и о ее работе в Бессарабии. Больше материала, видимо, сохранилось за 1908-1914 годы, на основании которого и были написаны воспоминания о брате, охватывающие этот период.

Но если в воспоминаниях о детских и юношеских годах брата первый план часто занимала сестра, то в воспоминаниях о взрослой жизни брата повествование часто переключалось на события в семье сестры. Поэтому, видимо, и было решено воспоминания о брате заменить семейной хроникой в очерках. Когда именно такое решение было принято, сказать трудно, но до какого-то времени работа велась тщательно и последовательно, а потом в какой-то момент, вдруг работа прервалась, все, что было под рукой, включая черновик с перечнем глав, небрежно написанных карандашом на клочке бумаги, было собрано вместе и отправлено в Норвегию: без предисловия, с заклеенным названием первых очерков, с нарушенной из-за этого нумерацией частей в оглавлении и четвертой частью на французском языке, вместо русского. В таком виде рукопись была спасена, сохранилась в архиве в Осло и сейчас позволяет восполнить существенный пробел не только в биографии ярчайшего представителя российской науки, но и его академического окружения, друзей, членов семьи, его родных и близких.

В предлагаемом издании текст публикуется с сохранением авторского стиля и пунктуации. Опечатки, описки, орфографические, грамматические и пунктуационные ошибки исправлены; используемое автором написание месяцев, должностей, чинов, званий, учреждений с прописной буквы исправлено на строчную; спорадически встречающиеся в тексте устаревшие грамматические формы и буквы заменены на современные. Все даты, если нет специальных оговорок, приводятся по старому стилю. В подстрочных примечаниях помещены авторские примечания, пояснения к тексту, а также перевод иностранных слов, библиографические отсылки, комментарии редактора и составителя. Указатель имен и примечания по содержанию вынесены в конец книги.

Считаю своим приятным долгом поблагодарить за помощь в подготовке настоящего издания сотрудников специального читального зала Норвежской национальной библиотеки и, в первую очередь, Нину Корбу (Nina Korbu); сотрудников читального зала РГАЛИ за оказанную помощь; ведущего научного сотрудника НИОР РГБ Татьяну Владимировну Анисимову благодарю за ряд консультаций и сверку фрагментов текста с оригиналом; за помощь в практических вопросах благодарю норвежских коллег Ингвиль Брок (Ingvild Broch), Бьярне Скова (Bjarne Skov) и Хельге Блаккисрюда (Helde Blakkisrud).

T. П. Лённгрен

Университет Тромсё – Норвежский Арктический Университет

Часть I. Минск

Глава 1. Октябрь 1908. Перевод в Минск

Осень… Губаревка пустела. Сперва уехал в Петербург Леля[65], в начале сентября, вскоре затем Наташа, забрав своих «душечек» (как называла Тетя-бабушка своих внучек), забрав гувернантку, бонну и свой штат прислуги; сестра Оленька с приятельницей своей старушкой Ольгой Александровной Лидерт уехала в Петербург позже, в десятых числах октября. И нам с мужем пора было уезжать в Минск на службу: месячный отпуск Вити кончался 14 октября, но мне пришлось отпустить его одного, предстояло дожидаться Тетушку[66], у которой все еще не были закончены ее «душевные дела», связанные с ее школами. Я дожидалась ее, потому что она решила зимовать у нас в Минске, а Оленька обещала к нам приехать не раньше как через месяц. Тетушке было теперь под семьдесят лет и, хотя все еще бодрая духом, она начинала сдавать физически, отпускать ее в далекую и непривычную дорогу не хотелось. Но, кроме того, мне предстояло завершить последний акт нашей земельной ликвидации, а наша последняя купчая на Липяги была назначена на конец октября.

За эти три года, начиная с 1905 года, мы продали всю нашу землю. Хозяйничать становилось все труднее. В Саратовском уезде стоял опять период засух и неурожая. Крестьяне совсем не платили аренды, а банк собирал проценты все так же усердно; пени росли с неимоверной быстротой; приходилось занимать деньги и еще на них платить проценты, чтобы не лишиться последнего достояния на торгах Дворянского банка[67] – так, в последние годы, уходила вся помещичья земля, и не в одной Саратовской губернии! Быстро, на нет, сходила вся дворянская Русь.

С помощью Крестьянского банка[68] все земли переходили крестьянам, усадьбы пустели или продавались с молотка. Особенно успешно работал Крестьянский банк после Гессенских иллюминаций[69] лета 1909 года, когда масса усадеб была разорена, сожжена со всеми постройками и ценным инвентарем: не щадили ни племенной скот, ни заводских коней – им вырезали языки, им выпускали кишки! Фруктовые сады и парки вырубались дотла и то, что бы при мирной ликвидации осталось бы тому же народу, во имя которого все это делалось, было сметено с лица земли.

Были не только сожжены, но взорваны минами каменные дворцы, пущены по ветру ценные библиотеки, картинные галереи, произведения искусства, рукописные памятники прошлого… Невозвратимые потери… Немало в этих разоряемых имениях было погублено школ, яслей, больничек и богаделен. Не жалели выгоняемых из своих родных усадеб разоренных людей, но какой смысл руководил и направлял это варварское истребление, это уничтожение культуры, насажденной десятками поколений? И кто жалел это? Кто принимал разумные меры к тому, чтобы погасить этот страшный пожар, гулявший по России? Ведь, если не знали, то кто же не слыхал о таких светочах культуры, как Зубриловка князей Голицыных в Балашовском уезде на Хопре; Надеждино князей Куракиных в Сердобском уезде, Елань Устиновых; имений Воронцовых-Дашковых; Пады Нарышкиных и целый ряд имений, известных всей России, в других губерниях: князей Кочубеев в Полтавской губернии, Юсуповых в Воронежской губернии, Мусиных-Пушкиных в Черниговской губернии, Орловых-Давыдовых, Гагариных и пр., и пр.! Целые уезды были разгромлены, особенно Волчанский и Верхне-Днепровский.[70] Не пощадили и Погорельцы Перовских, хранилище не барских затей, а таких памятников старины, с которыми тесно связаны воспоминания о выдающихся людях нашей родины (графа Алексея Толстого, Жемчужникова и др.), то, чем гордятся в других государствах и что берегут, как зеницу ока.

Как реагировало «начальство», прокуратура? Были ли приняты предупредительные разумные меры? Пострадала тогда и Тамбовская, и Рязанская губернии, и наши тетушки «из племени Бистром». Богатое Солнцево Ивановых было разгромлено и тетю Любу[71] преданные люди вовремя увезли ночью в карете и отправили с нянюшкой в Москву. Наталья Антоновна, Любощинские, Мацкевы не сдавались, защищали свое достояние, но ненадолго. Кто им пришел на помощь? И гибли так сотни, если не тысячи имений, больших и малых, богатых, дававших заработок сотням окрестных крестьян и рабочим, и бедных, еле прокармливающих своих владельцев.

Много было пережито черных страниц в истории России. На нет сводили ее культуру восточные кочевники, Мамай, Тамерлан. Но самоубийство великого народа в припадке белой горячки являлось таким потрясающим зрелищем, еще не виданным ни в мировой истории, ни в истории революций, что корни этой патологической болезни, вероятно, пришлось бы искать в глубине веков.

Забыть эти картины буйного помешательства нельзя! Можно только, и то не всегда, усилием воли их не вспоминать!

Мы тогда случайно остались в стороне от погромной волны. Население было совершенно покойно, и только газеты да нелепые слухи волновали его: еще не прибыли агитаторы, занятые разореньем богатых имений Катковой (князей Щербатовых) по Волге и Елшанке. Была только в конце октября une fausse alarme[72]: будто орда дикой мордвы, тронувшись значительно севернее нас, лавиной двигалась к нам. Но немцы в колониях (в Скатовке и Ягодной Поляне в сорока верстах от нас) выставили против них до тысячи человек и перегородили им дорогу. Погромщики повернули в Аткарский уезд, где снесли с лица земли тридцать пять имений. Я была в ожидании ребенка, и, хотя это событие ожидалось не раньше Рождества, Леля умолял нас переехать к нему в Академию[73], волнуясь за переживаемые впечатления, которые могли отразиться на ребенке. Но оставить Витю одного в Губаревке в такое тревожное время являлось новой трагедией! Только после тревоги из-за мордовской орды, по настоянию самого Вити, я переехала с Тетей и Оленькой в Саратов, куда постоянно наезжал Витя. Но в Саратове начался бунт, еврейский погром. Кровь… Огонь…

Только наконец прискакавший Столыпин[74][75] положил конец безобразию, успокоил население, приняв энергичные меры, проявляя распорядительность и личную смелость. До тех пор полиция и войска, «защищавшие народ от погромщиков», дружно, вместе с последними выпускали пух из подушек и делали облавы на перепуганных торговок, грабя ларьки и мелкие лавчонки. Не так защищал он свою губернию, когда еще до 1905 года начались болезненные проявления грядущего бедствия! И когда в 1907[76] году Столыпин был назначен Министром Внутренних Дел, задетый этим N. N. желчно съязвил: «Ну, и поздравляю! Допустил он сжечь и разорить всю Саратовскую губернию, также допустит он разорить и всю Россию».

Леля продолжал нас усиленно звать, «ради ребенка» (одного я уже потеряла). В ноябре мы переехали в Петербург. Витя остался один. Боже мой, как ужасно было, проезжая Кирсановским уездом, видеть ночью зарева пожаров в окна по обе стороны вагона!

В Петербурге Тетя с Оленькой устроились в квартире вместе с кузиной Граве[77]. Леля с Наташей перетащили меня к себе, в Академию, окружив меня заботами и вниманием. Но и в Петербурге ноябрь 1905 г. был ужасен! А главное, Всероссийская забастовка железной дороги, почты и телеграфа разъединили меня с Витей, остававшимся на своем посту земского начальника в Губаревке! Это удваивало мою тревогу и терзанья.

Как было пережито это время, один Бог ведает! Вдруг, в начале декабря, Министерство внутренних дел перевело Витю в Минск членом губернского присутствия! Перевод этот был совершенно неожидан и даже нежелателен. Произошел он, вероятно, не без ведома тетушки А. П. Козен, которой вовсе не нравилась должность Вити d’un zemski natchalnik. Она отрицала это, может быть, и позабыв свои беседы с Е. Г.[78] Но факт был налицо. Назначение было пропечатано в Правительственном Вестнике. В. М. Пуришкевич[79] прочел об этом и прислал жену спросить меня, известно ли это мне? Конечно, нет! Я была поражена. Телеграф еще не действовал, но обещали скоро восстановить сообщение.

Разновременно было послано Вите три телеграммы: о назначении его в Минск, о рождении у него сына и о кончине ребенка[80]. Эти три телеграммы были получены Витей одновременно в Сочельник, и с первым поездом он прилетел, огорченный нашей горестной утратой и возмущенный назначением в Минск без его спроса. Он приехал отказываться. После всего пережитого не только за последние месяцы, но и на протяжении всего этого несчастного 1905 года мне было все равно. И я предоставила Вите одному решать этот вопрос. Он бурчал, негодовал, подозревал всех тетенек в мире в кознях против него и решительно упирался с переездом в Минск, ссылаясь на необходимость закончить продовольственную компанию в своем участке.

Тем временем и минская администрация встретила назначение Вити из Петербурга с не меньшим возмущением. Губернатор Курлов[81] протестовал, настаивал на своем кандидате, заместителе начальника Минской губернии Глинке. Министерство не уступало и дважды напоминало Вите о необходимости поторопиться в Минск. Но Витя только в марте «согласился» съездить в Минск, и то условно, посмотреть, что его там ожидает. К счастью, в минском губернском присутствии открылась вторая вакансия, что бывает обычно очень редко. Глинка был удовлетворен, и Курлов примирился. Покорился и Витя, побывав в Минске. Его назначение было очень лестное. Непременный член считался третьим лицом в губернии. В начале апреля мы оба переехали в Минск, заняв два больших номера в лучшей гостинице на Захарьевской – отеле «Гарни» польского помещика Ленского. Мы не пытались даже устраиваться с квартирой, как товарищи Вити по службе Глинка и Щепотьев, мы боялись пускать корни в Минске и хотели быть готовыми в любое время вернуться в Саратов. Друзья Вити в Саратове так уверенно это обещали! Кропотов и Юматов, занимая ту же должность в Саратове, со дня на день ожидали повышения вице-губернатора, и тогда Витя непременно заранее будет предупрежден! И мы непременно тогда вернемся в Саратов! Но прошел год, два и три. Ожидаемой перемены не было, а мы все также ожидали ее в том же отеле «Гарни»!

Но после пятнадцати лет тревожной, тяжелой и ответственной службы земского начальника Витя теперь уж не мог не оценить своего нового положения: сравнительное благосостояние, кабинетные занятия (Витя заведовал судебным отделом губернского присутствия), давно не испытанное спокойствие и безопасность.

В темные осенние ночи просто не верилось, что можно еще жить так покойно, ложиться спать, не опасаясь поджогов, нападений в крепких стенах «Гарни» со швейцаром и полицейскими на Захарьевской. Мы жили впервые для себя и друг для друга без душевного разрывания за окружающее; напротив, мы жили в большом, очень дружном и симпатичном обществе, которое встретило нас очень радушно. Отвыкшие в последние годы от общественной жизни, теперь мы с Витей почти ежедневно бывали приглашены на обеды, вечера и, со своей стороны, несмотря на жизнь в отеле, сумели устраивать в ответ и у себя, хотя и скромно, несколько обедов и вечеров. Казалось, нас прибило к какой-то счастливой пристани, где все за что-то нас полюбили и незаслуженно ласкали. Одно отравляло эту счастливую жизнь: разлука с семьей и Губаревкой. Это постоянно терзало и томило меня! Зимой, когда я знала Губаревку под снегом, а семью мою в Петербурге, я была покойна. Но, как только солнышко светило по-весеннему, поднималась тревога: как справятся с посевом, зацвел ли сад? Что жеребята? Всеми фибрами связанная с хозяйством в Губаревке, я следила шаг за шагом за ним путем переписки с преданной Ольгой Тимофеевной, Гагуриным Васей и др.

Но с моим отъездом в Минск и Леле предстояло позаботиться о Губаревке. Как было взваливать на него столь привычные мне заботы о хозяйстве? Ведь он приезжал отдохнуть на два-три летних месяца с семьей и все-таки усиленно тогда работал над своими научными трудами, забираясь с шести часов утра на вышку бельведера. Где же ему было доглядеть за полевыми работами? Свеча горела бы с двух концов. Поэтому все три лета подряд я спешила из Минска в Губаревку, где Тетя с Оленькой тосковали в разлуке с нами. Витя, отпуская меня, и сам вырывался в Губаревку в отпуск, но все это было нелегко! Одного месяца для хозяйства было мало. Когда же Витя оставался в Минске, он страшно тосковал. Тогда сердце разрывалось и за него. С Лелей была семья, a Витя был один! Езды двое суток, не наездишься. В последнее лето 1908 года я провела в Губаревке четыре месяца. Витя приезжал тогда в Губаревку из Минска два раза, его второй отпуск кончался четырнадцатого октября, но подобные отлучки не были терпимы на службе и уже вызывали ропот сослуживцев.

Леля не мог не принять к сердцу все эти вопросы, которые я не умела решать сама. «Я был бы спокоен за Губаревку, – писал он, – а главное и, конечно, прежде всего, лето не было бы отравлено разлукой».[82] В этом-то и была вся беда. Леля совсем не мог жить без семьи. О том говорили все его письма к родителям в детстве и молодости, а теперь он писал то же Шунечке[83] в их редкие и краткие разлуки. Но теперь, счастливый семьянин, хотя он допускал разлуку с нами и по целым зимам, но летом мы все же должны были собираться в Губаревке. Каждое лето, без исключения, мы проводили все вместе в Губаревке. Не удивительно, что мы с ней так сжились, что другого места летом и представить себе не могли. Да и была же она так хороша с ее дивным дубовым парком, яблоневыми садами и холодными ключами, бившими в глубоком овраге прямо из земли семьюдесятью родниками.

Постройки, воздвигнутые дедушкой, не были дворцами, но были еще крепкие, каменные. Мы любили их, и сады, и парк, занимавший до семидесяти десятин, потому что, кроме красоты природы, в них впервые было пережито все то, чем стоит помянуть жизнь и благодарить за нее! Приютившись в глубокой долине, у подножья лесного кряжа гор, Губаревка и окрестности ее, называемые саратовской Швейцарией, не могли не будить восторга своей красотой. За нами теперь поднимались «душечки», дети Лели, и они уже, эти три девочки, начинали слагать стихи, воспевавшие летнее утро, вечернюю зарю, лунную ночь, впервые поразившие их своей красотой в Губаревке, где они проводили лето всегда с самого раннего детства. А кто бывал в Губаревке и любил ее, тот поневоле узнавал тоску о ней, что немцы называют Heimweh, а французы mal du pays, то, что никакими клещами не вырвешь из сердца человеческого, потому что никакая красота чужих стран не заменит родины, не географически раскинутой на сотни верст родины, а того клочка земли, где красота природы тесно связана с переживаниями детства и юности.

И вот переезд в Минск грозил мне этой болезнью. Долго боролась я с ней, вырываясь летом из Минска, но как быть дальше, как согласовывать службу Вити, когда он более не был земским начальником в Губаревке, с хозяйством и жизнью в Губаревке, неразлучно со своей дорогой семьей? Голос благоразумия говорил мне, что нельзя же службу Вити принести в жертву моим фантазиям, что Витя, хотя и глубоко привязан к нашей семье, но он любит самостоятельность и независимость. Благодаря деликатности Лели и Наташи, у нас не было никаких трений в совместной жизни, но Витю подчас тяготил тот однообразный строгий режим, который держался в Губаревке. Леля с Наташей приезжали летом отдыхать от городской суеты, а Витя был живой, общительный и не знал усталости. Он не был большой любитель деревенской жизни и сельского хозяйства, проводить теперь лето в Губаревке без службы на отдыхе было не в его характере.

Тот же голос благоразумно подсказывал, что Витя все реже и короче будет приезжать в Губаревку «в гости», и поэтому реже и меня отпускать, если я не создам ему независимый, собственный угол. Наличие трех домов в усадьбе позволяло нашим семьям жить, не стесняя друг друга, но так как по семейному разделу Губаревка была присуждена Леле, то считать себя хозяином в усадьбе, распоряжаться в ней Витя, конечно, не мог. Мы с сестрой рассчитывали зимой получить ссуду за проданные Липяги, и мне уже приходило в голову купить какую-нибудь усадьбу, только усадьбу поблизости от Губаревки. Мы пробовали поговорить с ближайшими соседями Розенберг в Вязовке, Минхи в Полчаниновке, даже с Трироговыми в Аряши. Но никто не хотел расставаться со своими усадьбами. Впрочем, все это лишь trompe-faim[84], утешала я себя, ничто не заменит мне Губаревки!

И когда в эту долгую теплую осень я особенно хлопотала о разбивке молодого фруктового сада за домом Лели, на бывшем гумнище, о взмете плугом под весенний посев луговых трав, о ремонте конюшни для дома выращенных жеребят, я особенно чувствовала тоску из-за разлуки со всем этим. Мы с сестрой, понимавшей меня, стали фантазировать: почему бы Леле не согласиться получить двенадцать-пятнадцать тысяч из ожидаемой Липяговской ссуды за право считать Губаревку нашей? Ведь это ни на йоту не изменит их дачной жизни, то есть отдыха на лоне природы? У них с Наташей три дочки. Могут появиться три зятя. Ну как они разделят Губаревку? Неужто разделят на кусочки? Не лучше ли ему будет выделять их деньгами? И тогда эти двенадцать-пятнадцать тысяч, в придачу к его капиталу, не испортят дела, а Губаревка останется неделимой и достанется той из них, кого мы с сестрой сочтем наиболее способной любить и холить Губаревку, если и у нас с Витей не будет ребенка в меня, а не в Витю, который всегда предпочел бы выдел деньгами. Но Губаревка должна быть неделимой и неотчуждаемой, как маленький майорат, имение семьи, а не отдельного члена семьи. Леля, получив этот фантастический проект, взволновался. Нет, Губаревка была и ему дорога! Он не хочет к ней относиться, как дачник. Но он был бы счастлив, если бы мы с Оленькой считали себя совладельцами в Губаревке или же взяли ее в долгосрочную аренду. Об этом уже было много разговоров летом. Губаревский климат мало располагал к арендаторской деятельности, а совладенье не решало вопроса. «Не понимает Леля своей пользы, так же, как и я, своего убытка», – говорили мы с сестрой. Отдавая более половины своей ссуды, я лишалась добровольно капитала, который сможет нас с Витей поддержать на жизненном пути… за призрачное право, так как служба Вити все же не позволит мне жить безвыездно в Губаревке, а превратить Витю в фермера немыслимо.

«Я предлагаю такой порядок, – писал Леля, не внимая моим словам, – при котором мы все будем чувствовать себя в Губаревке, как у себя, как, впрочем, мы чувствовали бы себя в чужом имении, при чужом правлении. Для этого я и хочу сделать вас совладельцами Губаревки, а тебе вручить ведение нашего общего дела. Мое предложение ничуть не меняет против того, что было раньше, когда ты хозяйничала в Губаревке. Напротив, оно точнее определяет сложившиеся отношения. Кто помешает тебе работать и заводить что-нибудь в общем нашем имении? Всячески желал бы сохранить тебя для общего нашего дела и удержать тебя от покупки другого имения. Ты, кажется, упускаешь из внимания твои прошлые страданья от безденежья и готова зарыть все деньги опять в землю. Я готов для отвращенья этого поступиться и своими интересами. Но обсудим это дело всесторонне при свидании, а пока оставим вопрос совсем открытым».[85]

Я очень жалела, что подняла этот вопрос с Лелей, да еще путем переписки. Лелю взволновала не так моя просьба, которую он рассчитывал удовлетворить «совладением», а то, будто я огорчусь, получив отказ в ней, будто я рассержусь. Но я нисколько этому не огорчалась, чувствуя несостоятельность этого проекта. Витя одобрял его, потому что не терял надежду скоро-скоро получить перевод в Саратов, и даже не входил в рассужденья об условиях этого приобретения. Оленька горячо настаивала, потому что ей мерещились будущие зятья Лели, которые будто заставят ее на старость лет (она была уверена, что переживет всех нас), «скитаться», покинуть Губаревку, проводить лето по городам. Тетя мечтала о только том, чтобы скорее, вырвав нас из Минска, вернуть в Губаревку. Но мне было достаточно слов Лели, что он любит Губаревку, что он считает ее достоянием своих детей, что его огорчило бы отказаться от нее, чтобы отбить у меня желание фантазировать в этом направлении. «Нами с тобой руководит не эгоизм, а лишь любовь к Губаревке и к нашим семьям, – писала я ему в ответ, – поэтому все образуется к лучшему, и ради Бога, не думай, что я сержусь! Как могу я сердиться на тебя за то, что ты любишь Губаревку так же, как и я. Напротив, счастлива этому и надеюсь, что ты сумеешь в твоих дочках зародить такие же чувства к ней. А пока мы с Витей все еще связаны его службой, а мое дело – и о нем заботиться, о его вкусах, он у меня не любитель сельского хозяйства».

Глава 2. Ноябрь 1908. Ликвидация земли

Кроме отравы из-за разлуки с Губаревкой и своими, кроме заботы о посеве, покосах, жеребятах и пр., меня связывали с Губаревкой наши денежные дела, давно ставшие моей задачей, те аренды за сдаваемые земельные участки, на которые мы жили. Сбор этих денег, уплата процентов, повинностей было дело сложное и пренеприятное, а поручить его было некому. Конечно, Гагурин, наше доверенное лицо из крестьян Губаревки (судья, писарь и т. д.), очень помогал мне в этих делах, но, во-первых, он сам был очень занят своей общественной службой, а во-вторых, все же надо было вести отчетность, общее руководство. А так как эти сборы начинались поздней осенью, когда и Леля уезжал в Академию, а сборы эти были очень сложные, потому что тормозились неурожаями (в Саратовском уезде опять настал период засух), то положение становилось довольно серьезным.

Еще летом 1906 года на семейном совете мы решили, что так продолжать нельзя, и первой нашей заботой, ввиду полной невозможности мне сидеть в Губаревке до глубокой осени, было приступить к продаже этих земельных участков. Общими усилиями мы с Лелей в августе того, 1906, года наладили продажу земли в Губаревке через Крестьянский банк своим же крестьянам по сто рублей за десятину. Это было очень дешево, потому что в том числе была двадцать одна десятина поливной земли под огородами, спасавшими в самые засушливые годы, участок леса и шестьдесят десятин усадебной земли, на которой стояла деревня с садами и выпасом.

В марте я приезжала из Минска выписать купчую. Леля оставлял себе только усадьбу со старым парком (и двадцать десятин пашни в нем) и лесной участок, всего сто двадцать восемь десятин. Получив через полтора года ссуду Крестьянского банка в двадцать четыре тысячи за двести сорок три десятины, Леля все же теперь мог спать спокойно, так как без всяких хлопот и тревог получал свои шесть процентов[86] – то, чего земля никогда ему и не давала в последние годы. Затем шел черед Новополья, земельного участка Тетушки в семи верстах от нас. Он был запродан нами летом 1907 года, и купчая на двести семьдесят восемь десятин по девяносто рублей была написана в мае 1908 года. Из полученной ссуды в двадцать пять тысяч было вычтено около девяти тысяч долга Дворянскому банку, и Тетя получила от Крестьянского банка 6 % обязательство 16 550 рублей. За ней оставался еще лесной участок в двести десятин, с которым я лично хлопотала, разбивая с землемером на мелкие участки и продавая их крестьянам за наличные исподволь и в рассрочку. Вырученные деньги шли на покрытие процентов, пени и повинностей, которые росли с каждым годом и насчитывались на земельном участке Тети, тоже мало приносившем.

Все эти дела были очень сложны, требовали массу хлопот, с Новопольем в особенности, так как банк всячески старался урезать ссуду под предлогом, что земля эта терпит от засухи, потому что находится в какой-то зоне «воздушного водораздела». Приходилось ездить в Петербург, и не раз, хлопотать в банке, доказывать, что эта зона не мешает земле очень хорошо родить хлеб, когда перепадают дожди, а не выпадают они по всему уезду, а не только в этой зоне. В сентябре того же 1907 года запродали мы и Липяги, земельный участок в соседнем Пензенском уезде, по семейному разделу присужденный нам с сестрой. Хлопот с ним было еще больше. Летом ездил дважды Витя, осенью ездил Леля, разделявший все наши труды по ликвидации земли, ездила и я два раза. Гагурин ездил несколько раз: то опоздал землемер, то не доехал оценщик, то крестьяне раздумали, то поссорились. Особенно тормозил дело крестьянин Нагорнов с братьями, не желавший покупать землю с обществом, а отдельно, на хутора: его межа не нравилась обществу, ему не нравилась отведенная ими грань. Мало того, обманом он еще прирезал себе пять десятин земли у общества. Опять вызов землемера, проверка и т. д. без конца! Наконец Крестьянский банк назначил к выдаче ссуду в пятьдесят две тысячи шестьсот. Но так как земля, участок отличного чернозема, совсем не знавшего засухи и неурожая, была куплена у нас крестьянами по сто восемнадцать рублей, то крестьяне внесли верхи до купчей, а Нагорновы рассрочили свои платежи на два года. Купчая была теперь назначена в Пензе, и мы с Тетей двадцать четвертого октября 1908 года, закончив «миллион делишек» в Губаревке наконец двинулись в Саратов с расчетом двадцать седьмого октября быть в Пензе, где нас ожидали к этому дню Нагорнов и липяговские крестьяне.

Не желая стеснять родных, в Пензе мы остановились в гостинице. Но как только я показалась в банке, меня увидел Кандыба[87], а Гриша Олсуфьев[88] оказался делопроизводителем Крестьянского банка. Кандыба, как он выразился, «обезумел от радости», узнав, что со мной приехала Тетя и немедля перетащил нас к себе, где Лиза с дочерьми встретили нас не менее радушно. Кандыба вызвался помочь мне во всех моих хлопотах в банке, казначействе, у нотариуса. Но все было отлично подготовлено заранее Гагуриными. Поэтому купчая была написана без всякого замедления.

Слушая трогательные разговоры на прощание с липяговцами, жалевшими, что с этой продажей земли у них порвутся связи[89] с нами, Кандыба вызвался заботиться о них, хлопотать о школе, о травосеянии. У него были связи в губернии, и он положительно изнывал от безделия, расставшись незадолго перед этим со своим Крутцом.

Я дала ему доверенность, чтобы закончить дело с Нагорновьм, и мы расстались с Пензой с самыми лучшими пожеланиями друг к другу.

Крестьяне были очень довольны. Мало того, что они благодарили без конца, они еще послали нам вслед письменную благодарность с подписями всего общества и печатями – за себя и за «мнучат», которые, теперь не станут считаться безземельными. Отдельно тогда было еще приложено письмо на имя нашего покойного отца с удивительным адресом «на небо». В нем крестьяне вспоминали, как они, или, вернее, отцы их когда-то неохотно во время эмансипации шли на полный надел. Все окружные селенья предпочли тогда получать по одной десятине, дарственной на душу, и теперь бедствуют без земли, шатаясь в батраках, тогда как они, по настоянию отца вопреки даже их желанию, вышли на полный надел[90] и были теперь все «хозяевами» с хлебом и скотом: их кони славились во всей округе. А теперь они могли прикупить себе ещё и наш участок.

Таким образом, по купчей двадцать девятого октября 1908 года липяговские крестьяне купили четыреста восемьдесят восемь десятин за пятьдесят семь тысяч шестьсот и Нагорнов купил пятьдесят две десятины за шесть тысяч.[91] Дворянский банк удерживал четырнадцать тысяч, да за проценты и повинности, также и за частные долги на покрытие процентов в 1905-1906 годах и другие расходы отходило еще около девяти тысяч, и нам с сестрой очищалось по двадцать две тысячи на каждую. Всего же нами было продано за эти два года тысячу сто тридцать десятин на сумму в сто двадцать тысяч, от которой нам осталось всего восемьдесят четыре тысячи. Мы выбывали из земельного класса и становились «рантье», которые, не тревожась и не болея душой, спокойно режут себе купоны.

С большим нетерпением ожидал нас Витя в Минске. Он задержал еще два больших номера, смежных с нашими номерами в отеле «Гарни», так что мы занимали всю половину третьего этажа с двумя балконами и окнами на Захарьевскую. На том же этаже на другой половине также постоянно занимали два номера Урванцевы, врачебный инспектор с женой, волею судеб ставшие нашими ближайшими друзьями, отчасти благодаря ежедневным свиданиям.

Наши восточные ковры, индейские скатерти, подушки, драпировки придавали нашим комнатам необыкновенно красивый вид, особенно же украшала их масса фотографий, портретов и «галерея предков» в золоченых рамах, до потолка закрывавшая стены. Часть этих портретов была нам оставлена Вячеславом[92], когда он покинул свою службу в Иркутском полку в Борисове и уехал искать счастья в Петербург.

Но увы! Всё: хлопоты и волненья с купчей, беспрестанные поездки, а в Минске распаковка и раскладка вещей кончились тем, что десятого ноября мне пришлось в третий раз отказаться от счастья быть матерью. Как дорого тогда мне было присутствие Тетушки, как умела она своей лаской и вниманием ободрить и утешить! Все ей нравилось у нас в «Гарни», до прислуги и кухни включительно. Чрезвычайно приветливая, общительная, несмотря на свою сдержанность и своего рода строгость, она по обыкновению вызывала к себе общую симпатию наших друзей. Не так отнеслась к Минску сестра Оленька, приехавшая к нам из Петербурга в середине ноября. Зимовать в Минске вовсе не радовало ее; ей казалось, что она покидает Петербург навсегда, а она так обожала этот город! Ее огорчала разлука с Лидерт, учившей ее рисованию по фарфору, с Гаусман, дававшей ей уроки пения, с духовными друзьями, институтскими подругами и пр. и пр.

Меня сначала тревожило это недовольство, эта жертва со стороны сестры. Но вскоре Витя познакомил ее с художником Суковкиным, и она со свойственным ей увлечением принялась рисовать с натуры. А затем оказалось, что Урванцева такая веселая и забавная, Родзевич[93] симпатичная и музыкальная, Сорнева[94], ее бывшая товарка по Екатерининскому институту, любезная и гостеприимная, словом, и в Минске можно иметь друзей и встретить приятное общество.

Как ни грустила я, покидая осенью Губаревку, но в Минск я уезжала все-таки с большим удовольствием! Как-то особенно легко и приятно складывалась там для нас жизнь. Единственным облачком все-таки являлся Глинка. Этот товарищ Вити по службе не мог забыть, что Витя был назначен ему на голову, и он чуть не лишился столь давно ожидаемой им вакансии непременного члена. Впрочем, сначала и с ним все шло ладно. У него была очень милая жена, с которой у меня завязалась дружба, но затем все-таки пробежала между нами кошка, и Глинка стал в скрытой оппозиции к Вите.

К несчастию, и в Минской губернии настал неурожай, вызванный жарой и засухой, явлением исключительно редким в этом крае. Пришлось впервые организовать продовольственную компанию. Новый губернатор Эрдели[95], сменивший Курлова, поручил ведение этой компании Вите, который проводил ее уже в Саратовском и Аккерманском уездах. Витя принялся за дело со свойственным ему жаром и увлечением. Вызвал из Губаревки Гагурина, как опытного и добросовестного человека, сам ездил с ним на юг, в Полтавскую губернию закупать хлеб, опасаясь обмана и недосмотра. В результате продовольственная кампания, занявшая всю зиму 1907-1908 года, прошла блестяще, вызывая общее одобрение. Выданный крестьянам хлеб был признан лучшим и самым недорогим в сравнении с другими губерниями. Это обратило внимание в Петербурге Гербеля[96], и Витя был представлен к Владимиру. Все это, конечно, не способствовало симпатии Глинки, и незаметно образовалась трещина в дружеском кружке, в котором нам было так хорошо в Минске.

Хотя общие симпатии, сознаюсь, были пока на нашей стороне, но появилось какое-то, сначала очень небольшое, чуть заметное осиное гнездо, которое приютилось в женской половине семьи Эрдели. Несмотря на отличное отношение самого Якова Егоровича к Вите, осиное гнездо всегда было готово если не жалить, то по крайней мере близко не подпускать нас, да и много других, к чрезвычайно добродушной его жене Вере Петровне, влияя на их дочерей, уже взрослых барышень. На беду еще вице-губернатор Чернцов был сменен Шидловским[97]. Осиное гнездо, не благоволившее к Чернцовым (жена его Ольга Александровна Задонская была красивая и умная женщина), уже совсем ополчилась на Шидловских.

Осы – существа женского рода, и в осином гнезде, кажется, не было мужчин… кроме Глинки.

Шидловские были очень гостеприимны, жили открыто и вскоре приобрели общую симпатию и друзей. В числе последних были и мы. Особенно мила была маленькая, грациозная, изящная, с глазами лани, жена вице [губернатора], Наталья Петровна. Тата́, как звали ее обычно все, полу-итальянка, графиня де Корветто, чуть ли не в пятнадцать лет, со скамейки Екатерининского института, вышла она за красивого пажа, чиновника особых поручений при киевском генерал-губернаторе, Константина Михайловича Шидловского, и теперь едва в тридцать лет у нее было уже трое немаленьких детей. Живая, любезная, увлекающаяся, Тата́ произвела сначала на всех чарующее впечатление, но затем в ней нашли минус: чрезмерное увлечение благотворительной деятельностью. Она никого не оставляла в покое, приглашала всех дам общества к себе работать на детей приютов, «отрывая от их семейных обязанностей». И все это являлось как бы в пику более уравновешенным дамам патронессам. Став председательницей Второго Благотворительного Общества, Тата́ буквально подняла всех на ноги, чтобы создать новый приют для сирот, устраивала базары, вечера аллегри, от которых никто не мог отказываться, и вечера ее, надо сказать, пользовались большим успехом. Понятно, что дамы патронессы (Эрдели или Долгово-Сабурова, жена Губернского Предводителя), не могли быть очень довольными. И тогда осиное гнездо стало раздуваться и жужжать уже основательнее. Сначала до нас не долетало это жужжание, но прошлой весной, на свою беду, мы выиграли в лотерее, устроенной семьей уезжавших в Сибирь Мигай, пару пони. Поместить их в «Гарни» было негде, продать было жаль, и я отдала их в распоряжение приюта Тата́. То-то поднялось ворчание по этому поводу! Этим как бы было подчеркнуто мое расположение к Тата́. Супруги Урванцевы занимали самое трудное положение: дружили с нами и нашими друзьями и считали необходимым сохранять свое положение ближе к солнцу, не взирая на осиное жужжание. На эту тему у Надежды Николаевны Урванцевой постоянно поднимались споры с Витей, и она умела доводить его до белого каления, он не признавал никаких компромиссов.

Еще в Москве, по дороге из Пензы, я получила за раз три письма его по этому поводу. «Представь себе, Шидловская хочет, во что бы то ни стало, тебя запрячь в своем Обществе! Урванцева оскорбительно заметила, что тебе волей-неволей придется идти за ней… ради службы мужа». Конечно, я узнавала милую Надежду Николаевну, которая знала, как вскипятить Витю. Он, как и требовалось, вскипел бурным ключом и объявил Урванцевой, что именно из-за этого я и откажусь совсем от Второго Благотворительного Общества «хотя бы все вице и губернаторши ополчились на тебя. Урванцева еще добавила, что Шидловская тебя не пустит за границу, заставит тебя выгнать поляков и насадить русских детей в ее приюте. Все это меня так взволновало, что сердце бьется. Главное, я не уверен в тебе: вдруг ты по бесхарактерности согласишься. Я тогда с ума сойду! У меня мысли путаются и руки дрожат от мысли, что ты подчинишься ей и не оставишь ее Обществ».

Не могу сказать, чтобы, получив эти письма в Москве, я очень обрадовалась результату интриги милой Надежды Николаевны! «Ради моего спокойствия и мира в нашей семье, – писал Витя в последнем письме, – прошу тебя, дорогая моя, откажись под благовидным предлогом от членства в этом обществе. Шидловская рассчитывает главным образом на тебя, чтобы ездить по знакомым, выклянчивать пожертвования на ее приют. Как это унизительно, как это возмутительно! Прими лучше энергичное участие в Археологическом Обществе. У меня руки дрожат, и я писать не могу, так меня возмущает распоряжение тобой со стороны этих благотворительных дам». И хотя «эти благотворительные дамы» распоряжались мной только в фантазии Урванцевой, но Витя успокоился только тогда, когда, отправившись к Шидловским, лично разъяснил Тата́, что впредь я буду участвовать в делах ее приюта платонически, т. е. деньгами и советами, но не «физически», и отказываюсь быть членом правления, потому что ты всецело можешь участвовать лишь в Археологическом Обществе и у себя дома, пояснил он ей. Тата сперва возмутилась, но потом объяснила все это случившееся моим нездоровьем и вскоре успокоилась, зная, что я никоим образом не откажусь от приюта, из-за которого мы с ней столько хлопотали в прошлом году.

Глава 3. Декабрь 1908. Минское церковное историко-археологическое общество

Но что же это было за общество, только в котором разрешалось Витей участвовать?

Помнится, еще весной, я как-то писала брату, что не «успеваю за жизнью». «И визиты, званые вечера, обеды, а сверх того масса общественных обязательств, заседаний и пр. Кроме Второго Благотворительного Общества и приюта и Тата́, архиерей зовет меня в Красный Крест, врачебным инспектором во вновь учреждаемое «гигиеническое общество». Вчера меня выбрали в попечительство Домов трудолюбия. Состою членом покровительства животных и Археологического Общества[98]. А по утрам перевожу на французский язык один реферат, который знакомый техник Опоков готовит к конгрессу гидрологов пятнадцатого мая. Гонорар пойдет в пользу нашего приюта».[99] На это письмо Леля мне тогда ответил: «Очень жалею тебя, что ты взялась за перевод специальной работы на французский язык. Вещь очень трудная и ответственная. Береги свои силы и не разбрасывайся. Получится в результате полное неудовлетворение. Сужу по себе, а силы наши в общем одинаковые. Лучше всячески сокращать свою деятельность, чтобы делать ее производительнее. Если бы ты сосредоточилась на Археологическом Обществе, было бы, думаю, целесообразнее и вышел бы действительно толк».[100] Я всегда считала брата неизмеримо выше себя по мудрости житейской (ученые достижения мало меня трогали), и я послушала его совета. Работу Опокова пришлось, конечно, закончить. Она, действительно, была очень специальна (о речных системах) и нестерпимо скучна.

Но, хотя от приюта Татá я не могла отказаться никоим образом, я смогла, числясь членом других обществ, ограничиваться одними пятирублевками и внимательнее отнестись к Археологическому Обществу, как мне рекомендовала Леля, а теперь и Витя, по-видимому, как панацею от всех зол. Это общество не привлекало внимания дам патронесс: там, кстати, ни одной из них и не было. Оно скромно, по инициативе епископа Михаила, работало под сенью архиерейского дома, занимая в нем две комнаты и два сухих подвала. Средства были очень ограниченные, зато любви к делу премного. Председателем общества был скромный старичок Былов – директор народных училищ. Далее главными действующими лицами были Панов, инспектор духовной семинарии, Смородский – преподаватель малой гимназии, Скрынченко[101] – редактор епархиального ведомства, А. К. Снитко – помещик. Комитет существовал фактически уже с весны 1907 года, но устав его был утвержден Синодом в октябре и официальное открытие его было тринадцатого февраля 1908 года, в день трехсотлетия со дня кончины князя Константина Константиновича Острожского[102], ставшего патроном этого общества. Членами общества были разбросанные по губернии священники, учителя и любители старины.

Следы этой старины, хоть и слабые, стертые польской культурой, бережно и упорно собирались ими, чтобы доказать, что этот край – исконно русский и православный, не «забранный» у поляков, как утверждали последние. Из дальних и глухих церквей стали присылать в музей старинную и церковную утварь, иконы, рукописные Евангелия. Попадались интересные вещи, старинные облачения, соломенные двери, соломенные венчальные венцы из древних бедных церквей Полесья, старообрядческие кресты, слуцкие пояса, деревянные ангелы из униатских церквей, бронзовые изображения языческого божества, бронзовые кольца и монеты из раскопок, даже окаменелости, а также старые книги и рукописи. Конечно, последние более всего заинтересовали Лелю, который очень обрадовался, узнав о создании такого музея, причем он все справлялся, не будет ли у нас печатного органа? Тогда бы я мог дать свою статейку об одной Туровской церкви, писал он[103]. Таким печатным органом явилась «Минская старина», изданная позже, уже в 1909 году.

Еще в начале 1907 года мы случайно узнали о смерти известного коллекционера Г. Х. Татура[104], «ограбившего», как говорится, все церкви Минской и Могилевской губерний. Витя, разделявший мою страсть к старине и тоже член Археологического Общества, тогда немедля разыскал домик Татура, где-то на выезде за рекой Свислочь, и мы поехали к его вдове – бездетной, полуграмотной и придурковатой женщине. Покойный оставил ей весь свой музей, в котором, конечно, она ровно ничего не понимала. Со слезами умоляла она нас «просить государя купить у нее эти оставленные ей мужем вещи», причем, в глазах ее, этот муж был очень неосновательный человек, совсем не умевший деньгу зашибать! Но покойный путем мены именно умел ее зашибать, потому что четыре низкие комнаты ее деревянного домика были сплошь завалены такими ценностями, которые, конечно, не могли быть им выкрадены. Чего тут только не было! Начиная с полного рыцарского вооружения с гербом князя Радзивилла, ценных картин, громадного количества книг и рукописей, церковной утвари, антиминцев, крестов, древних икон и Евангелия и кончая коллекциями монет, минералов, египетских ценностей, амулетов, драгоценных камней, колец и пр., пр., все это было навалено одно на другое и покрыто густым слоем пыли и паутины. У знатока-антиквара глаза бы разбежались!

Мы с Витей, не медля, переписали названья нескольких рукописей и послали их Леле, умоляя приехать его самого. В ответ, через день, Леля телеграфировал, что Академия Наук командирует ученого, хранителя рукописей Срезневского, а еще через день Срезневский[105][106] спешно прибыл в Минск. Он познакомился с рукописями, взял под расписку некоторые из них, которые он считал нужными представить Академии для того, чтобы выхлопотать сумму денег для их приобретенья.

Действительно, Академия сочла их интересными, важными. Был поднят вопрос, как раздобыть десять тысяч, чтобы приобрести всю коллекцию, которую вдова отдавала с большой охотой. Волновался Леля, боясь потерять случай приобрести для Академии все эти ценности. Волновались и мы с Витей, и особенно душа Археологического Общества Андрей Снитко, местный белорусский помещик, с которым мы очень тогда сошлись. В Академии дело как будто и налаживалось, но что-то затягивалось. Выхлопотать такое крупное ассигнование было нелегко. Опасаясь, что ценная коллекция, оставшись без призора, разойдется по рукам скупщиков (Академия была намерена взять лишь книжный рукописный запас), Скрынченко известил известных любителей и знатоков: графиню Уварову[107], Забелина[108], Щукина[109], князя Щербатова[110]. Но графиня Уварова была в отсутствии, Щукин и Забелин тяжело больны, Щербатов заглазно предполагал дать восемь тысяч за все.

Тем временем приехал к вдове Татур меценат граф Тышкевич[111], взглянул на эти четыре комнаты и, не торгуясь, выложил ей наличными двадцать тысяч. Все было немедленно запаковано и отправлено в его резиденцию «Червонный Двор»[112]. Снитко и Скрынченко чуть не плакали, а Леля не успел еще даже выяснить решение Академии, когда нам пришлось известить его о необходимости вернуть рукописи, закупленные Тышкевичем.

Хотя мы были членами общества, которое фанатически собирало все следы русско-славянской культуры и было одушевлено довольно острым антагонизмом с польской культурой и «польским засильем», мы с Витей не могли проникнуться их шовинизмом! Эти чувства совершенно чужды восточным губерниям, где борьба национальностей отсутствует и в особенности не разжигается. Там почти сплошь одно русское племя, а инородец является даже приятным исключением. С немецкими колониями, хотя и обставленными гораздо лучше нас, антагонизма не было совсем, хотя они держали себя отчаянно особняком, а с мордвой, татарами, чувашами к чему же тягаться?

Нельзя было не дать справедливой оценки не польскому народу, мало отличающемуся от нашего, но польской интеллигенции, в которой чувства патриотизма и национальности не разбавлены безразличием, космополитизмом, нигилизмом! Они любят свою родину и гордятся ею, гордятся и деятелями ее. Для них не безразличны, не вызывают критики и насмешки имена князей Островских, Огинских, Сапег, Сангушко, Вишневецких, Друцких, в особенности самых популярных из них Радзивилл. Имена князей: Радзивилл Черный[113], Радзивилл Сиротко, Радзивилл Пане-Коханский[114], произносимые с восторгом и уважением, слышатся в любой польской речи, когда поляки перебирают прошлое и настоящее своей родины. Несвиж, Лахва, Клецк, Мир, Олыка и сотни других местечек и селений, владения князей Радзивилл (частью отошедших по женской линии к Гогенлое, Витгенштейнам и конфискованных) известны всему краю.

Из современников еще существовал князь Радзивилл на русской службе, принимавший участие в Японской войне. Раза два он заезжал к нам по поводу каких-то раскопок и орудий каменного века, которые он хотел пожертвовать в Эрмитаж. Старшая линия Радзивилл живет за границей, вдова с малолетними сыновьями, и только изредка наезжает в свой замок в Несвиже близ Немана, дивный исторический замок! Было еще немало замков и менее видных палаццо с остатками былого великолепия, владельцы которых бережно хранили памятники былой культуры и собранные ценные библиотеки, картинные галереи. Щарсы Хрептовичей, Логойск Тышкевичей, Мышь Ходкевичей[115], Погост Друцких-Любецких, Березино Потоцких и многие другие – настоящие музеи. Поречье Скирмунта с образцовым хозяйством[116] не вызывают своим богатством зависти, а будят национальную гордость той части интеллигенции, которая у нас считает своим долгом становиться в оппозицию и бежать с красным флагом впереди пьяных погромщиков.

Но я опять возвращаюсь к погромам! Да, забыть их нельзя, но не вспоминать их можно усилием воли. Нам мало приходилось тогда встречаться с польским Обществом, которое только раз в год перед Рождеством съезжалось в Минске на свои блестящие благотворительные базары и балы. Обыкновенно же Общество круглый год проводило за хозяйством в своих имениях. Мы не знали польского языка, не читали польских исторических книг, но самое поверхностное знакомство с историей этого края, на месте, представляло в ином свете и раздел Польши, и польские мятежи, и Муравьева[117], и ссылки.

Давно, мне не было отроду года, когда отец наш[118], прокурор в Воронеже, поднял бурю негодования в обществе и навлек на себя гнев администрации тем, что возмутился, узнав, что из Киева гонят в Сибирь партию польских студентов в кандалах. Без разговора он велел с них снять эти кандалы и горячим заступничеством в Министерстве настоял на прекращении подобной жестокости. Как понимала я его теперь, вспоминая этот поступок![119] Студенты эти не губили свою родину, а защищали ее, не могли мириться с ее утратой!

В Археологическом Обществе один Снитко понимал нас, но мы и не входили ни в какие препирательства с остальными его членами. Все это были, вероятно, прекрасные люди, горячо преданные своему делу. Они, конечно, были правы, когда отыскивали под слоями былой пышной культуры Польши свои исконные земли. Ведь то были православные русские княжества, земли князя Владимира и его потомства, бывшие за ними задолго до владения католической Польши. Нельзя было требовать от них равнодушия к заветам своего патрона князя К. К. Острожского, киевского воеводы, сына знаменитого гетмана литовского Константина Ивановича! Героический дух защитника русского народа и православия против воинственного католицизма и полонизма, широкие стремления бороться с ними путем просвещения народа, школы, типографии, первое издание (1581) и перевод Библии и богослужебных книг по греческим подлинникам (70 толковников), а не только несметные богатства (в его владении было двадцать пять городов, шестьсот церквей, девяносто монастырей) окружили славой имя этого последнего представителя доблести и духовной силы, названного в грамоте Стефана Батория[120] «Верховным Хранителем и защитником церкви православной, веры „старожитной“». В свои восемьдесят два года этот друг Андрея Курбского[121] все также пользовался популярностью и общим уважением, то, чем уже не пользовались его дети[122].

Были правы члены нашего общества, утверждая, что русская культура X–XII веков в Киевской Руси достигала высокой степени развития, нисколько не ниже западноевропейской, пока волны татарских полчищ и восточных кочевников не смели ее с лица земли. России тогда приходилось выдерживать натиск и первые удары варваров, высылаемых Азией на Европу и, грудью защищая Запад, сама превращалась в пожарища, развалины и пустыни. А когда после двухсот лет рабства и разорения Россия справилась со своей бедой, по выражению одного старинного историка, она стала как бы «новой землей после вторичного потопа»: города, крепости и замки были сожжены дотла, даже старинные названия их исчезли, от Холмгарда, Тунугарда, Роталы, Альргема и других городов не осталось и следа! Явились новые обычаи и законы, новое управление, новая жизнь. Народ был истощен, и былой блеск этого государства померк. А западные государства, от которых Россия отстала на два века, шагали вперед в своем развитии. Польские и Литовские государства сменили русские княжества. Россия стяну лась к Суздалю, Москве, а Киевская Русь стала Польшей! Польшей она стала несколько сот лет тому назад, и польская интеллигенция и не вспоминает русских князей. Эти западные губернии испокон веков были их земли, а теперь русские отнимают у них родину! Прощать русским, более даже чем немцам, раздела и покорения Польши они не могут. Это их Польша! Теперь нашим скромным работникам просвещения оставалось лишь разыскивать следы валов, курганов, укреплений, неизвестных городов, записывать предания, песни и легенды, в которых встречались имена и события летописи: Копыл, Случеск, Клецк, Новогрудок, Менеск и др.

Теперь, когда Тышкевич увез в Червонный Двор всю коллекцию Татура, мы вряд ли уже могли порадовать Лелю, бывшего в полном отчаянии, чем-либо особенно интересным. Рукописи разыскать не удалось. Я сообщала ему все, что присылали в музей из уездов, но пока то были сущие пустяки: рукописные евангелия не старше XVI века, октоих, иконы далеко не древнего письма. Заинтересовало его предложение одного псаломщика игуменского собора продать старинный медный крест с надписью 1010 года. Леля просил снять с него фотографию и написать заметку для помещения в «Известия Академии Наук». Надпись была интересная, этот крест, гласила она, был дан святым Иоанном Богословом преподобному Авраамию[123] для победы над идолом Велесом при князе Владимире. Но точно такой же крест хранился в Авраамиевском монастыре (см. Шляпкин[124]). Который из них был подлинный?

По этому поводу мы перекинулись с Лелей несколькими письмами, и Леля все более и более в курсе наших дел, он очень одобрял намеченные обществом экскурсии по губернии и сам мечтал принять в них участие. Первая наша экскурсия была на ближайшую, в 30 верстах от Минска, станцию Заславль, некогда город Изяславль, удел князя Изяслава, сына Владимира[125] и Рогнеды[126], столица большого княжества. Снитко привез с собой своих двух сыновей-гимназистов и прочел нам лекцию о драме княгини Рогнеды Гориславны, гордой Нормандки[127], не мирившейся с изменой князя Владимира.

Мы обошли высокое укрепление с бастионами, с волами, рвами и следами колодца в бывшей крепости (вероятно уже Литовского периода, но занявшей место древнего Славянского укрепления).[128] Это укрепление с Преображенской церковью вместо древней, времен Владимира, видно из окон вагона и находится между двумя речками, притоками Свилочи: Княгиньки и Черницы. Быть может, отражение предания о княгине, ставшей черницей под именем Анастасии в монастыре ею же основанном. На месте его, у минской дороги, на распаханном поле, указывают могилу Рогнеды. Случайно на этом месте в 60-х годах был открыт склеп и в нем богатый гроб, но его немедленно засыпали. Старожилы указывают невдалеке от местечка высохшее озеро Рогнедь, рассказывают, что между двумя церквами местечка стоял дворец князя Владимира, словом, здесь Нестор[129], здесь русская История и великолепный дворец Сапег, владельцев Изяславля с XVII века, не заглушает, конечно, кратких воспоминаний о Владимире и Рогнеде. В последнее время во дворце Сапег устроился русский помещик Хоментовский, и мы с Витей бесконечно жалели, что только года два тому назад он за бесценок продал это имение Протасевичу. Хоментовские были родные Зузиным, и Екатерина Александровна Попова много рассказывала про это имение, постоянно проводя у них лето. Но мы слушали тогда рассеянно, еще понятия не имея о Минской губернии, и знали о ней постольку, поскольку гласит учебник географии!

Леля с возрастающим интересом откликался на все эти письма. Мы уговаривали и его принять участие в какой-либо экскурсии и соблазняли поездкой в Пинский уезд, особенно мало исследованный и древний край. Леля обещал приехать на Рождество. «С удовольствием думаю о свидании с вами и предстоящей поездке. Меня очень соблазняет перспектива съездить в Пинский уезд, но не знаю, будет ли время, хватит ли денег? Я теперь работаю всецело над языком, и мне весьма было бы важно прослушать хорошую белорусскую речь. Здесь трудно найти белоруса, не тронутого городской культурой и не изломавшего свой язык. Мечтаю завести хороший фонограф, который перенимал бы речь».[130]

Снитко, в ожидании приезда Лели, выбрал ему с этой целью два пункта: в Борисовском уезде, если Леля будет спешить, и в Пинском, у полещуков, если у него будет время на поездку в край, уже поистине не тронутый культурой. Леля обрадовал нас своим приездом в самый Сочельник. Он привез с собой фонограф, познакомился со всем нашим Археологическим Обществом и, проведя с нами первые дни праздников, по совету Снитко собрался съездить в ближайший пункт, в Борисовский уезд. Только 30 декабря вечером он вернулся к нам из своей поездки. Совершенно случайно, в одной из записных его книжечек, сохранилась запись, которую он начал вести в дороге, и, хотя она ограничивается первыми двумя днями, я приведу ее здесь в память об этой поездке.

«27 декабря 1908 года я выехал из Минска. В 12 часов 20 минут дня скорым поездом на станцию Приямино (Бояры) М. Бр. ж/д.[131] В три часа я был в Приямине, первая станция за Борисовым. Нанял единственного ямщика (из деревни Млехова) за 1 рубль 30 копеек до станции Вилятич. Парень показался мне сначала придурковатым; если бы не его товарищ, он бы и не поехал и не сумел бы завязать моих многочисленных вещей. Дорога (12 верст) на Бояры и Смотки; от Бояр идет некоторое время прекрасным сосновым бором. В Смотках встретили священника Велятического, к которому я имел рекомендацию; он ехал, как оказалось, в Начу, в гости. Я его не остановил и решил обратиться к учителю. Все-таки имел в виду подъехать к дому священника: узнав, что его нет, попал к училищу. Подъезжая, спросил, дома ли учитель? Ответили, что гуляет. И в это время подошел учитель с женой. Оба молодые и симпатичные. Сразу предложили остановиться у них. Я подал свою визитную карточку, потом, для большого спокойствия, передал учителю свой паспорт. Скоро появился самовар. Учитель понял, что мне нужно, начал хлопотать, отыскивая людей, но безрезультатно. Был уже вечер: этим объясняется невозможность добиться кого-нибудь; кроме того, школьный сторож Данила довольно мешковатый человек. Пришлось провести вечер втроем. Яков Константинович Козелл и Софья Васильевна только что в октябре поженились, она полька из Несвежа, приняла православие здесь, в Смотках, в октябре тайно от родителей. Местный священник Александр Савич не согласился ни приобщать ее по православию, ни венчать за недостаточностью документов, просроченный паспорт: ему двадцать, ей девятнадцать лет. Она интересная и живая, он добрый малый, кажется, не очень способный. Жалование 300, а с вычетами 22 рубля в месяц. Его мечта попасть в учительский институт. К тому же тяжелые условия здесь, квартира холодная и сырая, а школа совсем не снабжена учебными пособиями, на ученика приходится по 15 копеек, нет учебников, бумаги, перьев. Удивительно все в беспризорном виде, и никому-то нет об этом заботы. Вечер мы провели в рассматривании фонографа, потом он стал читать по-белорусски привезенную мною брошюрку Гэдили Оржешко; выяснились особенности его говора. Он их и наговорил в фонограф: различие [пропуск] и б, произношение о в [словах] стол, поп, посев (между о и у) и некоторые другие; поздно легли спать. Ночь была тревожная. Очень уж было жарко натоплено.

Утром я начал беспокоиться, что дело не пойдет; пошли прогуляться с Я. К. Он встретил Степана Агата, местного пьяницу и забулдыгу, и поручил ему привести кого-нибудь. В это время в школу сошлось много народу, дожидавшегося обедни (после заутрени). Мы вышли к ним, разговорились. Я просил пригласить одного из стариков. Он и наговорил первый валик. С ним пришел другой. Комната стала понемногу наполняться. Скоро народу оказалось столько, что уже не было отбоя. 2 ½ часа был перерыв для обеда; пришел один ученик лесного училища (в Рудне) Александр Филиппович, довольно приятный малый. Он тоже обедал. После обеда сошелся опять народ слушать «представление», и всякий охотно подставлял голос. Валиков скоро было очень немного, осталось всего два чистых, и я прекратил записи. С 7 часов до 10 мы втроем проверяли сделанные записи. Опять сошлось народу порядочно, частью для проверки спетого (одна женщина спела так, что ничего из слов нельзя было разобрать). Пришел со скандалом Степан, которому я за день определил 75 копеек, с требованием денег. Учителю пришлось его выгнать. Вечером пили чай с колбасой. В 12 легли спать, наняв с вечера подводу в Ухвалу за 1 рубль 50 копеек (25 верст), Прокопия Яковлевича Ильяшенко. Дорога на Ухвалу – Горонно на Бобре».

На этом прерывается запись Лели, и, в дополнение ее, я приведу еще письмо его к Шунечке: «Я был только в двух местах, но очень удачно. Уже в первом месте все 20 валиков были заполнены. В следующем месте я уже должен был ограничиться простым записыванием карандашом. При свидании расскажу разные подробности и знакомства. От станции железной дороги я был сначала в 15 верстах, а потом в 40 верстах. Если бы было время, я, конечно, пробыл в поездке дней 10-12. Путешествие стоило сравнительно недорого, хотя и расплачивался хорошо с крестьянами, рассказывавшими мне сказки и певшими мне много песен. Вчера вечером не мог удержаться от того, чтобы не распечатать свои ящики и проверить записи (некоторые из них). Боялся, что все разбито по ухабам. Но все оказалось цело. Ты понимаешь, как я доволен и как наслаждаюсь достигнутыми результатами. И вообще я вынес очень много из своей кратковременной поездки, т. к. был в самом тесном общении с крестьянами. Беднота и глушь страшная. Я привез образец хлеба, который они едят. Это что-то ужасающее, довезу его до Петербурга».[132]

Действительно эта краюха черного хлеба напоминала образцы «хлеба голодающих», но о том потому и кричали у нас, а здесь это было обычным явлением, по-видимому, никого не удивлявшее. Да и вся жизнь этой «темноты» соответствовала такому хлебу! Даже в школах, которые все же там насаждались (хотя и очень туго), ученики учились писать, лежа на полу, на животе, за неимением парт и скамеек, несмотря на то что лесу вокруг было сколько угодно. Я бы добавила в моей «Истории с географией», что Велятичи – очень древнее поселение в земле Кривичей: «В нем еще много сохранилось песен и преданий о древних князьях и татарских битвах, много курганов «волотовок или волоток» – древние земляные копцы, которые заменяли некогда у славян нынешние верстовые столбы».[133]

Глава 4. Январь 1909. Шамордино

Леля остался с нами встречать Новый Год. Встретили мы его в тесном семейном кругу и в «первобытном состоянии», шутили мы, потому что Наташа и Витя (наши благоприобретенные половинки) были в отсутствии. Наташа с детьми в Академии, а Витя у своих родителей в Петергофе. Первый день Нового Года мы с Лелей, помнится, шатались по городу в санках в поисках татарского муллы, которого нигде не нашли. Лелю интересовали литовские татары, поселенные в Минской губернии Витовтом. Они, хотя и сохраняли свою религию и обычай, но совсем забыли свой язык. Это удивляло Лелю, и ему хотелось узнать о них что-либо у муллы.

На другой день мы к двум часам прибыли в археологический музей к заседанию, в котором Лелю просили быть председателем. Здесь он познакомился и с прочими членами Общества (со Снитко и Скрынченко он встретился у нас еще в сочельник): Пановым, Смородским, Власовым (брат М. Е. Снитко), Луцкевичем и некоторыми учителями. Были приглашены, как почетные гости, Тата́ и братья Чернявские, большие любители и знатоки старины. Подробно был осмотрен музей, собранные предметы богослужения, кресты, монеты, перстни и пр. Лелю, конечно, более всего интересовали рукописи: латинские, польские, славянские, русские. Он давал советы и обещал содействие Академии наук, субсидии на столь необходимые экскурсии по губернии. Вечером некоторые из «археологов», очень понравившиеся Леле, зашли к нам на чай: пить и продолжать начатые в музее беседы. Леле вообще очень понравилось у нас в Минске и в «Гарни». Был он доволен также настроением Тети; молодая душой, она уже начинала привыкать к Минску, а Урванцева, которая так «цапала» Витю, прозывая его капризником, привязалась к ней, как к родной матери, уверяла она. Теперь и сестра Оленька перестала скучать о Петербурге. Она серьезно увлекалась писанием портретов масляными красками под руководством своего учителя Крюгера, который сумел найти в ней глубоко зарытый, настоящий талант: она превосходно схватывала сходство.

Чувствовалось, что Леля с радостью пробыл бы у нас еще хоть несколько дней, но долг – прежде всего! «Две недели здесь в Минске, – уговаривала я его, – куда были бы полезнее твоей науке, чем суетливая жизнь, верчение белки в колесе». Леля соглашался со мной, но как было вдруг уехать среди года в командировку, когда миллион обязательств, заседаний и собраний не давали ему вздохнуть, дня покойно провести над его научными трудами? А Наташа? Но особенно жалели мы все, что Леля, торопясь в Петербург, ограничился одним Борисовским уездом. О Пинском уезде нечего было и мечтать! А между тем, сколько интересного для него представила бы именно Пинщина! Огражденные болотами от всего света, пинчуки никого не знают из внешнего мира. Старый еврей заменяет им администрацию и судью. В некоторые селения можно пробраться только зимой, волчьими тропами, когда болота замерзают, и тогда при виде незнакомца все население прячется и разбегается, некоторые деревушки даже не нанесены на карту, и местное начальство не знает об их существовании. В таких Богом забытых, совсем диких углах, еще думают, что ныне царствует какой-то король Казимир, и вряд ли отдают себе отчет, под чьим они владением: русским или польским. Об этом рассказывал нам много интересного один из земских начальников Пинского уезда «Шамборанчик».

Так называл Витя графа де Шамборана[134], своего товарища по корпусу, очень им любимого. Он познакомил меня с ним еще потому, главным образом, что Шамборан, узнав, что мы продали Пензенское имение, горячо уговаривал взамен другое, в западном крае, где климат и условия хозяйства гораздо благоприятнее, нежели в восточных губерниях. Витя только что 1 декабря был выбран почетным мировым судьей по Саратовскому уезду. Он не мог скрыть своей радости: такое внимание его саратовских друзей особенно трогало его, но эти выборы как раз совпали с продажей Липягов, т. е. лишение ценза, а должность почетного мирового судьи требовала ценза не менее 400 десятин (безразлично, в какой губернии). Мне жаль было видеть огорчение Вити, потому что на мое имя оставалось пока немного леса в Саратовском уезде, но то был лесной участок Тетушки, назначенный при разделе к продаже.

«Пустяки! – утешал тогда Шамборанчик, случайно заехав к нам. – Сколько угодно можете купить у нас болот и песков из-под леса. По 75 копеек за десятину – вот вам и цена!» О такой расценке, даже болот, мы никогда еще не слыхали, но по этому случаю у нас с Шамборанчиком начались разговоры и переписка о возможности купить вообще… не болото, а нечто более существенное: лес, луга.

Сам он за небольшие деньги купил себе такое имение, которое, разработанное и приведенное им в культурный вид, уже являлось ценным достоянием его детей. И Шамборан обещал нам прислать опись нескольких подобных имений, продаваемых на очень льготных условиях у него в соседстве. По этому поводу мы говорили и с Лелей, но он совсем не одобрял покупки имения в Пинском уезде. «Поедем, посмотрим», – уговаривала я его собраться к пинчукам. Шамборанчик обещал разыскать какого-то любителя старинных песен, который набрал их по самым глухим углам Полесья, но Лелю ожидали экстренные дела в Академии: делать было нечего, приходилось покориться.

Третьего января была у нас панихида о дяде[135], a затем Леля стал уже собираться домой. По дороге предстояло заехать в имение к Снитко, который взял с нас слово приехать к нему в Родошковичи, уже Виленской губернии, всего в [40] верстах от Минска.

Мы с Лелей провели там вечер, а также и следующий день. Деревенская жизнь Андрея Константиновича Снитко, его милая жена, трое детей, весь склад их жизни – простой, доброжелательный ко всему окружающему – очень нам понравился. Такие люди, такая обстановка были Леле именно по душе. Не забыты были и «говоры». Во дворе доживал древний столетний старик Базиль. Леля со Снитко ходили слушать его рассказы. Затем был пущен фонограф, и Леля, видимо, очень довольный, слушал свои валики, усевшись со всей семьей у кроватки болевшей десятилетней дочки Снитко. Жаль было и уезжать, и расставаться с Лелей! Как бы он окреп, освежился, если бы мог прожить еще недельки с две в этом столь интересовавшем его крае, среди людей, преданных его изучению!

Все его интересовало, все ему казалось нужным, он вообще был совершенно не способен относиться к чему-либо поверхностно, равнодушно, рассеянно. Тем более к тому, что за сердце его хватало, что было ему так дорого.

Снитко проводил Лелю до Вильны, чтобы между поездками показать ему знаменитый Виленский архив (детище знатока литовских древностей И. Я. Спрогиса), где сосредоточены миллионы актов, неоценимых в научном отношении, актов еще не разобранных. Только недавно вышел первый выпуск описи этих документов виленского архива, русских актов XVI столетия, написанных кириллицею, но неразобранных документов оставалось еще свыше двухсот тысяч!

Я очень жалела, что не поехала с Лелей в Вильну, но и меня ожидало дома свое, хотя и очень маленькое, колесо: Тетя с Оленькой и Витя.

Пробыв праздники у родных в Петергофе, Витя тоже воротился на службу в Минск, а приехать домой и не застать дома жены грозило по-прежнему семейной драмой! Немедленно начинал трещать телефон, и все наши друзья узнавали, что Витя разыскивает меня по городу! Всем известна истина, что женщина, уступив в малом, всегда сумеет добиться своего в большом, в особенности с таким горячкой, как Витя. И поэтому, несмотря на бурю Вити с Урванцевой, я продолжала принимать живейшее участие в делах Тата́, которая уже заканчивала постройку приюта. Разумеется, я не ездила с ней по домам с просьбами «на приют», я даже ни разу не была на заседании правления приюта. Обыкновенно свои «собственные дела» с Тата́ я справляла по утрам, когда Витя был в губернском присутствии. Если же изредка Татá и заезжала за мной, чтобы проехать «на вечернюю молитву в приют», Витя на это нисколько уже не претендовал, в особенности, если об этом не докладывалось Урванцевой. Эта насмешливая дама и ее мнение, которое всегда передавалось Эрдели, служило всегда каким-то пугалом для Вити.

Граф Шамборан сдержал слово и в январе прислал целую кипу описей имений из своего уезда, по реке Припяти, Пине, Шельде, выражая готовность помочь нам в их осмотре.

К некоторым описям были приложены копии с планов, словом, все было обставлено как следует быть. Только мы, рассматривая описи, изучая планы, никак не могли остановиться ни на одном из них. В одном имении крестьянские наделы были вкраплены по всем полям, точно оспины по рябому лицу: сколько потрав и столкновений грозила такая рябина. Другое лежало в глуши, далеко от железной дороги, третье было исключительно лесное. В нем не было даже сторожки, чтоб приютить лесника и т. д. При этом почти в каждом имении был сервитут[136]. Слово «сервитут» мне стало понятным только тогда, когда Кологривов мне объяснил: «Вы имеете шубу, но носить ее имеет право другой, вас не спрашивая. Вот что значит сервитутное владение». Такое объяснение мне легче было усвоить, нежели ссылки Вити на какие-то законы землевладения в западном крае. Но мы слышали, что имение с сервитутом было что-то такое, чего надо, безусловно, избегать. Далее были имения с определенными доходами, казавшимися нам явно дутыми, с доходами «в будущем», а также вовсе без доходов и без хозяйства, какие-то огромные латифундии с полгосударства: болото, мелколесье. Они продавались для чего-то за малые деньги, с «большими комбинациями»: банк, разорение, закладные и пр. И всего этого мы ужасно опасались. Нам хотелось купить что-либо только в пределах наших двадцати тысяч. Витя был архиосторожен. Поэтому описи Шамборана были ему отосланы обратно.

В каждом отеле, гостинице, по крайней мере, в Минске, имеется свой комиссионер, непременно еврей. Комиссионер отеля «Гарни» не мог не узнать, и очень скоро, что мы ищем купить имение. Тогда каждое утро в дверях у нас слышался скромный «стук-стук», и вместе с газетой нам подавались планы и описи всевозможных имений Минской губернии. После службы Вити, или вечерком, мы рассматривали эти предложения. При этом со стола не сходили географические и железнодорожные карты. Мы знакомились с положением, местностью и с расстоянием от Минска прежде всего. Не спускали глаз мы и с Семенова (Россия т. IX), досконально изучая по нему географию Минской губернии. Иногда, для разъяснения, вызывался и сам комиссионер. Тогда с ним начинались географические беседы, настолько увлекавшие нас, что мы опаздывали на вечер к Тата́ или вовсе предпочитали эти беседы театру или кинематографу, сидя уютно у нашего стола, заваленного книгами и картами. Тетушку даже начала беспокоить такая односторонность наших интересов, она была уверена, что нас «завлекут» куда-то, хотя мы убеждали ее, что нас «не завлекут», а мы только плохо учились в свое время географии и что теперь проходим ее сызнова. А комиссионеры (их было уже не один) были деликатны, терпеливы и каждый день приносили нам что-нибудь новое. Казалось, что вся губерния продавалась! Но мы никак не могли ни на чем остановиться.

Сложная борьба поднималась в душе. Так грустно было жить вдали от своих! Но согласовать службу Вити с Губаревкой не приходилось. Мы все ждали, надеялись и старались не привязываться к Минску, но время шло, три года много значило, и жить постоянно в ожидании, sur la branche[137] становилось мудрено, хотелось иметь свой угол и что-нибудь определенное. И вот однажды в двадцатых числах января Витя вернулся со службы очень оживленный. Ему предложили имение: восемнадцать тысяч наличными и пятнадцать тысяч Дворянскому банку, всего тридцать три тысячи за двести двадцать десятин, но в Калужской губернии. План и опись ему вручил Родзевич[138], лично, без комиссионера.

«Это случай, необыкновенный случай!» – уверял Родзевич. Продавалось имение Рудакова, его брата. Бывший земский начальник, он стал слепнуть, был вынужден выйти в отставку и поселиться с женой в имении, которое купил в Калужской губернии на Оке. Там прожили они всего год. Слепота шла прогрессивно, сидеть в деревне стало нестерпимо, нужно было ехать лечиться, и они решили продать Будаково спешно и дешево. Ольга Козьминишна тоже вечером зашла к нам по этому вопросу, расхваливала имение сестры, луга на Оке и дивный климат русской Ментоны.

«Рискнем взглянуть, – решили мы с Витей, – уже одно то, что на полдороге в Губаревку, и нашим ближе будет к нам заезжать». Все представления об имении у нас еще были тесно связаны с возможностью заполучить к себе нашу дорогую семью или быть к ним хоть чуточку ближе. Витя не мог отлучиться. Тетя с Оленькой благословили меня, и я поехала одна – смотреть.

Привожу здесь полностью письмо мое к Леле по этому поводу.

«24 января 1909 года. Милый Леля. Вот три дня, что мысленно говорю с тобой, ищу твоего одобрения, сочувствия, и мучаюсь, что не имею его наяву, т. е. что не могу с тобой посоветоваться! Дело в том, что наше дело (т. е. проданного имения) направлено 20 января в Петербург и до решения взять именное 6 %-е обязательство[139] у меня страшное сомнение, что делать с деньгами? Самое благоразумное, говорят, отдать деньги под закладную, но примеры стольких разорений из-за денег, отданных, а закладные пугают меня. Тетя же просто отплевывается принципиально. Витя тоже трясется при мысли потерять. “Чего же лучше 6 % обязательства?” – скажешь ты. Но ведь и они, говорят, совсем ненадежные. И во всяком случае, пять лет нам будут выдавать их обратно по 1/10 капитала. Ну что мы будем тогда делать с капиталом в две тысячи рублей? Все это хорошо для других, кто сумеет их сберечь, а с нашими характерами, да мы их проживем и сойдем на нет. Как не выручить друзей, родных, как не купить себе, наконец, обстановку? А там приключится болезнь, необходимость съездить за границу. Верь мне, мы останемся ни с чем. Единственное верное помещение денег – это земля. Очень меня проучил Саратовский климат и, если решаться купить земли, то не в таком климате. В Минской и Виленской губерниях? Это так далеко от вас: все чувства мои с вами, в Губаревке! А если этого нельзя, так все же ближе к вам, на полпути. Не суди меня строго. Не думай также, что мною руководит жадность. Покойно, без затрат и хлопот, обязательно съедающих половину дохода, получать тысячу рублей плюсом к жалованию Вити, вполне нам достаточно, но:

1. Отказаться от въевшейся в меня привычки хозяйничать то же для меня, что у тебя отнять книги и научные занятия.

2. Иметь клочок на земле – право, высшее благо.

3. Витя может заболеть, лишиться службы. Сознание, что есть куда уйти, работать никому не в тягость – большое утешение.

4. Для моей личной жизни – это смысл, цель, интерес.

Я остановилась в Калуге у Поповых[140], Нонна Козьминишна Родзевич приехала за мной в санках. Мы проехали девять верст по льду, Окой. Я провела у них сутки, но с карандашом в руке рассчитала, что доходность совсем не соответствует затраченному капиталу. Чтобы получать доход, надо завести коров, всадить еще не менее пяти тысяч и, главное, безвыездно сидеть там. Это дело нам не подходящее.

Утром в местной газете я прочла, что в Калуге есть «Союз доверия», покупающий именные 6 % обязательства, не котируемые на бирже. Вернувшись из Будаково в Калугу, я поехала туда. Разговорилась с директором правления. Он указал мне еще два имения, продаваемых за полцены: одно в четырех верстах от Воротынска, другое близ Козельска. Перебрав всю Калужскую губернию, показал все условия. Но особенно хвалил он первое: небольшое, Шамордино, всего в сто тридцать пять десятин, даже на ценз не хватит. Но хозяйство на полном ходу. Еду в Воротынск, всего час езды от Калуги по железной дороге».

Затем следовало письмо от 26 января до поездки в Воротынск.

«Какой мирной, покойной, светлой кажется мне Калужская губерния, далеко от тревог Северо-Западного края, далеко от духа гешефтов, борьбы национальностей и партий! Ах, Леля, как здесь хорошо! Начитавшись Зотова (князья Черниговские) у меня голова кружится: Воротынск, Козельск, Перемышль, Одоевск – эти уездные и заштатные города на расстоянии всего десятка верст друг от друга – все это исторические места.

Напиши мне твое мнение, вырази сочувствие! Быть может, мы ничего и не купим, но напиши, что я права, вкладывая деньги в землю».

Письмо от 26 января после поездки в Воротынск.

«Имение Шамордино – верх совершенства! Владелец – итальянец, миллионер Келлат, после смерти любимой жены переехал в Москву. Прелестная усадьба. Хозяйство на полном ходу. При этом прелестный новый дом, с высокими комнатами и балконом с колоннами в итальянском стиле, центральное отопление, мраморная ванна и все удобства, прекрасно меблированный. Все хозяйство ведет простой добродушный старик, крестьянин Владимирской губернии с женой. 20 коров: молоко ежедневно отправляется поездом в Москву по 1 рублю 15 копеек за ведро; 12 лошадей. Небольшой посев, огород, покосы на заливных лугах по реке Выси. Владелец хочет, чтобы непременно «женщина» продолжала хозяйство его любимой жены. Он вложил в имение 80 тысяч, а продает за 40: 15 тысяч дает Дворянский банк, 15 наличными и 10 тысяч оставляется в закладной на года, из 5 % годовых. Чудо, как хорошо! В питомнике 10 тысяч яблонек. Пришлю тебе весной трехлетних присадков для молодого сада. Заранее зову Шунечку с детьми: небольшой крюк по дороге в Губаревку – 10 комнат, есть где разместиться».

Увы! Мое восторженное письмо нисколько не воздействовало на Лелю. В ответ он облил меня холодной водой: 28 января 1909 года: «Твое письмо меня поразило. Я решительно отказываюсь понять ряд твоих чувствований. В Минске ты так недавно говорила, что тебе больно расставаться с мужем, что в Губаревку ты попадешь поэтому не раньше июля, а теперь затеваешь покупку имения; если бы даже оно находилось за 2-3 часа от Минска, я не понял бы, как ты устраивалась бы с хозяйством. Чтобы оно шло успешно, надо сидеть на месте: превратить имение в арендную статью – это не хозяйство. Я вижу, что действительно, тяготение к земле перевешивает в тебе благоразумие, вложить деньги в землю, деньги, дающие 6 %, я считаю в высшей степени неблагоразумным. Коли ты думаешь, что вкладывать деньги не в землю, а в предстоящий тебе на земле труд, то мне не ясно, почему тебе не хозяйничать в Губаревке, не положить деньги туда? Считая выходом, для всех нас приемлемым, создание таких условий, при которых ты могла бы хозяйничать в Губаревке, как у себя в имении, я предложил тебе совладение Губаревкой; приобретение совладения стоило бы тебе столько, сколько поездка в Калужскую губернию; а настоящие деньги ты могла бы вложить в то или иное дело – конный завод, посев, сад т. д. Но, разумеется, это дело рискованное: надо сидеть на месте, чтобы не прогореть и не потерять деньги, сидеть, по крайне мере, рабочее время. Но не то же ли сидение ты будешь иметь в виду, купив имение в Калуге? В Минске я не настаивал на осуществлении плана совладений, о хозяйстве в Губаревке, поняв, как тяжело тебе оставлять Виктора Адамовича. Но теперь, ввиду предстоящего решения и страшной обузы, которую ты на себя примешь, заведя еще новый угол, куда тебя будет тянуть, я возобновляю наши переговоры. При моей комбинации не страшна ни болезнь, ни старость, ни необходимость уйти со службы или уехать за границу. Губаревка будет стоять и радоваться, что вы в ней, или ждать вашего возвращения, украшаться твоими заботами или временно замирать и запускаться. Очень советую не рисковать деньгами, взять 6 % обязательство, а в пределах одной-двух тысяч завести что-нибудь в Губаревке. При первой такой затрате я сочту долгом своим настоять на совладении. Ты могла видеть из прежних моих писем, что я и даже Шунечка – мы охотно начали бы хозяйничать в Губаревке. Проверив себя, вижу, что это вызвано главным образом тем, что Губаревка заброшена, что в ней никто не хозяйничает. Если опять заведется хорошая хозяйская рука, мы будем радоваться»[141]… И прочее.

Я отвечала ему 29 января: «Ты не можешь представить, как мне жалко te donner des soucis[142], тревожить тебя, зная твою впечатлительность! Будь уверен, что я ничего не решу без полного согласия твоего и Тети с Оленькой. Я хочу только пока ответить тебе по пунктам на все твои доводы и попробовать убедить тебя в моей точке зрения, т. к. пока еще не могу с тобой согласиться:

1) Мое тяготение к земле действительно превыше благоразумия. Но прими в расчет: с одиннадцатилетнего возраста я тесно с нею связана, и вся жизнь моя прошла в занятии хозяйством. Я же бросила с годами музыку, чтение, рисование, потому что делать что-либо без увлечения я не умею, я превыше всего увлекаюсь хозяйством. Теперь же мне предстоит жить зиму и лето в городе, чтобы не бросать Витю на четыре месяца, как в этом году. Разлуки для нас становятся все невыносимее, да и поездки по двое суток в вагоне – все тягостнее. Для того мы принимали все меры, чтобы вернуться в Саратов, но ценз (лесной) Вити еле хватит ему еще на полгода. Когда лес будет продан, а без ценза даже в гласные не пройдешь. Перспектива вечно жить в Минске без движения, тоже не заманчива, потому что служебная жизнь в Минске не безопасна…

Следовало объяснение, почему это казалось мне небезопасным: был поднят вопрос о введение земской реформы в западном крае, и тогда Витя, как не местный и недавний, назначенный из Петербурга, рисковал остаться не при чем, и мог еще, службы ради, угодить каким-нибудь судьей или уездным начальником «по назначению» в неземскую губернию – в Сибирь! Тогда, заключала я, даже земский начальник в Калужской губернии, но у себя в имении – право лучше!

2) Взять 6 % обязательство далеко не спасает меня от растраты капитала. Любой агент купит 6 % обязательство с вписанным именем, только с потерей 15-20 %. Есть моменты в жизни, когда 500-600 рублей спасают жизнь, здоровье, репутацию и пр. Имея землю, можно их взять без ущерба капитала (продать лес, инвентарь, урожай), а имея капитал, берешь из капитала и без возврата.

3) Вполне естественно желание каждой женщины иметь свое гнездышко, свой дом! Надо все наше терпение, чтобы три года благополучно прожить в гостинице. А квартиру завести, надо ее меблировать. Это стоит денег и придется брать из капитала, а 20 тысяч не великий капитал.

4) Прося продать мне Губаревку, я действительно была безумно безрассудна, и ты, спасибо, остановил меня, но ища купить имение, я не безрассудно поступаю. Мое замужество стоило дорого, но я ни минуты об этом не жалею. Хозяйство и неурожайные годы стоило тоже дорого: пришлось простить крестьянам 12 тысяч. Поэтому продолжать вести хозяйство в Губаревке – вот что безрассудно! При глупом сентиментальном порыве купить Губаревку я шла заведомо на полное отсутствие дохода, я только хотела… жить с вами, жить в Губаревке! Но разум должен мне напомнить, чтó я получила в Губаревке за эти 15 лет? Уроки терпения, лишения, выдержки…

Нет, милый Леля, вспомни, как тетя Люба подарила мне 12 коров. Бескормица от засухи заставила меня их продать, а затем за неимением доходов (урожай был спален солнцем), пришлось прожить и эти вырученные за них деньги! Еще вложить полторы тысячи на горькие опыты, вот где безрассудство! Губаревка – дивная дача, чудное, милое родовое гнездо, но Бог тебя надоумил извлечь из нее свой капитал. Новые затраты на сады, посевы, коневодство более, чем рискованны. Я совсем не скромничаю: я не могу считать, что я плохо работала. Я сидела 15 лет, исключительно посвятив себя хозяйству зиму и лето, но не могла побороть стихии: жгучего солнца, восточных ветров-сухменей, в два часа времени убивающих цвет хлебов и плодовых деревьев. Почему же теперь, когда я даже не могу больше круглый год жить в Губаревке, не могу в нее вкладывать всю себя, теперь я смогу надеяться на лучшее? А уж если Витя решится ломать карьеру свою и пойдет в земские начальники в новом имении, это совсем другое, чем вернуться земским начальником в Саратов, зажить совладельцем в Губаревке и продолжать разоряться на сельском хозяйстве. К тому же у тебя растут детки… И ты допускаешь, что им нельзя будет хозяйничать в Губаревке из-за тети Жени? А если у маленькой Олечки будут те же вкусы, как у меня? Ведь на 15 десятин пашни не расскачешься. Нет, дорогой Леля, я тесно связана с тобой, с Губаревкой, но совладения не надо, а я буду искать купить что-либо, возможно, к вам ближе и, конечно, возможно осторожнее. Меня это не оторвет от семьи, но даст почву под ногами, возможность и с десятью тысячами стать независимой и не бояться, что деньги эти у нас растают в руках. Как ни тяжелы были годы с 1905 гг., ведь все помещики Саратовской и Пензенской губерний разорены, даже крестьяне выдержали только потому, что три года абсолютно никому ничего не платили, и, напротив, получали миллионы от правительства на продовольствие и прокормление скота, а мы в эти годы засухи и неурожая не получали аренды и дохода, платили банкам проценты и пени без конца, всякие повинности, входили в долги и по ним еще платили проценты. И все-таки, выручили, теперь на каждого из нас по 22 тысячи. Правда, путем лишений, путем безвыездной жизни в деревне. Но как ни тяжела была эта жизнь, я так сжилась с ней, что теперь вдруг жить безвыездно в городе, лето проводить на даче, это то же, что рыбе очутиться на песчаном берегу! Мы все делали, чтобы не удаляться от вас, мы три года рвались в Саратов, но ты сам видишь, что ничего не выходит».

Этому письму брату было труднее отпарировать. Он отвечал 2 февраля:

«Конечно, ты в известном смысле права. Но мне не так легко моментально становиться на новые точки зрения. Виктор Адамович хорошо служит и стремится идти по службе дальше; тот или иной случай может ему представить место и вице-губернатора. Было бы по-моему неосторожно располагать жизнью так, чтобы оказаться в необходимости менять теперь службу, попасть в земские начальники, а это, конечно, неизбежно при приобретении земельного участка: иначе он может оказаться тяжелым, разорительным бременем, потому что только труд, упорный, личный труд, может сделать имение доходным.

С другой стороны, в Саратовской губернии далеко еще не все безнадежно. При помощи тех или иных связей можно попасть в уездные начальники, а такое место сделает почти невозможным удержать имение в какой-нибудь Калужской губернии.

Я сделал бы отсюда вывод, что лучше взять 6 % обязательства и пользоваться доходами с них, а другой вывод – покупка имения – так чреват, мне кажется, последствиями, в особенности по службе Виктора Адамовича, что надо думать и думать… Впрочем, я уверен, что недостаточно взвешиваю все привходящие соображения, хотя бы опасность пребывания в Минске. Тебе с Виктором Адамовичем виднее, а мои рассуждения представляются вам безжизненными и бессильными. Как всегда придется признать человеку, стоящему в стороне, – совершившийся факт и с ним примириться».

В приписке Леля добавляет: «Шунечка советует тебе подумать о том, чем вы будете жить, если у вас окажется еще земельный долг на шее. Вспомни, как недостаточно жалования земского начальника, сколько траты у него на разъезды, канцелярию, проживание на съездах и т. д. Шунечка находит, что гораздо лучше иметь тысячу верных, и думает, что было бы неосторожно закабаливаться в деревне».

«В Шамордине не страшно», – думалось не только мне, но и Вите, который был почти готов сменить свое Губернское присутствие на земского начальника в Перемышле! Но дальше огорчать Лелю Шамординым мы не решились. Уже он поднял и Шунечку для большей убедительности… Ну, и Бог с ним, с Шамординым. После того в «Союз доверия» в ответ на вновь присланные предложения из Калужской и Смоленской губерний был послан решительный отказ и был поставлен крест на все разговоры о покупке имения.

Глава 5. Февраль 1909. Кучково и Хоростень

Впрочем, это не помешало нам, несколько дней спустя, ранним темным утром очутиться в Вильне по делу покупки имения. Теперь искушение явилось из Петербурга. Урванцов – артист и драматический писатель, брат Сергея Николаевича – прислал из Петербурга своего комиссионера Рабинова с самой убедительной просьбой к Сергею Николаевичу направить его к своим друзьям и знакомым с предложением купить «Федово-Кучково», имение в Новгородской губернии. Сергей Николаевич первым делом прислал к нам жену. Надежда Николаевна горячо стала нам доказывать, что с такой рекомендацией мы можем, закрыв глаза, довериться Рабинову и тому делу, которое он нам предложит. Брат их в чем-то очень серьезном выручил Рабинова и поэтому, ради него и его рекомендации, мы совершенно гарантированы от всякого обмана. Но Рабинов предлагал что-то совсем неподобное: громадное лесное имение в Боровичском уезде, в тридцати верстах от железной дороги за двести сорок тысяч. Это совсем не соответствовало ни нашим планам, ни средствам. Мы решительно отказались. Тогда вступилась сестра Оленька: «Это вовсе не имение, чтобы там сидеть, – горячилась она, – это редкий счастливый случай увеличить наше небольшое состояние». Рабинов и Урванцевы убедили ее, что, вложив в это имение деньги, легко удвоить капитал. Требуется всего тридцать тысяч на погашение одной закладной, а банк и лесной купец покроют остальное. И Оленька умоляла нас согласиться, взяв и ее двадцать две тысячи. Витя колебался. Из слов Рабинова мы не могли даже понять, кто владелец этого имения, кто продает его? Оно являлось владением разных лиц. Может быть, Рабинов называл и считал владельцами целый сонм кредиторов? Но главным владельцем Рабинов называл некоего Шмита, владельца тридцати тысяч закладной, которую и предстояло погасить в первую голову. После бесконечных переговоров, по правде сказать, мало выяснивших нам положение дела, потому что новички в подобных крупных делах, мы ничего в них не понимали, мы поддались уговорам Урванцева и Рабинова, уговаривавших не отказываться от грядущего нам счастья. При этом, понятно, мы должны были поделиться этим счастьем и обещать Рабинову из чистой прибыли двадцатипятитысячный куртаж. Для этого нужно было прежде всего повидать в Вильне владельца Шмита, смотреть план имения, узнать условия… Конечно, ехать в Боровичи смотреть имение в натуре под глубоким снегом совершенно было излишне, достаточно было, что Рабинов его видел! Витя взял маленькую отлучку и, волнуясь, провожаемые в неожиданную дорогу, Тетя – скептически, Оленька с Урванцевой с надеждой на успех, мы выехали в Вильну, где обретался этот самый «владелец», толстый немец Шмит.

Начались переговоры. Немец был готов нам уступить свою закладную «Федово-Кучково» за тридцать тысяч, так что оставалось только ехать вместе в Петербург и после визита в Дворянский банк писать запродажную. Мы выехали в Петербург. Рабинов и Шмит ехали следующим поездом за нами.

В Петербурге у нас было столько родных и друзей, что нам никогда не приходилось останавливаться в гостинице. Но на этот раз мы сочли за благо никого не беспокоить нашей невероятной затеей, с неминуемыми визитами Рабинова и Шмита и остановились в неважной, хотя и центральной гостинице. Это было первое пренеприятное впечатление. Затем, не заезжая в академию, чтобы не волновать Лелю с Наташей, мы отправились в Дворянский банк. Там удивились нашему намерению купить Федово-Кучково: «Оно уже запродано». Называли громкую фамилию. С досадой на Рабинова вернулись мы в свой номер гостиницы. Явился Рабинов и, выкатывая круглые черные глаза, клялся, что это неправда, что все дело исключительно в его руках. Но мы были смущены, стали отказываться совсем от этой покупки. Рабинов волновался, негодовал, просил, клялся… Неясность дела пугала нас: запродано и продается. Кто, собственно, настоящий владелец имения, а не закладной, не поймешь. К счастью, Шмит, видя в Вильне нашу готовность купить его закладную, теперь стал ломаться, что он подумает еще. Это помогло нам решительно прекратить с ними дело.

Мы два раза заезжали в Академию, но застать Лелю не могли. Пугать Наташу не решились. Особенно грустно было, что и вечер у Лели был занят. Тогда мы отправились его коротать к своим родным Граве и конечно тотчас же сообщили Семену Владимировичу о постигшей нас неудаче. Каково же было наше удивление, когда Граве, бывший в то время поверенным по делам светлейшего князя Голицына (егермейстер Дмитрий Борисович[143]), не говоря ни слова, вытащил из своего стола целое дело, обширный доклад с подробным описанием этого самого Федова-Кучкова. Оказалось, что еще четыре года тому назад князь Голицын, собираясь его купить у князя Кропоткина, послал своего управляющего К. И. Лепина изучать это имение. После тщательного изучения леса на протяжении целых шести недель Лепин написал доклад, в котором в пух и прах раскритиковал все имение. За ненадобностью, Граве подарил нам этот доклад в собственность. Прочтя его, мы тоже убедились в полной негодности и разорительности подобной покупки. Чтобы нас утешить, Граве познакомил нас с господином Бурхардом, немцем, моряком, поглощенным новым промыслом – ловлей дельфинов. Граве рекомендовал его, как честнейшего человека очень опытного также в деле покупки имений, и Бурхард обещал нам непременно прислать опись нескольких имений, хорошо ему знакомых.

Когда на другой день Рабинов, не чуявший, какая произошла внезапная перемена в его деле, явился к нам с победоносным видом, объявляя, что уломал Шмита, и Шмит согласен теперь переуступить свою закладную, что необходимо немедленно идти к нотариусу, мы решительно отказались следовать за ним. Молниеносный взгляд круглых, черных глаз Рабинова и все выражение его лица стало так грозно, когда он требовал, чтобы Витя шел к нотариусу немедля, кончать, что мне даже стало жутко при одной мысли, что мы можем попасть во власть этой акулы. На выручку явился Вячеслав, брат Ольги Граве[144], тоже бывавший в Кучкове и имевший какие-то счеты с Рабиновым. Теперь Вячеслав что-то напомнил Рабинову и пригрозил ему чем-то. Кряхтя, почти со стоном, пришлось Рабинову отстать от нас. Быть может, попав в когти Рабинова, который бесконтрольно хозяйничал бы в Федове-Кучкове, так как служба Вити не позволила бы нам жить в этом имении, мы были бы совершенно разорены. Но гораздо вероятнее, что Рабинов «по совести» и ради Урванцева, готовый для нас все сделать, довольствовался бы своим заработком в двадцать пять тысяч и продал бы это имение так, как продал его сам Шмит несколько месяцев спустя бельгийскому обществу, которое дало ему четыреста тысяч только за один лес. Говорят, Рабинов не плакал, а ревел белугой, когда узнал об этом. Конечно, и Граве, и Вячеслав никогда не хотели верить этой басне, но мы услышали об этом, хотя и значительно позже, от хорошо осведомленных лиц, и сами прочли в газетах о покупке бельгийской компанией лесного имения в Боровичском уезде Федово-Кучково. Другого такого имения, вероятно, не было. К тому же, вполне возможно, что там, где управляющий князя Голицына искал имение для хозяйства, лесной купец и делец, как Рабинов, видел один барыш от продажи леса, которому предстояло безвозвратно погибнуть, как, вероятно, использовала его и бельгийская компания; при таких условиях, конечно, мы бы получили то «счастье», о котором Рабинов так хлопотал. Но мы, повторяю, ничего не понимая в больших делах и комбинациях, не решились пуститься в столь широкое плавание и вернулись в Минск ни с чем, к великому огорчению Оленьки и Урванцевых.

Я не помню и у меня не сохранилось писем, как встретил Леля наш проект и наш приезд, но об этом можно судить по его письму к Оленьке 9 февраля, на другой день нашего отъезда в Минск: «Я умоляю тебя ограничиться получением 6 % свод и не пускаться ни в какие аферы. Уверяю тебя, что всякая афера приведет тебя к нужде, к полному разорению. Хотел бы очень убедить в том же Женю; но конечно, это мне не удалось бы. Радуюсь тому, что вы не попали в петлю с имением в Новгородской губернии. У меня с самого начала получилось впечатление, что дело это опасное и ненадежное. Но если бы даже оно было совсем ясным, то все-таки осуществление его потребовало бы от Жени и Виктора Адамовича столько затраты труда и времени, что пожалуй бы отразилось на служебной деятельности Виктора Адамовича, а между тем служба – единственный верный заработок».

Оленька была очень разочарована неудачей с Новгородским имением. Ее мечты увеличить свой капитал были вызваны вовсе не желанием большого благосостояния: весь смысл жизни для нее заключался в помощи ближнему: «Ilors la charite poind de salut»[145], – любила она повторять и лишала себя всяких удобств и удовольствий, а иногда даже необходимого: башмаков, шляп, чтобы все раздать нуждавшимся. Среди ее опекаемых были и подруги ее по институту, и полузнакомые старушки, а главное, конечно, голодающие по деревням. Друзьям же своим, особенно в тяжелом положении, она любила делать практичные подарки, стоившие, конечно, дорого: платья, посуду и т. п. Поэтому двести процентов, на которые ей надо же было и самой прожить, конечно, ей не хватало. Мечты ее были самые альтруистические, и тем досаднее было такое разочарование.

Довольной была только Тетушка. Она принципиально была против всяких рискованных афер. Во все время нашего отсутствия она очень тревожилась и мысленно, и на молитве все крестила в нашу сторону, ограждая «от зла».

Урванцева трогательно ухаживала за ней в эти дни, когда тетя писала: «Мы с Оленькой, как брошенные, сидим в Минске». Это были дни масляницы, стояли метели, Урванцева их угощала блинами, по вечерам рассказывала всю свою жизнь. Заходили, впрочем, на огонек и любезная Екатерина Филипповна Чернявская, приглашая к себе, Родзевич и, конечно, Татá. А по утрам тетушка была всегда занята своими душевными делами: читала Русский Архив[146], писала записку Н. А. Хомякову[147] «О непрерывном девятилетнем обязательном и дорогом образовании сельском населении». Тетушка ужасно любила писать подобные записки и проекты высокопоставленным лицам, и некоторые из них очень любезно ей отвечали (Шварц и др.), что очень тешило ее, и ее очень огорчало, что все ее заботы о народном образовании и государственном переустройстве не встречали в нас сочувствия. Оленька просто жаловалась на эту «Manie des affaires d’Etàt» (манию к государственным делам), отвлекавшую Тетушку от нее, а я была к ним просто равнодушна. Сочувствие она встречала только в Леле. Он сердечно и деликатно всегда выслушивал ее, писал ей по этому поводу длинные письма (погибшие), и особенно разделял ее огорчение по поводу ее большого разочарования в Учаеве, учитель мордовского языка Лели. В первых числах января сего года Учаев совершенно неожиданно покинул ее Новопольскую школу для более выгодной службы в Саратове.

Мы с Оленькой не умели ценить ни его знаний мордовского языка, ни его талантов народного учителя и, о ужас, вполне даже понимали, что этот мордвин, озабоченный пропитанием своей семьи, искал лучшее материальное обеспечение на новой должности, «как извещал ее» наблюдатель Космолинский. Учаев же, сообщая о своем внезапном отъезде в Саратов среди года, выражал надежду, что Тетя будет с ним и впредь переписываться. Последнее предположение уже совсем взорвало Тетушку, и она ответила ему (судя по сохранившемуся черновику) так строго, что вряд ли бедный мордвин мог надеяться когда-либо еще получать от нее письма, подобные тем, которые она ему писала с такой любовью и нравоучениями, как учителю любимой школы. «Корысть перетянула, – с горечью писала она об Учаеве Леле, – Я все думала, авось удержу, но нет, он не оценил все старание мое, устраивая его в школе (и те деньги, которые ты ему передал за уроки и от Академии)». Один Скрынченко тогда сумел отвлечь ее внимание от этого неприятного инцидента. Ей давно хотелось напечатать статьи дяди «Об участковом хозяйстве и о значении женщины», помещенные еще в 1867 году в Саратовском Листке, как доказательство его передового ума и взгляда на современное сельское хозяйство.

«Я хотела бы, чтобы видели теперешние деятели, что почти за 50 лет думали, действовали лучше, чем теперь, и не будь такого «провала» между соотечественниками, мы, то есть Россия, затмила бы весь Запад! Это каждый западник понимает, но так как ему не доступно понять смирение христианское, граничащее с аскетизмом русского православного человека, то он и видит только наше богатство внутри земли, нетронутое, и упадок нравственный нескольких молодых поколений – нет правил без исключения и т. д. и т. д.».

Скрынченко сумел ей помочь в этом деле. Печатанье статей в отдельных брошюрах было им заказано в одной из минских типографий. Этот вопрос интересовал и Лелю, и он справлялся об нем. «Меня очень интересует вопрос о дядиных сочинениях, переговорила ли Тетя с типографией, отдала ли рукопись в набор?» В том же письме он сообщал радостные известия об ассигновании нашему архивному комитету[148] трехсот рублей: «Все прошло гладко. Сегодня приехал Корш[149][150], и впереди, следовательно, тревожная неделя с заседаниями, обедами и вечерами. Жаль, что мы мало поговорили с тобой о Минске и общих наших интересах». Еще бы, когда Леля не мог нам уделить десяти минут: постоянные с утра звонки или «просят к телефону», «ждут в собрания», пакеты и письма, требующие немедленного ответа. А между тем было нам о чем поговорить и помимо вопроса об имении. Еще в свою бытность в Минске он просил Снитко и Кº попытаться разыскать так называемую «Слуцкую псалтырь», драгоценный экземпляр, бесследно исчезнувший уже в недалеком прошлом. Наши друзья подняли тогда всю минскую епархию. Снитко сам ездил в Слуцк искать ее в архивах и по церквам. Заинтересовался этим и архиерей Михаил. «Слуцкой псалтыри» так и не разыскали. Снитко предполагал, что она попала в руки покойного Татура и была им сплавлена в Краков. Леля давал ему и другие поручения.

В январе Леля писал мне: «Посылаю тебе корректуру одной статьи, предложенной к напечатанию в Живой Старине.[151] Я очень хотел бы навести обстоятельную справку относительно изложенного в нем предания. Мне важно, между прочим, знать, сохранилось ли до сих пор название Коростень в Пинском уезде в Жолкинском имении, при границе Вишенского имения. Даже, нет ли в Логишине людей, помнящих какие-либо предания, сходные с изложенными здесь. Не найдется ли польская рукопись, упомянутая в начале и т. д. Не может ли Виктор Адамович попросить местного волостного писаря или сельского учителя собрать эти сведения?

Далее: о литовских татарах известно очень мало. Не отправишься ли ты к мулле и не попросишь ли его продиктовать тебе все, что он знает о составе, происхождении, религиозных отношениях своих сородичей или составить самому обстоятельную статью, которую я мог бы напечатать в Известиях».

По-видимому, как Витя считал минскую археологию панацеей от всех благотворительных обществ, так и Леля знал, что лучшее средство забыть покупку имения – та же минская археология. И, конечно, не ошибся.

Визит к мулле, правда, был не из удачных. Мулла ничего не помнил и не знал, но ссылался на какие-то документы, отосланные в Крым. Приняты были меры, путем переписки, к возвращению этих документов. Что же касается Логишинских преданий, то приходилось ожидать возможности самим проехать в Пинский уезд, не раньше лета, во время каникул.

А между тем легенда, упоминаемая в корректуре, присланной Лелей, была очень интересна. Это был перевод старинной польской рукописи, хранящийся в Вильне, в Архиве еленского генерал-губернатора за 1864 год, номер 1511, листы 72-78, где речь шла о том, что мещане Логишина, местечка в двадцати верстах северней Пинска, подали прошение виленскому генерал-губернатору, предъявляя права на земли вокруг Логишина. Попутно они приводили предание седой старины о заселении этого края: славянские племена Дулебяне и Ляховитяне под напором племен, нахлынувших с запада, должны были оставить свою древнюю столицу Коростень на реке Богом, позже названой Стырем, по имени царя их Стыра, и двинулись на север к озеру Ильмень. До сих пор, пояснили просители, близ Ильменя и Новгорода имеются селения Коростень-Ляховичи[152], даже название Старой Руссы, столицы новоприбывших к Ильменю славян, они производили от царя своего Росса, сына Стыра.

Так как Лелю, в то время уже задумавшего свой труд «Древнейшие судьбы русского племени», особенно интересовала Минская губерния, как «колыбель славянства», то понятно, что ему хотелось разыскать предания, подтверждавшие существование древней славянской столицы Коростеня в Пинском уезде на реке Стырь. До сих пор известен был лишь Коростень на реке Корость, в Овручском уезде Волынской губернии. Вероятно, и княгиня Ольга осаждала и сжигала Коростень, столицу древлян, именно этот Коростень на реке Стыре, южном правом притоке Припяти.

Но наши археологи, сидя дома, могли выяснить только, что все следы Коростеня в Жолкинском имении, на границе Вишенского, исчезли. Что Зеленский упоминает еще о какой-то Корости на реке Горыне, следующий за Стырью, правым притоком Припяти, в Ровенском уезде Волынской губернии, вероятно, путая с Коростенем на Стыре.

Упомянутая же в легенде деревушка Ладорони поныне существует и, названная от «преславнейшего языческого капища богини Лады», теперь прозывается Ладорожьей. Что же касается Логишина, то оно известно с XVII века как владение князей Радзивиллов: богатое староство, пользовавшееся Магдебургским правом. Но о том, что это была столица прибывших с запада племен и что замок в ней с высоким валом занимал четыре версты, никто не помнит, так же, как и то, что их князь, прозванный в немецком наречии Герцун-Лях-Ширма, владел Пиной и Припятью, был с Киевом в коммерческих отношениях и, узнав, что киевский князь хочет в 988 году оставить языческую веру, предложил князю по велению Папы, не согласится ли он принять эту немецко-католическую веру?

Представляю себе, как все это должно было интересовать Лелю. Было написано всем, кого могли вспомнить в Пинском уезде, с просьбой собрать по этому поводу все предания. Конечно, было написано прежде всего священнику в Логишине и сельским учителям. Но они отмалчивались. Тогда мы с Витей обратились прямо к архиерею Михаилу, прося его указать нам кого-либо в его епархии в том крае, кто бы мог нам помочь в этом деле. Почтенный епископ довольно долго мысленно искал такое лицо. И не нашел, но вспомнил, что недалеко от города Борисова, в местечке Смолевичи, есть попадья, родом из Пинщины, по супругу Радзяловская.

Попадья эта – бывшая сельская учительница, любила литературу и записывала народные сказки и предания. О, тогда немедля было послано попадье в Смолевичи письмо, и она, чуть ли не на другой день, прилетела ко мне! Это была умная, энергичная и решительная дама. У нее действительно было записано несколько народных преданий в форме рассказов. Она привезла с собой один из них, в котором упоминается Коростень, хотя это было лишь урочище, близ Давыд-Городка, в Мозырском уезде.

Предание было записано ею со слов старого деда Захаревича, когда она с мужем, певчими и всей школой в Троицин день поехала на лодках кататься по озеру в урочище Корости. Здесь, рассказывал дед, которого они догнали в душегубке на озере и стали расспрашивать про старину, земля была богата, а народу мало. И однажды «наш» народ поехал по реке Льве ловить бобров. Их там тьма тьмущая. И увидели вдруг, что какой-то новый народ, «незнакомый», робит себе хаты не по-нашему, не ставя их на земле, а поднимая на сваях, точно голубятни. На вопрос, кто они такие, они отвечали, что они жили много лет в Коростени, на Ястыре (на Стыре). Там много хлеба и рыбы. Здесь же, в новом для них крае, много дичи и зверя, из-за страха которого они строятся так высоко. Ушли же они из Коростени потому, что «наш молодой князь Васильш новую веру вводит и богов наших в реке топит». И не так он, как жена его киевлянка взлюбила новую веру и прогоняет из своего княжества всех, кто держится старой веры. Тогда они, чтобы не изменять своей вере, ушли из Коростеня и построились в этом урочище, названному из Корости по Коростеню, из которого они пришли. Староста Давыд-Городка (один из Погорынских городков, на реке Горыни), разрешил им тут селиться, но потребовал от них по пять бобровых шкур от дыма для князя Городецкого: тогда уже в Давыд-Городке не было Радобая, а княжили киевские князья», – закончил Захаревич.

Конечно, весь рассказ попадьи немедленно был послан Леле, который хотел его напечатать в Известиях Академии и обещал попадье гонорар, горячо прося ее прислать и следующие ее рассказы, содержание которых она мне кратко сообщила: о названии реки Стырь от слова «стыриться» в значении «сердиться», и еще предание о том, как «князь Васильш вводил новую веру в Погорынских городках» (по реке Горыни).

Глава 6. Март-апрель 1909. Улогово-Лауданишки

За всеми этими заботами о Коростене и князе Васильше мы совсем забыли даже думать о покупке имения, хотя и не отказывались, больше по привычке, от географических бесед с комиссионерами.

Особенно донимал нас один полячок, буквально с мольбой, взглянуть на предлагаемое имение под Полоцком. «Ну съезди, чтобы отстала пиявка», – сказала я Вите, потеряв терпение от ежедневных посещений этой несчастной тощей фигуры с бледным, вытянутым лицом. Сама я была занята вторым приездом моей попадьи! Пользуясь праздничным днем, Витя выехал с ним на Полоцк и Польшу, в двух верстах от которой было Улогово, о котором так скорбела эта пиявка. Но владелец Улогово, отставной полковник Ганзен, спившийся холостяк, довольно негостеприимно встретил покупателей, хотя продавал имение потому, что после смерти матери-хозяйки изнывал от скуки, и готов был продать Улогово за бесценок. Все имение было до крайности запущено, усадьба развалилась, и хотя летом, вероятно, и было красиво большое озеро в усадьбе, общее впечатление, по крайне мере под снегом, получилось самое неблагоприятное. Когда после нескольких часов, проведенных на морозе и в снегу, Витя вернулся к Ганзену, не только не предвиделось обеда, но пиявка с трудом выхлопотал и черствого хлеба к стакану жидкого чая. Впрочем, подали еще кусок совершенно высохшего сыра. Витя, проголодавшись, пытался отрезать себе кусок этого сыра, но только расколол ножом тарелку. Вообще вся обстановка, угощение, разговоры, напоминали Плюшкина. Имение совсем не понравилось, и на Улогово был поставлен крест. Только пиявка все еще долго не хотела отстать от нас, и даже завязалась переписка с Ганзеным по поводу уступки в цене имения.

К несчастию Ганзена или вернее пиявки, который не терял надежды уломать нас, Ганзен вздумал писать и Вите, и пиявке одновременно. Он перепутал конверты, и Витя получил письмо, написанное Ганзеном пиявке. В нем Ганзен выражался очень нелестно по поводу того, что Витя не сумел достаточно оценить Улогово. Доставалось и комиссионеру: «Если все рекомендуемые им покупатели будут бить посуду, то ему, Ганзену, придется идти по миру». Витя отослал это письмо Ганзену обратно с припиской, тоже не особенно лестной для его автора. Вопрос о покупке Улогово был исчерпан, к большому огорчению пиявки, которому пришлось дать денег на покрытие расходов по поездке. Он пробовал подъезжать еще с новыми предложениями, но нам было теперь не до имения.

Археология брала верх. 27 февраля наш комитет устроил в Дворянском собрании вечер в пользу своих скудных средств. Ведь готовился уже к печати первый выпуск «Минской старины», а к весне намечались экспедиции. Зал был переполнен: масса учеников, учителей, а в первых рядах высший свет. Кто менее всего интересовался этим краем и его «русским» прошлым, о котором так скорбел Скрынченко, счел долгом показаться «ради архиерея» и «русских тенденций русификации» и прочих прелестей. Все сошло гладко: пел архиерейский хор, Снитко читал о Минске в XVII веке, Скрынченко о белорусах и их языке, все как следует быть, и мы с Оленькой туда же. Оленька спела под аккомпанемент рояля и припев хора «Плач Ярославны» на слова о Полку Игореве[153], слова вполне соответствовали общему тону; нам же с Тетей приятно было услышать это исполнение музыки дяди. Как ни странно, сестра, конфузливая до дикости в обращении и разговоре, совершенно преображалась во время пения. Она нисколько не робела не только петь в гостиной, но и в большом зале при публике, голос же ее с годами только крепнул и не терял красивого задушевного тембра, без малейшей аффектации. Я же, наоборот, не так страдала конфузом, как она, но выступать с лекцией «Памятники старины», бывшей моим номером этого вечера, не решилась. Хотя мне и пришлось как-то «читать», но то было в пользу голодающих и вполне благожелательной и сочувствующей среде[154]. Теперь же под взорами высшего минского общества я предпочла только сама послушать ее, и за меня ее прочел, с чувством, с толком, с расстановкой, брат Татá Всеволод Петрович, граф Корветто. Конечно, Татá сочувствовала и помогала нам в этот вечер так, как если бы это был ее вечер в пользу приюта.

В этой коротенькой лекции вылилось у меня то, что должно было вызывать живой интерес к этому краю и его далекому прошлому. Думалось, что кроме кучки любителей и педагогов, все слушатели так же, как и я, так основательно забыли и спутали все события древнерусской истории и так плохо применяли эту историю к географии, хотя бы одной Минской губернии, что вряд ли, проходя по нижнему базару Минской улицы, по доскам, закрывавшим реченку Немигу, впадавшую в Свислочь, предполагали или вспоминали, что это та Немига, ровные берега которой были усеяны костьми русских сынов во время борьбы Полоцких князей с Киевскими в XI веке. Что все эти неважные теперь города и еврейские местечки Минской губернии возникли в доисторическое время, и многие из них несли за собой славное прошлое, как Туров – столица дреговичей, рассадник христианства в Полесье; Новогрудок – столица Литовского королевства с разрушенным замком Миндовга; Пинск – удел Киевских князей с монастырем времен Святого Владимира и пр. Даже ничтожные местечки Копыль и Клецк когда-то были укрепленные столицы самостоятельных отдельных княжеств.

Нам с Витей, по крайне мере, приходилось учиться истории заново, с приложением ее к географии Минской губернии. Одно мне было жаль, что Скрынченко, напечатав эту лекцию в Минском Братском Листке и в Минской Старине, принес мне ее готовые оттиски в маленьких брошюрках. Я, конечно, послала экземпляр Леле. «Прочел с интересом, – ответил он, – сообщил бы несколько замечаний, если бы ты прислала ее мне в корректуре. (!) Но вообще она очень интересно и живо написана». Как были бы интересны именно его замечания! Вот кто хорошо знал историю и географию этого края. И как радостно было бы именно ему видеть наяву те местности, которые он так хорошо знал по своим летописям. И если бы он мог принять участие, например, в предполагаемой летом экскурсии в Туров!

Этот вечер заставил нас опять вернуться к общественной жизни в Минске, от которой мы немного отстали, благодаря нашим отъездам. Стоило пропустить несколько званых вечеров, как мы уже отстали от светского колеса в Минске. Теперь же у нас явилась новая забота. Эрдели обратился к Вите с предложением купить имение в Слуцком уезде, где предводитель Лопухин оставлял свою должность. Согласно последнему циркуляру министерства, предводитель, назначаемый в западный край, должен был непременно иметь земельную собственность.

Витя взволновался. Хотя должность предводителя и являлась классом ниже непременного члена, но по своей независимости, да и по своей деятельности, была предпочтительна, и далеко не каждый предводитель мечтал идти в губернское присутствие и менять свой уездный город на губернский, хотя непременный член имел прерогативу его ревизовать. Между уездными городами Минской губернии Слуцк был из лучших, но… он не стоял на железной дороге, и сообщение даже с Минском было очень сложное. От Минска несколько часов по железной дороге до станции Осиповичи. Пересадка, и по железнодорожной ветке до Старых Дорог и оттуда еще 47 верст по шоссе. Конечно, с точки зрения наших археологов, Слуцк чудесный город. Достояние Владимира Мономаха в XII веке; Литовская столица Слуцкого княжества, князей Олельковичей[155] в XIII веке. В XVI веке с прекращением мужской линии Олельковичей переходит к князьям Радзивиллам[156] и затем по женской линии переходит к Вихгенштейнам и Гогенлое.

Нам рекомендовали купить в Слуцком уезде для ценза имение Горки, но купить его нам показалось еще сложнее Новгородского. В чем состояла эта сложность, не помню; быть может, более всего нас смутили расстояния и сообщение. Оно было в 45 верстах от Слуцка и 70 верстах от железной дороги. При таких расстояниях и неминуемых разъездах, жизнь представлялась нам не иначе, как в экипаже, а между тем Горки продавались абсолютно без всякого инвентаря, и одна покупка экипажей и лошадей являлась уже достаточно накладным расходом. А совладелица наша Оленька с Тетей к нам и не доедут, а уж как мне там будет весело, когда Витя будет проводить целые сутки в дороге. И представляла я себе зимние метели и темные осенние ночи… Нет! Нет! После Горок нам морочили еще голову несколькими имениями в Слуцком уезде, но все они стоили дорого. Слуцкие земли славятся своей урожайностью, продавались без «комбинаций» и отстояли очень далеко от железной дороги. К тому же дело Лопухина затягивалось, и мы рисковали, заехав с головой в какое-нибудь имение за 70-80 верст от железной дороги, так там и засесть.

Но теперь Леля одобрительнее отнесся к этим предположениям и писал: «Очень важное предложение сделано Виктору Адамовичу. Меня сначала поразила мысль о предстоящей разлуке, а также о еще большем расстоянии отсюда до будущего вашего места жительства, но теперь я склоняюсь к тому, что, пожалуй, на это предложение не следует отвечать отказом. Дело в том, что место члена губернского присутствия может быть упразднено с введением реформ местного управления, и Виктор Адамович может остаться за штатом. И губернатор будет иметь основание считать себя свободным без всяких обязательств, ввиду того, что Виктор Адамович не последовал его совету. Но является вопрос, прочно ли место уездного предводителя, не будет ли эта должность выборной в западном крае, совсем не знаю законодательных предположений на этот счет. Далее еще сомнение: будет ли имение давать доходы и представляет ли оно вообще ценность, ввиду возможной продажи его при переходе вашем в другое место, в другой город. Мне представляется очень интересным место в Слуцке, место предводителя, главного лица в уезде, но как досадно, что он не на железной дороге. Конечно, надо взвесить все очень серьезно. Но я никак не могу отнестись к Слуцкому проекту так отрицательно, как ко всем прошлым. Жалко только, что вы как будто закабаляетесь в Минской губернии и отрываетесь совсем от Саратовской.

Мысль об уездном начальнике в Аткарске или другом уезде Саратовской губернии мне больше, гораздо больше улыбается. Напиши еще раз, как спела Оленька. Понравилось ли. Кто аккомпанировал?»

Но уже в следующем письме Леля ссылался на то, что у них была Е. Н. Д.[157], которая начала указывать на всю опасность подобной покупки и предложила по возвращении из Саратова переговорить с ХХ, не может ли Виктор Адамович получит повышение и движение по службе. Я советовал бы тебе обстоятельно написать по этому поводу Е. Н. Но, конечно, я Е. Н., моей большой приятельнице, не написала, повышения мы не ожидали, а лишь жизнь более по душе, связанную с жизнью в деревне, и место предводителя в этом случае являлось самым подходящим. Единственным повышением могло быть еще место вице-губернатора, но последнее нас не манило, это та же бюрократическая жизнь, те же столкновения с администрацией и нестерпимыми светскими обязательствами, визитами, которые извели нас за три года в Минске. «Подумайте очень, прежде чем покупать имение. Я не совсем понял: неужели Эрдели намекнул, что настоящее свое место Виктор Адамович может потерять?» – заканчивал Леля письмо. Нет, об этом и речи не было.

Всегда корректный и вежливый, Эрдели вовсе не поддавался «осиному гнезду» и всегда был к Вите справедлив. Предложение перехода в Слуцк было с его стороны только внимание, вызванное нашими попытками иметь земельную собственность, что являлось, как оказывалось, «желательным явлением», о чем мы менее всего думали, а может быть потому, что он не мог не предполагать известную трудность нашего положения в минском обществе. Теперь Эрдели с Шидловским окончательно рассорились. Положение последнего становилось даже критическим. Ему предстояло серьезно хлопотать о переходе в другую губернию. Сам по себе добрый и обходительный, Шидловский, как всякий человек, имел свои недостатки, а обычная вражда губернатора с вице-губернатором в Минске раздувалась усиленно «осиным гнездом». Мы были не в фаворе «осиного гнезда» и тем самым уже сторонниками Шидловского. К сожалению, Шидловский ухитрился рассориться и с прочими видными чинами администрации, что, конечно, ставилось им в большой плюс.

Витя при всей своей сдержанности не мог оставаться молчаливым зрителем и не раз вступался за гонимого Шидловского. Так помнится, он буквально спас его от разъярившегося Щепотьева. Но Шидловский, чем-то опять раздраженный, вновь сцепился с Радзевичем, и по его настоянию была назначена внезапная ревизия продовольственного отдела губернской управы. Предстояло целых две недели ревизовать этот отдел, а ревизуемые, как известно, принимают такую ревизию за личное оскорбление и обыкновенно грозят сломать шею ревизорам, особенно если они из местных же сослуживцев, а не присланы из Петербурга. Шипение в Минске еще усилилось и осложнилось этой ревизией, которая хотя, кажется, кончилась ничем, но тем ненавистнее был вызвавший ее Шидловский и не менее его, конечно, Татá, со своими приютами и благотворительными обществами! И Сорнева не могла простить ей прошлогодние столкновения, и Долгово-Сабуров[158], словом, весь город ополчился против них, и мы одни, в такое время, в особенности не хотели им изменять, хотя вполне сознавали недостатки немного легкомысленного забияки, но добродушного Константина Михайловича, терявшего душевное равновесие от общего шипения. Вот почему более чем когда-либо хотелось уйти в уезд подальше от «губернии».

Но вакансии предводителя в Минской губернии не предвиделось, кроме Слуцкой, да и то по окончании дела Лопухина, т. е. через год, и мы решили отложить наши поиски до лета. Но случайно Витя разговорился с инспектором Боклевским, красивым стариком, которого мы не раз встречали в обществе. Витя сообщил ему о неудаче со Слуцкими имениями. Боклевский стал уговаривать бросить эту затею: «К чему забираться в глушь. Боже избави. Еще вопрос – уйдет ли Лопухин, как кончится его дело, вы будете его караулить в имении за 70 верст от железной дороги. Подыщите имение поближе к Минску. Минск – отличный город, и мы Вас ни за что из Минска не выпустим!» Затем Боклевский посоветовал Вите обратиться к Ивану Фомичу Гринкевичу. Это лесничий из Пермской губернии в отставке, человек опытный и осторожный, который сможет не торопясь разыскать нам имение. Человек свободный, на пенсии, обеспеченный в Минске домами и небольшим капиталом, педантически честный, который с удовольствием поможет нам, так как он еще вполне бодрый старик и очень будет рад такому делу.

Действительно, Гринкевич, толстый старик с длинной седой бородой, очень охотно отозвался на наше предложение при условии три рубля суточных, все дорожные расходы да плюс надежда получить у нас же место управляющего, если найдется имение. При этом Боклевский очень настаивал на том, чтобы поискать имение поближе к Минску, так как из Минска нас не выпустят, и не к чему рваться из города, где все нас так любят. Увы, только не высший круг.

Как только комиссионеры снабдили нас партией описей наиболее близких имений к Минску, Гринкевич выехал на их осмотр. Сначала он выехал в Ванцерово, имение Валицкого с мельницей и круподеркой, в двенадцати верстах от Минска. Осмотрев его, забраковал; потом поехал подальше в Трокиники, имение Шишко близ станции Чудогай, по дороге в Вильну, с винным заводом – забраковал. Осмотрел наяву или, познакомившись с комиссионерами, их описями имения, еще с два десятка имений, и все ему было не по душе, все он браковал. Наконец, нам предложили Уречье у станции Жодино, всего час езды от Московско-Брестской железной дороги. Такое расположение имения было особенно удобно, да и все хвалили это имение с винокуренным заводом, молочным хозяйством и пр. Владелец Славинский, поляк, еще очень молодой человек, круглый, розовый, кудрявый, сам вел очень успешно свое хозяйство. Но вдруг споткнулся, стал играть в карты и попал в кружок шулеров, которые обобрали его. Тогда он бросил хозяйство и продавал свое имение дешево и спешно. Витя, опасаясь, что Гринкевич слишком мнителен и вновь забракует имение, поехал с ним сам и вынес впечатление благоприятное.

После того Славинский приехал сам для переговоров с нами, но, увидя у нас рояль, сел играть, а увидя ноты сестры, принялся ей аккомпанировать, упросив петь. Он аккомпанировал прекрасно и воодушевил сестру; мы все были очарованы его манерой играть, в нем чувствовался талант, увлечение. И вечер пролетел для нас так приятно, что право было не до сухих расчетов, а так как Славинский очень просил нас к нему приехать обоих лично в Уречье, то мы и расстались с намерением к нему приехать через день. Он обещал даже подарить нам ту пару серых лошадей, которую он вышлет нас встречать.

Но какая-то служебная помеха не дала нам возможности съездить в Уречье, и мы вторично послали туда Гринкевича. Я уверена, что если бы мы сами поехали, Уречье было бы куплено. Уж очень положение его у самой станции в часе езды от Минска было соблазнительным. Но Иван Фомич, по обыкновению, с мелочною подозрительностью стал до всего докапываться. Он выяснил, что обещанная нам в подарок пара серых лошадей уже была запродана зараз троим покупателям, поднявших по этому случаю драку при Фомиче же. Он убедился, что лес большею частью вырублен и не хватит на топливо завода, да арендатор имения что-то замышляет и пр., словом, забраковал и Уречье. Это не помешало дяде этого самого Славинского помещику Свидо вскоре купить Уречье и заплатить ему на 40 тысяч дороже.

Все затем следовавшие предложения комиссионеров им так же были забракованы. Это становилось даже скучным. «Ну, уж Лауданишки не забракует ваш сварливый старик», – сказали они нам, когда узнали, что он поехал смотреть это имение в Витебской губернии, в восьми верстах от станции Рушаны по Варшавской железной дороге. Предложил Лауданишки сам владелец Соммерсет-Россетер, приехав к нам вместе с присяжным поверенным Володкевичем, у которого была тридцатитысячная закладная на это имение. Все было ясно в этом деле: ни куртажей, ни посредников, ни комбинаций, две тысячи десятин земли, много угодий, несколько фольварков в аренде и две красивые усадьбы над озером. Иван Фомич пробыл в Лауданишках четыре дня, нашел имение прекрасным во всех отношениях, но все же выставил столько опасений и подозрений, что мы опять не решились. Нас остановила цена – сто двадцать пять тысяч без комбинаций. Как с этим справиться? И почему Соммерсет, не нам чета как хозяин, не может справиться с имением? Вот этот вопрос особенно пугал Гринкевича.

Прошло несколько дней, и опять приехал к нам Володкевич, теперь с мольбой стать на торги Виленского банка. В конце апреля Лауданишки будут выставлены на торги, и его закладная пропадает! Он разорен! Он умоляет! Если бы мы приобрели Лауданишки с торгов, т. е. за долг банка, он надеется на нас, мы выплатим ему его тридцать тысяч, да и Россетеру заплатили бы по уговору что-либо, т. к. он останется буквально нищим.

И вдруг мы опять решились: надо же было когда-нибудь решиться! Чтобы стать на торги, надо было иметь не менее тридцати тысяч, но ссуда Крестьянского банка была уже готова к выдаче 15 апреля. Тетя вздыхала: только этого не доставало: покупать имение с торгов! Но мы ее успокаивали, это же было с согласия и Россетера, и Володкевича, которые иначе рисковали оба все потерять. Так как слово наше было им дано, мы прекратили наши уроки географии, тем более что наступали праздники Пасхи, ранней в том году. Перед праздниками было много дел. Татá устроила вербный базар в пользу приюта, и мы все, даже Оленька, приняли в нем живейшее участие. Беспрерывно два дня мы все торговали в театре. Публики была масса. Одна лотерея дала пять тысяч. Надо сказать, Наталья Петровна умела воодушевлять самые сухие сердца и, несмотря на свои распри, все общество откликнулось на этот базар. Дамы к концу второго вечера попадали в обморок от усталости. Судьба приюта на этот год была обеспечена. Постройка его тоже была доведена до конца, и шестого мая предполагалось уже его освящение: Оленька рисовала к этому дню образ святой Ирины, княгини Анны Новгородской, во весь рост, а Снитко составлял очерк о значении святой Ирины, именем который был назван приют Натальи Петровны.

Пасху мы провели спокойно и приятно. Тетя уже рвалась в Губаревку, к весенним экзаменам в школах, но нам удалось ее убедить, что к экзаменам она поспеет, а весна холодная, и в Губаревке еще очень неуютно, и уезжать от нас на Пасху совсем не следует. Тетушка сама это чувствовала и понимала, но то были все еще ее порывы, так мало ценимые Оленькой. Тетушка была вообще очень довольна Минском. Ее трогало общее внимание, которое ей оказывали все наши друзья, уже не говоря об Урванцевой, которая если изводила «капризника», как неизменно в обществе и громко на улице она называла Витю, то Тетушку она чтила, как родную мать. Очень полюбилась тете и Мария Дмитриевна Кологривова, мать Юрия Александровича. «По мыслям и действиям мой двойник, – писала она Леле, – она пишет статьи и помещает в Санкт-Петербургских Ведомостях». (Двоюродная сестра князя Ухтомского [Экаер] и сама Ухтомская). Эти статьи касались проекта школы для образования домашней прислуги, и понятно, какую союзницу нашла почтенная Мария Дмитриевна в Тетушке. Но, конечно, всего приятнее Тете было то, что брошюрка была, наконец, напечатана, и она могла ее разослать своим друзьям и единомышленникам.

15 апреля мы с Витей вновь поехали в Петербург. В это второе свидание с Лелей мы нашли, что он выглядит лучше и веселее, нежели в феврале. Между прочим, его развлекла поездка в Царское село, на представление Мессинской невесты. «Играл великий князь Константин Константинович[159], – писал он, – был государь и еще кое-кто из царской фамилии. Великий князь играл хорошо, но трагические роли не по его натуре, как мне кажется, отлично играли и остальные артисты и любители. Вернулись в половине второго ночи. Воображаю, сколько стоил этот день великому князю с каретами для гостей, экстренным поездом и пр.».[160] Шунечка уже начала свои сборы в деревню, так как предполагалось переехать в Губаревку в начале мая. Леля собирался с Сашенькой и Ольгой Владимировной[161] выехать в половине мая, а перспектива лета и отдыха всегда радовала его. Я не помню, чтобы мы в этот приезд волновали его нашими планами, и если говорили о торгах Лауданишек, то, во всяком случае, вскользь, но, конечно, не умолчали, что ссуду Крестьянского банка за Липяги сорок тысяч получили себе и Оленьке, но от шести процентов именного обязательства отказались и при размене потеряли тысячу рублей[162] и перевели в Вильну не сорок, а тридцать девять тысяч. Если бы нам пришлось менять их позже, как оформленное именное обязательство, мы бы потеряли не одну тысячу, а восемь тысяч, а решительно отказаться от «земли» мы не решались. Будь что будет.

Мы прибыли к торгам в Виленском банке аккуратно к двенадцати часам и ожидали начала в небольшой боковой зале. Неприятное ощущение, точно чего-то совестно, но Россетер и Володкевич радостно встретили нас, и мы разговорились, как все устроим для общего благополучия: Володкевичу выплатим его закладную, Россетеру уступим любую из двух усадеб на озере и часть капитала, по справедливому расчету. Только мы не знали, как приступить к делу, но они обещали быть нашими суфлерами.

Россетер казался очень доволен и уверял, что вполне мирится с продажей имения, но только если мы купим имение, но его пугает, что на торги приехал его сосед и враг (называл какую-то немецкую фамилию). После этих разговоров Россетер, как бы невзначай, стал внимательно читать вывешенные объявления о продаже назначенных к торгам имений и вдруг заметил опечатку в количестве указанных в Лауданишках десятин. В объявлении было указано количество десятин на один ноль более: двадцать тысяч десятин! Очень удивленный, он бросился за разъяснением в правление. Произошел переполох, был запрошен управляющий, члены, а затем объявлено, что торги на Лауданишки отменены из-за этой якобы ошибки Виленского банка. Мы вернулись в Минск, в душе очень довольные, что не купили Лауданишки таким несимпатичным способом, хотя ясно было, что все равно Лауданишкам не миновать продажи с торгов, а тогда дадут ли Россетеру отступные за усадьбу или денег – большой вопрос.

Володкевич негодовал. Оказалось, не первый раз выезжал он на торги, и каждый раз все кончалось для Россетера вполне благополучно.

Чтобы уже покончить с Лауданишками, скажу, что, кажется, через месяц Лауданишки вновь продавались с торгов и не банком, а в Витебске по судебному взысканию Володкевича. Опять Володкевич умолял нас принять участие в торгах. Теперь Витя поехал с Гринкевичем в Витебск, и еще раз Россетер сумел сорвать торги. Причиной тому явилось еще более непредвиденное обстоятельство. Трагизм положения Володкевича заключался в том, что он как католик-поляк мог быть держателем закладной только у владельца польского же происхождения. В западном крае поляки-католики не имеют права покупать землю у русских владельцев, а потому так же и держать русские имения под закладной. Володкевич мог иметь эту закладную на Лауданишки только потому, что Соммерсет-Россетер, судя по документам, засвидетельствованным Витебским губернатором Фон-Дер-Флитом, года четыре тому назад был католик, но вдруг теперь Россетер, так же невзначай, как тогда в банке, пристальнее рассмотрев свои документы, заявил, что он вовсе не католик, а происходит от английских лордов Соммерсет-Россетеров, поэтому он не поляк и не католик, а англичанин, а англичане, как и немцы, в этом вопросе пользуются теми же правами, что и русские. В доказательство своего происхождения теперь им были представлены документы, заверенные тем же губернатором Фон-Дер-Флитом. А раз Россетер оказался англичанином, а не поляком-католиком, закладная поляка теряла свое право закладной. Следовательно, иск Володкевича становился незаконным, а потому в иске ему было отказано, и Лауданишки вновь были сняты с торгов. Володкевич просто из себя выходил, и тотчас предъявил иск к самому Фон-Дер-Флиту, подписавшему два таких противоречивых документа о происхождении Россетера. Признаюсь, как ни тягостны были эти две напрасные поездки и расходы по ним, но симпатии наши все же были на стороне бедного Россетера, так упорно старавшегося сохранить свое гнездышко. Володкевич же, правый в своих домогательствах, все же казался нам беспощадным и даже жестоким. Он насчитывал проценты на проценты, взыскивал двенадцать процентов, и как-то становилось жутко от его упорного преследования.

Чтобы так же покончить с Лауданишками, которые мы так и не купили, скажу, что Володкевич, хотя и значительно позже, выиграл процесс против губернатора, ему были присуждены взыскиваемые им все убытки. Но бедный Россетер боролся до конца и так и не отдал свои Лауданишки, хотя они постоянно были на торгах Виленского банка. Года два спустя он внезапно умер. Осталась жена и дети. Жена сумела продать часть имения и выплатить все долги мужа в том числе и Володкевичу, а оставшаяся часть ее имения была приведена в такой порядок, что стало ей давать четыре тысячи годового дохода.

Глава 7. Май-июнь 1909. Город Борисов – Альт-Лейцен

Вероятно, только вернувшись в Минск, мы обстоятельнее сообщили Леле о торгах в Лауданишках, судя по его письмам конца апреля. Он уговаривал Оленьку быть острожной, благоразумной.

«Не хочу расстраивать вас, но считаю ошибкой и то, что вы отказались уже от шести процентов ренты. Будьте осторожны. Не раскаивайтесь в сделанном уже шаге, но не рискуйте дальше. Лучше всего поместить капитал в хорошие бумаги. Можно рискнуть помещением и в акционерные предприятия, разумеется, ненадолго, а так, чтобы вернуть хорошими процентами – убытки, уже вами понесенные. С большой робостью решаюсь дать подобный же совет Жене. Я понимаю, что он диктуется моей слабостью, недостатком сил и энергии, которых уже недостаточно, но все-таки лучше никогда не переоценивать своих сил и не брать на себя неудобоносимой ноши, бремени чрезмерного. Вчера я мало поговорил с Женей… поцелуй ее за меня»[163], а вслед за тем и мне писал: «Мне теперь после того, что писала Оленька и что пишешь ты, очень не улыбается ваша покупка. Надо искать чего-нибудь лучшего и более надежного. Мною прямо овладевает страх и трусливое настроение, когда я подумаю о вашем настроении. Скольких уже приходилось пожалеть и осудить за неосторожное обращение с деньгами. Неужели это не дает право быть скептиком?».[164]

Конечно, бедный Леля был прав. Теперь разменянные к торгам деньги лежали на текущем счету. Наступало время разлуки с Тетей и Оленькой, а вопрос о том, как теперь быть, все так же оставался открытым. В последних числах апреля мы проводили Тетушку в Губаревку. Она уезжала вообще очень довольная Минском. «Меня трогают, – писала она Леле, – очень добрые отношения ко мне здешних друзей Жени. Представь себе, другой вечер приходят лично ко мне, узнав, что я скоро уезжаю. Я ведь никуда не выезжала и только встречалась дома с ними». Тетушка приписывала в том же письме: «Живопись Олечки поразительна. Картины ее стоят и висят в гостиной, обращая внимание, а Женечка наша радуется и ужасно вперед уже грустит о разлуке». Это правда, разлука с моими давалась мне нелегко! Из-за них я постоянно уезжала от мужа. Бог знает, что я переживала тогда в эти долгие разлуки с ним! И все-таки сколько упреков приходилось выслушивать от моей бедной маленькой сестры. Сколько слез она проливала из-за них, как упорно добивались и мы так устроиться с Витей, чтобы не разлучаться с ними! Вот первая зима, что нам удалось так прожить вместе в Минске, но наступало лето, и Витя не мог же его проводить в Губаревке! Когда же я сокращала свои разлуки с Витей, сестра ставила мне в пример всех дам, встречаемых ею в вагонах, которые уезжали летом на воды и в курорты, оставляя своих мужей на все лето. «Я очень жалею, что ты не из их числа».[165] И теперь уже я слышала ее недовольство, потому что раньше конца июля, когда у Вити начнется ревизия, которую ожидали из Петербурга, я не смогу выехать в Губаревку. Проводив Тетушку в Губаревку, Оленька осталась у нас еще на некоторое время, пока Тетушка будет справлять свои школьные и душевные дела, а в Минске Татá шестого мая не освятит свой приют.

Образ Ирины был закончен, и в киоте поставлен в часовне Александра Невского в сквере на Захарьевской. Сестра очень смешно описывала, как в мое отсутствие Татá взялась и за нее: она упросила ехать с ней к игуменье просить вышить в монастыре золотом по бархату тропарь святой Ирины. Дорогой Татá подхватила еще одну даму, так что служка игуменьи, испуганная такому многолюдству, сперва не хотела их пускать. Затем начались разговоры без конца так долго, что Оленьку стало тошнить от скуки, но Татá собиралась еще пройти с ней по всем кельям. Тогда сестра бежала от нее! На другой день Татá опять заехала за ней тащить в собрание, где будут читать очерк Снитко об Ирине. «Словом в лоск положила меня».[166]

Но когда у нас сорвались и Лауданишки, Оленька уже стала нервно относиться к вопросу о покупке земли. «Мы скоро будем в положении Крыловской разборчивой невесты», – говорила она, досадуя на нерешительность Вити и подозрительность Гринкевича. При ней предлагали нам Мышь Фон-Моллера в Новогрудском уезде, Глуск Рубана, Заброту Платера, Холопеничи фон-Зенгера и еще многие другие. Но особенно морочили нам голову с Бениным Патона: «Чудная усадьба, винокуренный завод и тысяча сто десятин уступались всего за девяносто тысяч» и «с комбинациями». Фомич должен был выехать, Фомич должен был купить», – горячилась Оленька, уговаривая нерешительного Витю, который был уже готов совсем отказаться от «земли», чтобы не рисковать и не терять более денег на поиски ее.

И наш бедный Иван Фомич поехал в Бенин – от Новогрудска четырнадцать верст по сыпучим пескам. Его сопровождало три комиссионера! Между ними первой скрипкой был Антон Осипович Кулицкий, Мозырский, как называли его по его происхождению из города Мозыря. Решительный, ловкий, опасный для зазевавшегося обывателя Кулицкий отличался удачей, потому что умел брать натиском. Ему приписывали свойства гипнотизера и укротителя зверей. Попасть ему в лапы означало живым не вырваться. Теперь он клялся своим друзьям-комиссионерам справиться, наконец, с упрямым Гринкевичем, «всучить» нам Бенин и получить у них приз за умение и ловкость. Уставшие и разочарованные комиссионеры начинали поговаривать, что мы совсем ничего не купим: «сварливый» старик упрям, а Витя недоверчив и нерешителен. Укротитель зверей взялся покончить с нами. Но когда Иван Фомич, приехав в Бенин, убедился, что богатое имение, бывшее князей Долгоруких (теперь в еврейских руках), превратилось в пустырь с вырубленным лесом, что из имения все выжато, что только возможно, он уперся опять. Что ни делал Кулицкий: и подкупал, и угощал, и уговаривал, а вечером и пел, и танцевал, чтобы разогреть кремневую душу Фомича, рассказывал он сам, захлебываясь, но подкупить его, убедить в мнимых достоинствах Бенина им не удалось! И Бенин ухнул за другими имениями. Почему-то Оленька особенно жалела Бенин. Быть может, три комиссионера, расхвалившие зараз это «дивное» имение, сумели ее убедить, что Гринкевич никогда нам ничего не купит!

Вскоре затем Кулицкий вновь явился к нам, предлагая купить четыре тысячи десятин (?) по двадцать рублей землю из-под леса в своем Мозырском уезде, в Скрыгалах. Он же брался распродать землю крестьянам, которые прибудут на его зов из Волыни. Красноречиво убеждал он нас: нам придется только съездить к нотариусу подписать купчую, а затем все, все хлопоты падут исключительно на него. Владелец этих четырех тысяч некий Любимов, уже телеграфировал нам, что готов выехать совершать запродажную. Мы с Витей слышать не хотели о такой парцелационной[167] «афере»… и решительно отказались. «Ну, не минуете вы меня, – мрачно проговорил Кулицкий, стиснув зубы, – с таким колпаком все равно далеко не уедете. Сколько времени покупаете! Другие за это время успели два раза обернуть свои деньги!»

Но мы только были рады, что сумели от него избавиться! Оленька же, не желая слушать оправданий Фомича, очень огорченная, что последняя надежда, Бенин, тоже сошел со сцены, стала собираться в Губаревку, предварительно сделав крюк в Козельщину, ее давнишнюю мечту, чтобы посетить бывшее имение ее друга Владимира Ивановича. Поехала с ней и Урванцева помолиться у Козельщинской Божией Матери, которую она особенно чтила.

Проводив их в Козельшину, нам стало скучно сидеть в городе в самое лучшее время года. Витя решил меня завезти к своей тетушке фон-Кехли, в Зябки, бывшее ее имение по Полоцкой железной дороге, пока он дня два-три проведет на ревизии одного земского начальника в Парфианове, в соседстве по той же дороге. Так как после своей тяжелой поездки в Бенин Фомич просил пощады, чтобы полечить расшалившуюся печень и заняться ремонтом своих домов, то мы по дороге к тетушке решили сами заехать в очень расхваливаемое имение Кривичи, в Вилейском уезде, в Виленской губернии. «Шестьсот десятин с усадьбой и мельницей продавалось за семьдесят тысяч».

Имение действительно было хорошенькое, особенно в лучах майского солнца: и сверкавшая на солнце Исса, и луга, и домик неплохой, и земля хорошая, несмотря на множество камней по полям. Но странное чувство охватывало нас всякий раз, когда слова переходили к делу: когда разговоры об имениях, одно другого краше и выгоднее, по словам комиссионера, сменялись трезвою действительностью, мы начинали понимать, что вовсе не так легко решиться поселиться в чужом гнезде и зажить чуждою всем жизнью.

«То-то порадуется Леля. «Кривичи» – одно название для него чего стоит?» – фантазировала я, подъезжая к этим Кривичам, а потом, потом? Давай Бог ноги вон! Из Кривичей Витя завез меня к Кехли, а сам уехал в Парфианово. Зябки были проданы тетушкой какому-то разбогатевшему мужику, который уже поселился в доме, а сами Кехли ютились, напротив, в длинном и низком доме, бывшей службе, на самом берегу красивого озера. Здесь, конечно, мне пришлось выслушивать все обычные рассказы Полины Владиславны о своей родословной, о польских магнатах и родственных с ними связях. Старик Кехли был гораздо скромнее и довольно смиренно переносил постоянную воркотню супруги, которая вовсе не щадила его самолюбия. Но прелестная их дочь Бэби производила очень приятное впечатление.

Конечно, тетушка, любившая обо всем говорить с неподражаемым апломбом, взялась указать нам ближайшие имения, которые продавались. И когда Витя вернулся с ревизии, она направила нас к какому-то соседу, польскому графу, и в Плиссу, верст за 15 от Зябок. Так как был праздник Троицы, мы решили съездить их посмотреть. Нам дали таратайку, запряженную в одну лошадь, с мальчишкой на козлах. Ехали мы песчаной дорогой, бесконечными сосновыми лесами, в жаркий майский день с красным солнцем из-за дымки дальних лесных пожаров. В имении графа нас встретил управляющий с негодующей физиономией: «Совсем имение не продается! С чего это вы взяли?» При этом была выпущена свора собак, испугавшая нашу кобылу. Она круто повернула оглобли и чуть не вывалила нас среди двора прямо в разинутую пасть собачьей своры.

В Плиссе нас встретили радушнее: хозяйка полька Лесневская угостила даже обедом, очень расхваливала «свою Плиссу», показывали свой дом с непременной особенностью в имениях этого края – креслами, в которых сидел Наполеон в 1812 году. Да и все герои Сенкевича жили именно в Плиссе или в ее соседстве.

После обеда она отправила нас на своей лошади за шесть верст в свой лесной участок. Лес оказался очень неважным, но тянулся по берегу озера редкой красоты. На противоположном берегу чернел казенный бор, составляя дивную раму. Вообще в Витебской губернии до двух тысяч озер, и многие из них очень красивы. Вот где место строить дачи, устраивать купания, но для этого надо было привлечь предпринимателей, капиталы, а прежде всего, сделать проездной дорогу в пять верст от станции Подсвилье. А пока это озеро в лесу представляло забытый Богом и людьми уголок, дичь, заросль, маленькую тайгу, и отделялось оно от имения Плиссы большим старообрядческим селом, резко выделявшимся на фоне обычных, мирных белорусских селений. Пьяный гомон, в праздник дикие крики, мальчишки, бежавшие за нашей таратайкой, все это напоминало Поволжье, а над всем этим – тусклое солнце, запах гари!

Вернувшись в Плиссу, мы даже не могли дать надежду на вторичный приезд, откланялись и вернулись в Зябки. Здесь Витя купил у Кехли, продававших свой инвентарь, парный рессорный экипаж, почти новую бричку за сто тридцать рублей «для будущего имения».

И мы вернулись в Минск с пустыми руками, конечно, к общему удовольствию, особенно же Фомича, который очень боялся лишиться нас, своих клиентов, но в то же время ему хотелось сидеть в Минске из-за ремонта своих двух домов. Эти дома стояли на Широкой улице, на горе почти за городом, по ту сторону Свислочи, а за ними был большой яблоневый сад, который теперь был в цвету. Почти ежедневно после обеда мы шли в этот сад, так как Фомич и жена его Мария Николаевна были очень радушные люди: настоящие Пульхерия Ивановна с Афанасием Ивановичем. Витя особенно привязался к старику и считал его нашим единственным оплотом. Почуяв влияние Фомича на нас, комиссионеры донимали уже не нас, а его, а остроумные рассказы его по этому поводу превратились для нас положительно в потребность. К тому же Минск опустел, многие разъехались по дачам и деревням. Сослуживцы уехали в командировки, и даже Урванцева, вернувшись из Козельщины, собралась к дочери в Москву. Она много рассказывала про свою поездку. Оленька служила панихиду с певчими о Владимире Ивановиче и Софии Михайловне и много плакала. Все в Козельщине еще было полно воспоминаниями о них! Монашки особенно ухаживали за Оленькой, зная ее близость к семье Капнист.

Из Козельщины Оленька проехала в Губаревку, куда 16 мая уже приехал Леля с Ольгой Владимировной и Сашенькой. Там весна была необычная. Двадцать два года никто не помнил подобных дождей, такую свежесть зелени, такие надежды на урожай: в конце мая рожь уже стояла стеной, а в Минске было сухо и жарко.

Сидеть мне в городе без определенного дела было невыносимо, и мы с Витей еще раз вырвались на волю: первого июня мы были в Борисове, где у Вити было дело у предводителя Попова. Мы остановились у Шидловских, занимавших большую чудесную дачу с большим балконом, за городом, по эту сторону Березины, и вид с этого балкона на город, стоявший на левом, невысоком берегу Березины, был очень красив. Константин Михайлович[168] был в отъезде, в Петербурге, где решительно хлопотал о переводе из Минска. Он потерял терпение! Татá, наоборот, жалела оставить начатое ею так удачно дело, хотя и сознавала щекотливость своего положения в Минске. Она давно звала нас к себе, чтобы съездить за тринадцать верст в Студенку, на место трехдневной несчастной переправы через Березину в ноябре 1812 года. Витю все отвлекали дела, а теперь не прибыли те наши спутники, которые уговорились с нами съездить в Студенку: учителя, хорошо знавшие местность и все окрестности, до Зембина включительно. Они хотели нам показать доисторические курганы, городища в окрестностях этого древнейшего поселения северо-западного края. Ехать без них не стоило, и мы сговорились вновь приехать в Борисов, когда они смогут предпринять эту поездку. К тому же они хотели нас познакомить с какими-то стариками в Студенке, отцы или деды которых много рассказывали о переправе Наполеона и о страшном опустошении тогда в Студенке, Борисове, а также показать целые коллекции блях, пуговиц и других металлических вещей, до сих пор вымываемых рекой. Что же касается самого города Борисова, сто раз сожженного дотла, в нем не было никаких достопримечательностей, кроме остатков французских батарей по взгорью правого берега, теперь заросших сосновым лесом. Но, конечно, мы улучили минуту посетить две-три церкви, расспросить священников. Один из них обещал прислать нам в музей очень древнее Евангелие и какие-то книги. После того и мы, и Татá обедали у Попова. Жена его была очень красивая и милая женщина, немедленно приехавшая на дачу, как только узнала от Вити о моем приезде и, надо сказать, угостила нас тогда чудным обедом. При нас Татá получила телеграмму от мужа из Петербурга, извещавшую о назначении его екатеринославским губернатором.

Закончив свои дела в Борисове, Витя вернулся в Минск, а я на обратном пути остановилась на станции Витгенштейн, чтобы заехать к моей милой попадье в Смолевичи недалеко, полторы версты от станции. Она очень уговаривала меня съездить с ней посмотреть небольшое имение Пикколини в двенадцати верстах от станции.

Смолевичи было ужасное еврейское местечко: куча деревянных, почерневших от времени домишек, ожидавших спички, чтобы вспыхнуть как костер, отсутствие всякой зелени. Совершенно сухие оголенные березы вдоль Екатерининского тракта, тянувшегося посередине местечка, кругом пустыри, болота, вырубленные леса. A когда-то это имение Константина Острожского в XVI веке, позже перешедшее к Радзивиллам, славилось своими лесами, смолокурнями, урожайными полями, пивными заводами и промышленностью. Смола, скипидар и английские брусья и до сих пор выделываются в Смолевичских лесах, но все это лишь остатки былого!

Переночевав у Родзяловских (супруг-священник показывал мне церковь, которую начинали строить под его наблюдением), рано утром мы с попадьей выехали в прекрасной коляске на лошадях Сутина, высланных нам лесничим Кулэ, кажется заинтересованным в продаже «Пикколини», имения Эйшицкого, еврея, сидевшего в тюрьме.

Дом оказался прелестным, вся обстановка, выписанная из Петербурга, видимо, стоила больших денег этому господину, женатому на русской крестьянке. Но все было опечатано, на каждом предмете висели печати. Я почувствовала страх соблазниться «внешностью»: двенадцать верст от железной дороги, станция Витгенштейн в одном часе езды от Минска, дом – маленький дворец, сад, попадья в соседстве такая хозяйственная и энергичная, обещает завести и руководить нашим птичьим и свиным хозяйством.

Но самого беглого обзора за два часа, проведенных в Пикколини, было достаточно, чтобы заметить, как тощи всходы, земля не унаваживалась, лес вырублен, живого инвентаря никакого, а, главное, какая-то странная путаница: напрасно уверяла попадья, что дочь Эйшицкого замужем за итальянским графом, снимет запрещения и устранит все препятствия кредиторов и пр. То же уверял и Кулэ, ожидавший нас в Смолевичах, но я побоялась, и не без основания, так как имение продавалось наследниками Эйшицкого за долги, а дом с обстановкой принадлежал ему, и при малейшей описке в купчей мы могли бы получить четыреста шестьдесят тысяч песчаной земли и вырубленного леса за пятьдесят семь тысяч, а дом оказался бы чужим, обстановка тем более. Я вернулась в Минск к Вите опять с пустыми руками, хотя чудная обстановка еще долго мне мерещилась. Но я воспользовалась знакомством с Кулэ, управлявшим сорока тысячами десятин леса, чтобы просить у него сосенок и елочек для Губаревки.

Леля обожал хвойные деревья и уже с весны готовил ямки для сосен на сухой открытой песчаной поляне в Новопольском лесу, а для елочек ямки в сыром Дарьяле. Любезный Кулэ ценой грошового на чай лесникам, которых у него было восемьдесят человек, обещал осенью выслать тысячу этих деревцев в Губаревку, да еще сосновых семян для посева в грунт и одну пачку сушеной земляники детям для чая.

Конечно, все подробности наших неудачных поездок я сообщила «своим» в Губаревку. Теперь Леля был покойнее за нас. Его успокаивала та нерешительность, которая так сердила Оленьку в Вите: «Хорошо, что вы действуете осмотрительно, все-таки не трудно сделать ошибку, покупая что-нибудь или вкладывая в какое-нибудь предприятие деньги. Не сердись, пожалуйста, за мое брюзжание и ворчание. Меня это живо затрагивает», – писал он еще в мае[169], а в июне он рассчитывал, что спас хоть одну из нас: «В особенности не соединяйся с Оленькой, – писал он мне. – Это будет источником постоянного для тебя мучения и беспокойства. Другое дело, если с покупкой имения соединяется приобретение ценза для получения места предводителя. Но и в таком случае лучше действовать отдельно. Ведь ценз не очень велик. Безусловно необходимо для твоего и Оленькиного спокойствия обратить ее деньги в %-е бумаги. Напиши, пожалуйста, возможно ли? Оленька нет-нет и возвращается сама к этой теме, решительно предпочитая теперь покойное получение своего небольшого, но верного дохода – другим перспективам».[170]

После провала Бенина и отъезда в Губаревку, Оленька действительно начала охладевать к нашей затее, а Леля к тому убеждал ее не рисковать: «Кузнецов напугал Лелю, – писала она, – что непременно все с землей прогорают, что более 6 % ровно никакое дело не даст, что винокуренный завод может стать, или явится конкуренция, или Иван Фомич умрет, или уйдет, или ремонт придется делать». Тот же Кузнецов при свидании с Лелей в Москве напугал его и закладными: очень опасно давать деньги под дома, владелец дома имеет векселя, о которых и не узнаешь, или он в будущем их наделает, так лучше купить бумаги на пять процентов. А опять и опять искать новых имений я уже право не сочувствую, т. к. вижу, как это сложно и трудно.

С этим пришлось помириться. Если мы еще и станем рисковать своими деньгами, то Оленьке, заплатив все проценты с 15 апреля, мы возвратим деньги, взяв на себя все убытки по размену, переводу и пр. Приходилось сознаться, что добыть земли мудрено. Прав был один польский помещик, когда говорил Вите: «Ничего вы здесь не найдете: за порядочное имение крепко держатся, а на рынке один хлам!» И мы забросили наши уроки географии. Уроки истории тоже стали: младший сын Снитко заболел, потребовалось его отвезти и с ним прожить часть лета в Крыму. И экспедиция в Туров была отложена. К тому же я была занята предстоящим отъездом Татá. Она сначала настаивала, чтобы я приняла все ее дела и приют на себя. Но я решительно отказалась. Тогда она передала их жене корпусного командира Новосильцевой, очень красивой и милой женщине. Их дом был редкий дом в Минске, где к Татá относились вполне благожелательно и ни в какие Минские дрязги не входили. Но Татá все-таки тесно связывала меня с приютом святой Ирины, о котором мы столько с ней хлопотали, и поручала его и мне. Так как Новосильцева морально была головой выше всех остальных минских дам, мне с ней было по душе.

Губаревские письма также меня радовали, хотя в каждом письме напоминалось, что надо скорее к ним приехать. В двадцатых числах июня гостил Борис Зузин со своей чрезвычайно симпатичной женой. После их отъезда Леля, принимавший в то лето живейшее участие вместе с детьми в уборке отличного сена (лето было великолепное), собрался 22 июня в Корбулак, к мордве. «Иначе, – писал он, – я не могу закончить своей книги, которая должна выйти осенью».

Поездка Лели была удачная: «Съездил очень хорошо в Корбулак. Пробыл там три дня в самой напряженной работе. Вернувшись в Губаревку, увидал, что фонограф испортился. Явилась мысль ехать в Саратов, и поехали вчетвером: Шунечка, Олечка, Альма Ивановна и я. Олечка очень радовалась возможности увидеть Саратов; мы показали ей Волгу, прокатили в Покровскую Слободу, затем обедали в Приволжском вокзале. Хозяйственные дела идут благополучно. Все время работаем с сеном. Теперь убираем могар[171] и т. д.».[172] Могар, так же, как и сераделла, были мной высланы ранней весной для искусственных лугов, приготовленных при мне осенью в Губаревке, и Леля радовал меня сообщая: «С радостью смотрю я на зеленеющие луга с посеянной травой. Это мы тебе обязаны».[173] Еще более радовали его яблоньки, присланные в апреле из Минска. Это были не обычные наши чахлые присадки, двухлетки, а яблоньки четырех-пяти лет с великолепной мочкой. С осени разбитый и распланированный сад на сто семьдесят яблонь уже принялся отлично, и Леля особенно радовался ему, т. к. сад занял большую площадь за его летним домом, с видом на него с террасы на гумно.

Но в то время, когда Леля работал в Корбулаке, в любимый мной с детства праздник Ивана Купалы мы с Витей, засидевшись в Минске, еще раз вырвались из него. Купить что-либо дорогое мы не могли уже рассчитывать, решив вернуть Оленьке ее деньги, но мы хотели еще попытаться так обернуться, чтобы покрыть наши уже значительные расходы, лишавшие нас лично до двух тысяч рублей (размен денег, проценты Оленьки, разъезды и пр.), словом, отыграться и вернуться к первобытному состоянию (!). Комиссионеры перестали даже заходить к Гринкевичу, который был поглощен окраской своих домов в какой-то дикий кирпичный цвет. Но вдруг выручил нас Мышалов, торговец шляп на Губернаторской улице, у которого Витя утром заказывал летнюю фуражку и жаловался, что не может найти себе имение. Через час Мышалов уже привел с собой поверенного графа Платера, и оба стали уговаривать купить имение Альт-Лейцен, бывшее графа Платера, за Двинском: «Совсем недалеко! Но что за имение! Такого имения во всей Минской губернии не сыскать! – в два голоса упрашивали они. – Даже не купить, а взглянуть на него стоит!» Кончилось тем, что Витя взял недельную отлучку, и мы выехали в Альт-Лейцен. А вдруг там, в Курляндии, мы и найдем что-либо подходящее?!

Мы прибыли в Двинск ночью. Утром были в Штоксмонгофе, Рига-Орловской железной дороги. Оттуда по узкоколейке потащились на станцию Мариенбург, где нас ожидала коляска четвериков, высланная поверенным графа Платера, прибывшим раньше нас в Альт-Лейцен. Дорогой нас поразило, что всего в нескольких часах от Двинска мы точно попали за границу: начиная с уютной, обвитой витисом Штоксмонгофской станции, где нас угощала кофеем настоящая немка, тянулись живые изгороди по обе стороны пути; прекрасно обработанные поля, а от станции шло чудесное шоссе, обсаженное старинными деревьями, попадались фермы с черепичными крышами, каменные риги. Словом, Курляндия, культура! Значит, не почва, не климат виноваты, когда тут же в Белоруссии начинается дичь, бездорожье, безлюдье, болота в кочках, пустыри и обглоданные леса!!! Никогда не было мне так больно, обидно и жалко свою Русь, как в это утро!

Осмотрели мы Альт-Лейцен как следует. Целый день проездили по лесу. Чудный, нетронутый лес! Какие сосны, какие ели! Что за воздух в этом лесу! Какие озера, фольварки, заводы скипидарные, лесопильные, сыроварни! Дом деревянный, низкий, но очень большой, хотя и разоренный, совсем без мебели. Когда-то здесь кипела жизнь, здесь выращивались поколения Майендорфов. Да, здесь можно было поселиться и хозяйничать, как хозяйничали здесь много лет, пока граф Платер, сам отличный хозяин, не сделал владельцем имения какого-то хищника Кана, который успел уже на все наложить свою руку. Мы это поняли из слов священника русской церкви у самого шоссе из Пскова на Верро и взглянув на ужасный лесорубочный контракт, по которому большая часть этих лесов сводилась на нет. Когда же я, хотя и самым поверхностным образом, просмотрела приходо-расходные книги, чтобы понять, что это за двадцать тысяч чистого годового дохода, о которых толковал нам поверенный, мы поняли, что никакого чистого дохода в Альт-Лейцене нет! Я нарочно обратила на это внимание поверенного. Он рассмеялся:

– Да если бы имение давало двадцать тысяч, разве граф Платер продавал бы его?

– А сколько же оно дает теперь?

Определенного ответа не последовало. Но в противовес Губаревским дождям июньская засуха уже погубила хлеба и травы. Предстояло даже покупать рожь для прокормления скота и работников-латышей. Последние праздновали этот день Ивана Купалы, пришли к нам под окна в венках цветов и пели дикими голосами на непонятном говоре. Мы дали им на чай, случайные господа в этом заброшенном доме.

Когда на другой день мы покинули Альт-Лейцен, мы, по крайней мере, уносили впечатление о чем-то красивом и могучем! Здесь можно было работать; здесь дышало сытостью, несмотря на грозящую засуху. Быть может, и напрасно мы не остановились на этом имении, испугавшись лесорубочных контрактов. Витя мог бы перевестись служить в Курляндию. Ехали мы обратно по шоссе на Мариенбург, через местечко, прекрасно расположенное на берегу великолепного озера. Это была родина той Екатерины, память о которой в эти самые дни так торжественно праздновалась в Полтаве. Мы остановили лошадей, вышли с Витей из коляски и осмотрели старинную кирку, пастор которой тогда приютил Екатерину.

Удивительно красивое местечко! Оно буквально утопало в зелени, каменные опрятные домики до самых крыш были обвиты гирляндами зелени и цветов. Вернувшись в Двинск, мы повернули на Полоцк, куда и прибыли в пять часов утра после совершенно бессонной ночи в душном вагоне. Тихо, безлюдно было на улицах древней столицы Полоцкой земли!

Мы не расставались с «Россией» Семенова, когда ездили в поисках за землей, и называли его коротко «Спутником», и теперь в шесть часов утра, за чаем у открытого окна небольшой гостиницы, скорее, постоялого двора, я громко читала Вите описание Полоцка и его историю. Затем мы осмотрели его неважные достопримечательности и направились домой, в Минск, по Полоцкой дороге на Молодечно. Но на полпути вышли на станции Полсвилие, чтобы заехать в Куровичи, имение, о котором Витя переписывался с минским помещиком Григоровичем, опекуном малолетних Глинских, владельцев Куровичей Лепельского уезда: тысяча семьсот десятин, цена девяносто пять тысяч, несколько фольварков, имение очень удобное для «порцеляции». Нам нужно было усадьбу с небольшим хозяйством, но с возможностью отпродать лишнюю землю, поэтому, взяв лошадку на станции Подсвилие, мы потащились по ужасной дороге за шесть верст в усадьбу Куровичей. Боже! Что за ужасное впечатление! Когда-то, по-видимому, это была богатая усадьба польских помещиков Глинских. Но они разорились. Глинский проигрался в карты и убил у себя в доме того, кто его разорил. Несчастный убийца теперь скитался в Петербурге, чуть ли не по ночлежкам, а управляющий, заменивший владельца, вконец разорил имение и сжег дом, чтобы скрыть отчеты и документы. На очень высоком обрыве, над гладким зеркальным озером стояли массивные, кирпичные колонны сгоревшего дома. По склону горы за домом к озеру спускался запущенный сад, в котором белели в большом количестве кости лошадей. Нам сказали, что варвар-управляющий Ясневич самолично их стрелял здесь. Сколько ужасов было пережито в этой усадьбе! Не только поселиться, даже переночевать в ней, в небольшом флигеле, мы бы не решились!

И вот опять мы вернулись в «Гарни»! Альт-Лейцен все-таки было чудесное имение! За него просили двести тысяч, с комбинациями, но страшный лесорубочный контракт вязал руки. Неутешен был Мышалов: он давал нам хорошее имение, по совести, потому что в его интересах было привлечь внимание публики к своему шляпному магазину. «При удачной покупке нами Альт-Лейцена, конечно, губернатор, Урванцев и другие высокие господа стали бы покупать шляпы исключительно у него!» – говорил он, печально качая головой.

Глава 8. Июль 1909. Веречаты и Щавры

Мы только что вернулись из Смолевичей: моя попадья устроила благотворительный спектакль. Сама в роли тещи в водевиле «Теща в дом, все вверх дном», попадья была бесподобна, и вообще весь спектакль в большом сарае и все прочее, до угощенья жареным поросенком за ужином включительно, прошло с большим подъемом. Публики было много и, благодаря Татá, всегда готовой участвовать в благотворительных деяниях, немало приехало «высоких гостей» из Минска. Кроме Татá со всеми детьми, был и ее брат Корветто, недавно женившийся на очень милой вдове Гаршиной (из Тамбовских). Татá надеялась, что эта молодая женщина, видимо, с характером, сумеет, наконец, прибрать к рукам ее легкомысленного брата.

Витя после спектакля вечером же вернулся в Минск, а я осталась ночевать у Татá, в Борисове. Я радовалась за нее: она избавится от «осиного гнезда». Назначение Константина Михайловича было блестящее, он был самый молодой губернатор в России, но жаль было с ними расстаться. Татá с болью отрывалась от любимого дела. Утром мы пили с ней кофе на обширном балконе дачи с красивым видом на город Борисов, закутанный не то дымом, не то утренним туманом. К обеду надо было вернуться в Минск, где становилось скучно, жарко, душно: не спасали и два балкона. Ничего не может быть скучнее лета в городской обстановке!

Дома меня ожидало письмо из Губаревки. Оленька писала длинное, жалобное письмо. Она просила не слушать опасений Лели и ворчания Тети, которые считают нас уже погибшими. Она решительно не хочет ни процентов бумаг, ни закладных, она хочет с нами купить земли с усадьбой. Непременно с усадьбой! Я не стану здесь приводить этого письма.

Скажу кратко, что русская пословица говорит о тесноте для двух медведиц. В этом был, в сущности, смысл всей нашей затеи, важнее всех приводимых пунктов в письмах моих к Леле. В этом была зарыта собака! Но даже намекнуть Леле на это нельзя было! Достаточно, что я ссылалась на его будущих зятьев, но, конечно, не в них было дело. Вопрос был в том, что Леля лишил Шунечку голоса и значения в домашнем хозяйстве Губаревки, чтобы оградить от малейшего столкновения с ней Оленьку и Тетю, Тетушку, которая должна была себя чувствовать по-прежнему полновластной хозяйкой в Губаревке. Но как относилась к этому молодая хозяйка? Она уже провела в Губаревке четырнадцать лет, как на даче, но нравилось ли это ей? Сначала бессознательно, потом очень сознательно понимала я, что теперь же, не нарушая мира в семье, в особенности не огорчая Лели, который не допускал и мысли о возможном отсутствии Тети или Оленьки летом в Губаревке, теперь развязать руки Наташе, дать ей голос и значение в Губаревке и в то же время облегчить судьбу моей бедной Оленьки, которая каждое лето вертелась, как уж на сковороде, между претензиями, требованиями и сплетнями слишком большого штата прислуги двух различных хозяйств.

Ссоры и пикировка «столичных» с нашими «деревенскими» вызывали глухое недовольство, а иногда и с трудом скрываемые обиды обеих сторон. Леля властно тушил эти огоньки возможной вражды. Шунечка глотала слезы и готовые вырваться жалобы Леле; и Оленька умалчивала, как тяжело ей переносить недовольство ею: она так старалась, так уставала за день в хлопотах по хозяйству, но ведь и почтенные патриархи Авраам и Лот сочли за благо расстаться только из-за столкновения домочадцев своих слуг! Нет, конечно, если бы Тетя с Оленькой покинули Губаревку, для Лели это было бы большим горем. Но знать, что какова пора не мера[174], есть куда уехать в свое собственное гнездышко, являлось бы моральным утешением для Оленьки. К тому же ее постоянно крушила забота о своих «épaves»[175], как называла она целый ряд своих друзей, которым летом некуда было деваться за неимением средств для дачи. Некоторые из них приезжали на все лето в Губаревку, но это тяготило и Тетю, и семью Лели, становилось тесно. Сестре только что пришлось отказать двум подругам-институткам, которые без деревенского режима не могли поправить свое расшатанное здоровье, и это ее ужасно огорчило. Витя давно знал о всех этих «нюансах», переживаемых нами. Он знал, что и зимой еще Оленька главным образом искала не проценты, а своего угла, совместно с нами.

Случалось, когда мы проводили ночь в дороге, в пересадках, Витя шутливо вздыхал: «Ах, Оленька, Оленька! Ведь она спит теперь и сны видит, а мы-то за нее хлопочем!» Но Леля так болезненно относился к тому, что мы с Витей три года тому назад выехали из общего гнезда, что даже намека на медведиц и Авраама с Лотом нельзя было допускать, все это могло быть еще поставлено в вину Шунечке, которая смиренно покорялась решительной воле Лели в этом вопросе. Но злоупотреблять этим было нельзя! Длинное письмо сестры опять подняло все прошлогодние намерения. Теперь или никогда мы должны еще раз напрячь все наши усилия, чтобы создать себе то, на что в Губаревке мы не имели морального права. Я не говорю о Тетушке, но мы с сестрой, получив по разделу свою долю, обязаны были дать дорогу Наташе и затем ее детям. Олечке уже минуло тринадцать лет, а за ней поднимались еще две душечки. Наши ласки и сбережения останутся для них, но, любя их, мы должны были дать им и свободу считать себя в своей, неотъемлемой, неделимой Губаревке полными хозяйками.

Мы сидели на балконе после обеда: я перечитывала это письмо сестры, Витя кончал недочитанный утром номер Нового Времени. Он всегда пробегал в конце номера объявления о продаваемых имениях. Теперь в числе их было какое-то имение на Двине. По описанию, конечно, «чудесное имение». Предложение шло из Вильны. «Съездить? Узнать?» – воскликнул Витя. Но ему до воскресенья нельзя было отлучиться от службы! Поехал «Король прусский»[176].

Утром на другой день я была в Вильне в комиссионной конторе по адресу публикации. «Чудесное имение на Двине» продавалось только потому, что два немца, одинокие старички семидесяти лет, братцы, надумали ссориться и решили делиться. Мне показали планы и условия описи. Интересно, но, конечно, надо посмотреть, и я сговорилась в ближайшее воскресенье приехать с мужем к ссорящимся братцам. Все это было дело получаса, а до поезда нечего было делать! Будь это Леля, он, конечно, побывал бы в музеях и библиотеках, но у меня на уме было только одно: купить земли с усадьбой! Я что-то не особенно верила в мотив продажи имения братцев! Ссориться, прожив 70 лет вместе? Верно, опять какой-нибудь серьезный фелер[177] в надежде: авось до купчей не разберутся!

Кого бы спросить, прежде чем подниматься с Витей на Двину? Я вспомнила, что в Вильне должен быть Бернович и, зная его адрес, послала за ним посыльного. Бернович был молодой человек, неожиданно посетивший нас еще в конце мая с рекомендательным письмом того Бурхарда, ловца дельфинов, которого мы встретили в феврале в Петербурге у Граве, после провала имения Федово-Кучково. Он тогда обещал нам прислать описи лучших имений, продаваемых в северо-западном крае. Теперь он прислал нам несколько таких описей и писал, что мы можем вполне довериться молодому Берновичу: это не комиссионер по профессии, а агроном, сын богатого польского помещика Слуцкого, вынужденный временно покинуть отчий дом по семейным обстоятельствам, о которых лучше с ним не заговаривать. Ну, конечно, мачеха завелась, а то и бель-серы[178], сообразила я.

Леон Юрьевич Бернович, очень стройный, горбоносый, с лицом Мефистофеля и умными, хотя хитрыми глазами, произвел на нас впечатление очень воспитанного и приличного человека, но предложенные им тогда условия нас стеснили и удивили. Он решительно отказывался от всякого гонорара и куртажа. Говорить даже об этом он считал за оскорбление и брался на свой страх и риск разыскать нам имение, только непременно большое, для того чтобы распродать его с расчетом, выручить обратно капитал и получить себе центр имения с усадьбой плюсом, т. е. даром. И тогда, только из чистой прибыли, он позволит себе удержать 25 %, и то, конечно, после покрытия всех расходов. Мы не верили ушам! «А до тех пор Вы будете разъезжать за Ваш счет?» – допытывались мы. «Да. Это мое дело, и вас не касается», – ответил он немного сухо и строго. При этом, надеясь на свой опыт, а также на описи Бурхарда, он разрешал продолжать нам, со своей стороны, наши поиски и просил только об этом его предупредить. Он уверен, что и тогда он сможет быть нам полезен, оградит от возможных обманов комиссионеров и, как агроном, сумеет дать нам полезные советы в хозяйстве. Удивительные условия!

– Ну, а что же Вы получите взамен Ваших трудов? – не унимались мы.

– Повторяю Вам: двадцать пять процентов из чистой прибыли.

– А если этой прибыли не будет?

– О, я этого не допускаю! Я всегда бью наверняка! Но только я требую одного: полного доверия с вашей стороны, а также полную гарантию самостоятельности в деле, которое я Вам представлю. Согласны? Тогда я выезжаю на осмотр уже намеченных мной имений.

Как было не согласиться? Вскоре затем Бернович уехал. Уже в июне, когда мы с Витей уезжали даже в Курляндию и забраковали все предложенные имения, он сообщил нам, что все имения по описям Бурхарда тоже никуда не годятся, но что он разыскал, наконец, отличное «парцелляционное» имение Панцырева, в 35 верстах от станции Парфианово, Минской губернии по Полоцкой железной дороге, без усадьбы. «Без усадьбы? На что нам тогда имение? Какая там парцелляция, Бог с ней», – ворчала я. Витя же поехал справляться в банк, в котором имение это было заложено, и отзывы о нем получились такие неблагоприятные, что мы ответили Берновичу, что наша цель приобрести усадьбу при имении, а не парцеллировать. Бернович обиделся и совсем скрылся с нашего горизонта. Теперь я вспомнила о нем. Он жил в гостинице, проводя какие-то дела, и немедленно, очень любезно приехал на мой зов. Он прежде всего поднял опять вопрос о Панцыреве, настаивая на выгодности этой покупки, и решительно не соглашался с приводимыми мною доводами: все это одни интриги банка! Не хотел он понять и того, что мы ищем усадьбу, а не наживы. Словом, мы говорили на разных языках.

Но потом мне стало его жаль: по его словам, он ездил чуть ли не в Ковенскую губернию, до Шавли, что по описям Бурхарда, а так как о возмещении его расходов нельзя было даже заикнуться, не слыша его возмущения и протестов, я подумала, что мы сможем их возместить, если привлечем его к хозяйству в имении, на покупку которого мы еще не теряли надежды. Я сообщила ему об имении братцев на Двине и о нашем решении поехать взглянуть на него в ближайшее воскресенье, и он обещал поехать с нами.

После того он проводил меня на поезд, а в девять часов Витя встретил меня на Виленском вокзале.

– Нашла? Нашла? – нетерпеливо спрашивал он меня, смеясь и усаживая меня в коляску «Гарни».

– Да…, да…, – отвечала я, но так неуверенно, что Витя перебил меня:

– Не нашла? Ну, а я нашел! Без тебя мне сделали два предложения и на этот раз – хорошие!

Витя был так радостен, он так весело рассказывал о предложениях двух «серьезных комиссионеров», что мои братцы на Двине мгновенно отошли в сторону. Витя особо позаботился об ужине, чтобы вознаградить меня за напрасную поездку в Вильну, и мы весь вечер проговорили о новых перспективах. Бант и Каган были те «серьезные» комиссионеры, которые представили теперь свои описи имений. Одно в Виленской губернии, другое в Могилевской, но то или другое, чувствовали мы, должно решить нашу судьбу и положить конец нашим терзаниям, длившимся уже целых шесть месяцев! Бант был тот комиссионер, который в феврале предлагал нам Жодино Славинского и, конечно, не мог простить Фомичу, этому «сварливому старику» провала Жодина, а Кагана прислал Мещеринов с рекомендательным письмом: «честнейший человек, который много лет ведет все дела в Староборисовской экономии»[179]. Бант предлагал «лучшее имение» Виленского уезда Веречаты, а Каган предлагал Щавры, хотя и Могилевской губернии, но всего в трех часах езды от Минска, недалеко от станции Крупки по Московско-Брестской железной дороге. Которое из двух? В этом одном теперь был для нас вопрос: больше колебаться, медлить, откладывать мы не хотели! Нужно было решаться! Ехать самим значило обязательно провалить дело.

На меня нападала невыразимая тоска, как только я видела чужую усадьбу, в которой нам предстояло жить. Витя же горячился и придирался ко всем мелочам. Мы решили опять воспользоваться услугами Гринкевича и Берновича. Бернович немедленно приехал по нашей телеграмме. Он с радостью согласился осмотреть для нас имение. Согласен был и Фомич. Но как распределить их роли? Агронома и человека энергичного и свободного, не задавленного заботой о своих домах, как Гринкевич, нам хотелось послать в Веречаты. Там все хозяйство было уже на ходу: винокуренный завод, пятьдесят дойных коров, свой посев, урожай которого уступался нам целиком. Земля пшеничная, хороший лес, а в усадьбе прекрасный дом о четырнадцати комнатах, вполне меблированный, до рояля включительно, хорошие экипажи, лошади. И все это за 150 тысяч, также как Щавры, но в Щаврах хотя и была усадьба, но хозяйства не было никакого, все было отдано в аренду: только больше было земли. Все наши симпатии были, конечно, на стороне Веричат, но вдруг Бернович, сдержано волнуясь, просил не посылать его в Веричаты, потому что Козеля-Поклевский, владелец Веричат, был женат на Галке, а она была кузиной некоего Галки, который разорил его, и он, Бернович, боится за свое при страстие в этом деле, боится не быть справедливым к кузине своего смертельного врага. Такое благородство нас, конечно, тронуло, и мы предложили ему ехать в Щавры. Услыша о Щаврах, Бернович сразу оживился, так как в Вильне много слышал об этом действительно прекрасном имении Лось-Рожковских, но, добавлял он, купить его нельзя из-за бесчисленных на нем запрещений. Каган божился, что бояться нечего: запрещения у старшего нотариуса точно зафиксированы. Правда, Щавры нельзя купить без денег, «с одними комбинациями», как обыкновенно покупают здесь имения, но с наличными в сорок тысяч как же не купить?! Только сорок тысяч и требуется. Сто тысяч Московскому банку и десять тысяч останется под закладную на целый год. Доводы Кагана были убедительны, и Бернович решился ехать.

Восьмого июля он выехал в Щавры, направо от Минска, а Фомич – в Веречаты, налево, к великому неудовольствию Банта. Перед отъездом мы, хотя и с большим трудом, убедили Берновича взять у нас сто рублей на необходимые расходы.

С нетерпением ожидали мы известий и телеграмм от своих посланцев, рассчитывая их самих видеть не раньше трех-четырех дней, но вдруг неожиданно Фомич явился на другой же день! Он уверял, что его смутило то, что ему не дали плана имения, потому что землемер все лето с ним работал и куда-то уехал, что он боится, как бы его без плана не завели в чужой лес, как это практикуется! «Сварливый» старик умолчал, что он на первых же порах вступил со старой панной Козелл в спор: «Я не дам задатка до купчей, – счел он себя вдруг в праве пуститься в подобные рассуждения. – Я еще пришлю оценщика банка». (Веречаты были не заложены, и нам предстояла большая канитель: заложить имение и тогда ссудой банка расплатиться за него.) Старая дама пришла в бешенство и стала на него кричать: «Как?! Не доверять нам задатка?! Вызывать оценщика банка до нашего выезда? До купчей?» И Фомичу была показана дверь.

Немедля, в одиннадцать часов ночи, в проливной дождь он вылетел на станцию к утреннему поезду, а вечером был у нас. Бант пришел в ужас. Он не хотел мириться с подобными результатами: Веречаты пользовались слишком хорошей репутацией первоклассной земли и прекрасного хозяйства. Они продавались исключительно по семейным обстоятельствам. Поэтому он не успокоился, пока не уговорил Витю ехать с ним в Веречаты: сварливый старик умел только портить!

Сообщение Минска с Веречатами оказалось совсем неудобным: пересадка в Вилейске, пересадка в Свецянах, пересадка в Поставах и двадцать верст лошадьми. Это обстоятельство сразу окатило меня холодной водой.

Витя поехал с Бантом. В Поставах их ожидала коляска Козел, четвериком на вынос. Ожидал еще другой экипаж, запряженный парой вороных коней, потому что одновременно с ними высадилось еще три субъекта, которых Бант представил как поверенных генерала Клейгельса, едущих тоже покупать Веречаты. Такая конкуренция нисколько не смутила Витю, тем более что Бант слишком подчеркивал это обстоятельство: слишком было ясно, что это подставные покупатели.

В Веречатах гостей встретили очень радушно: был сервирован прекрасный обед, была подана старка, несколько бочек которой хранилось в погребе (они стояли и в описи имения). Семью Козелл-Поклевских составляли: семидесятилетний старик отец, тип старинного польского помещика-джентльмена, крайне воспитанный, деликатный, в то же время славился в уезде своим хозяйством. Супруга его урожденная Галка, по-видимому, добрая, но гоноровая полька, и дочка, жена помещика Шишко с семилетним сыном. Но она бросила своего мужа и привезла в отцовский дом артиста, из-за которого теперь рушился весь дом и продавалось имение, чтобы она могла уехать с ним за границу, так как Шишко не давал развода и получался большой скандал. Убитые горем родители собирались, обеспечив дочь, от которой отвернулась вся родня, переехать на остатки к оскорбленному своему зятю.

За обедом поверенные генерала Клейгельса забыли свою роль и под влиянием старки горячо стали уговаривать Витю решиться на покупку Веречат. Витя очень любезно им возражал, это еще более их подзадорило, и они совсем забыли, что приехали исключительно ради интересов Банта. Тем не менее Вите очень понравилось все имение. Это было старинное дворянское гнездо, четыреста лет бывшее в одном роду, еще не тронутое «чужими руками» и действительно не бывшее на рынке. Весь строй жизни в нем был патриархальный: Козелл были окружены преданными им людьми, всю жизнь прожившими с ними: старая семидесятилетняя англичанка, воспитавшая на свою голову эту романтическую даму, старики лакеи семидесяти пяти лет, повар. Бог ведает, что они, бедные, теперь переживали, когда из-за дочки их хозяина, артиста, рушилась вся их жизнь их. А что переживали родители, жертвовавшие своим покоем и всем достоянием, чтобы скрыть свою дочь от позора!

За обедом и общим разговором цена в сто пятьдесят тысяч, казавшаяся Вите слишком высокой, была сбита Бантом до ста пяти тысяч (!). Еще торговаться нельзя было, и Витя решился купить! Было сговорено через неделю всем съехаться в Вильне, чтобы писать запродажную с задатком в двенадцать тысяч.

Витя вернулся в Минск пресчастливый. Веречаты, как прекрасное имение, было хорошо известно в Минске: Эрдели и сослуживцы горячо поздравляли его и очень одобряли выбор. Хоть и долго мы искали эту жемчужину, но сумели ее найти! Одновременно с приездом Вити нам подали телеграмму от Берновича: «Слова Кагана вполне оправдались. Еду Могилев навести справки у старшего нотариуса, в крестьянском присутствии в окружном суде». Через день он и сам приехал, проведя в Щаврах целую неделю. Он представил нам очень обстоятельный доклад. По его мнению, в Щаврах легко отпродать две тысячи десятин, а пятьсот десятин оставить себе в центре с усадьбой и красивым парком. И на этой операции еще заработать семьдесят тысяч! Доклад был подробный, обоснованный. Бернович лично объехал каждый фольварк, каждое урочище. Им были взвешены все качества и недостатки, все «возможности» каждого из них, безошибочно. Только о цене в сто пятьдесят тысяч, сообщенной Каганом, нечего было и думать! Узнав о ней, супруги Судомиры (старшая дочь Лось-Рожковских была за инженером Судомиром, который и продавал это имение) были возмущены, уверял Бернович, и сказали, что на порог не пустят к себе Кагана, поэтому ему, Берновичу, стоило большого труда сбить цену на 160 тысяч, цену баснословно дешевую. Судомиры, как поляки, упрекали его даже в измене польским традициям в пользу русских! Берновичу пришлось очень много спорить, убеждать: имение дивное и, конечно, стóит гораздо дороже! А какое сообщение! Четырнадцать верст от магистрали Московской железной дороги, в трех часах езды от Минска!

Витя, считавший, что Веречатами дело уже решенное, не особенно поддавался всем этим прелестям, он слишком увлекался Веречатами. Но я упросила его съездить в Щавры для очистки совести и ради Берновича, который был в отчаянии потерять Щавры.

Двадцать шестого июля Витя выехал в Щавры с почтовым поездом в девять часов утра. В девять часов вечера он был уже обратно. Он провел в Щаврах всего несколько часов, но счел этого достаточно, чтобы вынести, в общем, совсем неприятное впечатление, и еще с дороги, со станции Крупки, он телеграфировал мне условное «нет», что по нашему уговору означало, что имение ему не понравилось. Не понравились ему владельцы, думала я, немного разочарованная рассказами Вити о владельце Щавров Судомире с женой и свояченицей, о которых в Вильне плелись не совсем благоприятные слухи.

Коган прилетел вслед за Витей, очень огорченный, и уверял, что Витя ни на что не смотрел, а когда его водили по парку, он, видимо, мысленно совершенно отсутствовал: да, Вите нравились Веречаты!

На другой день мы перевели в Виленский банк двенадцать тысяч на условленный с Козелл-Поклевским задаток и решили вторично командировать Ивана Фомича в Веречаты. Он должен был там сидеть и составлять все описи, принимать инвентарь и урожай, который ожидался прекрасный, потому что, получив задаток, Поклевские были намерены немедля, первого августа, выехать из имения. Но Витя захотел, чтобы я тоже непременно, до запродажной, съездила посмотреть Веречаты, да непременно с Берновичем, чтобы и его не отстранять, дать ему возможность получить заработок своими «агрономическими» знаниями, на которые мы рассчитывали для ведения у нас хозяйства. Не откладывая, я собралась с Берновичем в путь. Доехали до Лилейска – пересадка. До Новых Свенцян – пересадка и, что хуже, неизбежная ночевка в Новых Свенцянах у сторожа вокзала, потому что только на другое утро в восемь часов отходил единственный в сутки поезд по узкоколейке. Эта узкоколейка, длинною в сто девятнадцать верст, шла от Новых Свенцян, станции Варшавской железной дороги почти прямой линией на восток, к Полоцкой железнодорожной линии, хотя и не доходила до нее четырнадцать верст, обрываясь пока в большом местечке Глубоком. Она была выстроена несколькими владельцами богатых имений, которые она обслуживала: пересекались пшеничные поля и нетронутые мачтовые леса в большом порядке. Вся местность близь Постав, на полдороги, была хорошо известна в военном мире из-за почти ежегодных парфорсных охот. Поезд с маленькими вагонами хотя и летел со всех ног по рельсам, но на станциях так долго стоял для погрузки, что пассажиры и кондукторы по-домашнему уходили в лес за цветами и грибами.

Мы приехали в Поставы в полдень. Это великолепное имение Пржездецкого с чудным дворцом. У вокзала нас ожидала коляска четверкой знаменитых «клячек» госпожи Козелл-Поклевской в краковской упряжи, видимо, предмет гордости хозяйки. Проехали двадцать верст по песчаной дороге. Было жарко. В Веречатах нас встретили очень радушно: хозяин учтив и серьезен, хозяйки любезны, болтливы, нервны. Героиня в каком-то ярком красном балахоне, актер в таком пышном полосатом галстуке, что Фомич, три дня уже сидевший там и встретивший нас с радостью забытого человека, не скрывая удивления, выпучил на него глаза: «Ну, уж и нарядились же, – громко проворчал он, – просто никого не узнаешь!»

Ожидали нас с обедом и старкой для мужчин. Дамы весь обед болтали по-французски и по-польски. Фомич только пожимал плечами, и я уже за обедом по лицу его поняла, что дело опять плохо. После обеда меня повели в липовый парк, причем дамы ужасно им восторгались, а я в это время вспоминала наш Губаревский парк, наш липовый, дубовый, кленовый дивный парк! A Веречатский в сравнении с ним был жидок и невелик: Иван Фомич улучил минуту, когда дамы увлеклись беседой по-польски с Берновичем, вспоминая злополучного Галку, с негодованием ввернул мне: «Нет! Вы только подумайте! В описи стоят свиньи, а на деле поросята! Вместо индюшек – маленькие индюшонки, а экономка сама мне сказала, что вместо кур нам дадут цыплят! И актерка отбивает себе несколько коров!» (Мадам Поклевская действительно заявила, что она давно уже подарила своей дочери несколько коров из экономического стада).

Прогулка наша была довольно скучная: хозяйки, перебивая друг друга, все расхваливали, слишком подчеркивая свой восторг. Наконец, надеясь, что я достаточно очарована, дамы с двух сторон осадили меня: во-первых, задаток должен быть увеличен с двенадцати до сорока тысяч; во-вторых, цена имения уже больше не сто пять, а сто пятнадцать тысяч. Я невольно обрадовалась таким новым условиям. Нельзя же было отказываться от такого имения только потому, что мне не нравились пути сообщения! Впрочем, не ночевка у вокзального сторожа и песчаная в двадцать верст дорога смутили меня, а все то же чувство тоски, которое охватывало меня, как только я въезжала в чужую усадьбу, в которой нам предстояло жить!

Теперь эти дамы сами помогли мне своими неожиданными требованиями и переменой условий. Вместо того, чтобы торговаться, спорить, опасаясь даже, что тогда дамы пойдут на уступки, я (довольно себе на уме) ответила, что решиться на такую перемену условий без мужа моего не могу! После того мне уж не хотелось даже смотреть имение. Но Бернович настоял, чтобы я поехала с ним смотреть лес и еще какой-то фольварк с покосившейся рыбачьей хижиной на берегу озера Миадзоль. Это было громадное озеро, чуть ли не в тысячу десятин, и на нем был остров в девятнадцать десятин, принадлежавший имению. В озере водилась мелкая, но очень ценная рыбка «селява». Все это пояснял Бернович, когда мы, остановив лошадь, так как ехали вдвоем в кабриолете, стали любоваться озером. «А все-таки мне здесь что-то не нравится, – сказала я своему спутнику, чувствуя, что обычная моя тоска еще удвоилась от перспективы тоски одиночества, когда я останусь одна в Веречатах, без Вити, привязанная к хозяйству, а он в Гарни один! – Сюда не наездишься с этими ночными пересадками!»

По сверкнувшим глазам Берновича я поняла, какая для него это радость. До сих пор он был так деликатен, что ни единым словом не пытался повлиять на меня, а, напротив, скорее улаживал дело с Поклевскими, более даже, чем наш «сварливый старик», который за поросятами да индюшатами, за щепками леса не видал! Странный человек Бернович, настоящий Дон Кихот, думалось мне: он так легко примирился со своей скромной ролью агронома в Веречатах, а между тем в Щаврах он рассчитывал на личный заработок в пятнадцать тысяч, если его прибыли не миф! Допустим даже, что это миф, но грубо ошибиться он не мог. Наконец, если и будет все-таки заработок, пусть берет он его весь, только бы не пропал наш капитал, и осталась нам усадьба, хоть на трех десятинах: Щавры в трех часах езды по железной дороге от Минска. Можно съездить обыденкой, можно ездить туда через день, а здесь я пропаду с тоски! Что толку, что имение прекрасное, что дом чудесный, полная чаша, но мне предстоит добровольная разлука с Витей! Хотя он уже говорил о переводе в Виленскую губернию, но даже от Вильны, да и от всего света далеко, уж не говоря о том, что знаем мы эти переводы! Ведь мы в Саратов четвертый год переводимся! И ниоткуда не проедешь туда, минуя эти двадцать верст песчаной дороги и ночевки в Новых Свенцянах! Не легче и с другой стороны, и с Глубокого, где кончалась узкоколейка, но оставалось еще четырнадцать верст до Полоцкой дороги! Все это я соображала, пока Бернович, соскочив с кабриолета, пытался вызвать кого-либо из рыбачьей хижины, в ней никого не было, и он вернулся к кабриолету.

– Вы говорили, что в Щаврах дом сгорел? – обратилась я опять к нему. – A существующий неважный? Но какой же? Вроде этой рыбачьей хижины?

Бернович рассмеялся:

– О, нет! Не дворец, как сгоревший дом маршалка Лось-Рожковского, но все же настоящий деревенский дом, вместительный, зимой теплый; кроме того, два флигеля. («Pour les épaves»[180], – подумала я.) Разные дворовые службы, а парк Щавровский – единственный в уезде.

– Получше здешнего?

– Аллеи трехсотлетних лип!

Мне вдруг захотелось непременно в Щавры!

– Знаете что, – продолжала я, – если Щавровский дом и вроде этой рыбачьей хижины (а Вы говорите, что лучше), все-таки подумаем о Щаврах! Три часа от Минска, пятнадцать верст от магистрали, а здесь с тоски умрешь, никуда не доскачешь! Повернемте в Щавры! Но только с условием: мы Вам будем верить, но не возите меня в Щавры до запродажной, иначе я и с Щаврами Вам устрою бенефис! Мы пересмотрели два десятка имений: как только я увижу усадьбу, где придется жить, тоска является такая, что бегу без оглядки, и никакие выгоды меня тогда не соблазняют. Ну, в Щавры?!

И на Веречеты был поставлен крест. Оставалось придумать, под каким предлогом нам выбраться скорее из Веречат, т. е. уехать завтра же, не теряя времени. Тут сама судьба нам помогла: когда мы в сумерках подъехали к дому, слышались истерические рыдания, прислуга бегала с испуганными лицами, кричали: «Валериановых капель, скорей!» Оказалось, в наше отсутствие была получена телеграмма от графа Шишко, оскорбленного супруга, он предупреждал, что если увезут заграницу его семилетнего сына, то он не вышлет каких-то обещанных денег. Это известие всполошило весь дом. Предполагалось устроиться так удобно: отнять у Шишко, человека очень порядочного и благородного и сына, и семейное счастье, и состояние. И вдруг отпор! Он не согласен отдать сына! Актерка истерично рыдала, актер утешал ее, мамаша с заплаканными глазами бегала по дому, старик Поклевский заперся у себя в кабинете, и я одна с Берновичем в гостиной занимала это яблоко раздора, семилетнего сына, очень миленького и живого мальчика. Наконец пришла к нам мадам Поклевская, вся в слезах, и объявила, что ей необходимо завтра же, в четыре часа утра ехать в Вильну, видеть зятя, чтобы уговорить его. Нам это было на руку, этим само собой облегчался вопрос нашего отъезда. Мы попросили заодно и нас доставить к утреннему поезду (другого и не было), продолжать осмотр имения я могла считать неудобным, не переговорив с мужем о перемене условий. Она вполне согласилась со мной, да ей теперь было не до продажи имения!

В четыре часа утра у крыльца стояла четверка на вынос «золотистых клячек» и пара вороных коней для Берновича и Гринкевича, с нескрываемой радостью покидавших Веречаты. Утро было чудесное. Мы незаметно проехали по прохладе эти двадцать верст, показавшиеся накануне по жаре столь утомительными для взмыленных «клячек». Дорогой мадам Козелл разговорилась; была уже гораздо покойнее и веселее. Также болтала она всю дорогу в поезде. Один Бернович не мог выдержать раннего вставания и спал в соседнем вагоне. Он решил остановиться в Вильне, чтобы там разузнать у знакомых комиссионеров все, что возможно, о Щаврах. В Вилейске мы с ними простились и повернули на Минск. Сколько раз уже мы ездили этой дорогой! Но насколько печальны были виды из окон осенью и зимой, настолько теперь были зелены поля и дубравы. На станциях пышная зелень деревьев, много ягод и цветов; по платформам сновала веселая дачная публика в светлых платьях. Иван Фомич, очень довольный, что возвращается домой, галантно поднес мне даже букетик спелой клубники. И забыв свою толщину и седую бороду, напоминал школьника, вырвавшегося на волю после трехдневного карцера; и сама я была счастлива, как птица, вытащившая свой увязший клюв! Нет, по-видимому, я решительно не была способна поселиться в чужом гнезде и зажить во вновь купленном имении.

Не так отнесся к этому вопросу Витя, встречая нас в девять часов вечера на вокзале. Его искренно огорчило то, что я сообщила ему: и свои впечатления, и новые условия Поклевских. Двенадцать тысяч были им уже переведены на задаток в Вильну, все в Минске его уже поздравляли с удачной покупкой, просто даже выходило как-то неловко.

На другое утро, рано, нам подали письмо Кагана. Он сетовал на наше колебание и опасение купить Щавры, горячо уговаривал решиться и просил телеграфировать об окончательном решении. При согласии он немедленно приедет переговорить с нами, а также приедут владельцы Щавров Судомиры. «Ну и телеграфируй! Пусть приедет! Переговорим, что будет!» – решительно заявила я Вите. Правда, при его экспансивности мы становились басней в Минске! А сколько мы уморили комиссионеров! Через полчаса Когану была послана краткая телеграмма: «Приезжайте».

Часть II. Щавры

Глава 9. Август 1909. Запродажная

День 30 июля прошел у нас невесело. Мы решили никому не говорить о постигшей нас неудаче. Уж очень поздравляли Витю с Веречатами в городе и на службе! Никто бы не понял, что причиной ее не одна внезапная перемена условий (Бант, узнав о ней, немедленно бы полетел в Вильно усовещивать панну Козелл и, конечно, добился бы своего), но и то, что в Веречатах мне вдруг стало так страшно, представляя себе принудительную разлуку с Витей, что я не шутя предпочла бы поселиться в хибаре, вроде рыбачьей хижины на берегу озера Миадзоль, нежели в комфортабельном доме Поклевских. Пусть Щавры – разоренное имение, без инвентаря, без лошади и коровы, а дом без мебели, все это не входило в покупную сумму, но Щавры близко от Минска и по дороге «домой», a Веречаты где-то ужасно далеко. Мы будем работать и создадим все нужное для того, чтобы нашим дорогим было и в Щаврах хорошо. Начнем хозяйство с веревочной сбруи, с глиняного горшка: счастье не в золотой клетке и не в золотистых «клячках» мадам Козелл! Сентиментальность, скажут многие, но иные поймут меня.

Утром 31-го мы получили, почти одновременно, две телеграммы. Каган телеграфировал, что приезжает вместе с Щавровскими владельцами, а Бант телеграфировал: «Приезжайте непременно сегодня в Вильну кончать. Козелл согласна на все прежние условия». У меня сердце екнуло. Как было ехать в Вильну? Через два часа приедут Судомиры. И я все-таки в эту решительную минуту боялась настаивать: Вите не понравилось в Щаврах, пусть будет, что будет. Но в это самое время вошел Бернович, рано утром приехавший из Вильны. Все, что он узнал о Щаврах в Вильне, было самое лестное: это было на редкость великолепное дело. Я чувствовала себя почти виноватой в том, что я точно веду интригу с Берновичем против Веречат. Если бы я хотела, одного слова моего было бы достаточно, чтобы вернуть Веречаты, но я боялась их, боялась того соблазна, которое связано с таким богатым имением, полная чаша, где уже все готово, где и мои дорогие нашли бы сразу то, что я для них искала, но ценою разлуки с Витей.

И я ушла на балкон, чтобы не влиять в этом вопросе на Витю, пока он, все еще задетый переменой условий, по своей инициативе телеграфировал ответ: «Подчиняться капризам продавцов не можем. Требуем гарантии, без чего не приедем». Какую гарантию могла дать панна? Бант, конечно, вернется уговаривать и убеждать, а так как при возвращении к прежним условиям не было причины отказываться, Бернович сумел нарочным предупредить панну Козел, что, щадя ее самолюбие, советует ей не идти на уступки. Ему известно ее тяжелое положение, и он ей достанет пятнадцать тысяч под закладную и устроит аренду Веречат с залогом в десять тысяч, что должно ее выручить и сохранить Веречаты для ее внука. Бернович, видимо, волновался: от этих минут зависела его дальнейшая судьба. Не более как через час к нам ввалились вместе с Каганом Щавровские владельцы: инженер-технолог К. Ос. Судомир с супругой (рожденная Лось-Рожковская), дама необъятной толщины, пышущая здоровьем, вся розовая, в громадной шляпе и в костюме по последней моде. Судомиры привезли план всего имения и разные документы. Окончательная цена ими была назначена в сто шестьдесят тысяч за две с половиной тысяч земли и то, благодаря стараниям Берновича. Кагану было назначено по два процента с каждой стороны за комиссию. Судомиры просили дать им десять тысяч при запродажной, сорок при купчей, десять тысяч оставляли на год в закладной и сто тысяч переводили на нас долгом Московскому земельному банку; десятитысячный задаток им был необходим на устройство дел до выезда из имения, который они назначили в течение сентября, после купчей. Все эти условия были приемлемы, хотя для купчей у нас не хватало десять тысяч. Затем Бернович с Каганом выясняли еще какие-то «детали» у Судомиров, количество и сроки платежей процентов, повинностей, пересмотрели контракты, условия и пр. После продолжительного сеанса они пришли нам сказать, что Судомиры остановились в гостинице «Брюссель» и ожидают нас к себе к вечеру чай пить, чтобы продолжить переговоры, которые как будто начинали клониться к благополучному концу. Мы не захотели оставить в стороне нашего Фомича и поехали к нему сообщить о начатых переговорах, да, кстати, предупредить его, что необходимо достать десять тысяч к сентябрю месяцу. У старика водились деньги, и он охотно давал их в рост. Он обещал подумать.

В семь часов вечера мы с Витей отправились в гостиницу «Брюссель», по Захарьевской же улице. Бернович и Каган уже там ожидали нас, и когда они заметили, что дело пошло на лад, они заговорили о необходимости оформить сегодня же у нотариуса наши условия по разделу урожая, аренды и прочих доходов, с одной стороны, и процентов, повинностей и разных обязательств – с другой. Согласно желанию и настоянию всей компанией, мы отправились к нотариусу Малиновскому, где, несмотря на поздний час, все было освещено, и сидели писаря. Приступили к вопросу, как разделить урожай и аренды этого года? Судомиры утверждали, что они не могут нам уступить плоды своих трудов за лето сего года, а мы, покупая имение без инвентаря и дом без мебели, не могли согласиться на то, что должны взять на себя и проценты банку и все повинности, не получая дохода, которым мы бы могли покрыть эти расходы. Вопрос этот был настолько жгучий, что волновал обе стороны. Впрочем, выходил из себя особенно Витя, а Бернович и Коган суетились, более всего боясь разрыва, хотя особенных дипломатических способностей не выказывали.

Еще более волновался Витя, когда оказалось, что в Щаврах имеется четыреста десятин выкупной старообрядческой земли, за которую правительство, не известно когда и по какой цене, даст выкуп – весь фольварк Волковыски подлежал выкупу. Судомиры и наши посредники убеждали нас, что последнее обстоятельство очень для нас выгодно: мы получим все деньги без хлопот прямо от правительства тысяч тринадцать да еще недоимку и проценты, всего тысяч шестнадцать. Но чувствовалось, что в этом вопросе скрыто много темного и страшного. Вообще прения длились долго и подчас становились совсем неприятными, грозя разрывом. Но поскольку все усилия посредников были направлены к тому, чтобы не выпустить нас из рук, то в конце концов были выработаны какие-то компромиссы, не обидные, по крайней мере, казалось нам, для Судомиров. И тогда нотариус заявил, что теперь можно писать запродажную набело. Оставалось согласиться. По-видимому, для этого мы и были приглашены к нотариусу. Около двенадцати часов ночи нотариальная запродажная была готова. Одних марок взыскали с нас на восемьдесят рублей, да и запродажная стоила по двести шестьдесят пять рублей на каждую сторону, вероятно, по необыкновенной таксе из-за неурочного времени. Но мы же нисколько не были заинтересованы в такой экстренности, напротив, нам необходимо было прежде всего согласие Фомича на 10 тысяч, которых у нас не хватало к купчей в сентябре. Только Судомирам необходимо было получить с нас скорее этот задаток, чтобы за шесть недель ликвидировать свои дела и удовлетворить своих кредиторов «по справедливости», пояснили они.

Таким образом, первого августа 1909 года, в двенадцатом часу ночи, мы, совершенно, по правде сказать, неожиданно подписали запродажную на сто шестьдесят тысяч. При этом в задаток передали Судомирам чек на десять тысяч. Остальные сорок тысяч (а у нас их оставалось менее тридцати тысяч) мы обязались передать Судомирам наличными в сентябре, при совершении купчей; сто тысяч переводилось на нас долгом Московского банка и десять тысяч отсрочивалось на год в закладной. Все это произошло так быстро, неожиданно, под натиском Берновича, Кагана и Судомира, что мы не успели опомниться, как попали в западню, называемую Щаврами[181].

«Да так можно и смертный приговор на себя подписать», – рассуждали мы позже. Но теперь дело было сделано, и получался очень неприятный осадок. Не сумели мы с первого же раза осадить их в этой спешке. Кто же так пишет запродажные? Как было не проверить слова Берновича, не взглянуть на то, что покупаем? Но, кажется, на озере Миадзоль кто-то просил Берновича не показывать усадьбы до запродажной. Вот он с Каганом и взял быка за рога. Несколько часов промедления – и сделка бы разошлась. Мы это вполне сознавали и все-таки даже мне это очень не нравилось. Наша роль была совсем неважная. Мы искренне воображали, что Судомиры хотят у нотариуса разобрать вопрос о разделе приходов и расходов, вызывавший гневные протесты Вити, сразу невзлюбившего Судомира. И сознав теперь, вместо того, чтобы остановиться вовремя, я потеряла голову, потому что мне казалось, что Витя наговорит дерзостей Судомиру, Берновичу и все кончится скандалом и дуэлью. Я исключительно думала о том, чтобы умиротворить Витю, менее всего вникая в суть того, что делалось в этой конторе нотариуса.

«Без меня разберутся, без меня образуется, их там четверо мужчин», – думалось мне, а может быть, только чувствовалось, так как думалось мне только, как бы сдержать Витю. Со своей стороны, Судомир был совершенно хладнокровен, но это было спокойствие акулы, готовой проглотить шумевшего и взволнованного Витю. Он смотрел на него пристально так, как смотрит удав на попавшую в сети птичку. И этот страх за Витю совершенно лишил меня разума и душевного равновесия. Иначе говоря, Витя своей горячностью только подвинул дело. Когда же я пыталась его успокаивать, он начинал и на меня сердиться, что я «защищаю, по обыкновению, чужие интересы». Словом, вряд ли у нотариуса Малиновского когда-либо так бурно писалась запродажная. Особенно тревожило нас то, что за поздним часом мы не могли предупредить Гринкевича, нашего Фомича, который семь месяцев разыскивал нам имение. Ведь он переписывал индюшат и поросят в Веречатах, не успел даже взглянуть на Щавры! Когда мы заезжали к нему днем, предполагалось в этот вечер только чай пить у Судомиров, а вовсе не писать запродажную. Он знал даже, мы собирались съездить в музей, где в шесть часов вечера Скрынченко принимал целый архив, когда-то вывезенный из Слуцкого монастыря, теперь уже многие годы валявшийся в минском духовном монастыре. Нет, Фомич никогда нам не поверит, что писать запродажную в этот вечер не предполагалось. Особенно Витю раздражала просьба Судомира не разглашать в Минске об этой сделке. Что за таинственность такая? Почему же скрывать? Кредиторы не дадут утвердить купчую, поясняли Каган и Бернович, и тогда ваш задаток пропадет, пока-то вам придется его отсудить! Мне-то было легко не разглашать: я немедля уезжала в Губаревку, но Вите… Хорошо, что Урванцева была в отъезде. Урванцев же и Вощинин, конечно, немедленно будут посвящены Витей во все перипетии такой покупки Щавров.

На обратном пути мы зашли в кондитерскую Венгржецкого и спросили себе чаю[182]. Бернович куда-то предусмотрительно скрылся. Он вряд ли мог ожидать от Вити благодарности за эту сделку, но, конечно, знал, что иначе Щавры ему бы не улыбнулись. Нерешительность Вити в этом вопросе уже была известна на минской бирже. Теперь уже все комиссионеры махнули на нас рукой и отстали. Последний «срыв» Банта с Веречатами это вполне подтвердил.

Поодаль, за отдельным столиком, уселись и Судомиры. Они были серьезны и молчаливы. Никто бы не подумал, что между нами только что была подписана запродажная, и они, получившие возможность развязаться с имением, душившим их, как уверяли они, и мы, наконец добившиеся «земли», должны были бы чувствовать радость удовлетворения. Но нет, все вышло как-то странно, не по-людски. Курицы не купишь с такой спешкой. «Только так поступают разве оскорбленные невесты с досады, par dépit», – пробовала я объяснить Вите. Нас точно поймали, мы точно дети какие, идя к нотариусу, не понимали, что идем кончать, подписываться под обязательства, которое не сможем исполнить! Где же взять денег к сентябрю месяцу? Теперь Фомич, конечно, их нам не даст.

Когда на другое утро к нам пришел Фомич и мы довольно смущенно сообщили ему, что с нами случилось почти ночью, наш бородач просто обомлел:

– Такая осторожность, мнительность, колебание, опасения. И вдруг такая решимость! Не изучив имение, почти не глядя на него даже! Это просто что-то невероятное! Видно, Бернович здорово сумел вас обойти! Надо же было так слепо ему довериться! – ворчал он без конца.

– Просто потому, что мы потеряли терпение, – пробовала я защищаться, – ведь Вы забраковали сорок имений.

– Да, и были между ними хорошие?

– Да, но я думал, что найду еще лучше.

– Думали, и поэтому измучили нас и три десятка комиссионеров. А сколько это нам стоило денег? Впрочем, так всегда бывает с разборчивыми невестами. Вот и мы с Вами наказаны, а дольше тянуть мы были не в силах. Восемь месяцев жизни исключительно исканием земли. Вы хоть дом свой выкрасили за это время, а мы покоя не знали.

Фомича не обрадовало даже обещание взять его управляющим в Щавры, так как Бернович брал на себя одну ликвидацию.

– Если б я знал (что знал?), я бы уговорил купить и Жадину, и Лауданешки, и другие. Уж, наверное, не хуже, – ворчал он.

– Вольно же, – проворчала и я.

Он был взбешен. Неудивительно, что и все поиски десяти тысяч были тщетны, а его личные деньги уже были пристроены. Этого и следовало ожидать. Зато Бернович явился к нам сияющий. Потирая руки, он уверял, что наше дело на редкость великолепное, и заранее учитывал свой заработок, те пятнадцать тысяч прибыли, которые выпадут на его долю.

Этой прибыли мы совсем не верили.

Как можно было так легко, благодаря комбинациям, нажить 70 тысяч. «Хотя бы свои не потерять», – скептически повторял Витя, к удивлению Берновича, который еще никак не сумел его убедить, что выкупная земля и чиншевики[183] нисколько не повредят делу. «А вдруг вся земля окажется в чиншевиках и старообрядцах?» – говорил Витя невесело, и даже во сне ему мерещились все домики, домики и домики с чиншевиками. Со своей стороны, у меня было какое-то ощущение пустоты: чиншевики чего-нибудь да стоят и все же существуют, а вот это ощущение пустоты, совершенно неясное, представляло мало радости. Но если прибыль – сказки Берновича, все же мы не можем потерять свои деньги. И Бернович не может так ошибаться, он же не берет у нас жалования. Он берет двадцать пять процентов с чистой прибыли. На что-нибудь да он рассчитывает? И тогда мне становилось легче, и я приписывала наше нерадостное отношение к покупке тому, что, с одной стороны, с первого же дня установилась определенная неприязнь Вити к Судомирам и, вероятно, обратно, а во-вторых, этой спешке и своего рода насилию: повели к нотариусу и поздравили с покупкой имения. Наша роль была очень обидная, и это терзало самолюбие. А назад идти было нельзя. Над нами стояла угроза потери задатка в десять тысяч. Судомир, конечно, не вернул бы нам его. А если в сентябре к купчей не будет еще десять тысяч, эта акула беспощадно нас прожует и проглотит. Но где же было взять десять тысяч? Подвел нас Фомич! Всегда говорил, что вложит десять тысяч в имение, которое мы купим.

Так как я собиралась в Саратов все лето, а первого августа был предельный срок, на котором мы помирились (в конце августа я бы уже не застала Лели в Губаревке), то и оставалось немедля ехать в Саратов. Я надеялась там на своих друзей. Витя не мог ехать со мной. Из Петербурга со дня на день ожидалась ревизия Стефановича.

Все «мои», конечно, были в курсе наших дел. Даже более, чем когда-либо, часто и подробно писала я им, и перед самым моим приездом они уже знали, что Веречаты сменились Щаврами, и мы приступаем к делу, начиная с дома. Леле казалось, что мы пустились в какую-то невероятную авантюру, грозившую нам полным разорением. Тетя вздыхала, но надеялась на милость Божью. Одна Оленька верила в успех. «Если Бернович и врет, суля барыши, но все же не потопит нас? И даже что-либо лишнее перепадет pour mes pauvres[184]», – говорила она. Я не упоминаю о Шунечке, потому что она, разделяя волнение Лели, который из-за этих Щавров, Веречат и пр. ночей недосыпал, относилась ко всему этому несчастному вопросу столь неприязненно, что предпочитала даже совсем со мной об этом не говорить. Даже маленькая Олюнчик, когда ей показали присланные мною фотографии имения, серьезно, неодобрительно покачав головой, проговорила: «К чему тете Жене еще покупать имение? У нее есть своя Губаревка». Все это было грустно. Я так была счастлива, что могла приехать в Губаревку с гостинцами для деток в виде меда или минской полендвицы, так отдыхала душой в кругу своей милой, единственной на свете семьи, что сознание, что я омрачаю их покой, очень меня огорчало.

Главное хорошо было в Губаревке то, что вместо обычной к концу лета тревоги из-за погибшего урожая и вопросов, как прокормиться зимой, теперь, после довольно дождливого лета, был дивный урожай. Засуха и жара точно перекочевали за мной в западный край. На новокупленном участке, Корвутовского, и по чищобам[185] в Новопольском лесу уродилось хлеба невиданно много. Крестьяне немедля стали думать о том, чтобы обстроиться, заткнуть все прорехи неурожайных лет. Даже Леля принялся за перекрытие амбара, и я была счастлива, что благодаря командировочным Вити я могла ему оставить на это двести рублей, потому что закончить эту необходимую работу мучало его все лето.

Хорошо было в Губаревке и потому, что поток летних гостей схлынул, и мы были в своей семье, считая и Ольгу Владимировну, которая продолжала свой самоотверженный уход за бедным Сашечкой: ему становилось все хуже. 15 сентября ему уже минет десять лет, а он лежал без речи и без движения. Уход неотступной от него фрейлен Хелены мог вызывать умиление и удивление. Но я не смела наслаждаться Губаревкой. Меня неотступно грыз вопрос: надо скорее доставать десять тысяч!

После нескольких дней передышки я поехала в Саратов к Деконской, надеясь на нее, как на каменную гору. Но она, оказалось, уехала к дочери в Кузнецкий уезд. Сунулась туда, сюда, но ничего не добилась. Вернулась в Губаревку, не зная, как быть. Унывать я не умела и решила скорее вернуться к Вите, который сумел бы так или иначе придумать, что делать. Он писал ежедневно и все убеждал меня, что лучше просить своих, чем обязываться чужим union fait la force[186] и пр. А так как ревизия Стефановича была в полном разгаре, то ему нелегко было бы заняться этим вопросом. Но я надеялась уломать Фомича, взять его участником в нашей ликвидации.

Утром, на другой день после приезда из Саратова, Леля позвал меня на зеленый родник – обычное место наших обсуждений и решений. У него было очень решительное и серьезное выражение лица. Мне даже стало жутко. Леля решительно заявил мне, что считает нас почти погибшими. Никакому заработку Берновича не верит. В лучшем случае, мы вернем свой капитал после невероятных тревог и усилий, выцарапывая его по мелочам. Я пробовала протестовать, ссылаться на привезенный мной доклад Берновича. Мастерски составленный, красиво переписанный на машинке, он мог бы убедить, успокоить Лелю, но Леля скептически относился к нему и не хотел ему даже придавать значения.

«Так вот, ввиду вашего затруднительного положения, – продолжал Леля, – ввиду риска потерять ваш задаток в десять тысяч, я не вижу другого исхода, как броситься в тот же омут. Гибнуть, так гибнуть вместе». Каждое слово Лели резало мне душу так глубоко, что я до сих пор помню каждый оттенок его слов. Поэтому, заключил Леля, он считал своим долгом дать не только десять тысяч на купчую, но и еще шесть тысяч на возможные расходы при ее совершении, то есть весь его именной шестипроцентный билет на шестнадцать тысяч, полученный из Дворянского банка в числе двадцати четырех тысяч за Губаревку.

Слушая Лелю, который не допускал ни малейшего протеста с моей стороны, я не могла отказаться от такого неожиданного спасения, но в то же время чувствовала себя совершенно подавленной великодушием Лели. Он отдавал мне свои кровные деньги, быть может, последние. Мне было бы легче, если бы он, давая их, верил в успех, надеялся на него. Но он не верил никаким выдумкам Берновича и только выручал нас, чтобы мы не потеряли своего задатка. Я опустила голову, как провинившаяся школьница, искала себе оправдания и не находила его. Покупая Веречаты, мы бы обошлись своими деньгами, а теперь начинали с долга, занимая, у кого же? У Лели, который все время так противился покупке имения. Я почти не благодарила его с конфузом. И только бормотала, что он увидит, как я сумею ему заплатить. Кажется, не было жертвы, которую бы я не принесла с радостью для моей семьи, всегда готовой все мне простить, все отдать! Шунечка, закончил Леля, посвящена тоже в его намерение, и она одобрила его.

Теперь, когда я успокоилась насчет возможности совершить купчую, я могла всей душой наслаждаться Губаревкой. Деточки, конечно, приводили меня в восторг, но так как не может человек на земле быть вполне счастлив, то теперь, хотя слабее обыкновенного, я беспокоилась за Витю. Мы писали друг другу аккуратно ежедневно, но стоило почте пошалить, задержаться в дороге, как поднималась тревога, а почта поневоле шалила, когда Витя все время был в разъездах. «Пиши чаще. Ты не знаешь, что я в страхе переживаю, – писал он мне, – мне скучно без тебя». «О, если бы я знал, что мы купим Щавры, я бы лично все осмотрел, проверил бы Берновича вместе с Гринкевичем».[187]

Но памятуя и в дальних своих поездках-командировках, занявших у него первую тереть августа, интересы нашего маленького музея, он съездил сам взглянуть на камень в Погостье Игуменского уезда. Мы уже не раз писали о нем Леле. Леля советовал перевезти его в Минск, но камень оказался слишком большим. К тому же евреи той молельни, при входе которой он лежал, никогда бы не отдали его, потому что, уверяли они, приезжали из Санкт-Петербурга смотреть его и говорили, что на нем высечены те же знаки, что и на монетах времен царя Давида. К сожалению, раввин, который все это знал, недавно умер, а после него никто ничего не знал. Буквы были стерты ногами богомольцев. Раньше этот камень лежал в лесу. Но Витя просил одного молодого любезного человека снять с него фотографию, которая была обещана Леле для рассмотрения гебраиста[188] Коковцева.

Вернувшись в Минск, Витя послал-таки Фомича в Щавры. «Только без критики, – получил он в напутствие, – так как уже поздно». Предстояло ему еще, как опытному лесничему, осмотреть и оценить лес и получить по накладной бричку из Зябок Кехли. Впрочем, ее пришлось оставить у Кагана, в Крупках, потому что Судомиры увидели в ее появлении у них во дворе опасность для совершения купчей (!). Они все еще скрывали продажу Щавров. Но к великой радости Вити, когда Фомич вернулся из Щавров, он был доволен. Земля была отличной, неудобной совсем не было. Цена шестьдесят четыре рубля в округу за десятину была очень дешева. Он пробыл в Щаврах пять дней и оценил лес не дороже 5 тысяч, но что касалось ликвидации земли, то «дело было верное». Все крестьяне округи выражали желание раскупить участки и дачи по сто и сто пятьдесят рублей за десятину. С какой радостью читала я эти успокоительные письма Леле и Тете с Оленькой! Наконец прибыли ожидаемые в Минске ревизоры из Петербурга, и семнадцатого началась ревизия. Щепотьева и Глинку ревизовали Анжу и Мóлоков, Витю – сам Стефанович. Стефанович входил в мельчайшие подробности, ревизуя Витю: вероятно, до него долетало ворчание из-за продовольственной кампании. «После ревизии, сегодня Стефанович сказал мне, что приятно поражен моей трудоспособностью и великолепной постановкой дела у меня, как по судебной, так и по продовольственной части. Кроме того, он находит, что все ревизионные отчеты о земских начальниках самые лучшие и обстоятельные из всех просмотренных им. Затем Стефанович уверял, что подымался вопрос в Петербурге о назначении Вити вице-губернатором в Могилев вместо Ш., получающего скоро губернию. Не говори никому из своих об этом, – заканчивал Витя свое письмо: подумают, что я хвалю себя, в особенности Алексею Александровичу: при его скромности это покажется хвастовством».

После этого письма я уже была покойнее за Витю, тем более что через два дня он опять уезжал из Минска на целых две недели. Теперь он ехал с Мóлоковым на ревизию съездов, волостных правлений и земских начальников. По приложенному подробному расписанию я могла следить за этой поездкой: 22 августа, в субботу, в девять часов утра они выезжали в Борисов и в Борисовский уезд, далее обратно в Минск и в Барановичи, Новогрудок, Несвич и 28 августа – в Слуцк. Затем шла ревизия Игумена и Бобруйска, словом, пяти уездов. Пятого сентября Витя вернулся в Минск утром. В этот день и я вернулась к нему из Губаревки…

Глава 10. Сентябрь 1909. Купчая

Теперь, когда Гринкевич одобрил Щавры и подходило время подписать купчую, я решительно не могла противостоять желанию наконец видеть Щавры! Бернович болел в Вильне. Мы списались с Судомиром и восьмого сентября выехали с Витей в Щавры.

У крыльца на станции Крупки нас ожидал экипаж, запряженный парой крестьянских лошадей, потому что экономические лошади уже были проданы. Высланный нас встретить кучер Павел подал мне записку от госпожи Судомир: она умоляла нас не проговориться при прислуге, что мы покупатели, а не гости. Я с удивлением передала Вите эту записку. Отъехав три версты от станции Крупок, мы уже переехали в Могилевскую губернию, затем вновь подъезжали к границе Минской, к лесам великого князя[189] Старо-Борисовской экономии. Затем миновали две-три деревни с толпой ребятишек у околиц; все поля были, видимо, еще недавно под лесом, везде торчали пни или случайно не срубленные елочки. Но вот показались среди полей высокая ограда густых елей и частокол аршин в шесть высоты. Въехав в затейливые ворота, мы подъехали к довольно невзрачному, хотя и обширному деревенскому дому, обвитому густой зеленью. Вокруг сквера перед домом тянулись подстриженные живые изгороди, а за домом стоял такой парк, такие дивные вековые липы, что я невольно вспомнила Берновича, когда в Веречатах он говорил, что Щавровский парк лучший во всем уезде.

Нас встретили толстые супруги Судомиры с двумя худенькими, бледными детьми и не менее толстой сестрой Марии Юльевны Терезой Юльевной Лось-Рожсковской. Я немедленно спросила их, что значит такая записка, на что Мария Юльевна с сестрой в два голоса стали нас убеждать, что их положение из-за кредиторов невыносимо, что мать их, жена маршалка Лось-Рожковского, передала им это имение уже совершенно запутанным, потому что она выдавала векселя и обязательства разным мошенникам, которые их разорили: брали с них сто и двести процентов. Кровопийцы будто взыскивали несуществующие долги по фальшивым документам и могут тормозить утверждение в купчей, так как предъявят сверх двадцать одну тысячу запрещений, уже лежащих на имении у старшего нотариуса, еще столько же документов, которые придется оспаривать, что возьмет много времени.

Обе дамы проливали крокодиловые слезы, жалуясь на свою судьбу, но говорили в один голос, и, видимо, нежная дружба соединяла их вопреки виленским слухам. После этих разговоров, когда даже присылка Зябкинской брички грозила им гибелью (!), мы сочли за лучшее ограничиться одной прогулкой по парку в качестве гостей. Я не решилась, вопреки своему любопытству, даже взглянуть на комнаты в доме. Зато от парка я была в восхищении: дивные темные аллеи, трехсотлетние липы, роскошные каштановые деревья, красивые старые ели, а близ дома много роз, лилий и других многолетних цветов, много уксусных деревьев, кустов жасмина гигантской величины, словом, прелесть! И весь парк с фруктовым садом, занимавший не более восьми десятин, был заключен в непроницаемую ограду. Как жидок был в сравнении с ним Веречатский парк! Из этой ограды за ворота прошли мы только шагов пятьдесят, к небольшой церкви, бывшей униатской, с колоколом с латинской надписью и годом 1610. В деревянной ограде церкви стояли старые, поломанные бурей сосны с гнездом аиста, на старинных могилах лежали камни, полувросшие в землю. Церковь, также и усадьба, отделялись от села небольшой речкой, запруженной плотиной, по крайней мере, мы приняли это за речку, хотя сопровождавший нас кучер Павел заявил, что это лужа, в которой топят деревенских щенят, что вызвало какое-то замешательство, воркотню и еле сдержанное негодование владельцев.

Переночевали мы скверно. Масса мух, слепней и блох. На другое утро мы решили уехать в Могилев, и нас, видимо, с большим облегчением отправили на станцию. В Могилеве Витя побывал у старшего нотариуса для проверки количества запрещений: их было действительно на двадцать одну тысячу; побывал в казенной палате из-за повинностей и в губернском присутствии насчет производства выкупа и пр.; после чего мы вернулись в Минск в ожидании известия от Лели. Леля с Ольгой Владимировной и больным Сашенькой выехал в Петербург раньше семьи и уже в письме от десятого сентября сообщал, что перевел нам пятнадцать тысяч сто восемьдесят четыре рубля, полученные от продажи его процентов (бумаг номинально на шестнадцать тысяч). Его очень огорчала потеря курса в восемьсот рублей, но мы успокаивали его: «Горевать нечего – все это покроется парцелляцией!»

Тем не менее, высылая мне полный расчет одиннадцатого сентября, он заключал: «Пусть это письмо и прилагаемый расчет Северного банка служит исходным пунктом в дальнейших наших расчетах. (Конечно, никакой расписки на шестнадцать тысяч Леля с меня не взял.) Я, разумеется, не могу считать, что вы заняли у меня шестнадцать тысяч рублей, но как говорил, хотел бы иметь те же проценты, что имел в Крестьянском банке. А при расчете окончательном я, конечно, должен буду принять во внимание вашу курсовую потерю. Мы еще увидим, как еще будет рассчитываться с нами банк через пятилетние сроки». Теперь в каждом письме он только просил одно: скорее, скорее заключить купчую.

Об этом заботиться не приходилось: Судомиры прислали заявление, что к купчей они будут готовы пятнадцатого сентября, а Коган все время зудил: «Скорей, скорей, ради бога скорей, а то кредиторы испортят». И мы были готовы к пятнадцатому сентября, хотя после выручки Лели дело было не за деньгами, но за документами. Для того, чтобы не платить семь тысяч пошлины, нужно было представить к купчей свидетельство о том, что мы с сестрой русского происхождения. Но, как оказалось, это было не так уж легко. В свидетельстве саратовского депутатского собрания, которое я выхлопотала и привезла с собой из Саратова, стояло, что мы православные, но не стояло слово «русского происхождения». Об этом в русских губерниях никто и не беспокоится. Но могилевский нотариус и управление банка требовали, чтобы представили такое удостоверение от могилевского губернатора. Будучи с Витей в Могилеве, после Щавровской поездки, мы подали о том прошение могилевскому губернатору фон Нолькену. Очень нелюбезно фон-Нолькен ответил нам отказом. Мы обратились к старшему нотариусу. Он согласился обойтись без разрешения губернатора, но потребовал свидетельства духовного отца и полиции по месту жительства. Первое мы достали, второе вызвало массу волнений Вити: Эрдели, Щепотьев, полицмейстер были в отпуску. Витя поднял на ноги все присутствие, но ничего нельзя было добиться: ни в метриках, ни в паспорте не стояло, что мы русского происхождения. На беду еще Витя сказал, что Шахматовы, возможно, даже татары. A-a, тем хуже! «У нас Богданович татарин, но католик: татары помогали полякам при завоевании России», – слышалось в ответ. Советник правления Юзефович заявил, что он готов дать удостоверение, что мы польского происхождения, что мы Шахматовские, что мы воспитаны в духе польских традиций, потому что все это не связано с преимуществами, которое дает «русское происхождение» при покупке земли в западном крае, но что мы «русского происхождения» он подписки дать не может, хотя в этом уверен.

Упорнее всех был Глинка. Он категорически отказался подписать удостоверение, что мы русские. «Поймите, – убеждал секретарь, – ведь это им семь тысяч убытка». «Тем более! Конечно, я знаю, что они русские, но подписать это… Ни за что! Быть может, Ольга Александровна теперь перешла в католичество?» Наконец вице-губернатор и секретарь выдали нам это злосчастное официальное свидетельство о русском происхождении со всеми копиями, марками и пр. Хотя в нем стояло, что фамилия моей матери Федорова (отчество моей матери Федоровна), что я на девять лет моложе себя, но зато факт русского происхождения, наконец, был засвидетельствован! Урванцев и Вощинин просто из себя выходили, слыша о всех этих мытарствах. Страдательным лицом был Витя, хлопотавший за нас обеих по доверенности. В то же время у него была масса своих служебных дел. Как нарочно, двенадцатого и четырнадцатого сентября у него были экстренные продовольственные совещания, созываемые по случаю продовольственных реформ и введения земства в западном крае. Он должен был успеть все написать, отослать в Петербург и четырнадцатого же числа, в десять часов вечера выехать со мной в Могилев писать купчую.

К этому самому ночному поезду поспел и Бернович из Вильны, а на станции Крупки ввалились Судомир со свояченицей и Коган. В одиннадцать часов мы уже все были у нотариуса Васютовича. Тотчас же был вновь поднят вопрос о разделе аренды и повинностей. Витя опять горячился и опять усматривал в моей попытке его успокаивать соблюдение интересов Судомиров в ущерб своим.

Нам пришлось прожить в Могилеве целую неделю, и я просто не чаяла конца! Нервы у нас всех были страшно натянуты. Витя с болезненной раздражительностью и недоверием, довольно обидным для той стороны, проверял и отстаивал каждый пункт купчей. Судомирам же все чудилась погоня кредиторов, и они высылали к каждому поезду из Орши Кагана, чтобы за кем-то следить. Нас всего более смущали и нервировали эти опасения, эта тайна, которой была окружена наша купчая! Но вместо того чтобы торопиться ее писать, время уходило на бесконечные «перкосердия», начинавшиеся, как только мы собирались у нотариуса. Он, впрочем, нисколько этому не препятствовал, так как у него самого в имении под Могилевом случилось какое-то несчастие, кажется, убийство, так что ему решительно не было времени пристальнее заняться нами: он все время отлучался из своей камеры. Наконец девятнадцатого, в субботу, все было готово. Приходилось пережидать воскресенье, и только двадцать первого купчая была утверждена. В последние два дня тревога Судомира и Терезы, принимавшей живое участие в деле, все росла. Судомир просидел чуть ли не всю ночь, следя за перепиской купчей, не щадя наград засыпавшим писцам. Все трое (Мария Юльевна подъехала из Москвы с расчетом и разрешением банка на продажу имения) ходили умолять старшего нотариуса не задерживать утверждение, а так как все формальности были соблюдены и двадцать одна тысяча на запрещения нами внесена в депозит, то старший нотариус, не в пример прочим, очень усидчивый, вообще с утверждением, говорят, никогда не запаздывал, а теперь, вняв слезным просьбам дам, утвердил эту купчую в тот же самый день, двадцать первого сентября. Тогда только мы и могли телеграфировать Леле и в Губаревку, что купчая утверждена. Тогда же мы передали Судомирам и остальные девятнадцать тысяч.

С нетерпением и тревогой, судя по сохранившемся письмам, ожидали все наши известия об окончании этой процедуры. Купчая, действительно, могла бы сорваться, и тогда бы задаток наш пропал. Мы телеграфировали семнадцатого сентября, но только поздравляли нашу маленькую любимицу Сонечку, которая с Шунечкой и сестрами продолжала еще проводить теплую и ясную осень в деревне.

Но нам пришлось провести еще четыре дня до получения на руки купчей и окончания всех формальностей. Это было очень скучно. Гостиница «Бристоль», кажется самая лучшая в городе, была шумная и неряшливая. Внизу был ресторан с румынским оркестром, приводивший Витю в отчаяние: он находил неприличным и бестактным кушать под музыку «наверное, голодных людей», он платил им деньги и умолял перестать музыку, которая к тому же действовала ему на нервы, особенно визжавшие скрипки. (Впрочем, подобную историю поднял он однажды и у Медведя в Петербурге).

Последние дни в Могилеве были особенно скучны. У нас было много времени ознакомиться с городом, погулять, и погода была чудная. Но «история с географией» что-то не шли нам на ум. Нет слов, что вид на Днепр и на далекое Заднепровье с гористого берега из губернаторского сада был неописуемо красив. Сидя в беседке сада, я пробовал черпать в моем верном «Спутнике» сведения о посещении Могилева всеми царями, начиная с Алексея Михайловича, о том, что Могилев в XII веке был уделом Витебских князей, позже стал Литовским пожизненным владением Елены Иоановны (дочери Иоанна III и супруги Александра Литовского), был бесконечно раз сожжен и разграблен русскими, шведами, казаками.

Вите решительно было все равно! Леля поручил нам разыскать в Могилеве Романова[190]. Леля очень ценил его работы. У нас было к нему письмо с просьбой прислать Леле его сочинения, а нам он советовал посмотреть его замечательный музей при статистическом комитете. Им была собрана коллекция следов доисторического заселения времен каменного века в урочищах близ Могилева. Но Романов был в отъезде, а музей был закрыт. Я пробовала в воскресенье убедить Витю в необходимости съездить за четырнадцать верст в Шклов, в резиденцию Екатерины II во время ее свидания с Императором Иосифом II. Витя же совсем не хотел видеть это имение, купленное у Адама Черторыйского Екатериной для Потемкина, а позже переданное Зоричу. Блестящие празднества Великой Екатерины, роскошные дворцы… На все это он отвечал, что теперь ему важнее Щавры! Впрочем, дворец Зорича был разобран на кирпичи и владельцем бесконечно раз сожженного и разграбленного Шклова теперь был прозаический Кривошеин. Ехать к нему в гости не предполагалось, и вообще Вите было достаточно своей собственной истории с географией.

Встречи с Судомиром после купчей перестали быть бурными. Но мы сторонились их, тем более что Витя особенно невзлюбил Терезу, которая вообще держалась с большим апломбом, большим, чем сестра, и несколько раз осаживала его очень резко.

Наконец во вторник вечером, двадцать второго сентября, нам удалось, закончив все в Могилеве, выехать в Минск, унося самое тягостное впечатление и о Могилеве, и о времени, проведенном в нем. И сны наши тогда сулили нам одно худое: лошади, кресты – все это означало обман, испытание! Видела я во сне большой портрет отца разоренным, видела темный грязный сарай и в нем у стены ряд изодранных хоругвей, икон и темное деревянное распятие во весь рост.

С Витей по возвращении в Минск сделалась краснуха. Урванцев объяснил ее исключительно пережитым волнением и, уложив в постель, прописал ванну, покой и успокоительные капли.

У Судомира разболелась печень.

Леля поздравил нас с окончанием скучной и мучительной процедуры: «Все-таки не очень добросовестные продавцы, – добавлял он, – и как бы не оказалось еще новых долгов на имении. Интересно, как разрешится вопрос о старообрядцах. Значит, теперь надо приниматься за хозяйничание».[191]

Конечно, надо было за это приниматься. Но Судомиры еще складывали свои пакеты и первого октября назначили торги на все свое движимое имущество. Ввиду необходимости обзавестись инвентарем и мебелью, которые Судомиры уступали нам не дешевле четырех тысяч, мы решили командировать к этим торгам Фомича и в помощь к нему послали с ним одного маленького чиновника губернского присутствия, которого Витя отличил во время продовольственной кампании, Митрофана Николаевича Горошко.

Щавровские торги, на которые слетелась вся округа, прошли блестяще, т. е. Судомиры сумели продать весь хлам до последней разбитой рюмки. Фомич задержал для нас самое необходимое, и сравнительно дешево: всю обстановку и посуду за четыреста рублей, старые экипажи и необходимый инвентарь за шестьсот, всего на тысячу рублей. Все же остальное было продано жидам-купцам, окрестным крестьянам, и после торгов непроданной осталась лишь одна бельевая корзина с пузырьками, баночками и старыми рецептами. Но и она была торжественно вынесена из апартаментов и передана, как награда за многие годы самоотверженной службы и преданности Лейбе Шмуклеру, заменявшего Судомиру поверенного, управляющего и, кажется, кредитора, потому что в счет должных ему нескольких тысяч, кроме этой корзины, для него оставлялся старый рояль паненки Терезы, оставленный нам пока на хранение (в надежде соблазнить нас), да и еще какие-то бревна и колеса в амбаре.

Фомич педантично справился со своей задачей, и, по обыкновению, не мог не хвалиться своим умением дешево и умело снабдить нас инвентарем, который, повторял он, Бернович был обязан нам выговорить при покупке имения! Он только не мог простить Горошко, что тот переплатил семьдесят пять копеек за коленкоровые шторы на окна. Воркотня по этому поводу длилась очень долго. В то же время он подметил массу подробностей, о которых рассказывал потом без конца. Особенно поразила его паненка Тереза: старый Стась, тридцать пять лет служивший в Щаврах, еще при жизни маршалка Лось-Рожковского, со слезами просил ее отдать ему ружье, с которым он, как полесовщик, никогда не расставался, не даром, а в счет тех трехсот рублей, которые они же ему задолжали. Но паненка предпочла продать ружье за два рубля наличными приезжему купцу. Не менее искусно выжимал рубли и сам Судомир. Так, он уговорил своего поверенного из местечка Череи, еврея Нанкина, стать на торги громоздкой кушетки, которая совсем не шла с рук. «Эту кушетку они жалеют продавать, – пояснял Нанкин, веря на слово Судомиру, – она им дорога, как историческая ценность: на ней сидела Екатерина II в Шклове». И Нанкин добросовестно подымал на нее цену все выше и выше, веря, что он только подставной покупатель, за Судомира. Но когда цена кушетки была им взвинчена донельзя, он должен был ее оставить за собой, так как Судомир и не подумал себе оставить эту громоздкую рухлядь, а пораженный Нанкин, ничего не понимавший в такой якобы исторической ценности, почти со слезами должен был занять у кого-то денег, чтобы отсчитать их Судомиру, да сверх того нанять подводу, чтобы везти ее к себе за тридцать верст в Черею.

После торгов Фомич продолжал по нашей просьбе сидеть в Щаврах и прислал подробную опись и цену каждой купленной плошки. Он сообщал, что Судомир уже выслал свою супругу с детьми в Киев, сам же со свояченицей не намерен спешить с выездом, и говорит, что в купчей не поставлен срок его выезда из имения, поэтому он может прожить в Щаврах хоть целый год! Когда Витя получил это известие, он вскипятился. Наконец возмутился и Бернович, до тех пор уклонявшийся от всякого отпора Судомирам, будто бы попрекавшим его, как поляка, который стоит за интересы русских.

В тот же день, в сумерках октябрьского вечера, Витя с Берновичем ураганом влетели на почтовых в Щавровскую усадьбу. Им указали резиденцию Фомича в «аптечке», беленький флигелек в саду рядом со сгоревшим барским домом.

Наверное, Фомичу очень нравилась красивая усадьба, но было скучно. Пока жаловался на свою судьбу изгнанника, в доме начались спешные сборы, сновали люди, выносили вещи. В десятом часу вечера к крыльцу подали лошадей. Судомир, уже сидя с паненкой в коляске, послал сказать Вите, что ожидает его к себе проститься. Витя опять вскипятился и решительно отказался.

Тогда ударили по лошадям и умчались к вечернему поезду. Этот внезапный отъезд, почти ночью, очень напоминал бегство, да и был таковым.

На другое утро Витя обошел опустевший дом и усадьбу в сопровождении Берновича и Фомича, потолковали, что предпринять, как начать дело.

Из Могилева приходили странные, хотя и непроверенные слухи. Только что кредиторы Рошковских явились к старшему нотариусу получать деньги по запрещениям, и старший нотариус уже разослал многим из них повестки, как вдруг из Варшавы пришел вексель на сто тридцать тысяч и лег арестом на все запрещения. Так все и ахнули! Бросились к Судомиру, тот объяснил это недоразумением, которое он немедля выяснит в Могилеве. В удовлетворение же одного из самых несговорчивых кредиторов, Судомир отдал часть забора усадьбы, и кредитор явился его разламывать в то самое утро, когда Витя, обходя усадьбу, застал его на месте преступления и поднял такой крик и шум, что кредитор пустился в бегство. После того Витя распорядился приготовить дом для нашего приезда и вернулся с Берновичем в Минск.

Глава 11. Октябрь 1909. В Щаврах

Вопрос о том, чтобы провести вторую зиму с нами в Минске, был поднят Тетей с Оленькой еще летом. Для нас их приезд являлся большой радостью. Не только я, но и Витя их обожал: нам было о ком заботиться и с кем разделять наши впечатления. Теперь, когда в начале сентября Татá уехала с детьми в Екатеринослав к мужу, Минск многое потерял для нас. Сам Шидловский уехал на новое место службы еще в июле, и мы тогда, между хлопотами о Щаврах и Веречатах, сделали им прощальный обед, который, нам показалось, вышел очень удачным.

В августе Ольга Граве стала звать «наших» в Петербург устроиться вместе. Оленька стала вспоминать, что давно не видела своих «душевных» друзей: Корелл, Алтухову, Лидерт и др., что Тетя будет скучать о своих душоночках-внучках, и было решено зимовать в Петербурге, вместе с Граве. Потом в сентябре передумали: в Минске хорошо и покойно, и нас одних оставлять жаль. Решили зимовать с нами в «Гарни». Только Оленька выпросилась съездить на две недели во Владикавказ, к своей приятельнице Марии Степановне Пушкаревой. Ее супруг, теперь генерал в отставке, задумал, ради климата, поместить мальчиков во Владикавказский корпус, что не мешало им тут-то и начать болеть: северный климат был для них куда здоровее. Уже двадцатого сентября по Волге на Царицын Оленька выехала к ним «на крыльях любви», как подтрунивали мы над верной и долголетней ее привязанностью к Марии Степановне. Тетя же, проводив ее, собралась в Минск, хотя по дороге зажилась по обыкновению в Саратове у Адель[192].

В их скучном доме теперь было оживление. Незадолго перед тем кончились земские собрания, и Володя, отказавшись от председателя уездной управы (его очень ценили и любили в уезде), уступил свое место Григорьеву, человеку в Саратове совсем незнакомому. Григорий Гогурин был выбран членом уездной управы. Можно представить его восторг, но он заслужил такой выбор, а что касается Григорьева, то все качали головой: «красный, но не прекрасный». Оленька, которая совсем не выносила его идей, называла его «язычником времен Нерона». «Проводить культуру в народ, но душить своих противников?» – заметила и Тетя. Ей пришлось довольно долго ожидать Г. С. Кропотова. Конечно, все по тем же вопросам школы, питомника в Новопольской школе, жалование учителю и пр.

Как только она приехала к нам в Минск и устроилась в прошлогоднем «апартаменте» своем, рядом с нашими номерами, она выразила желание, не дожидаясь весны, съездить взглянуть на Щавры. Тетушка оставалась все той же отзывчивой, молодой душой. Витя немедля списался по этому поводу с Фомичем, а я позаботилась купить кое-что к нашему приезду в Щавры. Только 10 октября получили мы известие от Ивана Фомича, что дом, очень запущенный, приведен в порядок, т. е. выскоблен и отмыт целой армией поденщиков, и на другой день мы с Тетей двинулись в путь с багажом необходимых дополнительных вещей: ламп, посуды и провизии. Витя не мог выехать раньше субботы, и с нами поехал Бернович, собиравший свои вещи в Вильне для переезда на зиму в Щавры насовсем.

Было тепло и ясно. На станции Крупки ожидала Зябкинская бричка для Берновича и какой-то допотопный фаэтон для нас с Тетей. Впряжена в него была пара заморенных вороных лошадей, взятых у соседа арендатора на пробу. Коган, встретивший нас на станции, очень рекомендовал купить эту пару, потому что кроме сивой тридцатилетней водовозки, купленной Фомичем на торгах, в имении не было ни одной лошади.

Сморенные вороные потащили нас в Щавры, и мы подъехали к крыльцу, теперь обвитому полуоблетевшим красным витисом, при последних лучах низкого октябрьского солнца. На крыльце нас ожидал сияющий Иван Фомич, а рядом с ним, с хлебом-солью Мишка, одиннадцатилетний мальчишка, бывший пастушонок, которого Фомич приучил к себе. Дом сиял чистотой, но мебели было немного, да и та довольно потрепанная, хотя ореховая и красного дерева. Благодаря темным коридорам, низким потолкам и небольшим окнам, уютно устроить этот дом было мудрено.

Зато парк в осеннем уборе был еще прекраснее. Пользуясь чудной погодой, Тетя целыми часами гуляла по расчищенным Павлом дорожкам и аллеям, любуясь красотой и уютностью усадьбы. «С точки зрения хозяина, лучшей усадьбы желать нечего», – писала Тетя Леле и сообщала о наших мечтах видеть в Щаврах и Шунечку с детками весной, до Губаревки, и его самого зимой, Святками. Ничто так не могло понравиться Тете, как эта непроницаемая зеленая ограда, окружавшая усадьбу. Это придавало ей особенный характер порядка и уюта. Во дворе за сквером, но в ограде, были и все хозяйственные постройки, причники, коровники и пр., все пока пустое, ибо, кроме сивой водовозки, Скудомиры оставили из живности одну лишь собачку и двух кошек. Поэтому мы послушали Когана, и, хотя Фомич и Павел ворчали, что вороные – одры – сморены и опасны, мы поставили их до приезда Вити в конюшню и стали их подкармливать. Витя понял, что лошади хорошие, полукровные, и уступались за двести рублей только благодаря своему изможденному виду. Он немедленно велел закупить овса и поручил Павлу приводить их в порядок, сам три раза в день бегал следить за их чисткой и кормом.

Витя, после всех его бесконечных поездок по ревизии, мог опять взять десятидневную отлучку. Ему начинало нравиться в Щаврах. Мы с ним обошли и объездили все имение, широко раскинутое фольварками, ездили даже за двадцать пять верст на Выспу. Так назывался принадлежавший к имению остров десятин в двести на громадном озере Селяве, прозванном так по ценной мелкой рыбке, которой нас соблазняли в озере Миадзоль. На остров вела старинная искусственная дамба, так что мы могли на него проехать в экипаже. Вид на безбрежное озеро в пятьдесят верст длины был замечательный, особенно с высокой горы на острове, со следами былой крепости. Павел пробовал нам объяснять, что это бывшая крепость Стефана Батория. Но подтверждение этому в «Спутнике» мы не нашли. Исторические сведения Павла, вероятно, черпались у Судомира и могли быть равноценны сведениям о кушетке Екатерины II в Шклове.

Иногда и Тетя ездила с нами кататься. Бернович повез нам показать «красу имения» пущу (за три версты). Отчасти вырубленная, пуща была еще богата лесом, и в ней попадались дубы в три обхвата. Теперь, когда мы воочию убедились, что Щавры действительно прекрасное имение, с прекрасной землей, мы предложили Берновичу взять себе всю прибыль, сохранив наш капитал, но за вычетом всех накладных расходов: купчей, куртажей, повинностей и, главное, проценты банку и по семейному капиталу. На заработок за наш риск, наш труд и хлопоты мы себе оставляли одну усадьбу. Бернович был на все согласен, был очень счастлив и усердно ремонтировал себе «аптечку», беленький флигель за сквером, и говорил, что устроится совершенно самостоятельно от нас со своими землемерами, людьми и лошадьми. Фомич должен был переехать со своей семьей в дом, вести хозяйство, счета, кассу парцелляции, заведовать сдачей аренд и сбором посева. Мы слышать не хотели о продаже центра: лучшей усадьбы, «укрытой» и желать было нечего.

Конечно все это отписывалось Леле в длинных письмах к нему, но ответы его, увы, погибли! Он, кажется, еще не совсем был уверен. На Казанскую мы пригласили щавровского священника. Он отслужил нам молебен с водосвятием. Молодой и картавый, он даже не очень занял Тетю. С бывшими владельцами, хотя и католиками, он был в хороших отношениях, а народ в Щаврах он считал диким и вороватым. Обедню мы стояли в своей бедной церкви с униатским колоколом. Теперь мы рассмотрели речку, отделявшую церковь и усадьбу от села. Действительно, гнилая лужа. Недаром кучер Павел, как оказалось, чуть не лишился места, когда в первый наш приезд сунулся нам пояснять, что это не река. Реки в Щаврах не было. Были колодцы и болотные лужи, а подальше – озера.

«А все-таки было хорошо, право хорошо!» – убеждала я Лелю. То же писала ему и Тетя. Ее все занимало в этой новой непривычной обстановке. Она с утра с широкого крыльца, оттененного витисом, за утренним кофе, следила за постоянными передвижениями по двору Вити, Берновича, Фомича. Она лучше нас уже знала, что переживал Бернович в молодости, слушая лекции агрономии в Венгрии. Он бежал тогда из Львова, не выдержав общества сстудентов, которые выпивали по тридцать бутылок на голову. У «аптечки» уже толпился народ, толкуя о продаже земли. Явились покупатели из Седлецкой губернии. Рядом с ним, ДонКихотом, Фомич был настоящий Санчо-Пансо. Он весь день был поглощен хозяйственными делами: запыхавшись, бегал с курами для супа под мышками, гремел ключами по всему двору, поднимал драмы по поводу дороговизны яиц и телятины, сам заказывал обед кухарке Марии и пересматривал каждое яйцо. Мы обедали все вместе, в два часа, в восемь часов ужинали, и это, конечно, было самое оживленное время.

К сожалению, с самого начала, как и следовало ожидать, между Фомичем и Берновичем установилась глухая вражда, и задирой был Фомич, который не мог простить, что Бернович будто сумел нас так «обойти» и занял его место. Придраться к Берновичу он пока не мог, но Бернович вставал поздно, Фомич вставал рано. По этому поводу, неизменно, каждый день, а иногда по три раза в день, Фомич повторял на все лады, кстати и не кстати, что он встал рано или встает рано: «Молочка попил, корочкой закусил и пошел». Этой «корочкой закусил и пошел» он набил нам все уши.

Что касается расчетов Берновича на большую прибыль, то Фомич очень в ней сомневался и постоянно язвил на этот счет, хотя не мог ничего сказать против них определенного, а так… Но когда у нас был поднят вопрос о вознаграждении, он заявил, что желал бы получить от нас, сверх пятидесяти рублей в месяц за управление имением, еще по два рубля за каждую проданную десятину, хотя продажа земли его вовсе не касалась. Витя, как-то необыкновенно любивший этого старика, согласился. Тогда Фомичу показалось, что Бернович все-таки заработает слишком много, и он заявил желание и с Берновича получать по два рубля за каждую проданную десятину, что составило бы уже несколько тысяч. Да кроме того поставил в условие: получение этих четырех рублей за десятину непременно в первую голову, при запродажной, не дожидаясь, когда мы покроем нами затраченный капитал.

Меня взорвала такая жадность, такой эгоизм! Бернович, до сих пор спускавший ему все его выходки, посмеиваясь только над его «корочкой закусил», теперь был задет за живое и деликатно, сдержанно, сумел обратить внимание Вити на то, что «сварливый старик» хватил через край не только в своих требованиях, но и вообще в критике наших действий, т. к. он был не только жаден и мелочен, но и нестерпимый болтун. Чего-чего не говорил он ему же, Берновичу про нас: и доверчивы мы, как дети, и добры, особенно Витя, до безрассудства. И хоть Витя кипятится, загораясь как зажженная солома, но стоит какому-нибудь негодяю поплакаться, и он все ему простит, все отдаст. А уж в деле-то нашем мы ровно ничего не понимаем. Витя, конечно, сообщил мне все эти комплименты. И, несомненно, побежал бы к Фомичу за объяснением, спрашивая имя того негодяя, которому он будто все прощает и все отдает, но Фомич в это самое утро уехал в Минск за женой и за вещами, намереваясь привезти с собой еще какого-то очень преданного ему человека, Викентия, плотника, который за зиму заделает все щели в усадьбе.

Перед отъездом в то утро Фомич поднял вопрос о будущем огороде для себя и преданного Викентия. Такой огород он облюбовал себе и Викентию в самой усадьбе за домом. Когда же я спросила, где же будет экономический огород, он указал на картофельник, вне ограды усадьбы, у большой дороги. «Ну, хорошо же, – подумала я, – его интересы всегда на первом месте, а нам уж потом, что останется; думает, что оседлал нас». Эта мелочь решила участь Фомича. Когда Витя прибежал мне жаловаться на него, в ответ не могло быть двух мнений: с Фомичем надо расстаться и немедля. Таково было мое мнение, вполне определенное.

Надо сказать, что при ближайшем знакомстве с Фомичем в Щаврах, он начал нас изводить своими жалобами и ворчанием: и труды-то его, и лишения, и неудобства, и печень шалит. Нет, в большом деле такой избалованный старик был непригоден. Теперь, когда еще никакого не было дела, он уже изнемогал, что же будет дальше? Но как же это осуществить? На то есть почта и телеграф: заработала почта, и Король прусский написал Фомичу очень вежливое, но решительное письмо, мотивируя трудностью задачи, которая будет ему не по силам, и в особенности не по здоровью: надо же печень полечить! А заработал телеграф, и Витя экстренно вызвал Горошко. Оставить Щавры без надзора и попечения было нельзя: Бернович брал на себя одну только парцелляцию. Мы решили платить Горошко даже шестьдесят рублей, то, что он получал в губернском присутствии, но отнюдь без обязательств платить еще и с десятины. Горошко отличался большой честностью и не был жаден: блестяще закончив продовольственную кампанию в 1908 года Вити, он решительно отказался от всякого вознаграждения, полагая, что он только исполнял свой служебный долг. Звезд он с неба не хватал, но на такого человека можно было вполне положиться. Это назначение нового министра очень утешило Витю, думавшего в первую минуту, что без Гринкевича мы пропадем.

А Горошко был совершенно осчастливлен этим предложением. Когда по телеграмме Вити он прискакал на другой же день, он даже не хотел брать денег на переезд, потому что губернское присутствие неожиданно выдало ему при расчете шестьдесят рублей, и, не теряя времени, поехал за семьей. У него была очень милая жена и трое маленьких детей. Младшая дочка, двух лет, была крестницей Вити. С Иваном Фомичем были сведены все счеты. По своей книге я высчитала ему сто дней в поездках и в Щаврах. Чек на триста рублей позолотил пилюлю, и, хотя сюрприз для него и мог быть неприятен, но зима в деревне, далеко от церквей и рынков, а также от сына и внучонка совсем не улыбалась его супруге, да и ему было жаль уезжать от своих домов. Поэтому операция обошлась без боли, он остался нашим добрым приятелем и только настоял, чтобы преданный Викентий, уже обнадеженный им, все-таки провел зиму в Щаврах за ремонтом «щелей» в усадьбе. Свою незадачу он приписал исключительно интригам Горошко, хотя тот и во сне не ожидал этого назначения. Но по мнению Фомича, Горошко мстил ему за то, что он, Гринкевич, как честный человек, жалея чужие деньги, так сетовал на него за переплаченные семьдесят пять копеек за коленкоровые шторы, приняв какие-то бляхи за «золотые карнизы» на торгах Судомира, уверял он.

Со своей стороны, Бернович винил себя за неудачу Фомича благодаря его рассказам о нем Вите: он никак не ожидал, что от слов к делу у Вити займет пять минут. Но виноват был сам наш бородач. Наслушавшись о прибылях куртажах (куртаж Когана не давал ему спать), он считал за благо и себе выговорить хороший куш из заработка, хотя и повторял, что не верит ему, чем невинно и объяснял свое требование, чтобы ему деньги выдавались вперед…

Вскоре после Казанской мы вернулись в Минск поджидать Оленьку, которая запаздывала из-за болезни своего крестника Шурика Пушкарева. Да и дорога из Владикавказа до Минска была мучительно длинна. Одно ее письмо пропало, одна телеграмма запоздала, словом, бедная Тетушка измучалась. И наконец второго ноября мы получили радостное для нас известие, что она будет у нас на другой день. А в тот же день вечером получили другую телеграмму из Щавров: Бернович телеграфировал о заключении первой сделки. В Пущи им было запродано сто семьдесят пять десятин из-под вырубленного леса крестьянам деревни Самоседовки. На другой день, в день приезда Оленьки, от него было получено и подробное письмо. Сделка прошла блестяще, по сто двадцать четыре рубля за десятину, всего на сумму в двадцать одна тысяча семьсот рублей, и вслед за ней еще другая в Пуще же: тридцать десятин по сто двадцать семь рублей. Задаток, по пять рублей за десятину, он целиком высылал нам. Обе купчие были назначены на пятнадцатое марта, до ссуды Крестьянского банка, которая выдается через полтора года под закладную для того, чтобы убедить покупателей, что теперь задатки не пропадут (как за Судомиром).

Мы были счастливы обрадовать Оленьку таким удачным началом распродажи. И, конечно, я немедленно сообщила все подробности Леле и добавляла: «Считая математически, мы заплатили за этот участок четырнадцать тысяч, а продали за двадцать одну тысячу семьсот. Вычтя тысячу семьсот на купчую, закладную, землемера и прочее, остается двадцать тысяч, т. е. шесть тысяч чистого заработка. Надеюсь, теперь ты будешь покойнее и Шунечка доверчивее. А для почина моя попадья засолила Вам к празднику окорок».

Попадья моя действительно тут как тут явилась в Минск, всегда интересная и полная энергии. Теперь она привезла нам в музей подлинную рукопись о жреце Кейте. Эта рукопись очень интересовала Лелю, и он вообще стал проектировать прислать к нам экспедицию для изучения старины, которую так усердно собирали наши археологи. «Какого рода экспедиция может быть прислана тобой? Прими в ней сам участие», – уговаривала я его, зная, с каким увлечением он относится к тому, мимо чего другие пройду совершенно равнодушно. Когда я, например, сообщила ему, что нам из Пинского уезда привезли очень искусно сделанные из соломы царские врата и венчальные венцы, ему непременно хотелось, чтобы я их зарисовала, и в каждом письме он спрашивал, нет ли еще чего нового? И чем более его интересовала эта минская старина, тем дороже становился нам этот край, и Тетя не ошибалась, когда писала Леле, что его желание посетить здешние интересные места вызывают в нас радостное чувство, и у нас, по ее мнению, явилось уже чувство собственности к этому краю: «Хвалят все здешнее». Да, это правда. Мы полюбили этот край и за его прошлое, и за его историческое значение.

Глава 12. Ноябрь-декабрь 1909. Обман Судомира

Вечером, кажется, десятого ноября, к нам зашел старик Дионисий Ионки, чех, у которого в Вильне была землемерная контора. Его младший брат был им поставлен к нам измерять Щавры. Умный и серьезный собеседник, приезжая изредка из Вильны, он заходил к нам побеседовать с Тетушкой. Интересен был он и для Оленьки: хиромант, графолог, гипнотизер, он умел лечить внушением и был знаком со многими обществами спиритов и теософов, которых встречал в Америке, а Оленьку хлебом не корми, только рассказывай о них.

В этот вечер был и Бернович, утром приехавший из Щавров, были наши завсегдатаи: Урванцев и добрейший земский начальник Ганзен-Вощинин Даниил Константинович, которого мы все очень любили. Надежда Николаевна предпочитала проводить вечера в «высшем свете» у Эрдели или у старушки Межаковой, тетушки, с которой жил сменивший Шидловского вице-губернатор Межаков-Каютов.

Разговор у нас был общий, оживленный. Ионки сообщал разные удивительные случаи. Не отставал и Бернович, но по части фокусов и загадок. Стало еще веселее, когда зашел граф Ман-де-Корветто с женой Гаршиной. Этот французско-итальянский титул, довольно помпезный, мало шел тому несчастному брату Татá из-за которого она всегда так тревожилась. Усиленными хлопотами, после неоднократного отказа в министерстве, он, наконец, был утвержден земским начальником в Мозырском уезде «по особым соображениям».

Со стороны все бывшие у нас в тот вечер гости, разделяя общее оживление, никогда бы не подумали, что в то самое утро мы пережили крушение всех наших планов и надежд! Приехав в то утро из Щавров, Бернович, сдержанно волнуясь, объявил нам результат обмера земли в Щаврах: вместо двух с половиной тысяч десятин, указанных в купчей на плане, и заложенных в Московском банке, оказалось две тысячи сто шестьдесят восемь десятин, т. е. в натуре не хватило около трехсот пятидесяти десятин. И это в лучших урочищах, на которые Бернович более всего рассчитывал.

Сразу мы не могли даже ни понять, ни поверить Берновичу. Как могло это случиться, когда по всем крепостным актам значилось именно это количество земли? Мы надеялись на ошибку землемера Ионки: выпал снег, концы были занесены, была и буря, и метель, Ионки мог ошибиться.

Но Бернович решительно качал головой: контур плана Ионки совпадал с контуром банковского плана, и было этому одно лишь объяснение: земля была заложена по фальшивой экспликации! Судомиры, умевшие так хорошо обойти своих кредиторов, служащих, покупателей, не менее искусно продали нам юридически правильно по всем документам имение, в котором в натуре не хватало пятой доли. Это было по крайней мере сорок тысяч недохвата против сметы Берновича. Но этого мало. Оказалось, что имеется еще 40 десятин безнадежного захвата у крестьян и не четыреста, а пятьсот пятьдесят десятин чиншевой, подлежащей выкупу, уж не говоря о ста десятинах земли спорной, с процессами, длившимися десятки лет. Приходилось сбросить со счетов до тысячи десятин! Это уже был недосмотр Берновича, и это уже грозило не только лишением заработка, но и потерей части капитала.

Поняв из слов Берновича, что сомнения быть не может, что мы уже почти разорены и даже неизвестно, сумеем ли спасти капитал, вложенный родными, мы ни словом не упрекнули Берновича, предполагая, что он должен страдать невыносимо от сознания своей ошибки и того права, которое мы имели немедля отстранить его от дела, в котором он проявил такую неосторожность. Ведь достаточно было проверить еще до купчей Щавровский план планиметром, чтобы убедиться, сидя в кабинете, что на плане не хватает такого количества земли. Мы этого способа до катастрофы не знали, но парцелятору это не могло не быть известным. Составляя подробную опись каждому урочищу, как мог не расспросить, не узнать о захвате, спорах и процессах?

Споры владения в западном крае тем опасны, что достаточно только заявить, что претендент-старовер имеет право на выкуп, как начинается дело, которое проходит целыми годами по всем инстанциям, доходит до Сената, вновь возвращается, и, таким образом, длится двадцать пять лет. Тем временем обычно мнимый старовер пользуется землей и не платит даже за нее аренды. Такой мнимо-староверческой земли оказалось у нас, кроме четырехсот десятин в деревне Волковыски, еще более двухсот десятин, причем Станкевич уже двадцать шестой год оспаривает тридцать пять десятин в Гуте, братья Поляковы шестьдесят десятин в Батурах и т. д. «Молчать, молчать, про себя пережить это крушение, это несчастие», – уговаривала я Витю, но экспансивность его посвятила в него сначала друзей, потом весь Минск! Прибежал Фомич с соболезнованиями крокодила: он-де никогда не верил дутым сметам Берновича, а мы так доверились ему! Он всегда ожидал худого после такой внезапной запродажной и пр. Горошко негодовал. Он был ошеломлен, потому что считал Берновича необычайно умным. Потому именно и негодовал, что не желал допустить с его стороны ошибки. Он предполагал гораздо худшее, то, что мы ни на минуту не допускали.

Проникнуть в душу Берновича, конечно, было нелегко. Он был на вид совершенно покоен и в тот вечер с Ионки не отставал в гипнотических фокусах. Но тогда и мы были покойны и веселы: чего не сделаешь из самолюбия? А на другой день, с цифрами в руках, он доказывал нам, что вопреки всему, он все-таки гарантирует нам двадцать тысяч заработка! И, видимо, сам этому верил. Но мы просили его ни о каких заработках больше с нами не говорить, а смотреть в оба, чтобы не потерять всего. Еще в нашу бытность в Щаврах мы почуяли опасность в том, что самые верные покупатели нашей земли, местные крестьяне, которым она нужна, которые ее уже покупали у Судомира, ожидали только возвращения своих задатков, чтобы приступить с помощью их к покупке земли у нас. Но слухи о векселе из Варшавы оправдались. Все двадцать одна тысяча, готовые у старшего нотариуса к выдаче, были арестованы, и кредиторы могли теперь рассчитывать получать не более десяти копеек за рубль. Полетели слезные жалобы в Могилев, толпой поехали крестьяне к прокурору, писали земскому начальнику и прочим властям. Но ничто не помогало: Судомир все предусмотрел и недаром поселился в Могилеве с таким расчетом, что ни одна повестка не вручалась ему, его же повестки всегда находили его кредиторов. Сторонники Судомира, а такие нашлись в лице Кагана и Шмуклера, уверяли нас, когда мы возмущались, что зло не так уж велико, потому что земля эта была продана крестьянам много лет тому назад, и крестьяне пользовались ею, как своей собственной, якобы за проценты и давно уже вытянули, и с лихвой, все деньги, данные ими в задаток. Но так рассуждали они, а крестьяне считали себя ограбленными и обманутыми.

Эта катастрофа омрачила последние дни в Щаврах. Только теперь мы поняли таинственность, которой Судомир обставил покупку Щавр. До последней минуты им как-то удавалось всех уверить, что имение не продается, что покупатели все равно купчей не получат. Даже отъезд семьи Судомиров в Киев объяснялся по-своему. И только ночное бегство Судомира открыло всем глаза: его бы не выпустили из усадьбы.

Что было делать? Продавать на сторону эти участки было нехорошо. Приходилось всячески стараться войти в соглашение с потерпевшими, конечно, путем уступок на цене земли. Мы тогда же, в Щаврах поняли, что этот вопрос серьезнее, нежели воображал Бернович, и вызывая покупателей из Седлеца, он не имел морального права им продавать уже запроданную землю. Бернович не разделял эту точку зрения и повторял с Коганом, что задатки давно уже возвращены крестьянам с процентами и с лихвой. Каган, узнав о недохвате, клялся и божился, что виноват исключительно землемер Ионки, что недохвата не может быть, что даже Судомир всплеснул руками и решительно не допускает подобной чудовищной ошибки. Хотелось верить, но не верилось! Бернович слишком хорошо пояснил нам всю фальшь в экспликации плана, заверенного Московским банком. При этом говорили, что если Московский банк узнает об этом недохвате, он немедленно потребует погашения, и тогда немыслима будет никакая распродажа участками, так как крестьяне не смогут покупать на чистые деньги. Словом, положение нашего дела оказалось таким грозным, что выхода и спасения не предвиделось. Причем недосмотр Берновича становился страшнее даже самого недохвата, сулившего, быть может, лишь потерю заработка.

Не помню в какой форме я сообщила Леле о случившемся. Как нарочно, не сохранилось ни одного письма ни Лели к нам, ни моих к нему за две-три недели. Скрыть от него было невозможно, но взвалить на него этот ужас, пока мы не нашли какие-нибудь нити к спасению, только удвоило бы наш ужас! Верю, что разделенная радость – двойная радость, но что разделенное горе становится полгорем, никогда мною не постигалось. Думаю, что я сообщила Леле по совести, но поверхностно, не ставя точек над i, и, в особенности, не упоминая о том, что мне казалось страшнее недохвата, хотя Бернович нисколько не считался с этими опасениями и не хотел понять, что только быстрота ликвидации могла нас спасти, иначе проценты и расходы поглотят весь капитал, а быстроте этой помешают именно эти споры и тяжбы.

Но омрачать и без того нелегкую жизнь Лели было бы жестоко: «Son esprit chagrin se développe»[193], – писала о нем как-то сестра. Сама она не поддавалась огорчению и разочарованию, потому что Бернович «с карандашом в руках» убедил ее, что все-таки заработок будет: «Только немного меньше: ну не 70 тысяч, а все-таки двадцать тысяч наверное!» И с этим она смирилась, тем более что Витя давно говорил, что будь в Щаврах семидесятитысячный заработок, никогда бы Судомир не уступил Щавры так дешево, он, сумевший продать каждую разбитую рюмку!

Что же касается Тетушки, она всех спокойнее отнеслась к постигшей нас неудаче. Она была довольна усадьбой в Щаврах, довольна Берновичем, Горошко, но так как всегда вообще неприязненно относилась к попыткам увеличить свое состояние, особенно со стороны Оленьки, то «уменьшение» заработка не встревожило ее нисколько. Она по-прежнему была поглощена своими «духовными интересами», и в сохранившихся ее письмах к Леле не было даже намека на неудачу в Щаврах. Судя по ним, она была довольна, что с первого ноября Леля согласился читать лекции в университете. «Но меня тревожит теперь мысль, что ты будешь, как профессор, ответственен за каждую глупую выходку студентов. Раз у тебя были колебания, значит есть риск? Но ежели ты доволен (а Леля писал в своих погибших письмах, что очень доволен и чувствует невыразимое нравственное удовлетворение[194]), то да хранит тебя Господь».

Тетушку интересовало также, поедет ли Леля в Саратов на открытие университета, о чем она уже читала в саратовских и минских газетах. Но Леля не собрался на это торжество в Саратове. Он обыкновенно чуждался всех празднеств и торжеств, где ему пришлось бы фигурировать. К тому же Академия вообще осталась в стороне от них. Но Тетушка находила, что ему, как саратовскому уроженцу, не стоило отстраняться от такого великого события.

Но передать, что я в это время переживала, мне трудно. Страдало самолюбие невыносимо. Мне чудилось общее сожаление и насмешка. Витя, с самого начала не веривший Берновичу, не мог испытывать тех угрызений совести, которые терзали меня. Страдал Витя, конечно, опасаясь манкировать по отношению родных, которые так нам доверились, но его отвлекала его служба и его командировки. Седьмого декабря он вернулся вечером из двухнедельной командировки в Бобруйск, Мозарский и Речицкий уезды. И тогда он был обрадован поздравительной телеграммой Лели и Семашко по поводу представления его Гербелем к Владимиру за продовольственную кампанию прошлого года. К тому же он не имел возможности так подробно знать всю сложность нас ожидающих затруднений, наконец, у него не могло быть того терзания совести, которое грызло теперь меня: его телеграммы 26 июля со станции Крупки с коротким словом «нет» избавляла его от всякого упрека. Я же шла упрямо, как бы против судьбы, которая ожидала нас в Веречатах, и против желания Вити, которому там так не нравилось. Я одна была виновата и одна должна была терпеть то наказание, которое я заслужила своим упрямством и неосторожностью, а не делить его, не взваливать его на плечи неповинных, доверившихся мне моих родных. Слова Лели в Губаревке на Зеленом Роднике особенно поражали меня. Он точно пророчески говорил мне тогда: «В лучшем случае (т. е. без недохвата в триста пятьдесят десятин) вы вернете свой капитал после невероятных тревог и усилий, выцарапывая его по мелочам».

Целые ночи напролет я вертелась и не знала, как выйти из такого положения. Мне хотелось бороться, вызвать Судомира на суд, огласить все его действия и по отношению к крестьянам-покупателям не доплатить по закладной. Я посылала Берновича советоваться к присяжным поверенным, но сделать что-либо было нельзя! В купчей стояла обычная «более или менее» количество земли, и ни один суд, уверяли нас, не счел бы возможным оспаривать недостающее «более или менее», количество земли, хотя бы и не хватало и половины имения (!). Наша закладная была написана на имя какой-то незнакомой немки Х. Х. Судиться с ней, доказывать, что мы не ей должны десять тысяч, а Судомирам? Судиться всегда казалось мне чем-то предосудительным, а законы землевладения в западном крае были «палкой о двух концах». Ставя поляков в невозможное положение в земельных отношениях, не менее вредили и русским. Будь закладная наша на имя Судомира, всегда можно было бы не доплатить, доказав недохват земли. Но по закону закладная могла быть на имя любой немки, но не поляка, хотя фактически поляк продал свою землю, а немка не имела с ней ничего общего.

Это бессилие, эта необходимость покориться вопиющему мошенничеству изводила меня. Меня стала давить жизнь с возможным преступлением на душе, т. е. разорением близких. И я стала болеть какой-то лихорадкой, не поддающейся никакой хине: повышенная температура, головная боль, небольшой кашель, слабость. Урванцев запретил мне выходить и стал пичкать хиной, предполагая малярию. Да, может быть, это и была малярия. К организму, бодрому духом, редко привязывается болезнь, но свою бодрость я потеряла, хотя старалась скрывать от своих всю глубину своего отчаяния. Я даже приписывала свое состояние души тому, что после отъезда Татá к мужу в Екатеринослав, и еще целого ряда лиц, переведенных по службе, в Минске стало скучно. Почти одновременно с Шидловскими были переведены и уехали Насакины, Кашталинские, Конобаевы, Кологривовы, даже отсутствие старика генерала Баженова и Вячеслава сказывалось теперь. И нам казалось, что мы одни остались в вражьей стране, среди новоприезжих людей, конечно, попавших под влияние «осиного гнезда», а непонятная и в сущности незаслуженная неприязнь семьи Эрдели (исключительно дело рук разных приспешниц) ставила нас в фальшивое положение. Нас во всем обходили, бойкотировали, особенно меня, и не посвященные в минские интриги с удивлением спрашивали, чем я так провинилась? Какое право имеет мадам Эрдели меня игнорировать? Не считаться со мной как с женой сослуживца ее мужа?

Не будь у меня Щавровской драмы, вероятно, я бы не принимала так близко к сердцу все эти мелкие уколы самолюбия, зная, что причина всему моя дружба с Татá, но при угнетенном состоянии духа все эти мелочи заставляли страдать еще более, и хина Урванцева нисколько не помогала. Тогда он стал мне вспрыскивать мышьяк с какой-то новой примесью, но температура, хотя и невысокая, все же была выше нормальной, и мне запрещалось выходить. Тетя и Оленька сильно тревожились за меня, думали, что начинается чахотка. Попадья мне привезла чудодейственное алоэ, затопленное в меду, как средство от чахотки, но я просила одного: выпустить меня на воздух! Перемена воздуха и места – это лучшее средство от многих болезней, коклюша, малярии.

Я решительно отказалась от хины Урванцева. Но какую же перемену места можно было придумать? Уйти из Минска? Но куда же? В конце октября Вите телеграфировали из Саратова по вакансии мирового судьи: «Товарищи поручили вас запросить», – телеграфировал молодой Минх. Но как было теперь так далеко уйти от Щавров?

Витя стал думать, не уйти ли в уезд предводителем. Он их столько ревизовал в последнее время, теперь пусть и его ревизует губернское присутствие, эти столь неприязненные к нему Щепотьев и Глинка. Как раз в это самое время открылась вакансия предводителя в Игумене. Умышленно или к слову Урванцев, который как мой доктор хорошо знал, что я переживаю, навел Эрдели на то, чтобы он предложил Вите эту вакансию в Игумене. Эрдели, вероятно, не внимавший злостным небылицам (которые дули в уши его супруге), продолжал относиться к Вите справедливо. Теперь он вызвал его и совершенно неожиданно предложил ему Игуменскую вакансию. Но в то же время добавил, что в Могилевской губернии (теперь нашей), открывается вакансия предводителя в Гомеле, и жизнь в Гомеле, понятно, гораздо приятнее Игумена. При этом Эрдели сам вызвался написать Вите лестную аттестацию, и он, не откладывая, съездил в Могилев узнать о гомельской вакансии. Там ему заявили, что Нолькен уже послал в Петербург представление о двух кандидатах на Гомель. Уверяли, что вряд ли они пройдут, что, возможно, в Сенно, нашем уездном городе, скоро предстоит вакансия, уходит предводитель Плец. Последнее показалось нам всего желательнее. Хотя от Щавров до Сенно было добрых 70 верст, хотя и сам этот город, ничем не интересный, был в тридцати верстах от железной дороги, но попасть в эту дыру показалось нам даже счастьем! Этим оправдывалась бы даже наша покупка Щавр. Быть предводителем в своем уезде был лучший для нас выход.

Мы хорошенько посоветовались с нашими. Они вполне одобрили это намерение, видя, что минская жизнь нас тяготит и, хотя мы ожидали Лелю к нам на Рождество, мы решили, не теряя времени, съездить в Петербург. Так как Леля писал, что в этот раз он сможет приехать только под Новый Год, потому, что праздники придется проводить в Академии, мы решили, что успеем вернуться к этому времени. В самый сочельник утром прибыли мы в Академию и к вечеру уехали в Петергоф. Лишнее добавлять, что вся моя чахотка прошла, а поднималась ли температура – Бог ведает, так как не было ни времени, ни охоты ее мерить без понукания Урванцева.

Когда в первый присутственный день Витя поехал в министерство, Кноль[195] подтвердил, что Гомель уже обещан одному из кандидатов Нолькена, а Плец покидает Сенно. При этом Кноль показал резолюцию Столыпина на письмо Эрдели о зачислении Вити кандидатом предводителя в Сенненский уезд. Плец уже подал прошение о его отчислении. Витя чувствовал себя именинником и сиял. Как все относительно! Мы радовались сменить большой город на уездный, сплошь еврейский городок, который, несмотря на все мои попытки придать ему исторический интерес, как Слуцку, Новогрудку и другим, оставался самым прозаическим городом, только славящимся изобилием сена, о чем говорил и его герб: две золотые косы. Правда, матушка Екатерина изволила проехать этим городом и записала: «Дорога из Сенной к Шклову местами очень живописна и похожа на английский парк».[196] Но в этом было еще мало для нас утешения.

Разделял ли Леля нашу радость, не помню. В это время у него были тяжелые переживания, вызываемые столкновением с Соболевским[197]. Он не мог поэтому собраться к Новому Году в Минск. Отложили тогда и мы наше возвращение в Минск, и Тетушка писала мне: «Вчера Лелино письмо и твое о нем очень меня опечалило, и по этому поводу я писала ему несколько строк и все время молюсь за него. И обхождение Великого Князя[198] с ним меня трогает. Переживает он в себе, а я рада, что ты около него. Дай Бог, чтобы все обошлось. Чего хочет Соболевский? Не нужно уступать председательство и от Библиотеки[199] напрасно отказался. Так действовать им в угоду. Как это все неприятно».[200]

Глава 13. Январь-февраль 1910. Тревоги Алексея Александровича. Туровские рукописи

Когда мы с Витей вернулись в Крещенье из Петербурга, мы нашли Тетю с Оленькой очень довольными своим времяпрепровождением. Они теперь вполне освоились с Минском. Их постоянно навещали друзья. Уже не говоря об Урванцевых, Сумароковой, Вощинина, M-elle Descamps, радушных и внимательных обитателей того же «Гарни», но к ним постоянно заезжала О. К. Родзевич петь с Оленькой дуэты, Чернявские – читать свои поэтические произведения, Кологривов с Богданович (если приезжала из Старых Дорог) делиться с Тетей своими проектами о воспитании и образовании народа, и, в особенности, Сарнева, одноклас сница Оленьки по Екатерининскому институту. Очень любезная, ласковая, веселая Лидия Николаевна вместе с Оленькой брала уроки по деланью искусственных цветов и вместе рисовали.

Но, конечно, более всего радовало Тетушку то, что Скрынченко напечатал в Приложении Епархиальных Ведомостей ее рассказы: «В церкви, школе и дома», беседы о христианском воспитании народа. То было несколько рассказов в переделке с французского «с прибавлением своих мыслей». Каюсь, я не знала даже, какие французские рассказы Тетушка переделывает. Такое невнимание с моей стороны, такое, право, равнодушие относиться к душевной жизни столь близкого для меня человека теперь меня глубоко мучает! Оленька тоже вряд ли выражала тогда сочувствие работе Тетушки, потому что постоянно ворчала, что Тетушка тратит все деньги свои на «это народное образование, а сама сидит без башмаков и ничего не хочет себе позволить лишнего, даже любимых ею тянучек!»

Повторяю, один Леля неизменно показывал большое внимание к ее запискам, проектам, докладам, а также письмам к высокопоставленным лицам, безразлично к кому: Аксакову[201], Хомякову, Гучкову, саратовскому епископу Гермогену или министру народного просвещения. Поэтому, когда Скрынченко принес ей триста оттисков ее бесед, она радостно принялась их рассылать своим «единомышленникам» и писала в это время Леле: «В такие минуты легко умереть, как говорит Огарев в своем стихотворении, положенном на музыку Дяди[202] «Как дорожу я прекрасным мгновеньем». Читая эти последние строки, дорогой Леля, ты улыбаешься молодости моей души? Но я радуюсь, что капля моего желания вселить в души священников и учителей сознание нравственного участия Христова для сельского населения упадет на добрую почву, и это меня одухотворяет».

Тетушка действительно была молода душой и в особенности моложе нас; немного позже она писала Леле: «Я понимаю чувство Жанны д›Арк: неотступное желание спасти отечество! Неправда ли, как смешно это желание семидесятилетней старухи? Но дух не старится, а, напротив, крепнет при больном теле; так вчера я чувствовала себя телом не хорошо, не спала ночь и пр., а голова работала, и именно на тему моего проекта сельских школ. До сих пор в Государственной Думе и в Совете этот важный вопрос не обсуждается, как всё, что есть хорошего, а потому скажи, Леля, как мне сделать, т. е. куда обратиться, чтобы ученый комитет рассмотрел этот проект и написал бы программу девятилетнего курса с подготовкой к отбыванию воинской повинности в восемнадцать лет вместо двадцати одного года? Письмо мое к Шварцу[203] и его ответ любезный – ничто иное, как „французские разговоры“, как говорится, а время идет, а народонаселение пропадает!» и т. д.

Леля исполнял просьбы и поручения Тетушки и рассылал со своим верным курьером Дроздовым ее письма и брошюрки, но сам он нас сильно тревожил. Академические неприятности продолжались, и Леля переживал их с обычной остротой чувств! Теперь, когда его нет, когда эти драмы ничто в сравнении с теми, которые позже надвинулись на него, да будут прокляты они, отравлявшие ему жизнь! Они, отрывавшие его от любимого дела, от науки, которой он решительно не мог заниматься в атмосфере вражды и интриг, когда в Академии находили такие темные полосы! Совершенно не полагаясь на свою память, я не могу передать здесь, чем были вызваны тяжелые переживанья Лели в декабре, при нас на Рождество. Совершенно случайно сохранились три письма брата к Тетушке уже середины января. Я привожу их здесь целиком без пропусков, но и без комментариев.

«Дорогая Тетя, все окончилось благополучно. Дело в следующем: когда в декабре 1908 года был поднят вопрос об избрании Нестора Александровича Котляревского в члены Отделения, Соболевский заявил мне, что согласится на его избрание только в том случае, если я положу направо[204] Флоринскому[205], профессору Киевского Университета, которого он желает предложить в академики. Скрепя сердце, я согласился на это условие. В феврале 1909 года Соболевский и Кондаков[206] с тревогой сообщили мне слух, что Флоринский принимает место цензора в Киеве. Кондаков просил меня написать Флоринскому и указать, что принятие им должности цензора может помешать нам провести его в академики (т. к., конечно, в академию проходят за ученые, а не за какие-либо другие заслуги). Флоринский ответил мне, что письмо мое запоздало, что он уже принял должность. Скоро я узнал, что Флоринский всецело отдался политике, стал во главе Союза русского народа в Киеве. А в декабре мне сообщили о его записке генерал-губернатору, в которой он требует полного изгнания малороссийского языка из печати. Конечно, я с тревогой думал о предстоящем избрании, тем более, что ученые заслуги его вообще очень невелики; вот уже много лет, что он ничего основательного не издал. Тем не менее я не мог себя считать свободным от обязательства и решил класть Флоринского направо; вместе с тем, однако, я счел необходимым, в случае он будет избран, уйти из председательства, т. к. предвидел, что Отделение превратится из ученого учреждения в политическое: Соболевский и Флоринский, один в Москве, другой в Киеве, все время выступают в разных организациях крайне правых партий с речами, докладами и т. п.

Сегодня (шестнадцатого января) происходили выборы; я положил направо вместе с четырьмя другими академиками, а налево было положено тремя. А т. к. для избрания требуется две третьих голосов, то Флоринский оказался неизбранным. Инцидент этим исчерпан, хотя, конечно, можно предвидеть и неприятности. Но совесть моя покойна. Сделать больше того, что я сделал, я не мог, т. е. не мог я против своей совести уговаривать Корша и Фортунатова класть Флоринского направо; достаточно и того, что я сам клал не с ними, а с Соболевским. Одно было не очень хорошо – это то, что Президент[207], забыв, что он не имеет голоса в подобных предварительных выборах, положил было шары в избирательный ящик, и я должен был ему напомнить, что он ошибся. Он тотчас же взял шары свои обратно, и мы возобновили баллотировку. Беспокоит меня мысль, не ушел бы Соболевский в виде протеста из Академии. Что-то скажет завтрашний день?

Остальное у нас все благополучно. Вчера я читал первую лекцию в женском педагогическом институте. Дети здоровы. Только Сонечка покашливает. Благодарю за твое длинное письмо. Благодарю так же [за письмо] Жени».[208]

Но инцидент не был исчерпан, и я привожу опять целиком его письмо от 19 января, адресованное мне: «Спешу порадовать тебя! Минскому комитету ассигновано и на днях будет доставлено двести рублей. Больше нельзя было получить. Сообщи, пожалуйста, А. К. Снитко и скажи ему также, что я получил его посылку. Жду теперь его статьи. Дело, о котором я писал Тете, осложнилось: Соболевский и Кондаков на составленном мною протоколе написали протест против моих действий, как председателя, позволившего себе отстранить августейшего Президента от баллотировки. А дело было так, что Президент положил шары, но, когда я напомнил ему, что он в комиссии по закону не участвует, он тотчас же вынул их, и баллотировка началась вновь, причем он был любезен до конца и не обратил никакого внимания на случившееся. Протест я должен был направить Президенту. Жду теперь его ответа. Удивляюсь, что он его задерживает. Очевидно, ему неприятно. Нехорошо со стороны Соболевского и Кондакова подчеркнуть случившееся в официальном их протесте и в форме, разумеется, обидной для Президента, и все это, чтобы сделать неприятное не ему, а мне. И это несмотря на то, что я при протоколе приложил копию с Правил о выборах, где ясно сказано, кто участвует в баллотировке. Сообщу Тете, какой будет исход этого невеселого дела».[209]

Через день Леля писал Тетушке: «Пока не произошло новых событий и новых осложнений, сообщу тебе об ответе Великого Князя на мою бумагу, при которой я представил протокол. Сообщаю этот ответ в копии. Меня глубоко тронуло его благородство. Можно надеяться, что теперь вопрос не будет уже больше подниматься в Отделении. Все у нас пока благополучно. Корш уехал, и у нас стало тише[210]. Начал лекции в университете».[211]

К этому письму к Тетушке Леля приложил копию со своего заявления к Президенту с приложением протокола заседания выборной комиссии и указанием Соболевского и Кондакова на неполноту протокола, т. е. на то, что Президент не принял участия в баллотировке. В ответ на это заявление Президент отвечал на имя Лели, что ради удовлетворения заявления Кондакова и Соболевского он просит дополнить протокол заседания выборной комиссии от 16 января припиской о том, что Президент присутствовал в заседании, но в силу постановления общего собрания академии (19 января 1908 года) не принял участия в баллотировке и, если он «по старой привычке и положил свои два шара в баллотировочный ящик, но, вспомнив о постановлении общего собрания 19 января 1908 года и посоветовавшись с Вами, вынул шары и устранился от баллотировки, а не был, как заявляет Соболевский, отстранен от нее председателем комиссии» (т. е. Лели). Великий Князь заканчивал это заявление тем, что, ссылаясь на разные параграфы, не находит основания к новому обсуждению выборов Т. Д. Флоринского.

Я привожу здесь подробности об этом инциденте не потому, чтобы оно было важнее или интереснее других, а потому только, что это единственные сохранившиеся его письма того времени к Тетушке, которой он, по привычке с детства, сообщал каждые два-три дня все свои переживания. После этих писем явился опять перерыв его переписки с Тетей, и только по нашим ответным письмам можно было судить, что жизнь Лели опять пошла своим чередом. Второго февраля, в день рожденья Олечки, был детский бал. Тетушка рвалась к этому празднику к своей любимице, но прихворнула, и Урванцев заявил, что у нее сердце слабое и ей нужно быть очень осторожной.

Не в первый раз Соболевский заставлял Лелю мучится и не спать ночей. Нельзя при этом не вспомнить первоначальную причину этой злой вражды Соболевского к Леле на фоне общего благожелательного отношения к нему в академическом мире. Забыть это Соболевский никогда не мог, но к чему напоминал он об этом тем, кто забыл эту неприятную страницу его жизни, своими злыми выпадами и выходками? Всегда непонятны для меня были благоприятные отзывы Лели об этой враждебной к нему личности. Но не Соболевскому было ценить такое чисто христианское отношение Лели к нему. А так как мне, грешной, далеко было от всепрощения брата, то я совсем не могла понять, почему на просьбу нашего археологического комитета указать еще двух лиц в академии, которых желательно было бы выбрать почетными членами комитета, Леля указал Всеволода Измайловича Срезневского и Алексея Ивановича Соболевского. Срезневского – да, понятно! Памятен был его приезд в Минск, зимой 1908 года по нашему вызову, когда покойный Татур оставил громадную коллекцию рукописей, книг и пр. Не он виноват был в том, что промедление в ассигновки средств от Академии на приобретение этой богатой коллекции дало возможность графу Тышкевичу перебить ее, выложив вдове Татур двадцать тысяч на стол и увезти в свой Червонный двор. Но Срезневский много потрудился тогда, переписывая и описывая эти сотни рукописей. А Соболевский?!

И все же в общем собрании второго ноября 1909 года по совету Лели Соболевский был избран почетным членом комитета. Я не была на этом годовом собрании второго ноября, опоздав на один день с переездом из Щавров, и очень жалела об этом, потому что в то время, когда я с головой ушла в щавровские делишки, члены нашего комитета успели совершить все намеченные с весны экскурсии, которые я таким образом пропустила. И на этом собрании участники сообщали интересные подробности. Особенно интересной казалась мне поездка и раскопки в Турове!

24 августа Снитко, Скрынченко и Панов (товарищ председателя) прибыли в Туров, чтобы проверить известия об обнаруженном весной 1909 года саркофаге на Борисоглебском кладбище, близ деревянной церкви во имя святого Кирилла Туровского, на бугре и болотистой низине. Снабженные всякими разрешениями, члены комитета приступили к раскопкам в Турове и уже к вечеру отрыли саркофаг, каменный ящик из красных шиферных плит, в котором лежал полуистлевший костяк, причем череп лежал отдельно, сбоку: затылочная кость отбита, на лбу пробоина. Нижняя челюсть на месте. В земле сверкали тонкие золотые нити… на следующий день извлекли саркофаг из земли и поставили его в притворе Свято-Кириловской кладбищенской церкви. Наши ученые определили, что этот саркофаг относится к X веку, и погребение не христианское. Но что всего интереснее было в этой находке, это то, что было очень соблазнительно предположить в найденном саркофаге костяке останки языческого жреца, о котором моя попадья представила легенду, посланную еще весной Леле.

Эта была легенда «О попе Идольском», записанная Радзяловской в Туровщине. Идольский поп Кайта (или Вайта), язычник в Турове, где воевода Туровский, приняв новую веру, принуждал всех креститься, пользовался большой славой своим умением лечить травами. Обратился к нему и воевода Туровский, хотя сначала намеревался казнить его за упрямство. «У воеводы был сын, который, простудившись, вероятно, на охоте в Киеве с княжеским сыном, «лежать не лежал, а як воск от огня таял». Взял поп Кайта сына воеводского к себе в лес, в свою хату, и стал зельем поить, на дворе теплыми ночами спать класти, да козьим молоком поить, а «козы он мев дикие», и выздоровел сын воеводский. Обрадовался воевода и послал лекарю целый воз добра, но лекарь никогда ничего не брал, кроме еды, и от богатства отказался. После того он еще долго жил и много делал добра лечением, а когда умер, воевода одел его в княжескую золотую одежду и положил «в домовину каменную» и похоронил с великой честью, как князя». Но, добавляет придание, старика нашли с отрубленной головой. Искали у него золото, зная, что воевода хотел его щедро наградить за излечение сына.

Как ни гадательны такие совпаденья, но верилось, что именно жрец Кайта, с отрубленной головой, и был найденный в саркофаге X века костяк с черепом, лежавшим отдельно сбоку и с золотыми нитями в прахе. Родзяловская сообщила археологическому комитету еще одну легенду, записанную со слов старика Захарьевича в селе Велемовичи Мозырского уезда о дворянах (крестьяне) Ранцевичах, у которых хранится грамота князя Ярослава I в оловянном футляре; другую легенду восьмидесятидевятилетнего Ранцевича об урочище Корости «у большого пути Коростенцов с вбитыми в болото сваями» и пр. (см. Костяные Иглы).

Теперь зимой, чтобы не отстать от этой милой старины, и я собирала исторический материал о каждом уездном городе Минской губернии, заглушая этим свое нетерпение и незадачу. А незадача была налицо: на заказанное письмо и телеграмму Вити к Плецу с просьбой выяснить, может ли, наконец, Витя рассчитывать на Сенно, Плец отмалчивался довольно невежливым образом. Не проще ли было ответить решительным нет?! Положим, меня уже начало тошнить от Сенно! Теперь мечты все мои возвращались к городу Борисову. Что за милый городок! И всего тридцать пять верст от Щавров! Одно соседство с Мещериновым чего стоило! Даже Тетя с Оленькой там не соскучатся. Витя решил переговорить с борисовским предводителем Поповым, предлагая ему обмен. Но Попов ответил, что Минск пугает его тем, что и нас теперь гнало из него, но добавляя, что, безумно скучая о милой своей жене, рвется из Борисова, где все ее так напоминает, но хлопочет усиленно получить место тюремного инспектора или вице-губернатора. И тогда не теряя времени, предупредит о том Витю. Но, как известно, проходят месяцы и годы в ожидании повышения «других».

А нам все еще не терпелось в Минске! Иногда мне самой казалось: да не пустой ли вздор то, что нас гонит из Минска? Что заставляло нас ломать свою, в сущности, приятную жизнь в Минске? Не плод ли это нашей фантазии? Так ли это уже важно, что мы не в фаворе? Стоит ли обращать внимание на все возрастающее невежество по отношению к нам, вызванное исключительно сплетнями и клеветой? Девицы Эрдели избегают даже кланяться Вите, они демонстративно становятся спиной. Да Бог с ними! Если бы мы чем-либо провинились перед ними, но у нас даже не было никаких точек соприкосновения, ничего общего, кроме «осиного гнезда»! Что мы любили Татá, что мы им сделали прощальный обед? Мадам Чернявская хоть выслушала откровенное порицание В. П. за то, что она смела сделать четыре года назад прощальный обед покидавшим Минск Чернцовым (вице-губернатор до Шидловского). А нам предоставлялось догадываться самим, насколько мы виноваты!

Меня трогало, что Оленька, сама кротость и непритязательность, почти недоступная светской суете, понимала и даже очень горячо реагировала на такое ничем не заслуженное к нам отношение, которое гнало нас в такую дыру, как Сенно! И когда в наше отсутствие Эрдели через Урванцеву пытались ее приглашать петь в концерте русского собрания или рисовать портреты императриц для ее приюта, Оленька решительно все это от себя отклонила.

Особенно невзлюбили эти дамы Новосильцову. Как жена корпусного командира, независимая по службе мужа, жившая не в чиновничьем, а в военном мире, Новосильцова могла только посмеяться над всеми их фокусами. Но и то их мелкая злоба выводила ее из терпения! Так, когда она открыла небольшую чайную для поддержания Ирининского приюта, и когда эта чайная в морозные дни особенно ценилась и посещалась замерзшими извозчиками, почему-то стали штрафовать этих извозчиков. Да и столько было анекдотов по поводу этой вражды к председательнице второго благотворительного общества, основанного Татá, что лучше и не вспоминать! Но когда три дамы, Новосильцова, Эрдели и Долгово-Сабурова, устраивали свои благотворительные вечера, посторонний наблюдатель мог бы написать довольно трагикомичную картину.

Мы с Витей были только на одном из этих балов, а от других демонстративно откупились скромной лептой. Как только я поняла причину этой вражды, сначала смущавшей и огорчавшей меня, я совершенно перестала на нее обращать внимание, и нас в этом очень поддержали Сорневы. Они тоже были не в фаворе, в особенности потому, что, очень радушные и гостеприимные, они постоянно собирали у себя общество, и этим, как бы подчеркивая обязанность уездного предводителя, выводили из себя Долгово-Сабурову. Как губернский предводитель дворянства, Сабуров мог бы жить более открыто и радушно. Сорневы постоянно задавали обеды, всегда зазывали к себе приезжих из Петербурга, и тогда мы с Витей обязательно должны были у них бывать.

Тягостное душевное состояние конца прошлого года после поездки в Петербург меня оставило, и вообще мы были покойнее духом. Прекратился зуд добывания земли! Криво ли, косо ли, она у нас была.

Частые вести из Щавров были сначала самые успокоительные. Но затем разгорелась неприязнь между Берновичем и Горошко. Бернович был неравнодушен к его красивой жене, а Горошко оказался безумным ревнивцем. Сначала на основании писем их и жалоб, средь зимы, был удален ставленник Фомича, злополучный Викентий. Своими сплетнями он возмутил первоначальную идиллию, установившуюся в Щаврах. Потом приехал сам Горошко в слезах, захлебываясь, объявить, что «она его покидает и уезжает с ним». Затем приехал и Бернович все разъяснить. Он отзывался о супруге Горошко как об очень порядочной женщине, но несчастной жертве ревнивого мужа, который доводил ее до отчаяния своей подозрительностью, тиранством и грубостью. Вначале он столовался у них, но, видя, какую это производит в семье Горошко драму, даже перестал с ними видеться и засел у себя с Мишкой, ставшим его камердинером, и даже переписывался, когда того требовало дело, а не разговаривал с Горошко.

Как всякий оскорбленный или воображающий это супруг, Горошко не мог уже беспристрастно относиться к деятельности Берновича, хотя отдавал полную справедливость его уму и знанию своего дела. Ему даже казалось, что ум и хитрость Берновича таковы, что он на сажень видит под землею и читает все мысли своих покупателей. Тем более Горошко считал Берновича опасным, поэтому он все время чего-то подозревал и ожидал какую-то неопределенную опасность не только для себя, но и для нас. Ему все чудилось тайное соглашение Берновича с Судомиром, общее намерение разорить нас и т. д. Все это, конечно, был плод его фантазии, как и предполагаемое бегство его жены. Но он так был в этом уверен, что переубедить его было трудно.

Свои подозрения по отношению Берновича к нам он подкреплял рассказами Кагана, который, будучи в Щаврах с Берновичем в его первый приезд для «изучения имения», услышал, как Бернович, выходя из брички после осмотра имения, обратился к Судомиру со словами: «Что за дешевка такая, пане?» взял его под руку, и оба пана удалились в парк, после чего была установлена цена за Щавры в сто шестьдесят тысяч вместо первоначальных ста пятидесяти тысяч. Коган, понятно, не протестовал, потому что, получая с обеих сторон, выигрывал на этом четыреста рублей. Подозрения Горошко шли дальше. Он предполагал, что умный Бернович не мог так грубо ошибиться, т. к. Судомир ему-то нисколько не мешал смотреть Щавры, и он должен был знать о недостатке земли.

Крестьянин Горбачев рассказывал, что, когда он с Берновичем выехал смотреть имение с планом в руках, Бернович при въезде на фольварк Истопки, заявил ему, глядя на план: «В Истопках сто семьдесят три десятины». Горбачев возразил: «Семьдесят три десятины, панич! Испокон веков так мы считали: семьдесят три, а не сто семьдесят три». «Что ты брешешь!» – перебил его тогда Бернович и слушать его больше не захотел! А это одно могло ему сразу открыть глаза. А заявление батурских старообрядцев тогда же, что их земля под спором, что они одолжили Судомиру несколько тысяч, а двадцатисемилетний процесс Станкевича и многое другое – все это убеждало Горошко в темных намерениях Берновича! Мы понимали, что Горошко преувеличивает, и что его болезненная фантазия приписывает Берновичу такие намерения, которых у него не могло быть, также как он не был намерен похитить его жену, но, конечно, поводом к тому служила неосторожность Берновича по отношению к его супруге, так же как и к осмотру Щавров!

Бернович знал, что мы забраковали уже немало имений, и теперь, конечно, мы бы забраковали и Щавры, если бы только услышали о спорных землях, землях в захвате и т. п. Разоренный, покинувший отчий кров, скиталец без дома, с надорванным здоровье, Бернович сохранил лишь свой гонор и надеялся умелой распродажей не разорить нас, а вернуть свое доброе имя, доказать отказавшимся от него родным свое умение трудиться. Его бедная мать не раз зимой приезжала из Слуцкого имения в Минск повидаться с ним и звала домой к отцу, который прощал ему его безумные траты, кутежи, потерю стотысячного состояния и просил только бросить парцеляцию чужого имения! Но Бернович, всегда растроганный после свидания с матерью, всю зиму снабжавшей его деревенскими продуктами, отказывался ехать домой пока, говорил он, не доведет щавровского дела до конца. Держал он себя безукоризненно, бросил карты, вино и безвыездно сидел в Щаврах, а когда наезжал в Минск, сидел у нас, точно опасаясь даже встречаться с прежними друзьями, вроде Корвин-Милевского и др. Поэтому, когда до нас долетали рассказы о его прошлом, мы не слушали и только говорили, что и заблудший сын может вновь стать порядочным человеком, и не топить нас он намерен, а напротив, реабилитировать себя.

Теперь все его внимание было сосредоточено на сроке пятнадцатое марта. К этому дню нужно было заплатить тысячу рублей погашение за Пущу и четыре с половиной тысячи процентов Московскому Земельному банку с октября по первое июля, иначе старший нотариус не утвердит купчих, и это затормозит все дело. От этого утверждения зависела вся дальнейшая ликвидация, но, кроме того, первого апреля надо было погасить закладную Судомира, иначе нам грозила пятитысячная неустойка. Его закладная лежала запрещением на имении, и мы не имели права продавать землю, не выплатив ему эти десять тысяч.

Глава 14. Март-апрель 1910. Утверждение первых купчих

В конце февраля на Масленицу мы были обрадованы приездом к нам Лели. К сожалению, он произвел на нас тогда грустное впечатление. Он был бледен, лицо измученное. Нелегко далась ему эта зима, эта вражда к нему. «Беда от нежного сердца», – рассуждали мы о нем с Оленькой и подчас думалось даже, что он болен. «Здоров ли ты?» – приставали мы к нему. Но Леля отговаривался, что устал. Да, устал бороться с человеческой жестокостью, враждой и завистью. От этой усталости нелегко отдохнуть, не вырвавшись от нее подальше. Наш комитет ожидал его с большим нетерпением. После осмотра архива Снитко пригласил нас к себе на обед с блинами, познакомил с Власовым, братом его жены, и некоторыми другими родными и друзьями. Рассказывалось много интересного, но теперь Леля рассеянно относился к тому, что еще недавно так его интересовало. Он просто был изглодан страданием, которое он старался ото всех скрыть. И судя по ответным письмам к нему Тетушки, история Флоринского еще долго мучала его: в погибших своих письмах он не раз к ней возвращался. «Как противно, когда поднимают оконченные дела (о Флоринском), – писала она, – только чтобы возбудить страсти, но Бог с ними! Зависть – двигатель всему. Пользуются твоим мирным характером».

Гораздо позже Тетушка опять упоминает о новой выходке Соболевского, возмутившей Лелю, но в чем она заключалась, не помню.

Я была счастлива, что не подбавляла своей тревоги (минской и щавровской) к его тревоге. Он познакомился с Берновичем, который ему очень понравился; из его слов он убедился, что недохват нас нисколько не разорит, а только уменьшит тот фантастический заработок, которому Леля никогда и не верил[212]. Он знал только, что теперь мы волнуемся из-за утверждения купчих пятнадцатого марта, хотя Бернович все время нас успокаивал. «Напиши мне несколько слов, – просил он меня, – как вам удастся выйти из затруднений. Меня очень мучает, что я не могу двинуть остальные мои деньги. Причину сообщу как-нибудь при свидании. Но невозможность полная. А между тем, конечно, мои семь тысяч выручили бы вас окончательно. Меня здесь совсем завертели, и я все еще не могу осмотреться и оправиться с приезда. Завтра предстоит пренеприятное заседание Отделения, опять связанное с забаллотировкой Флоринского».

В начале марта Бернович съездил в Москву за разрешением продажи Пущи. Так как мы очень опасались, что московскому Земельному банку известен недохват в Щаврах, и тогда, как уверял Бернович, он не станет переводить долга на отчуждаемые участки и будет каждый раз требовать погашения, то мы провожали его в Москву с большой тревогой. Но Бернович вернулся очень довольный. Московский Земельный банк[213] перевел на самоседовский участок ссуду около шести тысяч, а потребовал погашения только со второго участка в Пуще и всего одну тысячу рублей. А мы-то с Витей все тревожились! Теперь мучало нас, будут ли у Берновича все деньги к пятнадцатому марта? Все сделки у него как-то срывались, и парцеляция не двигалась. Он объяснял это тем, что крестьяне еще не доверяют продаже, ожидают, будет ли утверждение купчих. «Только бы утвердить самоседовские купчие, – уверял он, – тогда вся распродажа двинется сразу. К первому июля все будет продано. За вторую половину года не придется платить проценты банку».

Витя все еще не верил: «А если Бернович не вывезет, – говорил он и не раз, – ведь останется только умереть». «Нет, нет, – протестовала я, – ведь мы тогда разорим Лелю и Оленьку. Как же мы их оставим без нас? Разорим, огорчим, а сами раз-два и через десять минут на том свете? Ну, свое все потеряем, но им все вернем до копейки, этим мошенникам их в обиду не дадим! А еще вопрос, быть может, и мы свое вернем». И Витя, как будто утешенный, замолкал как ребенок и верил.

Наступал срок. Бернович писал, что у него все готово, просит не беспокоиться: «Крупная сделка с щавровцами на разные необходимые им урочища совершенно развязывают нам руки». Пятнадцатого марта, надеясь вернуться через день, мы с Витей выехали в Могилев. В Крупках сел к нам в поезд Бернович. Также ехали и крестьяне, покупщики Пущи. Они с большой опаской везли свои гроши в холщевых мешках. Провожал их и Зелих[214], занявший у Берновича место бессменного советника и помощника. Известно, что ни один пан не обходится без «своего еврея». К тому же Зелих должен был получить за всю эту сделку полтора процента, т. е. четыреста рублей. Из-за этого ему стоило ехать в Могилев.

Дорогой Бернович вдруг поразил нас тем, что накануне отъезда в Могилев, вечером, у него неожиданно сорвалась крупная сделка с щавровцами, на которую он рассчитывал, и теперь у него не хватит денег на судомировскую закладную. Поэтому он должен был телеграфно вызвать из Борисова лесного купца и запродать ему лес в центре за три тысячи. За них полторы тысячи купец привезет в Могилев завтра же.

Мы с Витей обомлели. Продан наш «лесок»! Который мы так любили! С такими густыми раскидистыми елями! Это же ценность центра. Какая же усадьба выдержит без дров, когда каждый прут купи!

– Другого выхода не было, – на вид покойно утверждал Бернович, – и тогда хватит на все расходы, на погашение закладной. Не хватит еще шесть тысяч.

– Не хватит шесть тысяч? Так зачем же назначили утверждение купчих?

– Я рассчитывал на щавровскую сделку, она сорвалась вчера вечером, в одиннадцать часов. Если теперь мы не утвердим этих купчих на Пущу, вся парцеляция встанет. Я не ручаюсь тогда за успехи, – добавил он строгим тоном, – напоминаю об условиях самостоятельности в своих действиях.

– С первого ноября не приготовить ни одной сделки, – стиснув зубы проговорил Витя (не слышно для Берновича).

– И довести до последней минуты, – проворчала и я.

Но поезд мчал нас дальше, и утром мы были в Могилеве. В весеннюю распутицу город казался еще неряшливее, гостиница «Бристоль» – еще шумнее, глаза румынских музыкантов еще голоднее, их скрипки визжали еще немилосерднее, а у Васютовича было еще тошнее.

Пока писалась купчая с крестьянами, волнений опять была масса. Крестьяне жаловались, что не были предупреждены Берновичем о некоторых условиях купчей, как то: о четырех с половиной процентах по оставшейся на них закладной в восемь тысяч восемьсот рублей. Витя опять нещадно волновался, даже убежал от нотариуса, расстроенный Бернович тоже убежал, и мне пришлось одной заканчивать дело. Купчая была написана и, благодаря вниманию того же старшего нотариуса, была утверждена на другой же день, двадцать первого марта, и вручена крестьянам, будто бы страшно довольным, потому что никогда этого в Щаврах еще не удавалось. Об этом, конечно, была послана телеграмма Леле.

Борисовский купец привез полторы тысячи рублей и, Боже мой, как грустно подписывать с ним предварительное условие на этот лес! Мы с Витей исходили его вдоль и поперек и говорили не раз, что не дадим его рубить. Мы продали красу имения Пущу и теперь продавали этот лес в самом центре близ самой усадьбы!

Купчие, наши первенцы, были утверждены, но так как старший нотариус удержал из верхов, привезенных крестьянами, процент банку с первого января по первое июля с пенями четыре тысячи двести семьдесят два рубля, да погашение одна тысяча, да куртаж Зелиху четыреста рублей и нотариальных около трехсот рублей, то оказалось, что даже с деньгами за лес все еще не хватало шесть тысяч для погашения закладной десятого апреля, а это грозило нам неустойкой в пять тысяч. Так-то была обставлена парцеляция, когда в таком деле время – деньги, и малейшее промедление грозило нам быть смолотыми колесом банка. Не двадцать тысяч заработка могло нас ожидать, а дай Бог, свести концы с концами, и то только при условии быстроты. А нам напоминалось условие не вмешиваться с советом в порученное дело. Но он знал же, с первых слов знал, что, кроме сорока тысяч, у нас никакого запасного капитала нет. О чем же он думал? На что рассчитывал? У Лели заняли шестнадцать тысяч, теперь еще надо шесть тысяч. За пять месяцев, после сделок на Пущу, он не мог получить ни копейки из имения и теперь ухнул за бесценок по семьдесят рублей за десятину лес, стоивший не менее пяти тысяч, а при известной выдержке и гораздо дороже.

После мучительных сомнений и колебаний мы с Витей решили просить эти шесть тысяч у Тети. Я так была сконфужена, мне казалось, что это значит расписаться в полной несостоятельности нашего дела и обещаний Берновича. Поэтому я не имела духу даже ехать к Тете, хотя знала ее великодушие и готовность всем помочь. Витя поехал один в Минск, а я с Берновичем остались в Могилеве ждать. Прошел мучительный, скучнейший день, пока Витя доехал. Утром на следующий день была получена телеграмма. Тетя была согласна и давала нам шесть тысяч из полученных ею денег за Новополье. Опять выручили нас, но как больно, как тяжело было причинять нашим дорогим родным все эти заботы! Я не упрекала Берновича, который теперь искренне радовался согласию Тети, но решила держать ухо востро, слепо не доверять и в щавровское дело вникать, от своей воли не отказываясь.

Мы покинули Могилев с первым поездом и до Крупок ехали в одном купе. Говорили сначала очень мирно, но при первом случае я с ним поссорилась. Вероятно, чтобы разогреть мою надежду на его дело, он заявил мне, что вызвал каких-то староверов, которые купят центр с усадьбой по сто тридцать пять рублей за десятину. Я вскипятилась: как центр? Да мы не хотим его продавать! Мы так долго добивались усадьбы, и теперь Вы собираетесь ее продать? К чему же мы полгода искали себе усадьбу? Нет, мы ее не продадим! Бернович разъярился, услышав такое категорическое заявление. Он так настаивал на соблюдении своих условий самостоятельности в деле, что совершенно забывал и наше желание иметь усадьбу, хотя бы на десяти десятинах, а не исключительно парцеляционное дело, как в Панцерове. В Щаврах было совмещено и то, и другое, и он думает, что закрутит нас так, что мы решительно откажемся от своей воли? Дело делай, мы не мешаем, но усадьбы нашей не трогай! Бернович потерял свою обычную галантность и самообладание; уши у него стали пунцовыми и как-то особенно торчали по обе стороны головы, и он упорно повторял, что, если дело потребует продажи усадьбы, нам придется с этим примириться. «Может быть, – проговорила я, – судя по тому, что мы должны выпрашивать деньги у родных, но во всяком случае не в первую голову, а в последнюю».

Встречая меня на Брестском вокзале, Витя старался ободрить меня. Тетя довольно скоро так сердечно отнеслась к нашей просьбе и ждет меня недовольная только, что я могла сомневаться в ее готовности помочь нам. Вспоминая эти переживания, мало слез, чтобы оплакивать нашу Тетушку!

Через день я была в Петербурге с доверенностью Тети на получение ее билета в пятнадцать тысяч в Дворянском банке. Нелегко мне было сообщить и Леле причину своего приезда. Но Леля, к моему удивлению, очень одобрил выручку Тети (!). Еще шестнадцатого марта, получив мое успокоительное письмо с обещанием Берновича выплатить судомировскую закладную из денег от продажи щавровских урочищ, он мне писал: «Итак, вы, быть может, выскочите из затруднения, и дела сложатся более благоприятно». Далее в том же письме была просьба сделать распоряжение насчет сада и огорода в Губаревке и выслать туда семена, и еще далее: «Сейчас еду в Павловск на представление. Кажется, будет идти Гамлет, с самим Великим Князем. Сонечка просится непременно ехать со мной и представляет всякие доводы в пользу того, что это можно. Вернусь только в два часа ночи».[215] Но получив телеграмму из Могилева об утверждении купчих, его сердце-вещун не успокоилось за нас, и он просил:

«Напиши мне самым откровенным образом о делах. Ведь я ожидаю всего самого худшего и готов к этому. Отлично понимаю, что вы попали на мошенника (Судомира) и что деньги едва ли можно будет выручить. Для полной ясности лучше быть откровенной.

Сегодня был Снитко. Я все эти дни сам не свой. Много разных неприятностей. Был, в следствие этого, довольно рассеян и не дал Снитко всего того, что хотел».[216]

Вместо ответа я сама приехала в Петербург.

Но он встретил меня с моей новостью очень спокойно: его радовал и Тетин поступок, и то, что мы теперь вырвемся из тисков Судомира и совсем отделаемся от него. Мы будем свободны и сможем спокойно продолжать свое дело, без Дамоклова меча над головой. Он даже перестал за нас беспокоиться, так как видел в Берновиче человека безукоризненно честного, Дон Кихота, как мы называли его. Конечно, о всяких пустяках, вроде спорной земли, я не считала даже нужным вспоминать, все уладится и образуется, думалось и мне самой, только бы отвязаться от этой акулы Судомира. Поэтому мне стало гораздо легче на душе, когда Леля так одобрил выручку Тети.

Я разменяла часть билета Тети, шесть тысяч, и поехала прямо в Могилев, т. к. получение билета и его размен, да еще воскресный день, задержали меня в Петербурге на три дня. И я только 28 мар та вернулась в противный город и на 29 марта через нотариуса вызвала Судомира к половине десятого утра. Но я не хотела производить эту операцию в конторе у Васютовича, где мы пережили столько бурных и тяжелых минут, и вызвала Судомира к нотариусу Казанскому. Наше свидание с Судомиром длилось десять минут. Немного более я бы не выдержала. Мне так хотелось его спросить: «Так значит вам неизвестно было о недохвате земли?» Но Леля накануне решительно упросил меня этого не делать. Помня его совсем пророческие предостережения о Щаврах, тогда в Губаревке, теперь я суеверно его послушала, хотя это мне стоило очень и очень много. Так хотелось крикнуть ему: «Вы не знали, что не хватает четыреста десятин? Ионки плохо вымерял?» А вопрос этот при нотариусе Казанском был бы тем эффектнее, что Казанский спросил меня сам, когда узнал, что у нас закладная на Щаврах:

– И вы там недосчитались каких-нибудь триста-четыреста десятин?

– Откуда вы знаете? – очень удивилась я.

Оказалось, что еще три года тому назад Судомир обращался и к нему с просьбой продать Щавры. Казанский на это согласился с условием, чтобы Судомир сознался ему, как на духу, какой имеется в Щаврах недостаток. И тогда, три года тому назад, Судомир сознался ему в фальшивой экспликации плана и в недостатке около четырехсот десятин! Да и не один Казанский знал об этом. Сенненский уездный землемер Пашковский, будучи зимой в Щаврах, рассказывал Горошко, что он еще шесть лет тому назад проверял щавровскую землю и убедился в недохвате. Тогда, шесть лет тому назад, для Судомира это был сюрприз, он даже не захотел взять этот правильный план на две тысячи сто восемьдесят пять десятин, и, хотя следя за работой землемера буквально шаг за шагом, он не мог сомневаться в недохвате, но счел за благо отказаться от плана и недоплатить ему пятьсот рублей за работу. Пашковский был рад уступить теперь нам этот план за тридцать пять рублей.

С такими данными, да в присутствии Казанского, мой вопрос был бы настоящей, вполне заслуженной местью, которая бы немного облегчила мою досаду. Я давно мечтала об этом! Но Леля так решительно отговаривал меня, что я, скрепя сердце, сжала зубы и почти молча, отсчитав десять тысяч, получила через нотариуса закладную с надписью о снятии запрещения и пр. Деликатность или осторожность Лели заставила меня поступить совершенно вопреки своему характеру и убеждению. Я чуть не плакала от досады! Но Леля, вероятно, был прав.

В тот же день в девять часов вечера я была дома после двух недель мотания. О, как нужно было нам теперь работать, отказывая себе во всем, чтобы скорее успокоить наших родных. В мое отсутствие у нас гостила проездом в Петербург к дяде Мари Козен. В том угаре, в котором я находилась тогда после всех пережитых волнений, я недостаточно помню рассказов Оленьки об этом свидании с ней. К тому же я была очень взволнована неожиданным приездом ко мне двух незнакомых земских начальников, которые от имени всех земских начальников Слуцкого уезда просили повлиять на Витю согласиться идти в Слуцк предводителем. Дело Лопухина разбиралось здесь в Палате; если его оправдают, он через две недели уйдет, причем сам выразил желание видеть только Витю своим заместителем.

Я была тронута таким предложением. Один из них, Бельченко, которому я писала зимой, прося его разыскать Слуцкую псалтирь для Лели, обещал мне теперь в награду за это «всякие чудеса» в Слуцке. О, конечно, я все сделаю, чтобы уговорить Витю, обещала я им. И Витя, вернувшись вечером с какого-то заседания, был также тронут. «Но, – писала я вскоре затем Леле, – нас преследует удивительная неудача. Первого апреля дело Лопухина было закончено; ему, слава Богу, сделали лишь замечание и вернут жалование, удержанное у него почти за пять месяцев. Вернувшись в Слуцк, он был намерен через две недели уйти, уступив свое место Вите».

Но Эрдели обещал эту вакансию Каморному (!), который два месяца тому назад, к общему удивлению, был назначен предводителем в Игумен. Эрдели теперь выразил сожаление, что Витя отказался от Слуцка, когда он ему предлагал. Но то было в прошлом году, когда Слуцк еще был занят Лопухиным. И требовался ценз, имение в Слуцком уезде, хотя у Каморного никакого не было ценза. «Берите Игумен», – сказал Эрдели с обычной своей флегмой. Витя согласился взять Игумен, но вернулся домой очень взволнованный, опасаясь, что погорячился, давая на это согласие:

– Запущенный уезд, сорок верст от железной дороги.

– Ничего, едем в Игумен! – соглашалась я, только чтобы успокоить Витю, хотя меня лично вовсе не соблазнял этот Игумен: маленький деревянный, грязный городок «с угрюмым характером белорусского полесья» (Семенов).

Не радовала меня ни география его, а, в особенности, история этого несомненно древнего, славяно-русского полесья. Имеются какие-то обрывки темных преданий в языческом святилище близ Игумена о провалившемся в озеро христианском монастыре за нечестие жителей, и более ничего интересного. Может быть, потому, что счастливые народы не имеют истории, игуменцы в своих вековых непроходимых лесах и были забыты историей! Только в половине XV века некий Станислав Кежгайло, из богатого Литовского рода, подарил Игумен виленскому епископу в придачу к их коллекции «столовых» имений.

Из современной истории известно, что Карл XII, пробираясь из Минска за Березину через Игумен, едва не утонул в каком-то болоте. Игуменский уезд тоже мало интересен, почти сплошь покрытый лесами, а так как много липовых лесов, то развит варварский промысл рогож и лаптей. Только липовый мед когда-то славился в этих лесах. Славился до того, что и в герб Игуменского уезда угодили золотые пчелы. Конечно, я старалась себя утешать перспективой экскурсии со своими археологами по уезду: поездкой в местечко Кукарево, со следами громадного древнего поселения, бывшего города, даже имя которого забыто. Местные жители рассказывают о громадных каменных крестах на старом кладбище, наполовину ушедших в землю. В Погосте, где при входе в старую молельню лежит тяжелый большой камень с неразобранной высеченной на нем надписью, наконец, в местечке Нижне-Березове, большое лесное песчаное имение графов Потоцких, с каменным двухэтажным дворцом на крутом берегу реки и пристанью на Березине. Здесь переправлялся Карл XII на тот берег, а также и разнокалиберные войска Наполеона. Этим, кажется, исчерпывался весь интерес Игуменского уезда.

К счастью, нам улыбнулся и Игуменский престол. Когда в Слуцке узнали о назначении Каморного, все земские начальники Слуцкого уезда решительно заявили, что не желают его видеть в Слуцке, что его ожидает скандал и полный бойкот со стороны служащих и даже всего населения. Чем провинился Каморный, я не помню, но ему заявили, что дочерей не примут в гимназию, в лавке не дадут хлеба и т. д. Вызванный к Эрдели Каморный заявил, что нисколько не боится бойкота, хотя его поддерживал один лишь местный исправник. Тогда слуцкие земские начальники заявили в губернское присутствие Щепотьеву, что потребуют из министерства перевода из Слуцка всей корпорацией, а слуцкие помещики пошлют депутацию к Столыпину с заявлением, что не желают Каморного! Словом, заварилась горячая история! Теперь я перестала считать версты до Слуцка. Единодушное желание видеть Витю слуцким предводителем, настаивание самого Лопухина, было слишком лестно, но Каморный и Эрдели стояли на своем.

В результате Витя не попал ни в Слуцк, ни в Игумен. Лопухин обжаловал постановление Палаты и остался в Слуцке на неопределенное время, а Каморный остался в своем Игумене. Мы с Витей были положительно довольны, что избавились от Игумена. Что же касается Плеца, то в ожидании земской реформы он решил тоже остаться в Сенном. Сама судьба учила нас никуда не выезжать, пока мы не справимся с Щаврами. Теперь, когда мы были свободны от закладной Судомира, когда утверждение купчих убедило крестьян, что их задатки не пропадают, нельзя было медлить, надо было продавать все, что только возможно, чтобы уменьшить долг и количество процентов в банк уже с первого июля. Но, конечно, не трогая центра. А Бернович в мое отсутствие приехал-таки заявить, что староверы дают ему по сто тридцать пять рублей за десятину центра с усадьбой. Кажется, никаких староверов и не было, но надо было потешить свой гонор.

С первыми теплыми днями в апреле я уже начала рваться в Щавры, и, чтобы заглушить обычное весеннее стремление «к земле», занялась приданым для Щавров, т. е. шила на машинке постельное и столовое белье, полотенца, подушки и т. д.

Пасха приходилась в половине апреля, восемнадцатого, и уже на второй день Тетя, опять торопившаяся к экзаменам своих школ, покинула нас. За ней вскоре собралась и Оленька, так и не взглянув на Щавры. Я и не настаивала теперь, когда вопрос сохранения усадьбы, в виду щавровских сюрпризов, становился проблематичным. В конце апреля стояли уже жаркие дни, и Витя хлопотал о двухмесячном отпуске с первого мая. Урванцев предписывал ему кефир, ванны, настаивал на поездке заграницу, на морские купания, но Витя просился только в Щавры. Трагическая кончина Ленского[217] (он был убит шлагбаумом при переезде железнодорожных рельс по дороге из своего имения), тогда поразило весь город, и мы с Витей места себе не находили, услышав подробности о ней от слуг «Гарни», поголовно оплакивавших своего хозяина, особенно же о его страданиях, когда его привезли в город с раздавленной грудью, но в полном сознании. «Гарни» немедленно перешло в руки Сутина, который счел нужным приступить к генеральному ремонту, а мы решили выехать из «Гарни» совсем.

Что будет с нами осенью, время покажет, а пока вызвали курьера Степана, известного своей ловкостью при укладке, собрали свои вещи, а их было восемьдесят пудов, и с ним отправили все в Щавры, даже всю громоздкую галерею предков. Мы были готовы и сами выехать первого мая, когда Эрдели отодвинул отпуск Вити на десять дней. Нужно было немедленно ехать в Мозырский уезд, где Корветто опять что-то натворил. Нечто подобное уже произошло зимой. Тогда удалось его спасти. Теперь Корветто приколотил кого-то на сходе, и Вите вменялось его уговорить подать в отставку, чтобы не быть преданным суду: задача не из приятных, а для Вити, как приятеля Шидловских, довольно щекотливая.

Первого мая он выехал в Мозырь, а я, взяв с собой девушку из «Гарни» Аннушку, двинулась в Щавры.

Глава 15. Май-июнь. В стране утренней прохлады

Первые дни в Щаврах были чудные. Днем жарко, по ночам грозы. Недаром Энгельгард называет Могилевскую губернию «страной утренней прохлады»[218]. Зелень быстро распускалась. Я занялась устройством дома, но несмотря на все меры, принятые еще с осени, дом не мог принять уютный вид. И хотя были истреблены всякие насекомые, крыс и мух было еще так много, что я даже не решалась раскладываться. Бернович устроился в своей «аптечке», беленьком домике, как снежинка блиставшем на темном фоне зелени. Горошко с семьей перебрался в садовую избу. Его жена действительно была очень красивой, очень милой и порядочной женщиной, гораздо интеллигентнее мужа. Вся ее жизнь была отравлена дикой ревностью супруга, в котором несомненно была татарская кровь. Его узкий лоб, маленькие косые глаза, неподкупная честность и ревнивое тиранство говорили о вполне определенном монгольском типе, да в этом ничего не было невероятного: немало татар навел Витовт в Минскую губернию, литовских татар.

Неудивительно, что Бернович в зимнее одиночество в Щаврах находил удовольствие перекинуться словом с женщиной, вполне интеллигентной. Теперь их отношения ограничивались созерцанием друг друга издали, так как если бы они случайно и встретились, предстояла страшная сцена. Не раз наблюдала я из своего окна, когда она с лицом Ревекки (родом, кажется, еврейка, она была окрещена с детства и воспитана при монастыре), высокая, стройная, красиво повязанная белым платком, шла тропинкой с молоком на ледник. За ней по пятам с разными горшками следовала кухарка Мария, за ними гусем по тропинке все дети, непременно Мишка, собачка, две кошки, целый караван. А с противоположной стороны, в густых зарослях жасмина и сирени, на корточках, приседая и подскакивая, следил за ней супруг.

Только к Николину дню был приведен в сносный вид дом, домашнее хозяйство налажено, и к вечеру приехал Витя. Конечно, он уговорил Корветто подать в отставку. Видно, и умная жена его не могла сдержать его, и они теперь были на улице без всяких средств, с двумя маленькими детьми уже школьного возраста (оба от первого брака каждого из них).

Первые дни Витя ходил, как отуманенный: «Как хорошо!» – вырывалось у него. Да, было хорошо, было чудо как хорошо в этой усадьбе с зацветавшими лилиями, пионами, тюльпанами и нарциссами под окнами, со стройными тополями и раскидистыми, пышными каштанами над живыми изгородями подстриженных елей и спиреи белой. «И все хорошо! – шутя, ворчливым тоном говорила я, – совсем не худо, что мы вырвали из рук обманщика Судомира такой чудный уголок, созданный маршалком Лось-Рошковским! Не худо, что мы продаем эту прекрасную из-под чернолесья землю крестьянам».

«Только бы не потерять доверенных нам денег», – скептически возражал Витя. «Не потеряем! Из двух тысяч двухсот десятин земли мы продали только двести и уже этим возвращаем Леле почти двенадцать тысяч из данных им шестнадцати тысяч: те двенадцать тысяч, которые теперь в закладной и гарантированы ссудой Крестьянского банка. Но парцеляция только начинается. Есть же у нас в запасе около двух тысяч десятин земли. А платить шесть процентов родным – одно наслаждение», – убеждала я его. Мы уже аккуратно выплатили Леле проценты за шесть месяцев и Оленьке по шесть процентов за год. Но я сверх того, пока мысленно, готовила им всякие щавровские гостинцы: деревенские холсты, сухие грибы, фрукты, ягоды, а осенью в Губаревку пошлем клубни чудных многолетних цветов, которые были в изобилии. «Тебя всегда пустяки занимают», – говорил Витя, но сдержанно улыбался. Теперь он сам видел, что если и много «фелеров» в Щаврах, то все же оставалось еще и много неотъемлемого, реального, хорошего!

Поэтому мне очень хотелось, чтобы Леля приехал к нам именно для того, чтобы и он видел наяву землю, луга, да ему и самому хотелось заехать к нам. И это было тем возможнее, что он намеревался до Губаревки заехать в Псков для разрешения одного «диалектологического вопроса». Тогда мы стали усиленно звать его к нам. Но уже в начале мая выяснилось, что в Псков он не поедет, потому что Шунечка чувствует себя очень нехорошо: «На днях доктор обнаружил, что у нее на нервной почве растет зоб. Поэтому мне лучше также проехать прямо в Губаревку, а уж оттуда, в конце лета я, быть может, попаду в Псков. Благодарю за приглашение. Действительно, я мог бы им воспользоваться, но, пожалуй, и мне не мешает несколько отдохнуть». Тревога его все росла: «Теперь и я вижу, как у нее увеличивается зоб». (11 мая).

Вскоре затем Шунечка с детьми двинулась в Губаревку, а дня три спустя и Леля выехал в Губаревку, где ожидали их с нетерпением и Тетя с Оленькой, а также на редкость чудесная весна. Зелень была…

Но, как ни хорошо в Губаревке, я чувствовала невыразимое счастье, что мы все-таки добились своего уголка и какого прелестного! «Нет, нет, не будем жалеть, что мы купили Щавры, – уговаривала я Витю, как только он принимался тревожиться за исход дела, – ну что бы мы с тобой делали теперь в Минске или под Минском на даче, или в разлуке в Губаревке? А теперь у нас свой дом, свои люди, свой выезд, словом то, без чего жизнь не жизнь! А главное, мы вырвались на волю».

Да, мы вырвались из «Гарни», из Минска, и этому были непередаваемо счастливы. Уходим ли мы в свой лесок, запроданный Борисовскому купцу, но который мы, во что бы то ни стало, спасем от топора, уезжали ли в фольварки – все кошмары и опасения бледнели под ясными, ласкающими лучами солнца в этой стране утренней прохлады! Наши лошади стали за зиму неузнаваемы, и Павел уже с гордостью еле сдерживал свою вороную пару. Когда мы возвращались из дальней поездки на озеро Селяву или в Пущу, где были еще столетние дубы в три обхвата, обед или ужин Марии казался нам дивным, молока и яиц было вдоволь: Витя быстро поправлялся и совершенно успокоился, без заграницы и морских купаний, ванн и кефира. Одно только смущало меня: в Вите чувствовалось с трудом скрываемое раздражение против Берновича. Витя так сдерживал себя, что никто бы и не заметил этого, если бы не крокет. Иногда мы с Витей играли в крокет, который привезли из Минска, ведь мы жили в Щаврах дачной жизнью. Случалось, что Бернович присоединялся к игре, и тогда он уже сам не мог не заметить этого раздражения.

Мне, конечно, была ясна причина этого раздражения. Пережить то, что мы пережили за эту зиму, не так легко было забыть. А теперь, когда мы приехали в Щавры (конечно не для дачных удовольствий), как хозяева, мы должны были кататься, играть в крокет. Все это хорошо несколько дней, а потом наступает действительность, от которой мы отстранены.

Совершенно непонятно, почему столь ожидаемая, по словам Кагана, Лейбы и прочих распродажа участков земельных шла и теперь еще так медленно. А мы не только не можем вмешиваться, но даже не должны спрашивать Берновича, как идет парцелляция? Не вмешиваться в его дело, первое условие, которое он с нас требует за свой безвозмездный труд, хотя как будто сюрпризы, которыми он нас награждал: недохват земли при покупке и недохват денег при погашении закладной, давали ему право требовать слепого доверия? Такое неведение, которое требовалось от нас в деле столь для нас близком, не могло долго длиться.

И вот в первый раз, что вместо меня Бернович поехал с Витей в фольварк Батуры, а я осталась дома и села за работу на машине у открытого окна, меня увидели два покупателя, слонявшихся по двору. Они подошли к окну и стали мне жаловаться, что всю зиму ходят покупать себе хутор в двадцать десятин у нас в лесу, дают паничу по сто тридцать рублей за десятину, дают тысячу рублей в задаток, а толку не могут добиться: панич все их гонит, хотя цену они дают ту, которую он запросил. Я разговорилась с ними. Оказалось, они – крестьяне соседнего села, братья Молосаи. Один из них солдат в желтой рубашке, уже давно был нами замечен и прозван канарейкой, так как не проходило дня, чтобы его светло-желая рубашка не мелькала по темному фону парка, обрамлявшего красивый двор с круглым сквером посреди. Выслушав Молосая, я подивилась, и когда Бернович вернулся, я передала ему их просьбу. Бернович с еле сдержанным раздражением ответил, что эти канарейки давно ему надоели, что это – назойливые клянчуги, которые выпрашивают себе еще в придачу к земле старый амбарчик! Тогда мы с Витей пошли взглянуть на эту старую, совсем ненужную постройку, вне усадьбы и сказали Берновичу, что мы находим, что Молосаи дают хорошую цену за хутор (даже выше цены, поставленной им в его докладе), а потому отказывать не следует и амбарчик им можно дать в придачу, на развод. Бернович сжал зубы и промолчал. На другое утро запродажная на хутор была написана, к великой радости канареек, которые и внесли нам и свой задаток в тысячу рублей.

Эта первая сделка при нас, так легко сладившаяся, вероятно, вызвала бы и продолжение в том же духе, но, помнится, 25 мая пришла телеграмма из Могилева от одного из тамошних друзей Вити: «Умер чериковский предводитель дворянства». Мы поняли, что значит открылась вакансия в Черикове, и Витю, значит, вызывают в Могилев. Мы давно решили не выбирать, а брать, что плывет в руки, всегда потом можно перевестись. Витя немедля выехал в Могилев. Вновь назначенный губернатор Пильц принял его очень любезно, но сказал, что уже намечен сенненский землевладелец Король, но так как в его канцелярии нашлось письмо Кнолля и прошение Вити, то он очень настойчиво посоветовал Вите ехать прямо в министерство выяснить вопрос. Витя выехал в Петербург.

Тем временем, забыв географию, я разыскала Чериков в своем «Спутнике» и, о ужас, это ужасный уездный город на реке Сож оказался в восьмидесяти семи верстах по шоссе на восток от Могилева! «Назад, назад!» – кричала я (как княгиня Тугоуховская у Грибоедова). И я звала Витю назад. Мы ужасались: тридцать верст от железной дороги город Сенно, сорок верст – Игумен. Помирились на 50 верстах – Слуцк, и съехали на девяносто верст в Чериков! «Чем дальше, тем хуже?» – писала я ему вслед в Петербург первого июня. Нет, с этим мириться было трудно. Вся наша «канитель» имела целью и Тете с Оленькой устроить уютный, постоянный свой дом на зиму. Быть может, в Черикове это и возможно, но это значило оторвать их от всего света, лишить друзей.

К счастью, все эти рассуждения остались про себя. Второго июня Витя сообщал мне, что доклад об обоих кандидатах будет у Столыпина на другой день, но Кнолль предупреждал его, что из представления Пильца видно, что он хочет, во что бы то ни стало, Короля, Витю же представляют только под давлением письма Кнолля, написанного в декабре, которое по настоянию Вити с трудом разыскали в его канцелярии. Он же Витю совсем не знает. Ясно, что после такого представления нечего было и надеяться. Но к чему было обнадеживать, подбивать Витю ехать хлопотать в Петербург? Иметь дело с таким губернатором показалось неинтересным. По крайней мере Эрдели был всегда благороден, и его неизменно ровное, справедливое отношение нельзя было не ценить, в особенности на фоне минских интриг, которые могли бы всякого другого губернатора сбить с толку. Витя также рассудил, что если ему и перебивать Короля, то Плец уходит к Новому Году, и тогда Король получит Сенно, а мы застрянем уже надолго за девяносто верст от железной дороги и в сутках езды от Щавров! И Витя меня же уговаривал потерпеть еще в Минске!

Вырвавшись из «Гарни», я теперь уж и не так нетерпеливо относилась к Минску, только бы разыскать квартиру в длинненьком, низеньком домике со двором и садом. Таких много в Минске. Меблировать можно щавровской рухлядью, да еще перевезти наших лошадей с Павлом, кур, кошек, собак, словом зажить очень уютно. Под таким углом все изменялось, и тогда как будут довольны мои без ужасной лестницы «Гарни», грохота по Захарьевской мостовой, с звонками конок, которых я решительно не переносила (не звонков, а конок, лошадиной тягой, особенно при подъемах в гору). Когда Витя вернулся в самую Троицу, шестого июня, в сильную грозу, под благодатным, теплым дождем, он встретил меня очень довольный, что и Чериков, четвертый престол, миновал нас. «Уж останемся в Минске, пока с Щаврами не кончили», – просила я его, а ему самому хотелось остаться в Минске, потому что там было у нас много друзей и нам жилось там хорошо. Теперь впечатление щавровского удара в прошлом ноябре сгладилось и чувствовалось еще много сил, чтобы жить и бороться, не замечая даже булавочных уколов и жала ос.

В отсутствие Вити у меня гостила Урванцева, сбежавшая из опустевшего «Гарни» от тоски, а также от ремонта гостиницы. Она, конечно, шутила с Берновичем, которого я просила быть с ней возможно галантнее. Это не помешало ей по обыкновению «отцапать» его. Тогда он вспыхнул и объяснил ей, что он не комиссионер, а сын родовитого слуцкого помещика, рассказал ей все свое прошлое, как он, выделенный отцом, потерял свое стотысячное состояние, а теперь работает, чтобы восстановить свою честь. Все это окончательно покорило Урванцеву.

Другой моей собеседницей за эти двенадцать дней отсутствия Вити была жена Горошко. Совсем не такая пристрастная к Берновичу, как воображал ее ревнивый супруг, она рассказала мне, как ранней весной, в самую Пасху, Бернович, не получив согласия арендаторов Гуты купить этот фольварк, взял да выселил их из домов, занимаемых ими уже десятки лет, так, как выкуривают пчел из улья. Картина была ужасная. Слезы, крики отчаяния, проклятия. Без слез нельзя было это слышать. Они приходили и клали Берновичу всю годовую аренду тысячу триста рублей на стол, вперед, и на коленях умоляли им разрешить посев на это последнее лето, так как им некуда было деваться. Но Бернович беспощадно их выгнал. У меня потемнело в глазах. Нашим именем выгонялось два десятка семейств из насиженных гнезд, и мы этого не знали! Не должны были знать! Мадам Горошко пришла в трепет, видя, как я отнеслась к ее сообщению, но так как она умоляла меня ничего не говорить Берновичу и ее мужу, я велела запрячь бричку и поехала кататься: взглянуть на фольварк Гуту, до которой я случайно еще не доезжала. Картина представилась очень печальная. Деревушка в четырнадцать дворов с заколоченными окнами и дверями. Как еще не сожгли их! Все огороды кругом запущены, а четыреста десятин сданы каким-то соседним староверам с конокрадом Парамоном во главе. Павел, обычно молчаливый, теперь вздыхал, глядя на эту мертвую деревушку, в которой случайно уцелело несколько человек; уж им решительно некуда было деваться. Я покачала головой: «Нет, панич был на ложной дороге. Так нельзя! На слезах и разорении других нельзя строить свое благополучие». Оставшиеся эти пять-шесть человек, бывшие тридцать лет арендаторами, в ногах вымолили у староверов разрешение побыть до осени около своих старых гнезд, на полосках своих огородов!

На фоне смиренных белорусов, староверы, которые по каким-то высшим, малопонятным соображениям были переселены с востока на запад, представляли вообще худший элемент населения. Они должны были обрусить этот край и, чтобы их лучше втиснуть в чуждое для них население, нарезали им наделы полосками по всему наделу местных крестьян. Эти староверы совершенно отличались от наших заволжских или северных, непьющего и трудолюбивого народа. Это были, прежде всего, конокрады и вообще народ очень распущенный, скорее пугало, чем русификатор.

Я давно приметила этого Парамона с повадками поволжского атамана, с черной, как уголь, бородой. Он постоянно заезжал к нам во двор на быстрой вороной лошади, которую он, видимо, уже загонял, так как любил ездить лихо. Он приезжал к Берновичу и шушукался с ним целыми часами. Но почему же Горошко нам ничего не говорил? Он трусил. Он боялся Берновича, который все решительнее отстранял его от парцелляции. Быть может, в Минске он и говорил нам о выселении Гуты, но мы привыкли, что все его отзывы о Берновиче пристрастно-критические. А вот надо было воочию увидеть эту деревушку и представить себе эту картину выселения и разорения.

Все, что было ошибочного в нашем отношении к щавровскому делу, что нас и погубило, слепое доверие другим и полное недоверие себе, своим силам, своему умению, мигом слетело с меня. Я вспомнила свои общественные работы в Вязовке и Бессарабии. Неужто я сдурела с тех пор? Я не сумею твердой рукой направить Берновича по иному пути? Все три сделки в Липягах, Новополье, Губаревке, приучили меня говорить с крестьянами, понимать их, вести с ними дело. А здесь в Щаврах, где, как ни подпугивал нас Бернович, мы имели дело со смиренными белорусами, мы отдали командорскую палочку Берновичу? Мы смотрим из его рук! Нашем именем творится злое дело. Я не хотела сразу волновать Витю, потому что я в нем слишком ясно чувствовала неприязнь к Берновичу, но решила отбросить ложную деликатность. Ведь как стукнула беда и негде было взять 6 тысяч к первому апреля, тогда мы понадобились, но такие сюрпризы переживаются нелегко. А Канарейкин хутор нам открыл глаза, хотя нам и было непонятно, что руководило Берновичем, когда он гнал и манежил канареек? Уже они своим задатком в одну тысячу частью избавили бы от продажи леса и вообще, почему такая медленность, почему все сделки срываются? Народ постоянно толпится у «аптечки», а в результатах ничего не выходит или получается очень мало. Скоро все это нам объяснилось.

Бернович, может быть, по натуре мягкий, сдержанный, из принципа с покупателями был грозен и недоступен. Очень часто в «аптечке» слышались крики, и мужички с испуганными лицами поспешно ретировались в кусты и за ворота. На вопрос Вити о причине неудачной парцелляции Горошко прямо ответил, что крики, запугивания, иногда и колотушки, парцелляции не помогут. Не менее этого вредят еще пиявки. Кузнец, еврей Зелих, без которого нельзя купить ни одной пяди земли у Берновича, конокрад Парамон, который зимой выступал в роли подставного покупателя, чтобы напугать тех, кто медлил покупать облюбованную полоску и торговался, еще другой старовер, конокрад Аниська. Теперь он сидел в тюрьме, но зимой, сообщал Горошко, он все время фигурировал подставным покупателем, хотя население, хорошо знавшее обоих, поднимало их на смех. Но Бернович для большей правдоподобности писал с ними фиктивные запродажные. Между прочим, зимой Аниське был продан Канарейкин хутор, и, хотя потом эти фиктивные запродажные отбирались, но одна из них осталась на руках его супруги, такой же мошенницы, как и он. И вдруг узнав о продаже хутора, она явилась ко мне, требуя двести пятьдесят рублей неустойки! Я обомлела от удивления, и, ничего не понимая, отослала ее к Берновичу.

Пятнадцатого июня ему удалось, наконец, запродать щавровские чересполосицы, полосы в Колюгах, Креницы, всего восемьдесят три десятины на девять тысяч, и поэтому случаю была вызвана «Волость»[219]. В липовой аллее, в тени, были поставлены столы, и писаря строчили запродажные. Витя уезжал в этот день в Минск проводить М. Е. Радзевич, которая прогостила у нас четыре дня. Бернович был доволен, оживлен, но, о ужас, вдруг появилась эта женщина со старой запродажной в руках! Послышались оглушительные крики Берновича, который тут же и приколотил ее. С воплями пробежала она мимо моих окон, грозя на другой же день подать на меня в суд с требованиями двухсот пятидесяти рублей за никогда ею не купленный хутор и на Берновича за побои.

Отпустив «Волость» к вечеру этого «счастливого дня», Бернович с виноватым лицом пришел мне разъяснять инцидент с Аниськой и передал мне контр-расписку того же Аниськи, в которой он заявлял, что запродажная на хутор у него фиктивная. Он конечно думал, что этого достаточно, что меня успокоит. Он не думал, что Аниська, Зелих, Парамон и Гута с пустыми избушками явились непоправимыми ошибками в наших глазах.

Как ни желателен был успех, но мириться с аморальными способами его достижения было невозможно, и мы не имели более права смотреть сквозь пальцы. Фокусы панича с подставными покупателями были смешны, но выселение Гуты было бесчеловечно. Ответственность за это падала на нас, и продолжать дачную жизнь, играя в крокет, не ведая, что творится вокруг нас, дольше было нельзя. Сначала осторожно, щадя его самолюбие, я пробовала его убеждать в ненужности подобных приемов, в ненужности куртажников вроде Зелиха и Парамона. Всегда корректный Бернович никогда не оспаривал меня, но молча, пожимая плечами, конечно, нисколько не принимал всерьез мои замечания. Также почти ежедневно лихо въезжал во двор Парамон, а лошадка Зелиха с утра у нас кормилась в конюшне, что выводило из себя Павла. Покупатели, сначала толкавшиеся у «аптечки», теперь появлялись все реже и реже, а панич спал до двух часов дня.

Глава 16. Июнь-июль 1909. Драма Берновича

А между тем какой чудесный стоял июнь, месяц после целого ряда гроз! Наш исполу[220] посеянный овес рос у нас на глазах не по дням, а по часам. В лесу и саду поспела масса ягод: Витя так любил лесную землянику, и мы с ним строили волшебные замки: «Осушим в центре болото, поднимем залежь, засеем ее травами, поддержим фруктовый сад, заведем коров (теперь нам крестьяне давали молоко от трех коров за пастбище), а потом примемся за дом». Особенно нам хотелось отбить запроданный лес. Теперь, когда мы ближе узнали имение и входим в разговоры с крестьянами, вырвавшись из-под опеки Берновича, мы поняли, что и продажа Пущи была большой ошибкой, эффекта ради, которая сразу обесценила центр и Гуту, лишив их прекрасных сенокосов и лесного материала! «Парцелляцию нужно всегда начинать с крупной сделки», – говорит на это Бернович.

Ну вот и поразил он тогда только нас. Не давала нам покоя Гута. Эта драма на Пасху. Эти изгнанные арендаторы, прожившие в ней тридцать пять лет! Даже Судомир не был так жесток. Бернович объяснял это тем, что иначе этот фольварк никогда не продастся, арендаторы не купят и никого другого не допустят его купить.

Мы с Витей еще раз съездили в Гуту, и теперь к нам подошел один из «застрявших» старых арендаторов, Деринг, бывший повар Лось-Рожковских, «немец из Парижа» как он себя отрекомендовал. Он подробно рассказал о выселении из Гуты. Витя также был поражен. Мы захотели исправить сделанное зло и обещали Дерингу денег, если он осенью вернет этих несчастных, а им мы обещали возместить хоть часть убытков по переселению, дать им денег и лесу на ремонт заброшенных изб. Деринг думал, что это будет трудно, потому что они все уже разошлись, кто куда, и несомненно пристроились. Впрочем, он обещал их разыскать, а если останется лишняя земля, то он приведет из Оршанского уезда своих родных, которым очень нужна земля.

Туча сгущалась над паничем; в его неограниченном правлении появилась трещина, а он на беду вымещал свою смутно поднимавшуюся досаду на Горошко. Не допуская близко его к парцелляции, сам он вмешивался в дела Горошко по хозяйству. Так, не успел Горошко сдать фруктовый сад, как Бернович потребовал, чтобы сделка эта была нарушена, потому что зимой он обещал сад Зелиху. Нарушить сделку нельзя было. Горошко весной принимал коров на пастбище, Бернович прогнал коров корчмаря среди лета, потому что тот чем-то ему не угодил. Горячее заступничество Вити за старого еврея-корчмаря было принято Берновичем за личное оскорбление. Витя должен был уступить, но дольше уступать паничу он уже был не намерен! «Неужели мы на всю жизнь с ним связаны? – с ужасом вздыхал Витя, – так связаться с ним словом!»

Гроза приближалась. Двадцать первого июня в чудное ясное утро к нам заехал наш куртажник Каган. Он привез с собой литвина, ходока от большого товарищества. Убедительно советуя не упускать его, Каган умчался дальше, а литвин стал дожидаться пробуждения Берновича. Почти одновременно неожиданно явился Деринг. Он уже привез Оршанских ходоков, которых отправили смотреть Гуту. Прошло утро, начинавшееся у нас рано, шел одиннадцатый час, а бедный литвин все сидел да сидел в тени липовой аллеи в ожидании пробуждения панича. Я теряла терпение и послала Мишу его будить. Прошел еще час, и еще час. Я написала Берновичу записку, прося его, наконец, встать! Прошел еще час. Витя начинал уже горячиться и послал Мишу сказать паничу, что придется послать Горошко показать землю литвину: иначе литвин уедет.

Тогда только Бернович вышел из «аптечки» и сказал, что ждет Зелиха (кузница его была за восемь верст). На это Витя ответил, что и без Зелиха можно показать землю. Павел, Стасьполесовщик или Горошко могут ее показать. Наконец Витя сам готов. «Ничего так не портит впечатления на покупателей, – сухо возразил Бернович, – как если пан сам показывает землю: на то и существуют посредники». «Тогда приспособьте кого-либо, кто поближе и всегда под рукой», – проворчала я. Бернович неохотно, все еще поглядывая, не едет ли, наконец, Зелих, двинулся с литвином в поле. Прогулка длилась не более часа, и Бернович вернулся, говоря, что литвин захотел остаться один, после чего тот и не возвращался.

За обедом и Витя, и Бернович были сумрачны. Я с трудом старалась говорить о безразличных вещах. Бернович все время нервно ежился и вдруг заявил, что Витя не имел бы права послать с литвином Горошко. Это означало бы нарушение условия, по которому он безвозмездно работает, это вторжение в его дело. «Даже если бы мы от этого теряли, погибали?» – воскликнул Витя.

«Да, погибайте, но слово преступить не имеете права». Слово «погибайте», которое Витя мысленно столько раз спрягал, произвело на него впечатление удара хлыста. Он со стоном вскочил, я вскочила за ним, удерживая готовый вырваться у него крик, и увела из столовой. Витя разразился слезами. Он стал голосом вопить, что ляжет в могилу, если не выполнит принятых нами обязательств к родным. «Да мы идем к своей гибели, – повторял он, захлебываясь слезами, – выбирай между Берновичем и мной! Я больше не могу его видеть! Удали его!»

Такого решительного поворота я и во сне не ожидала. Я видела, что взрыв этот давно подготовлялся, но как теперь осуществить это требование Вити, не знала. Через полчаса меня вызвали к Берновичу. Он просил меня пройти с ним в сад. Здесь он еще раз повторил, что не намерен допускать чье-либо вторжение в его дело. Одно то, что Горошко может себе позволить думать, что он, Бернович, будет считаться с его мнениями, а мы будем слушать советы Горошко, уничтожает наш договор и заставляет его предупредить нас, что в таком случае ему придется нас покинуть. Все это было сказано с отменной вежливостью, как всегда, но по тону его ясно было, что все это лишь угроза с его стороны, которая должна была нас так испугать, что заставит пойти на все уступки, ведь нам нужно же было понимать, что без него мы пропадем и поэтому никогда его не отпустим: Витя на службе, я дома, Горошко – болван.

Умный и ловкий Бернович все же недостаточно понимал психику людей. Как он думал напугать крестьян появлением пьяных конокрадов в роли подставных покупателей, так и теперь он не мог понять состояние души Вити. В ответ на его заявление о необходимости разлуки я сказала с приличной, от части искренней грустью, что я с ним согласна, что действительно лучше, чтобы он нас покинул, причем в душе я жалела его, а не нас, жалела как человека, который терял не только заработок, хотя бы и призрачный, но дело, угол, цель и свою реабилитацию.

В то же время я понимала, что ликвидация у нас только что началась. За девять месяцев было приготовлено к продаже триста десятин. Дело это страшно ответственное и сложное, особенно в Щаврах, где что ни шаг, то сидит выкупной чиншевик или была земля спорная, земля в захвате, с процессом. И вся ответственность пойдет на меня. По окончании отпуска Витя мог только урывками приезжать, а дело требовала постоянного, кропотливого внимания и бесконечного терпения. Горошко? Этот трусливый подозрительный человек, с маленькой, узенькой головкой… Иван Фомич? Сварливый старик, который не продаст нам ни одной десятины… Но продолжать с Берновичем, значит совсем оттолкнуть Витю от нашего общего дела.

«Выбирай между нами», – говорил Витя так, что тут не могло быть ни малейшего колебания. Я только пыталась с наименьшей болью произвести эту операцию, и поэтому, не входя ни в какие объяснения, не делая никаких упреков Берновичу, соглашалась с ним, что лучше ему нас покинуть. Все же это было очень больно. После того Бернович сухо откланявшись, вернулся к себе в «аптечку» и просидел там и другой день, потребовал к себе и ужин, и обед. Витя тоже не хотел выходить из дома, чтобы не встречаться с ним, и вышел только тогда на крыльцо, когда вечером вернулся Деринг с толпой оршанцев из Гуты. Гута им нравилась, и они немедля хотели писать запродажную. Но ввиду наставшего междуцарствия, а Деринг не хотел идти к Берновичу, которому он не прощал изгнание арендаторов, было решено, что оршанцы вернуться восьмого июля с задатками, и тогда сделку можно будет оформить. Но оршанцы все-таки оставили нам семьсот рублей, чтобы считать Гуту условно за собой до восьмого июля.

Бернович знал, конечно, все, что происходит от преданного Мишки, но продолжал выжидать. Я не имела духу гнать его, зная его моральные и материальные затруднения. Мы решили ему передать тысячу рублей на расходы, чтобы облегчить ему выезд. Теперь я сама послала за ним, вызвала его в сад и передала ему наши намерения. Бернович вскочил с садовой скамейки: «Мне? Подачку? Ни за что!» Так как в нем говорил неукротимый гонор, я старалась его убедить взять эту сумму на покрытие расходов, которые он несомненно понес по нашему делу. Но Бернович был непоколебим и даже довольно резко указал приюты и богадельни в Минске, куда я могу жертвовать свои лишние деньги. С оскорбленным видом он просил меня больше не унижать его. Он не наемник, и наших подачек ему не нужно. После чего он еще суше откланялся и вернулся в «аптечку».

Так прошел еще день. Он выжидал, вероятно, чтобы мы опомнились и вернули его. Боже мой, как было тяжело и больно за него, но страдал и Витя! И надо было все это наконец покончить. Утром на третий день я просила его запиской сообщить, нет ли у него счетов, забора в лавочке, которые надо уплатить? Бернович прислал разные лавочные счета на восемьдесят рублей. Тогда мы набрали у себя еще триста сорок рублей, и я при записке отослала их опять с Мишей: «Быть может эти гроши понадобятся вам на дорогу?» Вероятно, только тогда Бернович понял, что ждать больше нечего. Деньги эти он взял, говоря, что берет их только взаймы и пришлет немедленно обратно, как только приедет к отцу. И тогда только он стал укладываться и собираться. Сборы были недолгие, один чемодан, а уборку и упаковку всего остального поручил плачущему Мише с приказанием все отвезти к соседу, приятелю его Бродовичу. Когда Павел подал к крыльцу «аптечки» бричку, я настояла, чтобы Витя, не желавший прощаться с Берновичем, вышел со мной на подъезд и обменялся с ним поклонами, когда тот проехал мимо.

Так покинул нас Бернович! Витя, совершенно подавленный случившимся, вышел наконец во двор и вздохнул с облегчением.

– Что же мы теперь будем с тобой делать? – спросил он.

– Своим умом будем жить, – отвечала я.

– Послать за Иваном Фомичем?

– Боже избави! Еще петлю на шею. Своим умом будем жить.

– Да, но отпуск мой кончается через две недели, и тогда ты будешь одна.

– В две недели продадим все фольварки. Сами крестьяне нам помогут. Деринг, канарейки, разные ходоки, земли только давай! А вот до первого июля всего триста десятин продали, менее как на 7 тысяч долгу скачали, и платить теперь опять до первого января проценты в банк! Это надо было спать до двух часов дня.

Витя еще не доверял.

– Ну да, вот тебе пример, поболтала ты с немцем из Парижа, дала ему двадцать пять рублей, и Гута, самая трудная задача, запродана. Поможет нам и Горошко.

Как раз с граблями через плечо подходил к нам и Горошко, занятый уборкой сена на поляне в саду. Теперь липы в саду были покрыты цветами и пчелами, было так хорошо. И к чему такие страдания?

– Митрофан Николаевич, – обратился Витя к Горошко, – ведь теперь все дело на наших плечах. Вы нам должны помочь, очень будет трудно. Сумеете?

– И продовольственная кампания была тоже очень трудная, – возразил Горошко серьезно, – и я был совсем неопытен, а при старании и внимании все кончилось хорошо.

– Так что если мы сами поведем дело, на вас можно надеяться?

– Твердо надейтесь!

В эту ночь, ночь Ивана Купалы, в Щаврах могли мирно заснуть два успокоенных, осчастливленных человека: Витя и Горошко. Я же не могла заснуть, мне все же было жаль этого Дон Кихота, выброшенного в море житейское! Поедет он в отчий дом виниться! Терзало меня и то, как примут «мои» это совершенно неожиданное для них известие. Они верили в умения Берновича и надеялись на него. Он сумел убедить Лелю в достоинствах Щавров и вот вдруг… Я готова была тут же ночью сесть и строчить им, но отложила на другой день, который пришлось проводить одной, потому что настал срок совершения купчих на разные полоски, запроданные Берновичем в «счастливый» день пятнадцатого июля.

Витя с Горошко, оба поехали в Могилев. Там опять пришлось промучиться целых два дня. Заготовленные Берновичем документы для совершения купчих оказались недостаточными. Не хватало семейных списков. Пришлось за ними посылать покупщиков. Горошко пришлось съездить в Бобр, словом, опять целая эпопея волнений, хлопот и расходов, но благодаря энергии и настойчивости Вити, в конце концов, двадцать шестого июня все документы были представлены, и июньские купчие (вторая серия) утверждены. Банк разрешил продать все эти полосы без погашения, а так как крестьяне могли внести менее четырех тысяч, то остальные деньги были им оставлены в закладной на Крестьянский банк. Теперь в закладных, которые выплатит Крестьянский банк, уже было семнадцать тысяч двести рублей, сумма вполне покрывавшая наш долг Леле.

На мое длинное письмо в Губаревку по поводу драмы с Берновичем, ответ «моих» был различный. «Жаль Берновича так, как ты пишешь, как Дон Кихота. Он несчастный, как Ladislas Bolsky[221]. Но в то же время, вспоминая его обещание распродать все к первому июля, решаю, что так лучше, я лично вижу во всей этой истории спасение Божие, и Витю не сужу, – писала Тетя и добавляла, – не будь Оленьки, которая будет в отчаянии, если она уедет, немедля приехала бы к вам делить вашу заботу».

Оленька более тревожилась: «Но что же теперь выйдет? Витя ведь скоро уедет, отпуск его кончается, а это – не женское дело. Но я не могу судить, но вижу страшную заботу для тебя, и как выйти из этого, и, главное, твой отъезд в Губаревку отложен или вовсе его не будет? И зачем Витя ссорится?»

Дипломатичнее всех писал Леля: «Весьма трудно сказать что-либо определенное по поводу случившегося. Но я уверен, что иначе, чем вы поступили, поступить было нельзя. Скорблю о том, что теперь вам прибавится забот и работы».[222]

В Губаревке опять было чудесное лето с благодатными грозами и дождями. Опять хлеба радовали сердце Лели, и июнь в Губаревке протекал мирно и весело. Кроме обычных друзей (Лидерт, Кропотовой, Софии Григорьевны с Ксеничкой), гостила Аня Гинтер с дочерьми, сверстницами наших девочек, так что между ними завязалась большая дружба и, конечно, все деревенские удовольствия становились от этого еще оживленнее. К ним еще присоединялась вся молодежь Нейперт, а их было у Сони[223] восемь человек, и когда они приезжали из Вязовки, где устроились на даче, это был целый детский пансион. Но, конечно, как не радостно было бы мне хоть недельку провести со своими в Губаревке, о поездке туда теперь нечего было и думать! Уезжая, Бернович передал мне все дело по парцелляции, и я с головой ушла во все счета по этому делу.

Всего с июньскими купчими Берновичем было продано двести девяносто пять с половиной десятин земли, общая стоимость которых равнялась тридцати пяти тысячам шестьсот четырем рублям по сто двадцать пять рублей в округу. Это было бы отлично, если бы не была продана Пуща, которую надо было беречь и беречь ради дальнейшей парцелляции! Берновичем были еще запроданы разные клочки и полосы, но все это не было оформлено, многие требовали свои задатки обратно и уходили совсем или меняли их на другие участки. Накладные расходы на каждую из этих проданных десятин равнялись пяти рублям. Конечно, немало падало расходов на куртажи, барыши (выпивки), отступные и пр. Куртажники совершенно не хотели понимать, что мы с удовольствием дадим двадцать-тридцать рублей на чай тому, кто возьмет на себя труд съездить, дать знать желающим купить землю, но уговаривать, втирать очки и за это получать проценты – совершенно лишнее.

Зелих, вынужденный вернуться к своему ремеслу кузнеца, рассчитывал нас припугнуть куртажной Берновича на полтора процента за Канарейкин хутор, но кажется было ясно, что Малосаи добивались его всю зиму помимо Зелиха. Павел был рад, что мог наконец избавиться от потравы экономического сена и запретить ему являться ежедневно на двор, как в клуб. За Зелихом явился Парамон, требуя с куртажной в руках несколько сот рублей за Гуту. В куртажной Берновича ясно стояло, что он получит два процента, если Гута будет продана при его содействии, но он хотел это понимать так, что получит их, если Гута продастся вообще, он же не будет «портить», а так как Гута была теперь запродана, то он и явился за деньгами. Пришлось и его выпроводить к великому ужасу Горошко, который был темный трус. Он не спал ночей, ожидая поджога или нападения старовера.

Ужасно претило нам это наследие Берновича! Не говоря уже о начавшемся процессе Аниськи. Но все это не пугало нас. Не пугало меня, пока Витя был со мной! Мы сделали общий план ликвидаций с расценкой каждого урочища и объявили, что у нас не лавка, торговаться ни к чему, а цена доступная и справедливая и без уступки. И вот через несколько дней показалась масса покупателей, простых, в лаптях. Они приходили и из ближних деревень, и издалека, пешком «по слухам», дивясь, что «господа» сами продают землю и входят с ними в разговоры. «Паночек, ублаготвори нас, нам нужен хуторочек», – говорили они певуче и смиренно. Расспросив, что им надо, мы посылали Горошко, Павла или Стася, кто был поблизости, показать им подходящее урочище. После осмотра говорилось о цене и писалась запродажная, если хуторочек был подходящий. Их условия при этом всегда были: «как с другими», что означало: известная сумма наличными, а затем долг московскому Земельному банку с переходом в Крестьянский банк. Всего труднее считалось продать Истопки, потому что щавровцы не желали, чтобы мы их продавали на сторону, а сами покупать и не пытались. Поэтому всех покупателей, являвшихся на эти топкие болотистые луга, они отговаривали и отгоняли. Так сорвалась сделка и у Берновича в марте, к погашению закладной, и из-за этого мы запродали наш лесок. Мы назначили в Истопках цену по сто десять рублей, как стояло у Берновича. Мы бы и еще уступили, если бы покупали щавровцы, но они предпочитали травить луга даром, а о покупке их и слышать не хотели.

Когда Молосай старший, который по привычке продолжал болтаться с братом у нас во дворе, скромный старичок в лаптях, привел к нам приехавшего из Борисова торговца сеном по имени Мина, видимо развитее прочей публики. Молосай провел его в Истопки тропинками, задами села. Мина пришел в восторг от сенокоса, хотя и болотистого, и через час клал нам на стол весь задаток, а Горошко писал предварительное условие. Мина никого не боялся, смело и весело вел свои торговые обороты сеном, на другой же день привез с собой сторожа из Борисова и стал приводить в порядок развалившиеся постройки.

Тогда проснулись щавровцы, девять месяцев не верившие, что могут проморгать Истопки. К тому же, вероятно, они и не особенно ими дорожили. Гораздо и нужнее, и ближе к селу лежали подобные же сенокосы в Борке. До сих пор о покупке Борка щавровцы тоже слышать не хотели. Не действовали на них ни Зелих, ни староверы, но услышав о продаже Истопок, они всем обществом немедленно явились к нам и настойчиво просили продать Борок с соседними полосами. Одновременно прибежали крестьяне из Батур. В Гуте оставалось тоже еще до ста десятин. И теперь всю эту землю местные крестьяне разобрали в драку. Через неделю нечего было продавать! Уже приходили с мольбой «разыскать хоть полосочку». Но все было продано. Теперь весь долг Тете и часть Оленькиных денег были обеспечены закладными, которые останутся после совершения купчих, отложенных до половины декабря.

Но оставался еще центр, далекая Высна, выкупные спорные земли. Ими предстояло заняться теперь, чтобы сдвинуть еще что-либо к сроку пятнадцатого декабря и рассчитаться с Московским банком. Весь вопрос был только в том, как осуществить все эти намеченные купчие по запродажным? Как справиться с банком? Уверяли, что как только банк узнает о недохвате трехсот пятидесяти десятин, вся парцелляция остановится, и банк потребует с нас погашения всего долга. Об этом Бернович говорил еще зимой, и такой оборот грозил нам, конечно, полным крахом. Теперь этот вопрос висел над головой как дамоклов меч.

«Но Бог милостив, – все говорила я тревожившемуся Вите, – и в банке ведь сидят не людоеды. Вот если бы мы их обманули, тогда другое дело, а то нас же обманули их же фальшивым планом! Да мы тогда весь свет подымем на ноги!» И зачеркивая на нашем дежурном плане (копии с плана, которую я срисовывала) каждую запроданную полоску, каждое урочище, я заставляла Витю радоваться, что только за эти две недели было продано восемьсот семьдесят четыре десятины на сумму девяносто две тысячи четыреста рублей.

Теперь мы уж не были дачниками. Мы не захотели бы играть в крокет, шариками баловаться. Ожил и Горошко, восторженно преданный Вите. Даже Павел чувствовал себя как-то спокойнее, если не смелее. Он уговорил нас купить, по случаю, крытый новый фаэтон, только что купленный в Москве. Внезапно овдовевшая соседка Сычничиха уступала его с большой скидкой. Незадолго перед тем мы купили у Парамона его резвую вороную лошадь, которую он так загонял, и теперь у нас была очень красиво подобранная вороная тройка в хорошей упряжи. С Павла стащили его польскую форму времен Судомира и нарядили в армяк, купленный в Могилеве. Весь выезд наш стал «русским». Витя болезненно чурался всего панского, напоминавшего Судомира и Берновича. Мы надумали сами съездить к Сычничихе в Гузовино за пятнадцать верст передать ей деньги за фаэтон и подковать лошадей у славящегося там кузнеца.

Было хорошо. Нежаркий июльский день, дорога сосновым лесом со смолистым ароматом. Гузовино лежало на берегу озера Селява в пятнадцати верстах по прямой через озеро от нашей Высны. Сверкая и нежась в лучах яркого солнца, озеро, как зеркало, отражало голубое небо, берега его, заросшие густым сосновым лесом, обрамляли его темной полосой. Мы расплатились за фаэтон, подковали лошадей и только к вечеру были дома. Сычничиха угостила нас, познакомила с тремя ее дочерьми-подростками, и все рассказывала о своем горе.

Мы чувствовали себя в этот день как-то особенно спокойными духом. То был un palier, как называет Caulerain временный перерыв, редкий отдых на площадке тяжелой лестницы. Но то был последний день! Мы хорошо отдохнули душой, черпая силы для новой борьбы. Но тяжелая лестница опять поднималась перед нами.

Глава 17. Июль-август. Вячеслав

На другое утро того последнего «счастливого» для нас дня в Щаврах, за утренним завтраком, нам подали письмо Берновича, привезенное нарочным из соседнего имения. Бернович сообщал нам, что устроился отлично, взял на парцелляцию прекрасное имение, но так как ему необходимо немедленно завести себе лошадь и купить обстановку, то он просит нас подписать вексель в тысячу рублей, вексель, который прилагал в письме, с обещанием уплатить по нему в январе.

Наши мнения с Витей разошлись. Я считала, что это нужно сделать. Давно ли в липовой аллее я предлагала ему тысячу рублей. Но Витя теперь об этом и слышать не хотел. Легкость, с которой мы в неделю проделали то, над чем Бернович сидел месяцы, дала повод Горошко подтверждать свое, глубоко засевшее в нем подозрение, что Бернович сознательно вел нас к гибели, что он знал о недохвате, что он сам поднял на десять тысяч покупную цену Щавров, чем ввел нас в бесконечные тревоги и заем у Лели, а также заем у Тети.

«Не мог за зиму провести ни одной сделки», – ворчал Горошко. И Витя не хотел этого простить и забыть, а так как строго считая, мы уже выплатили Берновичу по лавочным счетам и разным его запискам его более семисот рублей, то платить ему еще эту тысячу рублей Витя решительно не хотел. Быть может, это была ошибка. Двадцать пять процентов с чистой прибыли мы, конечно, должны будем ему выплатить и теперь, но эта чистая прибыль являлась пока очень проблематичной.

В Минске, рассказывали Урванцевы, давно сосчитали уже двадцать тысяч неминуемого убытка, ожидающего нас от покупки Щавров. Утверждать этого нельзя было: неизвестен был размер выкупной ссуды, да и центр еще не был запродан, также и спорную землю нельзя было считать безнадежной. Поэтому нельзя было знать, сыграем ли мы вничью или же потеряем свои деньги. Я подчеркиваю «свои» деньги, потому что и Тетя, и Леля уже были спасены, а Оленьке, конечно, мы бы все выплатили. Но сами с чем останемся, было еще сомнительно, поэтому выручать и награждать виновника такого несчастья, Берновича, Витя определенно не желал до окончания ликвидации. Горошко вел самую строгую регистрацию необходимых неличных расходов с оправдательными документами для выяснения результата всей операции. Двадцать пять процентов с чистой прибыли были бы вручены Берновичу, где бы он ни был, но Витя так горячо отстаивал свое мнение, что я сама под его давлением написала Берновичу ответ, мотивированный на его просьбу отказ. Я не помню содержания своего письма и не имею его черновика, но на другой день, восьмого июля, вновь нарочный из имения пана Дзендзюбицкого вручал Вите вызов на третейский суд. На это Витя ответил отказом, предлагая Берновичу обратиться в коронный суд.

Не успел выехать со двора верховой, как в ворота ввалилась толпа оршанцев, явившихся с полным задатком в девятьсот пятьдесят рублей, и пришлось заняться продажей Гуты. К ним присоединились еще покупатели (из бывших арендаторов), расхватавшие остаток земли в Гуте. Покупатели по условию имели право немедленно вступить во владение, т. е. заселить опустевшие заколоченные избы и привезти из Оршанского уезда свои семьи, скот, инвентарь. Вечером, того же дня, когда мы с Витей от усталости и волнения еле держались на ногах, на нашей тройке, вызванной телеграммой на станцию, подъехал Вячеслав.

Вячеслав приехал к нам погостить из Петербурга. После отъезда из Борисова и выхода в отставку, он, несмотря на свои способности и талантливость, никак не мог найти свою точку. Теперь уже родные принялись хлопотать устроить его в Саратове при землеустроительной комиссии, но пока у него не было ни крова, ни угла, а в кармане ни гроша. Он начал писать рассказы из военного быта, и гонорар за них уже был обеспечен в двух редакциях, но нужно было ими заняться, переписать. Витя, по доброте своей, еще в Петербурге звал его к нам переждать тяжелую полосу его жизни и в щавровском уединении заняться литературой. Он писал легко и талантливо. Но так как Вячеслав в ответ на это выказывал, с обычной откровенностью, свои чувства благодарности и готовность быть нам полезным, то уже на третий день приезда Витя что-то хмурился.

«Очень меня тяготит он, – писала и я своему вечному советнику Леле про него, – но не могу же я теперь его вышвырнуть, а между тем он уже вызывает у Вити приступы огорчения. Дай совет мне, как быть? Ведь он может быть нам даже полезен. Не стесняйся пессимизма, побольше его на такую неисправимую натуру, как моя». Совет Лели не сохранился, но он, вероятно, писал то, что я очень хорошо сама понимала: поручить Вече ведение дела в Щаврах было бы верхом неосторожности, ввиду его транжирства и легкомыслия, которые и довели его самого до такого печального состояния. Но удержаться на трудной позиции постоянной сдержки широкой и захватистой натуры Вечи было нелегко. «Поставь Вячеслава в рамки совета, – наставительно писал мне и Витя, – а то получится второй экземпляр Берновича». Но Вячеслав решил, что его обязанность не советы мне давать, а браво приняться за дело.

Как нарочно, тогда и Фомич надумал нас навестить, услышав в Минске о нашей разлуке с Берновичем, которого он продолжал считать виновником своей отставки в Щаврах. Он просил разрешения погостить у нас, отдохнуть от ремонта домов, поглощавшего его второе лето, подышать деревенским воздухом и «попить молочка». Витя, продолжавший питать к нему почти сыновнюю нежность, даже очень этому обрадовался, хотя я серьезно предупреждала его, что к нам на службу возвращать старика не надо. Все главное было сделано, а неминуемое соревнование между ним и Горошко вызовет опять вражду и сплетни, от которых потерпим только мы с Витей. Мало того, что Фомич был мелочен до последней степени, он был нестерпимый болтун, и, правду говоря, вовсе к нам не так расположен.

Не успел он познакомиться с Вячеславом, как у них завязалась самая тесная дружба. Днем они вместе катались или гуляли, вечером играли в шашки, курили целыми часами и шушукались с самым таинственным видом. Фомич представил наше положение в самом мрачном свете, что у нас петля на шее, что московский Земельный банк нас непременно утопит: мы никогда не сможем утвердить столь радующие нас купчие, потому что по закону банк никогда не переведет свой долг на чересполосицу в Гуте и Батурах, да и вообще на все эти мелкие клочки и полоски. Банк потребует погашения, одного погашения! А тогда нас ожидает полный крах, бунт крестьян-покупателей и скандал на всю губернию! Ведь Щавры давно и всем этим известны! Сколько лет Судомир-пройдоха, сумевший обмануть всех евреев в округе, не мог утвердить ни одной купчей! А мы так легкомысленно на это рассчитываем!

Да, мы прямо идем в пасть к банку, на свою гибель этой попыткой утверждать купчие. Все эти приятные перспективы и рассуждения Фомича доходили до меня через Вячеслава, который, обуреваемый родственными чувствами, пришел в ужас за нас и решительно заявил мне, что готов пожертвовать своим ожидаемым в Саратове местом, чтобы остаться у нас в Щаврах и спасать нас. Мы довольно шутливо отнеслись к такому заявлению, предложили ему остаться погостить, но спасать нас считали лишним.

Одиннадцатого июля, в день нашего семейного праздника в Губаревке, мы послали коллективную телеграмму дорогим нашим именинницам. В этот день обыкновенно приезжали поздравлять их все соседи из Вязовки, начиная с отца Сергия, приезжали и некоторые друзья из Саратова. Готовились пироги и прочие угощения, деточки в парадных платьях являлись к бабушке со своими стихами и рукоделиями. В этом же году, когда столько съехалось детей, они еще устроили представление в костюмах и с декламацией. «Прекрасно все говорили на трех языках, но Катенька, – писала Тетя, – превзошла всех, прочтя по-немецки “Erlkönig”[224] с необыкновенным чувством». Эта семилетняя крошка становилась общей любимицей, благодаря необыкновенно милому характеру. Зрителей было пятнадцать человек, за обедом тоже масса гостей. Бабушка была завалена подарками. «Одним словом, только благодарить Бога за ласки и внимание со всех сторон», – писала счастливая бабушка в своем длинном письме, но, полная ласки и к отсутствующей (в этом году), мне напоминалось обещание непременно приехать в Губаревку. Все лето рвалась я душой к ним и даже, когда я была счастлива с Витей в Щаврах, меня томил постоянный порыв ехать в Губаревку. Я первый раз в жизни отказывалась ехать на зов «моих»! Но не теряла надежды поехать еще в августе, хотя приезд Вячеслава не развязал мне руки, а скорее связал их. Зная характер Вячеслава, хотя и доброго малого, я опасалась его решительных действий, столкновений с Витей, преследование Горошко и пр.

Одиннадцатого же июля двухмесячный отпуск Вити кончался, и я проводила его к вечернему поезду, чтобы в дороге отвлечься от охватывавшей меня грусти. Разлука, опять разлука с ним – мой удел, и не я ли сама еще этому способствовала? Но если бы я поехала теперь с ним в Минск, все равно ему предстояло тотчас же ехать в командировку дней на десять в Новогрудок, ревизовать предводителя Зотова. Там произошла какая-то страшная драма. Разоренного Нейгардом, Зотова гнали (администрация). Его брат в порыве отчаяния убил свою мать, ранил его самого и застрелился. Это было что-то кошмарное.

Тихий, теплый вечер стоял над страной утренней прохлады, и сердце разрывалось на части под мерный топот нашей красивой тройки, и не радостно было возвращаться в опустевший без Вити дом! Вячеслав остался у нас на неопределенное время с намерением нам помочь и быть нам полезным. Он потребовал от Горошко полный отчет всего дела, а так как отчетность была образцовая (как достойный ученик Вити, Горошко этим отличился и в продовольственную кампанию), Вячеслав быстро познакомился с делом и теоретически не хуже нас знал, где, кто и что покупает. Но, уже вооружаемый Гринкевичем, он сразу невзлюбил скромного Горошко. Быть может, Фомичу рисовалась перспектива вместе с Вячеславом, бравым полковником с апломбом и самоуверенностью, спасать нас, а трусливый Горошко только являлся помехой. Во всяком случае, у Вячеслава, человека доброго и обходительного, явился такой тон с Горошко, что тот боязливо скрывался в своих апартаментах в садовой избе, если не был занят в поле или по хозяйству. Когда на другой день после отъезда Вити явилась партия крестьян покупать Высну, Вячеслав, поселившийся с Мишей в «аптечке», по своей инициативе приступил с Гринкевичем к переговорам о Высне, Горошко же был довольно решительно отослан к землемеру Ионки обмерявшему теперь центр. И меня Вячеслав старался убедить, что «тупой» Горошко ровно ничего в делах не понимает, только может повредить. Мне же близко не следует подходить к делам, так как я-то еще менее в них понимаю и должна всецело положиться на него, Вячеслава, ему передать командорскую палочку и слепо доверять ему. Мне совсем это не нравилось. Не слепое ли доверие, не сомнение ли в себе ввергло уже нас в щавровскую эпопею?

Осторожный Витя никогда бы не пропустил мимо ушей заявление Горбачева о семидесяти трех десятинах вместо ста семидесяти трех десятин! А разыскав спорные земли и захваты, сбил бы цену Щавров, а не вздул бы на десять тысяч. Теперь, более уверенная в себе и Вите, я признавала свою ошибку не в неумении ориентироваться в подобном деле, а в отказе от себя, своего глаза и разума, воли и самостоятельности и вдруг теперь повторять ту же ошибку? Да я ее во веки веков не прощу себе, но и не повторю ее! И позволить отстранить от ликвидации Горошко, этого честного, старательного и преданного Горошко! Вячеслав с обычной своей решимостью и бесцеремонностью думал выхватить у меня вожжи, но я потянула их обратно. Я разыскала Горошко в глубине леса (Ионке составлял план запроданного леса для лесоохранительного комитета) и пояснила ему, что раз он обещал нам помочь закончить распродажу Щавров, он не должен себя теперь отстранять от нее. Он сумел в одну неделю продать все фольварки, и впредь он должен вести это дело, никому его не уступая, а если Вячеслав Александрович и хочет нам помочь, так отстраняться от дела ему, Горошко, не следует, потому что ответственность за исход дела остается на нем одном. У Горошко показались слезы на глазах, он был совсем растроган и обещал впредь не уходить и не прятаться.

Когда мы вернулись в усадьбу, оказалось, что сделка с Высной, занявшая у Вячеслава все утро, в последнюю минуту, когда запродажная была уже составлена, неожиданно сорвалась. Что-то не поладили, поспорили и разошлись. Кажется, мы с Горошко были коварно этому рады. На Высну целились местные крестьяне, и бояться за нее не приходилось. Но я воспользовалась случаем разъяснить Вячеславу и Фомичу, что Витя поручил распродажу земли Горошко, и отстранять его нельзя от дела, в котором он уже показал свое умение. Также должны были они понять, что и я командорскую палочку никому не намерена уступить.

Фомич что-то сопел в свою длинную бороду, а Вячеслав махнул рукой, но так как многолетняя родственная дружба заставляла его все же придумывать способы спасти нас, то теперь он придумал на это новый способ. Все внимание было перенесено на выкупную землю. Хотя дело по выкупу было уже в производстве и отослано в Сенно, но выдача этой ссуды могла быть и не раньше двух-трех лет. И вот продать эту землю, оторвать от центра эту болячку, эти шестьсот десятин являлось гениальным способом нас спасти. Для этого стоило только продать ему эти шестьсот десятин. Правительственные ссуды с процентами за них ожидались шестнадцать тысяч. Он брался выхлопотать в московском Земельном банке перевод на них долга банка в шестнадцать тысяч. Банк будет вполне гарантирован правительственной ссудой, а для нас уменьшение долга московскому Земельному банку на шестнадцать тысяч, конечно, явится большим облегчением. Он же, хотя ничего на этом не выигрывает, но приобретает ценз и женится на купчихе[225]. Удивительно гениально: и банк получит ссуду, и мы спасены, и он с цензом и женой. Чего же лучше? Как можно колебаться? Ведь другого выхода нам нет. Иначе мы погибнем. Но я что-то не верила таким чудесам и просила дождаться Вити.

Витя приехал в первое воскресенье, семнадцатого июля. Он приехал с Урванцевым, веселый, довольный и радостно показывал своему приятелю чудный щавровский парк. Липовые аллеи парка напоминали Летний сад в миниатюре и теперь были удивительно красивы так же, как и круглый сквер посреди двора с постриженной живой изгородью. В саду уже спели фрукты и крупная садовая земляника. Мы могли хорошо угостить дорогого гостя. Нам ежедневно за бесценок приносили много дичи (белых куропаток), рыбы и раков размером с омаров.

Но ужин наш был омрачен тем, что Вячеслав счел возможным заговорить о своем гениальном способе спасения, с которым необходимо торопиться, пока до банка не дошел слух о недохвате земли. Вите было неприятно, что эти страхи за нас поднимались при Урванцеве. Он думал положить им конец, заявив, что по закону банковская ссуда не переводится на выкупных. Вячеслав стал оспаривать. Витя горячился и все кончилось сценой вроде летней: «Выбирай между нами: Вячеслав или я». Я успокаивала его, обещала осадить Вячеслава. «Это же второй Бернович, – жаловался он Урванцеву. – Она ему верит и слушает его!»

После отъезда Вити с Урванцевым Вячеслав собрался в Могилев. У него там было два дела: побывать у архиерея, переговорить с ним, не купит ли духовенство нашу усадьбу в Щаврах. Церковь от усадьбы отстояла в пятидесяти шагах, а дома причта были за версту в селе, за рекой, т. е. за лужей. Архиерей обещал подумать, но, конечно, дело было положено в дальний ящик. Вторым делом было скорее выяснить и оформить в лесохранительном комитете разрешение вырубить наш лесок, запроданный Борисовскому купцу. Нам говорили, что такого разрешения мы никогда не получим, но нам надо было знать это наверняка. Вячеслав пробыл в дороге три или четыре дня. В его отсутствие приезжал из Могилева Булацель, оценщик Крестьянского банка, осмотреть запроданные участки в Пуще. Объехав участки, Булацель нашел, что земля из-под чернолесья отличная, условия покупки для крестьян очень льготные, и поэтому есть надежда на вполне благоприятный ответ Крестьянского банка.

Рассматривая наше дело с аккуратно подобранными документами, Булацель выразил нам с Горошко свое восхищение. Такая неожиданная оценка наших трудов после критики Вячеслава и Фомича произвела на меня, по крайней мере, впечатление стакана вина замерзшему человеку. Я смела поднять голову, а Горошко тихонько, по секрету, уже мечтал приготовить и все купчие к 15 декабря, даже Выспу, добавлял он, по-видимому имея на то свои соображения.

Но, если радостно вздохнул и поверил в себя «тупой Горошко», то «лихой» Вячеслав вернулся из Могилева с совершенно победоносным видом. Лесной комитет постановил решительно запретить продажу этого леса: с продажей Пущи имение оставалось совсем без леса. Вячеслав толково и быстро оформил все дело, затем вызвал Борисовского купца. Последнему не хотелось расстаться с такой дешевкой. Он, кажется, ожидал, что паны сумеют добиться разрешения вопреки всяким законам. Поэтому он был удивлен и недоволен, получая свой задаток обратно с процентами, но без устойки, как было оговорено в условии. Это была ликвидация последнего наследия Берновича! Лесок наш был спасен.

В конце июля Вите удалось провести еще три дня в Щаврах. Вячеслав опять пытался его убеждать в спасении продажей выкупных. Ловкий и опытный в разных фокусах, он не мог примириться с решительным отказом Вити идти на какие-либо рискованные комбинации. Он назвал это трусостью, нерешительностью и бил нас по самолюбию, когда, расхаживая большими шагами перед крыльцом дома, вечером, в ожидании ужина, все возвращался к этому вопросу.

В столовой Миша с Аннушкой накрывали стол, а я сидела там же у открытого окна, слушая рассуждения Вечи и реплики Вити, шагавшего по песку у подъезда. Иногда и тот, и другой начинали горячиться.

– Спасать вас, спасать надо, – долетал до меня повышенный голос Вечи, – из петли вытащить надо.

– Слушай, Вячеслав, – перебила я его, подзывая к низкому окну, – ты никогда не придумаешь, как бы заполучить твою купчиху без этого ценза выкупной земли?

Вече смешался.

– Ну обсуди это хорошенько, а теперь идите скорее ужинать, а то все простынет.

За ужином разговор был направлен в другую сторону, вспоминался Петербург, родные, его «Записки разведчика», и Витя мог спокойно закончить вечер.

Теперь, когда лес был свободен, только теперь можно было думать о продаже центра, в котором было четыреста десятин. Хотелось удержать за собой десять-пятнадцать десятин под церковью и усадьбой да клочок леса с лугом за ней в придачу, всего не более пятидесяти десятин. Горошко дал знать ходокам, давно ожидавшим разрешение этого вопроса. Оршанцы, заселившие Гуту, непременно хотели перетащить своих родных на центр, Деринг имел покупателей в Витебске, Молосай в Борисове, Горбачев в Углах и пр.

Первого августа оршанцы явились целой толпой. Сначала Вячеслав и Горошко вели с ними переговоры с непременным условием выдела усадьбы. Оршанцы соглашались, но затем они вдруг стали требовать и усадьбу и давали пятьдесят четыре тысячи: двадцать тысяч наличными и тридцать четыре тысячи переводом долга московскому Земельному банку. Продать усадьбу! Это казалось мне невозможным. Я сидела у себя в комнате, не желая слышать этих разговоров. Вячеслав и Горошко ежеминутно забегали ко мне, уговаривая согласиться:

– Уступить усадьбу и совсем развязаться с Щаврами. Чего же лучше?

– Это спасение, иначе Вы погибнете, – убеждал Вячеслав.

Я не в силах была дать согласие. Ну просто жаль до слез.

– Дайте еще полчаса подумать, – просила я и вышла подышать воздухом на крыльцо за домом, где я надеялась, что меня не увидят гудевшие в конторе оршанцы. Но, как нарочно, прошел мимо меня оршанский коновод Парфеныч. Он подошел ко мне, вытирая пот с лица, после горячих дебатов в конторе, и, осклабившись, доложил:

– Хоша народ наш довольно капризный, но милостью Божией дело пошло совсем на лад. Задатки считают и готовят.

– А на что же усадьба? – спросила я. – На разорение?

– Знамо дело, на разорение, – отвечал он, – больно ограда хороша. Без привязи будем теперь пускать в сад.

– А домá? А домá на что вам?

– Новые избы из леса настроим, а дома все снесем и все распашем.

– А липы?

– Порубим, да поделим.

Я стиснула зубы:

– Пришлите мне Горошко.

Горошко прибежал со всех ног.

– Усадьбу не уступать! – сказала я ему твердо.

– Но без нее не берут центра, – лепетал Горошко, уже писавший запродажную, – столько болот, пустырей, цену дают хорошую.

– Не берут без усадьбы, так с Богом! Ушлите их!

Прибежал Вячеслав с перекошенным лицом:

– Отказываться от пятидесяти четырех тысяч? Да вы стоите на краю гибели! Вас спасают, и ты отказываешься!

Но я уперлась. Поздно вечером под проливным дождем, шлепая по лужам, кряхтя и ворча, с гулом покинули оршанцы наш двор. Имела ли я право так поступить? Конечно, нет! Поэтому в ответ на мое письмо в Губаревку об этом инциденте, я немедля получила сперва телеграмму от Тети и Лели, а затем, девятого августа, дополнительно и письмо Тети. «Дай Бог, чтобы ты нас послушалась и вернула бы оршанцев. Нельзя говорить “пусть будет что будет”. Имей силу духа скорее выручить деньги. Верь мне, что “немец” тем и силен, что он прежде всего исполнит арифметическую задачу».

Вот то-то и есть, «немцу» (это были какие-то разговоры о силе немцев, которых не помню теперь) легко было бы продать оршанцам усадьбу, а с русским сердцем так ли это было легко? В глубине его к тому же таилась надежда, что все же, быть может, что-либо еще и останется от наших личных средств, и тогда, если вместо оставшихся пяти-шести тысяч в банке, на грошовые проценты, у нас останется эта усадьба с садом и парком, этот приют навсегда, чудный уголок на земле, можно будет помириться и со своей потерей. От нас же зависело ее сделать доходной.

Настали тяжкие дни. Чудная погода сменилась дождями, лившими день и ночь. Холодные ветры дули без перерыва. Все время над парадным крыльцом жалобно гудела и звенела флюгарка. В столовой Веча глубокомысленно раскладывал пасьянс и невыносимо курил. Его приятель Фомич, давно уехавший, обещал скоро вернуться из Минска, но, вероятно, наблюдал, не текут ли его заново выкрашенные крыши. Горошко скрывался в садовом домике. Меня изводили: разлука с Витей, куда-то поехавшим на ревизию лошадьми за сто верст от железной дороги; опасения за утверждение купчих; за дальнейшую судьбу Вечи, который рисковал засесть у нас навсегда, но все же нельзя было его выслать без денег и куда? Его табачный дым, крепкий и не первого сорта, воркотня из-за выкупных, из-за нежелания его этим выручить, наводили тоску. Сверх того, Вячеслав, за неимением дела, совершенно невольно приводил ко двору целый сонм кляузников. С утра являлись они к нему «советоваться», все хлопали дверями, и мокрый забрызганный грязью народ толпился в конторе. Вячеслава, по-видимому, принимали за судью: он им импонировал своим мундиром полковника, своей военной выправкой и неподражаемым апломбом.

Оршанцы, заселившие Гуту, оказались прекляузным народом. Они немедля завели целую массу ссор и тяжб между собой и с ближайшими соседями, причем все убытки пытались взваливать на щавровскую экономию. Так, бывший арендатор Крупень стащил меру картофеля у новопоселенца Линчонка, и Линченок ежедневно являлся во двор «требовать правосудия», точно считая меня ответственной за убыток, причиненный ему на «стороне». Давно уж Горошко выдал ему из нашего картофеля меру верхом, а Линченок все еще ходил и ходил, требуя правосудия. Он успокоился только тогда, когда я велела его с треском выгнать со двора. После того он по привычке продолжал посещать нас, но о картофеле больше ни звука, и стал даже особенно приветлив, вероятно, боясь потерять право болтаться по нашему двору, заменявшему ему, по-видимому, клуб.

Быть может, дождливая погода, мешавшая уборке полей, способствовала кляузам: судебная тяжба, вызов свидетелей, перенесение дела в высшие инстанции и пр. наполняли их досуги. В жизни никогда не судившаяся ни с кем, я была ошеломлена. Я даже не представляла себе, что волостные правления или земские начальники могут всерьез разбирать подобные претензии. Теперь я поняла, почему наш волостной судья в Вязовке Андрей Федорович Кузнецов оштрафовал однажды бабу, поднявшую судебное дело за то, что ее назвали дурой. Я тогда возмущалась подобной несправедливостью, но он был прав: нужно было отваживать подобных кляузниц. Отбить у них охоту беспокоить судей таким вздором.

Подчас у меня мутилось в голове от разнообразия всяких требований ко мне, уже не говоря о том, что если отстали от нас куртажники с мнимыми претензиями, нам до сих пор вручались зимние счета: то за доставку шестидесяти телеграмм «по делу Судомира», то за доставку сорока семи пакетов Берновичу нарочными из Холопенич, Крупки, Бобра, Сенно! Еще более смущал меня портфель Горошко, набитый настоящими судебными делами: богатое наследие Судомира и Берновича. «При нас не должно быть судебных дел», – говорила я Горошко, поэтому процесс Аниськи, направленный лично против меня, так и угнетал меня. Я успокоилась только тогда, когда вызванный за меня в суд Горошко вернулся с предовольной физиономией. Расписка супруга Аниськи-конокрада, подтверждавшая фиктивность запродажной на Канарейкин хутор, заставила отказать ей в иске. Переносить дело в высшие инстанции она не решилась. Из вызванных ее свидетелей так приколотили ее же после суда, что она сочла нужнее подать в суд на своих свидетелей за побои и оскорбления. Повестка же, вызывавшая Берновича с ней на суд за оскорбления, конечно, нигде не могла его разыскать: из «Гарни» он выехал неизвестно куда. Дело было отложено.

Наконец шестого августа Витя опять приехал на два дня и привез с собой Фомича. Я рассказала ему все пережитое из-за продажи центра. Как всегда, Витя одобрил меня, хотя гораздо менее меня дорожил усадьбой. Тогда Вячеслав, который так и не нашел другого способа заполучить свою купчиху, которая не желала выходить замуж за никчемного человека, стал еще решительнее нажимать на продажу выкупных. Это взволновало Витю, но особенно раздражал его тон по поводу ожидающего нас краха. Об этом только и было разговора целых два дня. Вячеслав опять за шашками заключил союз с Фомичом. Они шушукались, качали головой, вздыхали и относились к нам с далеко не лестным сожалением.

Когда Витя уехал вечером с Фомичом в Минск, в вагоне ему сделалось дурно до потери сознания. К счастью, Фомич успел его поддержать и бережно довез до гостиницы. Там под руки ввели его на лестницу, уложили, послали за Урванцевым, который определил острую диспепсию. Меня немедля вызвали телеграммой. Я застала Витю больным еще в постели. Боже! Как мне его было жаль! Если бы я в тот вечер уступила центр, часть наших тревог была бы за плечами и Витя был бы спокоен и здоров. Были бы спокойны и Тетя, и Леля с Наташей! Но Витя говорил, что его вовсе не тревожит продажа центра, а только присутствие Вячеслава. Он видел в нем второго Берновича, требовавшего от нас доверия и послушания. Он все возвращался к счастливому времени в Щаврах, когда мы были одни и убедительно просил услать Вячеслава в Саратов.

– Выбирай между мной и Вячеславом, – слышалось опять его жалобная просьба.

– Ушлем, ушлем, – утешала я его, как больного ребенка.

Урванцев прописал недельный отдых, и Вите на службе дали недельный отпуск «в Москву, к докторам». Мы на другой же день выехали в Щавры, где Витя тотчас же и без Москвы поправился, как только я приступила к своей задаче выслать Вячеслава в Саратов. Операция эта все же была произведена с возможной мягкостью! Вячеслав был умен, и четырнадцатого августа, любезный и веселый, как всегда, он дружески простился с нами и совсем покинул нас: в Саратове его ожидал «литературный труд» и обещанное место в землеустроительной комиссии. Что ожидало бы его в Щаврах зимой, при продаже центра после того, что он убедился, что дело с центром не выгорит? И что Витя ни на какие рискованные комбинации и не пойдет. Остаться у нас членом семьи? При ревнивом характере Вити это бы не вышло. Уезжая, Веча обещал прилететь в Москву на мой зов, если он понадобится в московском Земельном банке.

Когда тройка наша, увозившая его на станцию, завернула за угол усадьбы и скрылась из глаз, я вспомнила сон, виденный мною еще прошлой осенью: мы с Витей в санках вдвоем переезжали замерзшую реку. До берега рукой подать, но на дороге полынья. Коренник, почуяв опасность, храпит и топчется на месте, потом поддает и резво вывозит нас на крутой бережок реки, и слышится чей-то голос: «Когда отстегнули обеих пристяжных, выехали с честью». Мы отпрягли Берновича, теперь Вячеслава. Не они ли обе эти пристяжные? А когда мы их отпрягли, мы выедем с честью? Странно, что, проводив Берновича, мы за неделю запродали все фольварки, до Гуты включительно, а с тех пор, со дня приезда Вячеслава, у нас за целый месяц не было ни одной сделки. С обратными лошадьми из Крупок нам привезли телеграмму, возвещавшую возвращение оршанцев. За ними послала я сама (!), терзаемая письмом Оленьки…

Глава 18. Август-сентябрь 1909. Месть

Терзавшее меня письмо Оленьки было вызвано тем, что в Губаревке в конце июля у дворовых детей неожиданно появилась скарлатина. Были приняты все меры изоляции, запрещалось домашней прислуге сообщаться с дворовыми, все это было трудно соблюдать, и риск, конечно, был большой. Когда же один из заболевших детей скончался, а двое еще заболело, Леля писал мне, что у него мутится в голове при мысли о возможной заразе детей. В ответ я умоляла и Лелю, и Наташу немедля приехать в Щавры.

Я послала им план дома с распределением комнат для них, обещала полный покой Наташе, а также полное отрешение от всех хозяйственных забот и расходов. Лето подходило к концу. Что стоило последние три-четыре недели закончить в Щаврах, вместо того, чтобы страдать и рисковать: уж не такой большой крюк; ведь все дорожные расходы вернутся с лихвой, так как они приедут к себе домой, все для них будет готово, убеждала я Наташу, и даже детей я соблазняла чудесными яблоками, грушами и белыми сливами, спевшими в саду. «Леле же совсем по дороге в Псков за диалектами», – добавляла я. Нам с Витей так этого хотелось! Конечно, ожидалась и бабушка с тетей Олей, которые затем останутся у нас опять зимовать. Но Наташа отказала. Оленька же в конфиденциальном письме предупреждала меня более на этом не настаивать и пр. Я послала Морозко нарочным вернуть оршанцев с согласием на уступку усадьбы.

Оршанцы вернулись в самое Успение, пятнадцатого августа, и Щавры были запроданы с усадьбой. Они поехали за своими задатками. После того я ходила три дня, точно разбитая, стыдно было в глаза смотреть, точно я совершила что-то непоправимо дурное и низкое, отдав на разорение эту чудесную усадьбу! Я сравнивала свой поступок с тем, как если бы я продала дорогую, ценную картину профану на базаре, который бы ее повесил у себя в лавке, не понимая ее художественной ценности.

Меня продолжали звать не только повидаться, но и по делу. Нужно было писать купчую на два участка в Новопольском лесу для Тети и покончить с липяговскими крестьянами, написав купчую с Нагорновым. Нагорнов, путем подкупа землемера, прирезал к своему хутору 5 десятин из земли, проданной обществу, и липяговские крестьяне бомбардировали меня просьбами не совершать с ним купчей, пока он не отрежет им эти пять десятин.

Уполномоченный Лучаев ездил в Губаревку, приезжал даже зимой к нам в Минск. Все лето переписка Лели со мной касалась исключительно этого злополучного вопроса. И что только не делал Леля, чтобы уладить его: я так просила помочь мне! Он посылал Гагурина в Липяги, Лучаева в Пензу к Кандыбе, вызывал землемера проверить хутор Нагорнова, словом, им были приняты все меры, но сладить с Нагорновым было трудно. Наконец Леля послал в Липяги Егора Садовникова, и тот оказался юристом и дипломатом первого сорта. Он заставил Нагорнова добровольно отрезать обществу лишние у него против запродажной 5 десятин и без разговоров назначил ему срок купчей в Пензе 15 сентября.

К 15 сентября я обязана была приехать, требовали в Губаревке, потеряв надежду видеть в августе. «И ты увезешь тогда с собой в Минск Тетю, – наставляла Оленька, сама намеренная до зимнего сезона съездить с Лидерт в Петербург недели на две – а то она все деньги бросит на школы. Не вздумай ей еще сюда проценты присылать. Новый учитель Новопольский настойчиво уговаривает Тетю открыть ремесленную школу». Сама отказываясь от всего, даже не лишнего, Оленька всегда ворчала на эти «школы» и порывы Тети к народному образованию главным образом потому, что учат «ces services»[226] не тому, чему следует, поясняла она, и получаются хулиганы.

Но и к пятнадцатому сентября я не могла быть в Пензе. Егор Садовников вторично поехал в Пензу, написал с Нагорновым купчую и, получив оставшиеся за ним три тысячи триста рублей, перевел их нам в Минск. Как была я ему благодарна, а также Леле за все его хлопоты!

Но мое дело в Щаврах, как заколдованное, не двигалось. Оршанцы давали пятьдесят четыре тысячи с усадьбой. Усадьба была им уступлена на их телячий выгон (!). Но вернувшись с задатками писать запродажную, они нашли, что в центре много болот, насчитали их до ста десятин и требовали сбросить со счетов, иначе уступить шесть тысяч пятьсот из покупной цены. На это мы не могли дать согласия. Даже Деринг и Кº находили, что нельзя уступать такому нахальству оршанцев и сулили других покупателей из Углов, Витебска, Борисова. Такая сделка лишила бы нас и усадьбы, и, вероятно, наших последних грошей. Как ни торопилась я теперь с продажей центра (раз усадьба наша была обречена), это было слишком! Конца, а не агонии хотелось скорее, но не такою ценой.

После того прошел месяц, и оршанцы, отгоняя других покупателей, все еще торговали центр! Раз шесть они являлись к нам целой тучей, отрывали от дела, обсуждая условия покупки, вынимали задатки, а к вечеру дело расклеивалось обыкновенно потому, что товарищи между собою ссорились, и, обещая подобрать другую компанию, уходили опять к себе в Оршанский уезд. Двенадцатого сентября был назначен предельный срок. Ходоки просили вызвать волость. Опять с утра туча беспокойного народа гудела в землемерном доме. Горошко терял время и терпение. Я невзлюбила оршанцев и к ним совсем не выходила. Волостные, в ожидании окончания дела, слонялись по двору или дремали в конторе. Но в обычный час, к вечеру, как лихорадка, покупатели опять дрогнули. Они шептались между собой, не хватало задатков или не умели их распределить между собой, но по обыкновению поссорились. Затем вновь подняли вопрос о болотах, об уступке шести тысяч. Все это так надоело, что я отослала волость, а оршанцева послала просить очистить двор. Больше уступки ни гроша! Привыкшие к обратному пути домой по ночам, оршанцы и в седьмой раз в ночь убрались к себе.

Ожидавшие в стороне от них, а может быть и портившие, Деринг, Молосай, Горбачев и другие просили разрешение теперь вызвать своих покупателей и спешно поскакали, кто куда. Когда же совсем стемнело, из села стали доноситься радостные крики и песни.

– Что это у них, праздник какой? – спросила я.

– Нет, это щавровцы на радостях перепились, – ответили мне, – они без панов жить не хотят и не умеют, а пускать в барскую усадьбу мужиков не согласны!

Меня это даже тронуло. Хотя я и знала, что они-то и мешают продаже, распуская слух, что в Щаврах имеется такая трава, от которой скот мрет.

Хотелось вернуться к первоначальному плану, продать центр без усадьбы, а усадьбу сберечь, но письмо Оленьки терзало меня, хотя сама она, узнав, что усадьба продана пятнадцатого августа, начинала ее жалеть: «Épaves своих-то некуда теперь будет пристроить!» Да и она все мечтала приезжать в Щавры хоть в сентябре, отдыхать до зимы после тяжелого лета.

Летом Тетя писала мне: «Оленька очень хорошо хозяйничает. Всего к столу в изобилии, сколько бы не приехало неожиданных гостей». Но зато и беготни по хозяйству, и усталости тоже было много. Вся провизия была покупная, за столом двадцать человек, разнообразные вкусы. Потому, когда Оленька написала мне «жары у нас нестерпимые, сорок градусов на солнце, уборка хлеба очень дорога и пр., так тошно, что я мирюсь, что ты в Щаврах, я рада за тебя», я почувствовала, насколько я незаслуженно счастливее моей бедной сестры, и как я должна заботиться о том, чтобы и ей облегчить жизнь. С ее кротким характером, всецело готовой отдать все другому, всего себя лишить, не жалея ног весь день хлопотать о других, она была бессильна бороться со слугами Авраама. Эти слуги Авраама подавали, например, Наташе снятое молоко, сняв пораньше утром себе все сливки, а Наташа, встав к полудню, получала одно снятое молоко и молчала, уверенная, что Оленька не дает ей сливок. И все лето пила снятое молоко, покоряясь Леле, который не позволял ей вмешиваться в хозяйство, а Оленька так и оставалась в неведении, что делают за ее спиной слуги Авраама и Лота.

Только в конце августа в Губаревке схлынули «постоянные» гости и остались одни случайные. Дня два погостила милая Лиза, два дня провел Бобровников[227]. Леля называл его «идеальным» попечителем округа, и приезд его доставил ему большое удовольствие. Он и Наташа весь день гуляли и беседовали с ним, и Бобровников отложил свой отъезд еще на день, послав телеграмму, что опаздывает. «Потому что не вполне огляделся еще», – говорил он, смеясь. Ему очень понравилось пение и голос Оленьки, да и нельзя было слушать ее равнодушно. Она так звала меня теперь, когда хронические жары сменились прохладой и в Губаревке стало свободнее дышать, уехали гости, уехали Винтер[228], вносившие много оживления и шума, но я все-таки не могла вырваться!

Теперь, когда я в душе порывом отчаяния простилась с Щаврами, медлить нельзя было. После последнего наезда оршанской орды я опять была между двух стульев. Это был канун Воздвиженья. Приехал Витя, и мы отстояли с ним всенощную с выносом креста с парадно освещенной люстрой, но в абсолютно пустой церкви. Странно, что даже старушки-богомолки не ходили ко всенощной. Теплым звездным вечером мы вернулись домой пить чай. Грустные известия привез Витя из Минска, хотя мы уже давно их ожидали. Шидловский, «опереточный губернатор», был смещен и подал в отставку. Его семейная жизнь была разбита, и бедная Татá с тремя детьми без всяких средств осталась в Киеве. Судьба Корветто тоже была плачевная. А давно ли, всего год тому назад все они были на верху земного счастья? Какое злорадство поднималось теперь в Минске, в «осином гнезде»!

Горошко прервал наши грустные размышления. Оршанцы с дороги прислали Цибулько, посулив ему 200 рублей, если он поправит дело. Они обещались вернуться к девятнадцатому сентября, выкинув взбунтовавших их беспокойных товарищей. Но уступка должна была быть и с нашей стороны: с шести тысяч съехать на полторы тысячи.

Мы согласились и поручили Горошко, наконец, покончить с ними. Сама же я уехала на несколько дней с Витей в Минск. Когда же я вернулась в запроданную усадьбу, то все обстояло по-прежнему! Покупатели приезжали, торговались, делались требуемые ими же уступки, и они исчезали. Портили действительно щавровцы, или не пришло время, не судьба была покончить с красивой, обреченной на разорение усадьбой? Так же как не судьба была нам выбраться из Минска! Что-то сильнее нас, вопреки нашей воле, удерживало нас в Минске и мешало продаже щавровской усадьбы.

На вопрос Лели, а как же с переменой службы, я отвечала: «Теперь мы в Сенно ни за что не поедем (Плец и продолжал там сидеть), раз усадьба наша запродана или запродается. Теперь больше мы никуда не рвемся из Минска. Такие пошли новые циркуляры насчет ревизии и аттестации предводителей, и все это возложено на губернское присутствие, что страшно даже идти в предводители, когда судьба Вити будет зависеть от Глинок и Щепотьевых». Витя говорит, что Щавры исцелили нас, и мы теперь совсем иначе ценим Минск. Но только я настаивала на том, чтобы все-таки в «Гарни» не зимовать, а разыскать такой длинненький домик с садом и двором, куда бы мы могли свезти все, что не хотелось задаром отдавать в усадьбе «буйным оршанцам». Торги устраивать à la Судомир было бы, конечно, не нашего ума дела. Будучи в Минске в двадцатых числах сентября, я поискала такой длинненький домик, но еще не нашла. Тогда я простилась с Витей надолго, он уезжал опять на десять дней!

Двадцать четвертого сентября, в день его отъезда, я получила от него телеграмму выслать лошадей в Крупку встречать Гринкевича. Я подумала, что старик, не сумевший ни купить, ни продать нам ни пяди земли, теперь наконец везет нам покупателя на центр. Но не тут-то было! С очень озабоченным лицом он приехал меня предупредить от имени Вити, который уже спешно выехал на ревизию, об опасности, которая грозит от Берновича. Некий С., маленький в Минске чиновник, пришел к Фомичу с просьбой передать нам через него содержание письма Берновича. Оно гласило, что, если мы через три дня не пришлем ему три с половиной тысячи рублей, он пошлет донос в банк о недохвате земли и двадцать восьмого сентября лично поедет в Москву «портить». Затем шли угрозы избить Витю, переколотить нас всех в Щаврах и в особенности изуродовать Горошко. Не трудно себе представить, в каких попыхах, но не без злорадства, прибежал наш толстяк к Вите, уже готовому выехать в командировку. Витя не мог не взволноваться, тем более что отложить поездку решительно было нельзя. Он заехал заявить об этом Соколову, полицмейстеру, и поручил Фомичу немедля ехать в Щавры. Старый болтун счел почему-то нужным перед отъездом забежать к Соколову и сообщить ему, что Витя уехал в Мозырь и поручает ему, Фомичу, ехать в Щавры предупредить меня об угрозе Берновича. У Соколова он встретил Берновича, который не мог скрыть своей радости, узнав о последствии своего письма и постарался окончательно напугать Фомича картиной грозящего нам после его доноса разорения. «До сих пор тетенька выручала, а теперь и тетенька по миру пойдет с рукой, – издевался он, сатанински усмехаясь, – ни одной сделки теперь банк уж не пропустит!»

В тот же день Соколов вызвал к себе Берновича и предупредил его, что в виду официального заявления Виктора Адамовича, он советует ему быть осторожнее. Бернович (рассказывали нам позже) пробовал было гордо отвечать и кричать даже о недоплаченных деньгах, о пользовании его трудом. Соколов слушал совершенно хладнокровно и, выслушав, с удивлением спросил: «Ах, так это Вы, значит, всучили Масальскому имение, в котором недосчитались четыреста десятин? Удивляюсь, что господин Масальский не привлек Вас к ответственности тогда же». После того Бернович, более не споря, быстро ретировался.

Когда Фомич прибыл в Щавры с перекошенным лицом и передал требование и угрозы Берновича, я только пожала плечами.

– Бернович ждет от вас ответа! – настаивал старик.

– Передайте этому негодяю мой ответ, пусть едет в ответ портить! По крайней мере, теперь ясно, как счастливы мы, что вовремя от него отделались!

После того, как ни старался старик меня убеждать, что положение наше после доноса в банк станет критическим, я совершенно спокойно отнеслась к этим опасениям. Уж очень низкой была месть Берновича! Не страх, а презрение вызывала она. Да наконец есть же на свете правда, можно же бороться с шантажом, обманом, насилием! Уступать угрозам из трусости? И я высмеивала Горошко, который весь взъерошился, узнав о грозящей ему расправе. А так как Фомич знал о его ревности и трусости, то он нарочно, с озабоченным видом, делал предположение, как Бернович с конокрадами, его друзьями и куртажниками может ночью налететь на усадьбу. Горошко немедля принял какие-то особенные меры, чтобы «изменница» не сбежала в случае ночного налета, хотя бедная женщина менее чем когда-либо собиралась бежать и была искренне возмущена своим рыцарем.

Ничего не добившись, двадцать восьмого сентября Фомич вернулся Минск в день предполагаемого отъезда Берновича в Москву, но застал его в постели больного, совершенно раскисшего с повязанной головой. Вероятно, он очень рассчитывал, что я одна, без Вити, до того испугаюсь, что пойду на всякие уступки и компромиссы. Видит Бог, с тех пор, что я начала надеяться на окончание ликвидации Щавров, я всегда говорила, что если нам очистится какой-нибудь лишок, мы перешлем его Берновичу целиком, а не в двадцать пять процентов. Но такая угроза «портить в банке» удивила меня. Я считала его Дон Кихотом, т. е. благородным человеком!

Мой определенный ответ до того поразил его, что Фомич слушал его, еле сдерживая смех: он и стонал, и плевался, и чертыхался. Потом перебирал новые способы мести: дуэль, убийство из-за угла, оскорбление на улице. «Хотя все жиды сбегутся спасать Масальского», – с горечью говорил он. Всего более его соблазняла расправа в Щаврах, где заодно и Горошко получит на орехи хороших плетей! «Когда же в Москву?» – наконец язвительно спросил Фомич, оглядывая его комично длинную фигуру с белым платочком на голове. Увы! Он был так болен: «Надо ожидать разрешение доктора».

Что вызвало эту теперь вспыхнувшую сатанинскую злобу? Очевидно, до него дошел слух о мнимо блестящем положении дел в Щаврах, о продаже центра за пятьдесят четыре тысячи. Каган специально приезжал нас поздравить в то утро двенадцатого сентября, когда эта сделка вечером расстроилась. Он видел вызванную волость и поехал тогда в Минск, не зная, что дело кончилось ничем, а Бернович, будучи в переписке с Лейбой, Каганом и К°, конечно, был об этом уведомлен: лавры счастливого парцеллятора Горошко не давали ему спать.

Так объясняю я теперь этот поступок Берновича, но Бог его ведает! На меня тогда все это произвело впечатление удара хлыста. Грозит нам тот, кто ведомо или неведомо (дело его совести) наградил нас этим недохватом! И мы будем бояться его доноса? Точно виноваты в этом мы! Судомир виноват, банк виноват, но виноват и он, когда требовал к себе полного доверия, и не сумевший прислушаться к общему мнению в Щаврах. У меня руки сжимались от досады, что я не могла немедля ехать сама в Москву и там заявить о фальшивой экспликации, самой нападать, а не дожидаться, когда нас станут конфузить, что мы-де скрываем от банка недохват, зная о нем еще с прошлой осени. Я ждала только Витю. Я страдала за него, представляя себе, что он переживает, в полной неизвестности, в далекой командировке. В двух его письмах с дороги, из Гомеля, он умолял не бояться и ничего не уступать: «Успокой же меня скорее! Верь мне, что, если бы он мог сделать нам зло в банке, то уж давно сделал бы». Я два раза телеграфировала в Мозырь, что все благополучно. Теперь мозырским предводителем, после Сорнева, был большой друг Вити Ф. Мореншильд. Я знала, что он протелеграфирует Вите, где бы он ни был в уезде, но выражение «все благополучно» нисколько не успокоило Витю, напротив, он еще подумал, что все благополучно потому, что я вошла с Берновичем в соглашение!

В Покров я была у обедни в нашей маленькой серенькой церкви. Народу набралось все-таки много. Шел дождь. Но к концу обедни вдруг поднялся снежный буран. Павел счел нужным даже приехать за мной в крытом фаэтоне, за пятьдесят шагов, ветер сбивал с ног. И в такой ужасный буран в бричке на почтовых прискакал Витя! Он все еще не верил, что я не уступила, а напротив, послала Берновича в Москву «портить».

Теперь надо было решить, как быть дальше? Прежде всего приходилось подумать о том, чтобы Бернович действительно не оскорбил Витю, встречаясь с ним один на один на лестнице «Гарни», где он устроил свою штаб-квартиру и открыл контору «по мелиорации», выдавая себя за инженера. Витя наконец согласился со мной, что раз мы не рвемся больше из Минска, гораздо лучше взять квартиру. До сих пор нас пугала дороговизна обзаведения хозяйством, но теперь оно уже было у нас в Щаврах, а перевозка каких-нибудь двухсот пудов в Минск нас не разорит. Последние соображения совсем убедили Витю. У нас оставалось немало друзей среди прошлогодних комиссионеров, и Витя обещал немедля поднять их на ноги, чтобы подыскать, если не «длинненький дом с садом», в моем вкусе, то квартиру со всеми удобствами в его вкусе, и непременно с двумя лишними комнатами для Тети с Оленькой, которые были бы совершенно свободны занимать их или запирать, уезжая в Петербург.

Оленька, умевшая всегда привязываться, теперь ужасно жалела «Гарни», который представлялся ей потерянным раем. К тому же она опасалась, что с квартирой мы еще глубже пустим корни в Минске. «Уж не говоря о том, как все это будет дорого, да неудобно». Поэтому сначала мы и колебались, но присутствие Берновича в «Гарни» после этой истории послужило толчком, и мы уже не колебались. В этот вечер, в Покров, после пережитых благодаря Берновичу волнений, вдвоем за ужином нам все-таки было так хорошо и уютно! С одним еще боялся согласиться Витя: хотела немедля ехать в Москву и заявить в московский банк о недохвате земли, чтобы взять быка за рога, он этого опасался.

Глава 19. Октябрь 1910. Страшно жить

Витя провел с нами несколько дней в Щаврах. Зима кончилась. Погода стояла чудесная, и дни эти казались особенно, если так можно выразиться, «продуктивными». Пришел наш полесовщик на Выспе, привел с собой товарищей из местных крестьян (всего их было десять человек), и после очень короткого разговора сговорились на одиннадцать тысяч за сто сорок пять десятин, на острове на озере Селяве. Они знали его вдоль и поперек, он был им нужен как пастбище и луга, а наличных требовалось с них менее девяти рублей за десятину. Словом, эта сорвавшаяся у Вячеслава сделка, стоившая ему столько труда, теперь, благодаря местным покупщикам, прошла у Горошко чуть ли не в полчаса. Затем мы были обрадованы тем, что наши враги пошли на мировую. Станкевич, судившийся двадцать семь лет из-за тридцати пяти десятин, написал в суд отказную и одновременно подписал запродажную на свой участок, присоединяясь к первому товариществу в Гуте.

Батурские староверы, три брата Поляковы, давно уже поговаривали о том, чтобы прекратить судиться и купить свои 60 десятин спорной земли, но их останавливало то, что третий брат, сидевший в тюрьме за порубку у нас в лесу, не мог подписать запродажной. Теперь он обещал скоро сбежать из тюрьмы, и братья, решив покончить с нами миром, приехали звать нас с Витей к себе в Батуры на угощение в знак примирения. Мы от этого не отказались и были удивлены, какими почтенными и симпатичными были эти братья, старики Поляковы, в седых кудрях и с благообразной степенной наружностью: Бернович всегда пугал нас их грубостью и злобой, но это, вероятно, зависело от того, что они не хотели иметь дело с разбойником Парамоном. «Давно бы столковались мы по-хорошему, кабы не панич», – говорили они. Но виноват был не панич, а то, что до сих пор они сами не думали о мировой. Мы им давно предлагали продать с уступкой против цены в Батурах (сто двадцать-сто тридцать рублей), мы им уступали землю по сто рублей, все же и нам было лучше получить за этот участок шесть тысяч, чем продолжать процесс, который так же мог продлиться тридцать лет. Теперь, когда таким образом все остатки были прибраны, оставались только выкупные и центр (девятьсот шестьдесят пять десятин).

Витя уехал в Минск совершенно успокоенный. Накануне его отъезда мы распорядились уложить в большую корзину лучших груш и яблок, еще в сентябре снятых с деревьев, а также меду в банках, и отослали все в Академию деткам. «Кстати, вспрыснуть выборы Лели немцами», – писала я Наташе по поводу того, что осенью, двенадцатого октября нового стиля, его выбрали почетным членом Берлинского университета, доктором философского факультета, одновременно с Великим Князем Николаем Михайловичем. Из Берлина ему был прислан очень торжественный диплом на латинском языке.

Еще и летом, второго июля, Хельсингфоргский университет выбрал его своим почетным членом. Доставляло ли все это Леле удовольствие, не ведаю. Он даже не писал об этом и позже не вспоминал, хотя, вероятно, да – иначе к чему же и награждать людей такими дипломами? Но в чем я не сомневаюсь, это то, что щавровский мед и яблоки доставили ему большое удовольствие. Об этом писалось мне определенно и неоднократно. Вообще последние письма Лели из Петербурга были спокойнее обыкновенных, ему удавалось работать. «Очень и очень занят, – писал он, – положительно не располагаю и получасом свободного времени».

«Читаю в Университете новый курс, касающийся древнейших судеб русского племени. Он и поглощает у меня много времени. Вожусь с географическими картами и читаю много преинтересных сочинений. […] Я напал на одно предположение, которое в совершенно новом свете рисует всю древнюю историю славян. А именно: их ближайшими соседями, жившими в бассейне Вислы, были кельты. Меня страшно захватила эта гипотеза, и я стараюсь прочесть возможно больше книг, нужных для всестороннего освещения вопроса. Вчера весь вечер рассказывал об этом Коршу. Может, не выдержу и напишу в скором времени об этом статью. Бассейн Припяти и Минская губерния представляются мне теперь исконными жилищами финнов».[229]

Положим, я-то нисколько не обрадовалась этой гипотезе, хотя и советовала ему поручить Снитко разыскать подтверждение в названиях рек и селений Минской губернии, но я-то не пылала к вопросу о разыскании прародины финнов или мордвы! (Кстати, Вячеслав, с которым я была в самой горячей переписке, просил передать Леле, что в саратовской архивной комиссии имеется рукописный словарь мордовских слов еще сороковых годов.) Бассейн Припяти со своими славянскими преданиями и легендами попадьи, Минская губерния, как колыбель славянства – все это было чудесно. Но Минская губерния – прародина финнов – это даже огорчало меня.[230] «В последнее время, – писал он немного позже, – я чувствую себя хорошо. Сильно занят и в особенности историей славянской прародины[231]. Чувствую, что надо написать статью, а пока довольствуюсь тем, что сообщаю об этих вопросах на лекциях».[232]

После отъезда Вити из Щавров, приведя дом в порядок и многое уже уложив к переезду на зиму, я поехала в Минск. Витя, конечно с помощью своих посредников, уже нашел хорошенькую квартирку в пять комнат, за пятьсот пятьдесят рублей в год. Квартирный вопрос в Минске вообще стоял очень остро, и эта квартира передавалась случайно, недалеко от «Гарни», в центре города по Серпуховской улице. Требовался ремонт, проведение электричества и пр. рублей на триста. Приготовить ее обещали к первому ноября. Я не опасалась более за Витю. Бернович со своей конторой по мелиорации переселился в Вильну. «Да не в Москву ли?» – со вздохом соображал Фомич: ведь бывший приятель Берновича Корвин-Милевский приезжал предупредить Витю, что Бернович только временно притаился, но что-то замышляет новое».

Но страх для меня всегда был самым непереносным чувством! Захватив несколько готовых планов для банка, я уговорила Витю отпустить меня в Москву, вызвала Вячеслава на помощь и одиннадцатого октября он встречал меня уже на Смоленском вокзале в Москве.

Вызванный телеграммой Вячеслав прилетел из Саратова «спасать» и, провожая меня на Арбат к тете Любе, у которой я по обыкновению остановилась, уже в дороге опять поднял вопрос о выкупных. Он лично был знаком с директором Поляковым, у него в Московском банке имеются связи и друзья. «Ну хорошо, попытайся, – согласилась я, – если банк переведет на Волковыски шестнадцать тысяч, немедленно напишем тебе купчую, а вот переведут ли тебе и одну даже тысячу, очень сомневаюсь, но убедись сам».

После того, поговорив с моей бедной тетей Любой, продолжавшей в Москве свою затворническую жизнь, я поехала разыскать мою Тетушку, которая в этот день должна была приехать из Губаревки по дороге в Минск и остановиться у Софии Григорьевны[233] (поезд пришел в двенадцать часов, и в банк ехать было поздно). Поэтому весь этот день и вечер я провела с Тетушкой, конечно, бесконечно радуясь этому свиданию с ней.

На другое утро мы с Вячеславом встретились в банке. Он уже пустил в ход все свои «возможности». По обыкновению, он был весел и доволен. В Саратове ему повезло. Его статьи принимались местными газетами очень охотно и хорошо оплачивались, а его статьи «о разведчиках» и военные воспоминания обратили на него внимание читателей. К тому же ему скоро предстояло ехать в Рудню, на штатное место землеустроительной комиссии. Для полного благополучия недоставало только ценза и купчихи!

Со своей стороны, я отправилась в оценочную комиссию с просьбой разрешить перевод долга на небольшое урочище Борок в сорок три десятины, закупленное щавровцами. Кстати, показала и готовый план Гуты на четыреста десятин в полосках, раскрашенных во все цвета радуги с пропусками для старообрядческих полос. Думается, что подобного плана в банках никогда и не видывали. Цветков, председатель оценочной комиссии, увидя эту отчаянную чересполосицу, довольно свирепо заметил, что по уставу банка ссуда на чересполосицу не переводится, так же, как и на подобные урочища, как Борок: «кусочков не любят». За Гуту же определенно потребуется двадцать тысяч погашения.

«Начинается», – подумала я, содрогаясь и, свернув свои планы, поехала за советом к другу Лели, известному присяжному поверенному Н. Д. Кузнецову. Он был уже давно в курсе наших дел, прошлой весной о недохвате с ним говорил и Леля, и Бернович. Теперь я сообщила ему ужас моего положения: все запродано. Купчие назначены на пятнадцатое декабря, но так как имение состоит из кусочков и чересполосицы, то перевода ссуды не может быть, а денег на погашение негде нам, конечно, взять. С досадой я хочу заявить банку о фальшивой экспликации, о недохвате трехсот пятидесяти десятин.

Николай Дмитриевич решительно восстал против намерения заявить банку о недохвате. Он находил, что нужно наказать банк, не доплатить ему, а главное, молчать, молчать, прежде всего, и молча переводить ссуды на покупателей до тех пор, пока хватит земли, а тогда предоставить банку разыскать недостающее. Все это было хорошо в теории, но я же слышала своими ушами требования погасить двадцать тысяч за Гуту. Где же взять денег на погашение? Значит, все были правы и без угроз Берновича, что все заготовленные купчие, за которые мы уже получили задатки, не будут утверждены! На это Кузнецов не мог дать ответа, он только слышать не хотел о заявлении банку про недохват. «Это наивное отношение к банку было бы ниже всякой критики, – говорил он, – банк должен понять свою вину, допустив такую ошибку в экспликации своего плана. Он должен вам сделать скидку не менее пятнадцати тысяч». Вероятно, Кузнецов был прав. Выцарапать у банка эти пятнадцать тысяч во избежание суда и огласки для банка, быть может, было бы и возможно, но он не рассчитывал на мой несчастный нетерпеливый характер. Пока суд да дело, как ответим мы нашим покупателям пятнадцатого декабря? Да, пятнадцать тысяч нас не выручат. Надо восемьдесят тысяч. Кузнецов разводил руками.

Через день я вновь была в Московском банке. Вячеслав ликовал. Волковыский участок был в сплошном куске, без чересполосицы, и банк без затруднения переводил на четыреста девяносто девять десятин требуемые шестнадцать тысяч. Вячеслав с победоносным видом прибежал с резолюцией банка в зал. Я не верила глазам. «Видишь, видишь!» – говорил он. Мы стали вместе перечитывать бумагу и замерли: в приписке внизу стояло: «если там нет чиншевиков». Это в Волковыском-то?!

Этим было все сказано. Не утверждал ли то же Витя? «Убедился? – сердито заметила я. – А сколько споров и ссор было из-за этого в Щаврах! Сколько крови ты испортил Вите!» Вячеслав так и присел. Но кровь мне бросилась в голову, требовалось сорвать досаду. Не слушая просьб и убеждений Вечи, я прошла в кабинет князя Щербатова, члена правления, и без предисловий, но очень сдержанно, заявила ему, что в плане банка, по которому мы купили Щавры, фальшивая экспликация, и у нас не хватает триста пятьдесят десятин. Это нисколько, по-видимому, не поразило князя Щербатова. Он очень спокойно на это ответил, что в банке считаются только со свидетельством старшего нотариуса. А могилевский старший нотариус заверил наличность того количества земли, которое указано на плане.

– Да, но это только на бумаге, а земли-то нет.

– Мы не имеем права не верить свидетельству старшего нотариуса, – довольно сухо возразил Щербатов.

Я поняла, что настаивать не к чему, добиться таким образом я ничего не добьюсь и вернулась в зал, где Вячеслав встретил меня с выражением ужаса, но мне было все равно! По крайней мере теперь мы не будем бояться доносов Берновича. Я поняла, что он должен был знать, что и без его доноса нас ожидала парцелляция a la Судомир, т. е. без купчих. Счастье его, что он вовремя убрался, а вот мы теперь сели. Но я не унялась, и тут же, в банке, еще написала официальное заявление в Московский банк о недохвате земли, кратко, но поставив все точки над i. После этого, вечером, мы с Тетей вместе выехали в Щавры, а Вячеслав вернулся в Саратов. Мы оба возвращались ни с чем. Я только объявила банку, что не хватает земли! С не меньшим успехом можно было написать это из Минска. Да Веча убедился, что не капризы Вити мешали не соглашаться продавать ему выкупных, но все же банк до сих пор представлялся мне каким-то отвлеченным пугалом. Теперь я увидела, что и там есть люди: корректный, сдержанный князь Щербатов, свирепый Цветков и многие другие. Я возвращалась домой только чтобы обдумать с Витей, как быть дальше и дождаться окончания всех планов на запроданные участки[234]. Ведь можно же будет сговориться, столковаться. Мы их не ищем обмануть, но и они должны нам помочь выйти из такого затруднения. Они не должны нас топить! Обмануты мы, да, но и их обманули.

Казалось, я рассуждала здраво, но, когда поезд полетел темной дождливой ночью в Смоленск, меня охватил страх и отчаяние. «Что я сделала, что я сделала?! – повторяла я себе в эту долгую ночь в вагоне. – На каком основании предостерегал меня Кузнецов, и так пугали нас все в Минске! Зачем я сказала?» Но удар хлыста Берновича все еще поднимал во мне кровь в голове: спокойно дожидаться, когда банк нас же уличит в недохвате и в попытке обмануть его, было выше моих сил. Достаточно насмешек и оскорблений! Достаточно мы уступали, прощали, извиняли, мирились даже с потерей всего нашего личного состояния, считая это заслуженной карой за доверие и легкомыслие! Да, я виновата! Но лучше я погибну, чем еще дам право этим негодяям издеваться над нами, пугать нас, грозить.

Надо утроить свою энергию, не спать, не знать отдыха, работать на все фронты. Бедная Тетушка, дремавшая внизу на диване купе, так великодушно доверила нам свои деньги. Неужели мы ее разорим? Никогда! И допускать такой мысли нельзя! Мы не допустим ее, на старость лет, и Оленьку до нужды! Теперь или никогда мы должны вырваться из этой западни! Мы уедем работать в Сибирь, я поступлю на службу на железную дорогу, Витя возьмет место по коммерции[235], но мы не допустим их до нужды, мы все, все им вернем. Подумаешь, весь этот ужас, эта разбитая жизнь. Разбитая карьера Вити, все это вызвано одной беседой у хижины на берегу озера Миадзоль! Как страшно жить, как надо обдумывать каждый шаг, каждое свое решение.

Под вечер семнадцатого октября мы с Тетушкой с московским поездом были на станции Крупки. Павел встретил нас в фаэтоне, а Марцель с подводой под багаж. Погода стояла чудесная. Я радовалась, что Тетушка опять увидит красивую, все еще не проданную усадьбу в Щаврах. Оршанцы приходили еще в одиннадцатый раз! Их появление у нас во дворе с задатками или без оных никого теперь более не тревожило. Это было какое-то очередное, чуть ли не космическое явление. Но я рада была окружить дорогую мою Тетушку лаской и вниманием. Ей заказывались ее люби мые кушанья; мадам Горошко специально для нее варила желе из яблок и варенье из белых слив.

Но наше пребывание в Щаврах было отравлено, омрачено! Дорогой у нетрезвого Марцеля стащили чемодан, в котором я везла обратно из Москвы планы и документы: этот удар ошеломил меня. Что за неудача! Как могла я доверить этот чемодан Марцелю? Хотя он тридцать лет служил в Щаврах и считался вернейшим человеком, но он бывал нетрезв. Прискакал Витя, чемодан искали везде. Была поднята на ноги вся полиция. Была обещана награда, везде развешаны объявления, но это не помогло делу, а напротив: парни, стащившие чемодан у Марцеля, в дороге подкреплявшего свои силы в харчевне, не найдя в нем ничего для них интересного, были уже готовы подбросить его нам, тихонько, через полесовщика, но после такого шума сочли гораздо безопаснее сжечь его на костре, в великокняжеском лесу. Так, гораздо позже, сообщил нам Мещеринов, у которого в лесах была своя полиция, не чета нашим урядникам.

Пришлось немедля посылать за землемером, чтобы по черновикам восстановить планы, стоившие нам не одну сотню рублей.

Витя, пользуясь праздниками Казанской, смог провести с нами несколько дней. Он был страшно рад видеть Тетю опять у нас в Щаврах, рад, что Тетя с Оленькой опять зимуют с нами; в готовящейся квартире их ожидают все удобства; да и все минские друзья уже спрашивают о них. Одна Урванцева не вернулась из Швейцарии, куда уехала с дочерью с самого лета.

О Берновиче не было никакого слуха. «Должно утек», – с улыбкой говорил Горошко. И нам было бы хорошо в Щаврах в эти ясные, теплые дни поздней осени с низко садившимся за лесом солнцем и длинными темными, уже свежими вечерами. Под большой висячей лампой в столовой мы с Тетушкой занимались рукоделием, а Витя перебегал от нас в контору и обратно. В конторе Горошко писал подробные отчеты или разбирал с Витей папки с делами – целое министерство, а землемер раскрашивал новые планы.

Да, было бы хорошо, даже несмотря на Московский банк, или может быть потому, что я беспричинно перестала его бояться и теперь, ничтоже сумняшеся, собиралась через месяц вновь ехать в Москву справиться, как принято мое заявление. Не будь только этой жестокой, непредвиденной потери планов! Откликнулся тогда на мое горе Леля: «Сейчас узнал о постигшей тебя неприятности! Не нахожу слов, чтобы описать, как это меня огорчило. Жду не дождусь, когда ты вздохнешь облегченно. Радуюсь тому, что Тетя с тобой. Своим бодрым духом она всегда может поддержать. Мне даже совестно за тот покой и тот досуг, которым я пользуюсь, когда вспомню о твоих бесконечных мытарствах».[236]

Ему было совестно! Милый Леля, а у самого сердце скребло: маленькая Сонечка его заболела. Прав он был только в том, что присутствие Тети меня поддержит. Зато Оленька, как фурия, налетела на меня в своем письме из Петербурга: «До сих пор ты считалась счастливой, а теперь такие неудачи, одна за другой! Разве ты не понимаешь, что Николай Чудотворец на тебя сердится, что это наказание за неисполнение духовных обетов. Разве ты забыла, что летом мне сказала это во сне?»

Такой неисполненный обет действительно был за мной, он был дан еще давно, в Вене: съездить к мощам Николая Чудотворца в Бари (Барград). А я не исполнила его, хотя была близко, в Венеции. Оленька действительно еще летом писала мне о своем сне, напоминая о данном обете, который я медлила исполнить. А это очень нехорошо. Лучше никогда не давать обетов, – учила она меня, – можешь верить, можешь нет, но я теперь убеждена, что невероятная неудача ваша исключительно дело рук Николая Чудотворца. В подкрепление этих слов была ссылка еще на ряд снов, и затем Оленька заключала: «И не будет ровно никакого успеха, ни Вите перемены места, пока ты не выполнишь своего обета, как бы трудно не было. Свои проценты я целиком отдаю тебе на это путешествие в Бари. И Саша Хардина просит тебе сказать, что если дело за деньгами, она предлагает взять их у нее на самое неопределенное время, на годы, с выплатой частями. Но я поеду с тобой. Никакие жертвы не должны остановить тебя. Это мое твердое и неизменное решение».

Тетя и даже Витя решили, что, быть может, Оленька и права: надо ее послушать и при первой возможности исполнить этот обет. «Очень нужно Николаю Чудотворцу, чтобы я ехала в Бари!» – поваркивала я в ответ. «Нам не дано знать, что ему нужно и что не нужно, но факт тот, что на ветер давать обеты нельзя, а раз ты дала, то и держись его крепко. Ты, например, воображаешь, что у Марцеля украли чемодан, потому что он был пьян, а я знаю, что это было только лишнее тебе напоминание с того света, un souffle de l’autre monde, уверяю тебя, а теперь я возьмусь за тебя серьезно».

Пока что и я серьезно взялась теперь за свое решение работой спасти состояние: Тетя и Оленька прежде всего! За Лелю я была вполне спокойна. Летние закладные, предназначенные ему уже с осени, были в производстве Крестьянского банка, и весной ожидалась выдача семнадцати тысяч на руки. Но о нас всех надо было думу думать и работать. Теперь почитывать книжки, бренчать на рояле являлось для меня недопустимым. Даже генеалогия и археология моя были заперты на ключ. «Прежде исполни свой долг, а потом пиши родословную Слуцких князей», – строго увещевала я себя. Но что же было делать сейчас в Щаврах? Дел было много! Витя раньше нас выехал в Минск готовить квартиру, а мое дело было готовиться к возможной разлуке с Щаврами. Пересмотрев все описи щавровского инвентаря, я наметила, что в случае продажи усадьбы отослать в Губаревку: экипажи, упряжь, орудья пр. из инвентаря. Особенно радовало Тетю отсылка в Губаревку больших дрог-линейки, чтобы возить деточек в Вязовку к обедне (старые дроги сгорели в 1906 году в пожаре каретника). Затем отделила кое-что получше из мебели для Минска, ореховую спальню, шкапчик красного дерева и прочее, также из посуды. Уложила и привезенные из Минска вещи, и деревенские запасы (губаревская коробочка все еще сидела во мне), и второго ноября двинула 14 подвод на станцию Крупки. С нами поехал Миша, умолявший взять его с собой, и Антося Хаецкая. Это была одна из местных покупщиц в Гуте. Она купила дочке своей хату и землю и пришла к нам просить взять ее в кухарки, чтобы заработать ее верхи 200 рублей. Она оказалась отличной кухаркой и хозяйкой. Мария осталась в Щаврах в семье Горошко на случай приездов, а моя Аннушка вышла замуж в Щавры.

Третьего ноября и мы с Тетей переехали в Минск, на Серпуховскую, и занялись устройством квартиры.

Глава 20. Ноябрь 1910. Московский земельный банк

Квартира на Серпуховской в пять комнат с ванной и людской была прекрасная, а так как мы решили дополнить недостающее в обстановке, прикупив из денег, присланных Егором в счет не полученных мною трех тысяч трехсот рублей липяговских, Витя был в полном блаженстве. Мы с ним купили кожаную столовую с красивым стильным буфетом, кабинет Вити, служивший нам приемной. Развешенная галерея предков украсила все стены. Тетина спальня была точно бонбоньерка, а к Оленьке было поставлено «ея собственное пьянино». Она была этим очень довольна и украсила наш буфет дюжиной десертных тарелок, которые она летом рисовала под наблюдением Лидерт и возила в Петербург обжигать. Тетя писала Леле, что счастлива, видя, как мы с Витей довольны, устроив себе, наконец, это гнездышко. Теперь, если нам лично и не хватит нескольких тысяч в Щаврах, все же у нас было большое утешение устроиться, наконец, в своей квартире. Исподволь за эти почти пять лет мы все-таки собирали себе дом: картины, портреты, фотографии, небольшую библиотеку, ковры, домашний инвентарь, постельное и столовое белье. А теперь, когда мы все это могли вынуть из сундуков, за эти минуты отдыха и счастья можно было и забыть прошлое, но забыть ненадолго, поскольку впереди еще ожидала борьба: на площадке не приходилось застаиваться, крутая лестница еще была впереди. Мы были счастливы не только за себя, но и за своих. Мы могли теперь, благодаря заботливой Антосе, угощать Тетушку и Оленьку по вкусу, по их выбору, и Оленька находила даже удовольствие вести самой наше маленькое хозяйство, что не мешало ей усердно заниматься и музыкой, и рисованием по фарфору. Прелести «Гарни» были ею забыты, а минские друзья все также заходили к нам на огонек или пообедать, и одна только Надежда Николаевна Урванцева не могла еще нам простить измену «Гарни».

Мы в особенности были довольны, что не пустили Тетю в Петербург, потому что ее сердце становилось все слабее, утверждал Урванцев, а между тем в Петербурге ее ожидало большое горе, легче перенесенное издали. Четырнадцатого ноября скончался наконец маленький страдалец Сашенька. Тетя не была бы поддержкой в горе родителей. Она не могла его равнодушно видеть без слез и продолжала считать его жертвой докторов, погубивших его. Леле с Наташей это всегда рвало душу. Зато Ольга Владимировна была на высоте принятого долга, выше всякой похвалы, также и преданная до конца Елена Мартыновна. Отрока (ему было уже двенадцать лет) похоронили в Лавре.

Но как ни хотелось подольше постоять на площадке, а время шло. Землемер Шаковский привез теперь общий план всего имения с верной экспликацией и по шесть экземпляров на каждое урочище для банка. Если бы Витя поехал сам, я бы еще могла надеяться на успех, поскольку ему удивительно везло во всех его ходатайствах, у него была недостающая мне смелость, решимость и способность убеждать, а я со своим скромным видом… Но я вспоминала свои намерения не отдыхать, бороться, утроить энергию. И так как Вите нельзя было отлучиться (ему теперь была поручена ревизия продовольственного отдела в городской управе и за спиной его стоял новый вице-губернатор Мехаков-Каютов, горячий защитник этого последнего учреждения), мне пришлось ехать одной!

Я была рада, что как раз в это время, проездом в Петербург, приехала к нам Мари Козен с намерением погостить несколько дней. Оленька всегда рада была ее видеть, она по-прежнему обожала ее. Теперь Мари ехала, вызванная дядюшкой. В длинных ее разговорах с Оленькой она сообщила, что дядя Федор Федорович оставил духовную, в которой свое большое состояние делил поровну между четырьмя своими племянницами. Но эта духовная в руках Александра Федоровича. Так как, по его словам, он оставлял свое, тоже немалое состояние, одной Мари, то она уверяла Оленьку, что сочтет своим долгом поделиться с нами «по справедливости», когда получит ожидаемое от Александра Федоровича наследство. Но пока, в ожидании этих призрачных наследств, надо было спешить сохранить свое собственное и до изнеможения хлопотать о том, чтобы Тете с Оленькой вернуть их деньги. Они никогда не выражали ни малейшего опасения, тем более упрека по этому поводу, и это полное доверие трогало нас до глубины души.

Горошко, доставив нам все планы, приложил и мотивированное прошение к каждому участку. Не хватало только выкупных и центра, так и замерзшего, вероятно, до весны, думалось нам. Остальное, все до последней полосы, было запродано, даже какие-то полоски в полдесятины и немногим более при деревнях Лужи и Лошанцы за семь верст от имения. Все это было нанесено на планчики в шести экземплярах и сопровождалось обстоятельным прошением.

Таким образом, теперь было ясно, что всего нами было куплено в Щаврах две тысячи сто семьдесят пять десятин. Из них в центре и в Волковыске оставалось еще девятьсот шестьдесят пять десятин; двести девяносто пять десятин в Пуще и щавровские чересполосицы, запроданные Берновичем, были уже окончательно отрезаны от имения, а теперь требовалось получить разрешение продать с переводом ссуды банка восемьсот семьдесят четыре десятины на сумму в девяносто две тысячи четыреста семь рублей. Уступка по спорным землям, понятно, отразилась на общей покупной сумме.

Многие участки, особенно с лесом, стоили сто тридцать рублей и дороже, но важно было все продать до десятого января, чтобы больше не платить более процентов и повинностей за них и развязаться с ними навсегда. На успех нечего было надеяться, но разрешение на продажу было все-таки необходимо получить с указанием, какое же погашение потребуется на каждый участок, и тогда, исподволь, деньгами из центра приступать к погашению, что, конечно, занимает много времени.

Витя волновался при одном виде планов Гуты и Батур в разноцветных полосках с заплатами староверческих наделов. Провожая меня, он упрашивал Браудо, представителя Московского банка в Минске, помочь мне: Браудо ехал в Москву на торги, назначенные в банке двадцатого ноября.

В Москве я опять остановилась у тети Любы. Она, бедная, продолжала свою однообразную жизнь, точно птичка в клетке. При ней была ее преданная няня и Давыдовская. Кузины и племянницы, теперь зимой вернувшись в город, чаще навещали ее, не забывали, но эта жизнь в изгнании такой деятельной хозяйки в Солнцеве, после иллюминации в 1905 году, была ужасно грустная! Принудительный досуг у нее был занят купанием и просушкой почтовых марок, складываемых пачками в картонные амбары. Тетя Люба всю жизнь была коллекционером! Я закончила вечер с ней дома, перебирая, по обыкновению, всю родню, и, хотя она уверяла, что ничего не помнит, но это была живая хроника.

На другое утро я поехала в банк и с храбростью отчаяния подала свои прошения и планы в оценочную комиссию. Цветков, гроза банка, увидя несчастную Гуту, раскрашенную полосами во все цвета радуги, с удивлением протер глаза и уже совершенно свирепо повторил, что на чересполосицу по уставу банк не переводит долга, и о ссуде на Гуту и Батуры нечего и думать! Я не унялась и невинным тоном спросила:

– Почему? Из-за недохвата земли?

– Как? Какой недохват?

– Да ведь в Щаврах не хватает триста пятьдесят десятин против вашего плана. Разве вы еще не знаете, что ваш план снабжен фальшивой экспликацией?

Цветков обомлел. Он первый раз слышал о недохвате, а я закусила удила, полагая, что терять уже нечего и все погибло. Вот когда настало то страшное, чем нас пугали целый год. Я указала на свое заявление в банк шестнадцатого октября. Цветков состроил еще более свирепую физиономию и послал секретаря разыскивать это заявление, преблагополучно где-то лежавшее в правлении. И хотя в банке совсем было не до меня, потому что начались назначенные торги, поднялась буря. Оценочная комиссия запросила правление, в правлении были, по-видимому, поражены моей глупостью и упрямством. Кто меня дергал за язык? Кому нужно было знать, что когда-то оценщик банка, вольно или невольно, допустил такую оплошность? К чему было ставить точки над i? Секретарь правления, очень симпатичный немец, пожимал плечами с сожалением и досадой. Он, кажется, тоже вытерпел бурю. Я же положительно не могла понять, в чем дело? И я-то, потерпевшая, чем виновата? До меня долетели только дальние раскаты грома. Но по лицу секретаря, по лицу Браудо я видела, что дело мое приняло отчаянный оборот. Оценочная комиссия требовала объяснения от правления?

Наконец, после долгих «перкосердий», которые я пережидала, сидя в углу какого-то зала, мне объявили, что банк решил совсем мне отказать в ссудах, пока оценщик весной или летом не выедет на место проверять мое заявление. Впрочем, окончательное решение обещали мне передать уже через два дня, в понедельник, после экстренного собрания в семь часов вечера. Ни одной купчей до лета! Но я выпрямилась: по крайней мере, не по доносу Берновича, а сама я заявила. Все равно это было неминуемым, но я все-таки не в роли провинившейся школьницы, пойманной в обмане, и буду упрямо спрашивать, как их-то обманули? Мне Бог простит, впервые покупаю имение, а вот они-то с целой армией оценщиков.

Когда после того я заехала к Кузнецову, он с изумлением вытаращил на меня глаза: «Как? Вы все-таки заявили банку? Да вы погибли! Теперь уж банк не пропустит ни одной сделки. Я Вас предостерегал! С Вас потребуют полное погашение. Что Вы наделали? Нет. Вы погибли окончательно. Не вижу ни малейшего спасения для Вас!» Предоставляю судить, что я переживала, хотя слушала его совершенно спокойно. Я, кажется, теперь достигла дна всей щавровской эпопеи. Мне мерещился бунт в Щаврах, когда узнают, что купчие отложены до лета, до приезда оценщиков. Представляла себе и дальнейшее: досрочное погашение, потеря не части, а всего капитала, одни проценты съедят. Полное разорение и Тети с Оленькой. Но как ни взвинчивала я себя всеми этими картинками, в глубине души я не допускала такой катастрофы, такой жестокости банка. Все еще верилось в милость Божью к нам.

Я пошла к Иверской, на что-то надеялась и была на вид настолько спокойной, что тетя Люба и Давыдовская даже не подозревали, что я переживаю. Прошло два дня праздников. Накануне рокового дня, вечером, я заехала поблизости к Л. М. Савелову. Его я не застала дома и посидела с его женой в их чудесном особняке в Трубниковом переулке. Случайно я стала перелистывать лежавшую перед собой книгу. Оказалось «Русские портреты» княгини Щербатовой. Книга, красиво изданная, меня очень заинтересовала. Савелова объяснила, что автор этого серьезного труда восемнадцатилетняя красивая, поразительно талантливая дочь князя Н. С. Щербатова, директора Исторического Музея.

– Он же член правления Московского банка?

– Да. Вся семья Щербатовых – наши большие друзья.

Савелова стала рассказывать о поездке Леонида Михайловича с княжной в Египет в прошлом году (он недавно прислал мне свою брошюру, красиво изданную иллюстрированную с эпиграфом «Я помню чудное мгновение»).

«Вот совпадение, – подумала я только, – будь Леонид Михайлович в Москве, он бы помог мне, а теперь…». Я не решилась сообщить о своем затруднении его жене, я ее слишком мало знала. Мне осталось только купить два тома княгини Щербатовой, оставившей свое сочинение на комиссии Савелову. Накануне краха и разорения я еще смела покупать книги! Так я и ушла от Савеловой, но, когда я хотела сесть в санки извозчика, стоявшего у крыльца, чтобы доехать к тетушке на Арбат, я с трудом ввалилась в эти санки: у меня отнимались ноги. Еще с большим трудом добралась я ползком по лестнице наверх к тетушке и поторопилась лечь, не понимая, что со мной случилось. Уж не калекой ли я еще останусь одновременно с нищетой? Приятная перспектива! Действительно, на другое утро я совсем не могла встать, к ужасу тети Любы, которая думала, что меня хватил паралич. С темной зари я обдумывала ужас моего положения, а между тем по легкомыслию, я все время отвлекалась от серьезности того, что предстояло в семь часов вечера, и возвращалась к заинтересовавшей меня книге Щербатовой. Мне уже хотелось скорее, в Губаревке, набрать десятка два подобных описаний портретов и послать княжне в дополнение ее коллекции. Мысли упорно и, надо сказать, точно вопреки мне самой, все возвращались к этой книге, к ее автору, к ее отцу. Затем само собой, как вдруг явилась потребность написать этому отцу автора княжны. Я зажгла свечу, темно было в сумраке ноябрьского утра. В церквах уже звонили к ранней обедне. Я набросала то, что бы я сказала ему:

«Сударь! Вчера вечером я видела у Савеловых великолепную книгу княгини Марии Николаевны. И главное, меня изумило, что ее создательница так молода. Как только мои тревоги улягутся, я пошлю госпоже Вашей дочери целую серию описаний портретов моих предков – Бистромов, Розен, Столыпиных, Всеволжских и т. д.

К большому сожалению, я не застала дома Леонида Михайловича: он наверняка попросил бы Вас не добивать бедного члена его Генеалогического общества и умерить свирепость г-на Цветкова и прочих, которые ждут меня сегодня вечером в оценочной комиссии».[237] Е. Мас. – С.

Перечла. Почему бы и не послать?

Когда встала тетя Люба, я просила ее отпустить няню к Иверской, да чтобы зашла рядом в Исторический музей передать письмо мое князю Щербатову. Встать я решительно не могла, но когда няня вернулась, говоря, что у Иверской ею поставлены свечи, а письмо вручено самому князю в руки, я вдруг совершенно успокоилась и вскоре даже могла встать, а в семь часов вечера я опять была в Московском банке в ожидании заседания и решения своей судьбы. Симпатичный секретарь немец посоветовал мне вовсе не показываться и, главное, не разговаривать: он хотел этим сказать, что язык мой к добру не доведет. Я смирно села у столика наверху, в какой-то длинной проходной комнате. И нагнулась над своими же бумагами так, чтобы проходившие в зал собрания не видели моего лица. Но я-то всех видела, и сердце мое затрепетало, когда мимо меня прошел Щербатов с Поляковым, и я услышала его слова: «Иду отстаивать Масальскую!» Сколько времени длилось собрание, сколько времени спорили, кричали в зале, я не даю себе отчета. Вся душа моя куда-то отлетела. Я вспоминала Оленькины строгие упреки за неисполнение обета Николаю Чудотворцу. Я призывала на помощь все силы небесные, чтобы осилить грозящий неминуемый ужас. Я взмолилась даже дедам далеким! Уже ли они потерпят такое несчастье? За что? За что этот страшный суд там, в зале оценочной комиссии? За что на нашем пути стали эти Судомиры, Берновичи, Лейбы, Каганы? До Аниськи-конокрада включительно. Неужели и теперь, когда я всей душой раскаиваюсь в своем упрямстве и легкомыслии, Николай Чудотворец не помилует нас? Хорошо, я поеду в Бари, как Оленька велит, но на какие гроши, если все погибло?

Совещание кончилось. Все прошли опять мимо меня. Я еще ниже опускала голову, закрываясь белым шарфом, и вдруг один из чиновников подбежал ко мне и радостно воскликнул:

– Приходите завтра утром. Вам все-все разрешили!

– Что все? – не поняла я.

– Все, что Вы просили! Банк, не требуя погашения, перевел ссуды на все участки. Князь Вас славно отстоял.

Понять, поверить было мудрено. На другое утро в банке мне действительно передали формальное разрешение на продажу всех предоставленных участков, причем ссуда переводилась от сорока до восьмидесяти рублей за десятину. Это было что-то невероятное, хотя, в сущности, вполне благоразумное. Ведь банк ничем не рисковал: крестьяне шли немедленно в Крестьянский банк, который погашал этот долг и шел тем охотнее, что зарабатывал десять рублей со ста на разнице курса. Но почему же до сих пор до этого не додумались? Почему так спорили, кричали в зале? Почему Цветков еще накануне этого не допускал? И за Гуту требовал погашение?

Теперь все чиновники, которым я за это время намозолила глаза, а также секретарь, Браудо и другие казались счастливыми и сами торопливо укладывали мне планы и разрешения, точно боясь, что свирепый Цветков их потребует обратно.

– Как, и на Борок? И на Гуту в старообрядческих заплатах банк перевел двадцать тысяч? – удивилась я.

– Берите только скорее, да езжайте скорее к нотариусу, – торопили чиновники, по-видимому сами пораженные таким результатом.

Я поспешно забрала свои манатки, но уходя зашла на минуту в кабинет Щербатова. У него была публика. Я сдержанно и торопливо сказала ему только:

– Зашла поблагодарить Вас, князь.

– Вы довольны?

– Очень. Благодарю вас.

И скорее, бегом из банка прямо на телеграф, чтобы успокоить своих. Теперь я и Горошко ‹…›[238]

Вечером, в Екатеринин день, когда у Лели в Академии праздновали именины прелестной Катиш, я простилась с моей доброй тетушкой, и на Смоленский вокзал! Но теперь я ног под собой не чувствовала, мне казалось, что поезд не двигается. Цветков догонит меня и отберет разрешения банка. После целого года тревоги и страданий такое счастие туманило голову. Ведь к первому января у нас уже за спиной будет пятьдесят две тысячи долга банка, проценты не платить, да на сорок четыре тысячи закладных, покрывающих весь семейный капитал. Это не значило, конечно, что мы с Витей получим свои восемнадцать тысяч, во-первых, банку должны еще сорок шесть тысяч, да и расходов еще много: проценты, купчие, нотариальные, повинности и пр., но все же уже легче! В Сибирь не ехать, на железную дорогу не поступать! Боже мой, что за добрые, умные, хорошие люди в Московском банке!

Горошко выехал меня встретить в Крупки и проехал со мной до Борисова, чтобы в дороге удостовериться, не ошибся ли он, читая мою телеграмму? Он тоже просто не верил глазам. «Все сделки разрешены?! На всё переведены ссуды и ни одной копейки погашения, кроме трехсот рублей за корчму? Даже на всю чересполосицу, даже на Гуту?» – допрашивал он. В особенности он не мог поверить размеру ссуд: «Как, восемьдесят рублей на Истопки?» Его только что уверял местный оценщик, что подобной ссуды банк никогда не дает. Но в руках у меня были подлинные разрешения на каждый участок. Горошко только оставалось торопиться с представлением семейных списков, вещь хлопотливая, потому что наши покупатели были сброд из трех губерний.

Можно себе представить, с какой радостью встречал меня Витя на Брестском вокзале! Как довольны были Тетя с Оленькой! Теперь мы уже могли вздохнуть с облегчением. Только надо было торопиться с купчими, потому что срок их утверждения был тридцать первого декабря. Витя, получив мою телеграмму из Москвы, уже успел решить, где писать купчие. Вызывать покупателей в Минск было неудобно для них (их было до семидесяти человек), вызывать в Щавры могилевского нотариуса – сердце не лежало ко всему, связанному с Могилевым! Минский же нотариус имел право писать купчие только на станции Крупки, не въезжая в Щавры Могилевской губернии. Поэтому Витя подговорил минского нотариуса Ильяшевича выехать в Крупки, где собрались бы и наши покупатели. Нотариус назначил свой приезд на двенадцатое декабря.

Глава 21. Декабрь 1910. «Дед простил»[239] (Голенищев-Кутузов)

Теперь мы могли радостно ожидать приезда Лели к нам на Рождество. Сонечка выздоровела, и сам он с радостью думал о предстоящем свидании. Его последние письма дышали столь редким у него спокойствием. Ему был приятен приезд Корша. Другого московского профессора В. Ф. Миллера тоже выбрали академиком, и это очень радовало его. «Я понимаю твое довольство», – писала ему Тетя и просила передать Федору Евгеньевичу [Коршу] оттиск ее брошюрки «Духовная помощь сельскому населению». «Меня раздражает, – заканчивала она письмо, по обыкновению озабоченная общественными интересами, – намеренная помеха в Государственной Думе решить этот важнейший вопрос всеобщего образования. Неужели и Федор Евгеньевич не согласится со мной? Сидеть на препирательствах о том, какая школа по вкусу, а народ во всех школах безграмотный и как масса навоза, который можно во всякое время поджечь».

К рождеству Леля даже предполагал привезти с собой Олечку к бабушке, но его остановили слухи, что в Минске эпидемия скарлатины. Действительно, скарлатина была довольно сильная, и одной из ее жертв стала красивая и милая жена Попова, борисовского предводителя! Обожавший ее супруг был в отчаянии и уехал в Петербург добиваться перевода. Тогда Эрдели заехал к нам и, не застав Витю дома, спросил, устраивает ли это меня? Еще бы не устраивало! Лучшего положения и не могло быть для нас из-за близости к Щаврам! «Мещеринов Бога молит о переводе Виктора Адамовича в Борисов», – добавил Эрдели и заговорил о передаче нашей квартиры князю Грузинскому, которого он ожидал из Парижа. «С возмещением всех расходов по проведению электричества и пр.», – добавил он. Радоваться было как-то страшно из-за горя бедного Попова, но отношение Мещеринова нас тронуло. Как-то еще в первых числах декабря мы с Витей были у него с визитом в Старом Борисове. Впечатление великокняжеской усадьбы, всего строя, дома и семьи Мещериновых, рассказы об охотах, хозяйстве, красавица дочь, изредка приезжавшая в Минск на балы, умная и приятная мадам Мещеринова и сам Дмитрий Петрович, всеми уважаемый и любимый, словом, одно очарование! Витя еще с осени просил его устроить Горошко в старой борисовской экономии, если мы продадим Щавры. Мещеринов обещал ему место в самом городе Старом Борисове, на лесной пристани по приему леса из экономии. Жалование то же, шестьдесят рублей, и место за ним будет с первого января.

Десятого декабря утром, за два дня до написания купчих, чтобы не было непредвиденных задержек, нотариус Ильяшевич командировал в Щавры своего помощника Юлиана Осиповича Кулицкого, оказавшегося братом того мозырского комиссионера Кулицкого, который рассчитывал, что мы никогда без него не купим имения. Я тоже собралась с ним в Щавры. Витя же должен был, получив нашу телеграмму о том, что все готово, сам выехать с нотариусом на станцию Крупки. Я все еще была под впечатлением Москвы, но меня омрачало то, что подходил срок последнего векселя куртажника Кагана. Заплатить было чем эти последние тысячу семьсот пятьдесят рублей, но досада разбирала платить человеку, который заведомо наградил нас недохватом в Щаврах и заработал на этом более 6 тысяч с обеих сторон. Недаром Фомич не спал ночей из-за такого заработка! Под впечатлением этой досады, этой невозможности наказать его, недоплатив ему (говорят, куртажное такое же святое обязательство, как карточный долг), я сердито смотрела в окно вагона на снежные равнины и леса в красивом густом инее и не слушала разговоров Кулицкого с соседом-пассажиром. Не слушала до тех пор, пока до меня не долетели его рассказы о каком-то имении, за которое было уплачено сорок тысяч куртажа! Точно ужаленная, я обратилась к Кулицкому: «Что это за такое имение? Сорок тысяч куртажа? Что за сумасшествие! Просто возмутительно!» Юлиан Осипович спокойно возразил, что это имение куплено его братом Антоном в Волынской губернии для ликвидации у самой станции железной дороги «Сарны» и в настоящее время распродается крестьянам.

– А усадьба есть?

– Чудная усадьба на реке Случь в одной версте от вокзала. Дивный климат, спеют персики, орехи.

– Гм, вот если бы ваш брат, закончив распродажу земли крестьянам, сохранил эту усадьбу! Через год, через два, когда мы вернем деньги из Щавров, тогда бы мы купили ее, как дачу, десятин двадцать-пятьдесят, никак не более. Если тогда нам очистится наш личный капитал, то хоть усадьбу, без земли надо купить, – соображала я. Я была неисправима!

– Я передам брату. Он, конечно, будет согласен, потому что, как поляк, он не имеет права ее за собой оставлять, а отдавать на разорение жаль.

– Еще бы! Так серьезно? Когда мы продадим центр, расплатимся с долгами, мы дадим Вам знать, а Вы пока попридержите эту усадьбу. Мы приедем ее посмотреть летом. Я давно мечтаю о Волыни.

Кулицкий пообещал за брата и продолжал рассказывать своему соседу о Сарнах. А меня эта ликвидационное, уже проданное имение, конечно, не интересовало, и я, отогнав мечты о саде с персиками, стала исключительно думать о предстоящих купчих.

Прекрасной зимней дорогой в солнечный день домчал нас Павел гусем до Щавров, которых я не видела еще в зимнем наряде. Весь дом был вытоплен, так как Горошко с семьей занимал его. Семейная жизнь его была теперь сноснее, и Любовь Александровна была теперь веселее. Работа закипела. Кулицкий, человек очень разумный и осторожный, внимательно пересматривал и проверял все документы. Нарочные в санях и верхом ежеминутно рассылались за недостающими сведениями. Прошел и следующий день за спешной работой. Наконец все было готово. Кулицкий дослал нотариусу и Вите условленные телеграммы и после ужина, в ночь на ‹…›, сам выехал на станцию, чтобы в три часа ночи встречать писцов нотариуса.

Потянулись и покупатели за ним на станцию: кто пешком, кто в санях. Горошко задержал у станции несколько изб для постоя всей этой публики. Отсутствие кого-либо из толпы в семьдесят человек покупателей затормозило бы все дело. Надо сказать, Горошко справился с этой задачей отлично. Всего труднее оказалось сбить три товарищества в Гуте на одну купчую. Тоже было проделано со вторым товариществом в Батурах. Таким образом, число купчих было сокращено до семи тысяч, а закладных до пяти штук. Все это было уже решено заранее в Щаврах и еще подтверждено при Кулицком. «Покупщики ежеминутно грозили расползтись, как раки», – говорил Горошко, и только с помощью верных канареек, Стася и Марцеля, он вновь собирал их в кучу и поддерживал дух всей этой недружной и разношерстной компании. То оршанец заявлял, что не может оставаться в одной купчей с поваром Дерингом, «немцем из Парижа», потому что поссорился с ним накануне, то липчонок вспоминал украденный картофель и требовал отдельную от Крупеня купчую. Но так как все было обдумано заранее и решено бесповоротно, то никакой перемены допущено не было, и народ, в сущности, добродушный и покладистый, скоро совсем успокоился.

Я выехала обратно на станцию только утром двенадцатого декабря, вдоволь налюбовавшись щавровским парком в снегу. Погода была опять солнечная. Было тихо и очень тепло. Я была в Крупке к двенадцати часам, когда из Минска приехал Витя с нотариусом. Писцы, приехав с ночным поездом, уже строчили с 6 часов утра: писались купчие и закладные. Прошел весь день на станции в лихорадочной работе. Проверялись платежи, принимались деньги, выдавались расписки. В то же время Горошко распоряжался прокормлением всех действующих и не действующих лиц. Мы сочли за лучшее их накормить и напоить чаем с калачами, чем давать традиционные барыши (на водку). Витя и мне привез угощения: бутерброды, заготовленные Оленькой. Он привез также письма с почты, в том числе письмо от Н. Левашовой. Она писала из Бари, где провела Николин день, день ангела покойного Николая Николаевича. Подробно описывая свою поездку, она прилагала маршрут и даже расписание поездов в Италии.

Странное чувство испытала я, читая это письмо именно в это время на станции, во время писания купчих. Оно явилось как бы напоминанием данного обета. Впрочем, и Надя, посылая письмо из Бари, напоминала мне это и сама уговаривала не медлить и собираться в Бари. Тогда я безропотно решила возможно скорее съездить к Николаю Чудотворцу и непременно с Оленькой. В то же время чувствовалось всеми фибрами души, невыразимое никакими словами, глубокое чувство радости. Не потому только, что долг родных был уже обеспечен (впереди ожидалось еще много затруднений до окончания всей эпопеи), а потому, что в таких переживаниях точно ощущается близость и тесная наша связь с другим миром. «Дед простил» – слова Голенищева-Кутузова в его красивом стихотворении. Да, что-то мне было прощено. И вовсе не напрасно дались нам эти тревоги и страдания, и не к чему было спрашивать, почему они были даны. Вполне заслуженно!

А теперь этот невероятно удачный поворот дела, как прощено. Эти счастливые лица покупателей, многие крестились, подписываясь на купчей. Это радостное оживление Вити, улыбающаяся физиономия Горошко. И все дело прошло так гладко, так хорошо! Не чувствовалось даже усталости из-за общего радостного возбуждения. Нотариус кончил свое дело уже далеко за полночь, незадолго до прихода московского поезда. В три часа ночи мы все сели в поезд, но и в вагоне не спалось. Прижавшись в уголок купе, мы с Витей говорили о поездке в Бари, о Щаврах, о банке, о Горошко, о Борисове, о том, как не покладая рук надо теперь торопиться к первому января, чтобы утвердить у старшего нотариуса купчие. А под певучий ритм колес, уносящих нас в Минск, слышали точно дальние голоса: «Деды, деды помогли», те деды, которых я призывала в тот страшный вечер в банке! Да, правду говорят, кто в море не плавал, тот Богу не маливался. А я бы прибавила: и кто не покупал Щавров!

Теперь, без терзания совести, как в прошлом году, искренне радостно встретили мы Лелю, когда он приезжал к нам на Рождество. Мы с Витей не видели его девять месяцев! То была, кажется, первая столь длинная в жизни наша разлука. Он приехал в самый Сочельник и день моего ангела. В письме к Шунечке он писал: «Здесь все благополучно. По-видимому, действительно, устроятся дела, и деньги вернутся. Квартира устроена очень хорошо. Много мебели. Очень уютно. Сегодня было немало гостей с поздравлениями: видел Родзевичей, Сорневых, Урванцевых и др.».[240]

Конечно, немало рассказывал он нам о своих детках, бабушке в утешение. Мне же он, помнится, жаловался на ожидавшую его по возвращении какую-то «чепуху», как он говорил: разбор третейского суда по просьбе Радлова, а еще более на недоразумения, связанные с печатанием переписки Толстого с Александрой Андреевной Толстой[241][242]. Он давно уже упоминал об этом в письмах: «Анна Гаврииловна Зенкович, как ты знаешь, – писал он еще первого декабря, – должна получить вырученные от продажи издания деньги. Она нас давно торопит. А мы были связаны с тем, что Толстой через Кони[243] выразил пожелание, чтобы его письма не печатались. Но наконец Анна Гаврииловна согласилась со Стаховичем, близким Толстому человеком, и тот согласился дать ей полторы тысячи рублей с тем, чтобы она уступила право печатания вновь учреждаемому Толстовскому музею. Я не решился протестовать и отказывать, так как при другой комбинации мы могли бы опять оказаться не имеющими права и возможности издать письма Толстого. Наконец, я рассуждал так, что в случае кончины Толстого, наследники его могли запросить деньги за разрешение. Ввиду этого сделка Анны Гаврииловны со Стаховичем вошла в силу; и еще весной Стахович начал готовить издание. На днях, еще до кончины Льва Николаевича, через меня Анна Гаврииловна получила от Стаховича семьсот пятьдесят рублей. После смерти Льва Николаевича получаю тревожное письмо от Каменской с вопросом, правда ли письма Льва Николаевича переданы Академией на сторону? Ты, вероятно, знаешь, что Анна Гаврииловна все деньги, вырученные от продажи издания, должна передать Каменской[244]. Я ответил, что это сделано по распоряжению Анны Гаврииловны. Через некоторое время Великий Князь сообщил, что у него был Галкин-Врасский[245] в качестве душеприказчика графини Толстой и спрашивал, в каком положении дело с изданием? Тогда я обстоятельно написал обо всем Галкину, прося его вызвать меня, если что неясно. Вчера я был у Галкина. Вспоминал нашу фамилию, хотя, вероятно, ошибся, утверждая, что знал нашего отца; вспоминал и тебя, указав на то, что ты, вероятно, знала о завещательных распоряжениях графини Толстой[246]. Он согласился, что Отделение поступило правильно, но пожалел, что Зенкович получит мало денег (для Каменской) и обещал поговорить со Стаховичем. Потом показывал свою библиотеку, которую жертвует Саратовскому университету. Вообще он мне очень понравился, и понимаю, почему его так ценили в Саратове, когда он был губернатором».[247]

Я привожу здесь это длинное письмо Лели взамен тех бесед по этому вопросу, столь еще близкому мне, потому что я решительно их не помню, так как и вообще это пребывание Лели у нас в то Рождество. Не помню и его отношений с археологическим обществом, и почему он не встретил с нами Нового Года, торопясь в Петербург, и решил заехать по дороге в Вильну поработать в Публичной библиотеке. Наконец, почему я, как мечтала, опять не поехала тогда с ним в Вильну.

Уж очень мы с Витей еще были в трансе: купчая еще не была утверждена старшим нотариусом к первому января, и пришлось телеграфно просить разрешения у банка отложить до пятнадцатого января. Задержка была из-за документов покупателей. Между ними были католики и дворяне. И хотя последние нисколько не отличались от обыкновенных белорусских крестьян, также не умели подписать своего имени, и вся жизнь их, весь уклад их жизни нисколько не отличался от крестьянского[248]. Но по бумагам они были дворяне (католики), и теперь из-за этого потребовалась сложная процедура для разрешения им купить эти земельные участки. Все это потребовало от Вити и Горошко массу хлопот и канцелярского формализма в ответ на требование могилевского старшего нотариуса, у которого купчие уже лежали с середины декабря. Фактически мы были свободны от процентов за проданные участки уже с первого января, но покупатели получили на руки свои купчие (семь штук), а мы свои закладные (пять штук) только, когда пятнадцатого января старший нотариус телеграфно известил Московский банк об их утверждении. Теперь мы с Горошко могли свести все наши счеты, а так как он и мы записывали каждую копейку, постоянно проверяя друг друга, то и могли точно, как в аптеке, подсчитать весь приход и расход за пятнадцать месяцев в Щаврах. Округляя эти цифры, мы имели в приходе сто двадцать восемь тысяч за проданные участки (тысячу двести одиннадцать десятин). Кроме того, набиралось до трех тысяч от арендных статей, хозяйства, процентов по закладным и пр., а всего сто двадцать одна тысяча.

Из этой суммы было уплачено в погашение банку пятьдесят две тысячи (переведено ссудами на покупаемую землю) и сорок четыре тысячи закладных (то есть возвращался вложенный наличными семейный капитал, равный девяноста шести тысячам.) Затем было истрачено за это время тридцать тысяч[249] и оставалось шесть тысяч четыреста восемьдесят один рубль, недобора в рассрочках за крестьянами около пяти тысяч.

Но так как центр, как заколдованный, продолжал оставаться еще за нами, требуя расходов, а долг банку немногим превышал сорок шесть тысяч, то высчитать, сможем ли мы выручить наш личный капитал, все еще оставалось для нас загадкой, хотя, во всяком случае, наши убытки не равнялись бы тем убытками, которые насчитывали нам в Минске (двадцать тысяч!)

Но мы с Витей так были захвачены заботой утверждения купчих во вторичный срок, назначенный банком, что точно машинально, не давая себе отчета, что мы вновь предпринимаем, точно между прочим, только что проводив Лелю тридцатого декабря в Петербург, уже тридцать первого покупали те самые Сарны, о которых я впервые услышала от Юлиана Кулицкого десятого декабря в вагоне.

При этом мы никак не предполагали, что я совершенно напрасно тогда, в вагоне, возмущалась куртажу в сорок тысяч: мы сами вскоре затем переплатили за эти Сарны не сорок тысяч, а сто сорок тысяч куртажных…

Часть III. Сарны

Глава 22. Январь 1911. Сарны. Запродажная

Леля уехал от нас[250] двадцать девятого декабря в Петербург и по дороге заехал в Вильну, чтобы поработать в Публичной библиотеке, с расчетом к Новому Году попасть домой.

«Все еще не втянулся я в здешнюю жизнь, – писал он второго января. – Не удалось позаниматься. Пишу без конца письма. Пришлось также рассылать поздравительные карточки ответные. И пока все еще не справился с корреспонденцией. Дети у нас разъезжают в разные места по-праздничному. Вчера были у O. В.[251], сегодня у А. Н. Градовской с Шунечкой. Они очень веселы, а Шунечка устает. Сейчас идем к Фортунатовым; он именинник или, впрочем, новорожденный.

Вильна произвела на меня прекрасное впечатление, жалею, что не пробыл там два-три дня. И как живописно она расположена. Но и там (как в Минске) жалуются на отсутствие серьезных интересов в русском обществе. Пиши, пожалуйста, хоть открытками. Еще раз благодарю за прием».[252]

На другой день его отъезда, под вечер, совершенно неожиданно явился к нам Ан. Ос. Кулицкий, тот мозырский комиссионер, который так усердно уговаривал нас купить Бенин и Скрыгалово.

После краткого предисловия по поводу того, что мы когда-то огорчили его своим недоверием и отказом работать с ними, за что были наказаны, получив вместо него Берновича с Щаврами, Кулицкий заявил, что услышал от брата, что мы в Минске, счел своим долгом зайти откланяться нам и уговорить нас купить Сарны. Мы рассмеялись, приняв это за шутку, но Кулицкий серьезно принялся нас уговаривать. «У нас денег нет», – возражали мы ему, но это нисколько не убеждало его. «Сарны можно купить с самыми малыми деньгами!» – уверял он, и не одну усадьбу, как я просила его брата, но и чудесные луга по реке Случу. Их продавать нельзя, т. к. в имении прекрасно поставленное молочное хозяйство. Далее выяснилось, что Сарны куплены не им, а польским помещиком Шолковским и пока еще только по запродажной от помощника статского секретаря Н. О. Дерюжинского. Купчую предстоит писать еще в конце сентября. Он же, Кулицкий, только управляющий Шолковского и парцелятор в Сарнах. Шолковский, как поляк, не имеет права оставлять себе усадьбу, поэтому ему необходимо ее запродать заранее, потому что, если она к сроку купчей останется у него на руках, владелец Сарн может его выселить, и тогда его задаток пропадет. Таким образом, по словам Кулицкого, положение Шолковского было критическое, несмотря на то, что, «обладая большими средствами», у него все деньги для купчей уже были готовы.

Да, удивительны законы землевладения в западном крае. Пока-то постигнешь все эти ограничения и преимущества. С Н. Ф. Дерюжинским мы были немного знакомы (по Петербургу). Это уж совсем обрадовало Кулицкого. Он еще горячее и убедительнее стал нас уговаривать и просил разрешения представить нам столь несчастного помещика, жертву законов землевладения в западном крае. Мы не отказывались, и через час Кулицкий вернулся к нам в сопровождении высокого блондина с черной повязкой на глазу, простреленном на охоте. На вид очень хорошо воспитанный, вполне джентльмен, Антон Антонович Шолковский представился нам присяжным поверенным города Бобруйска. Он подтвердил нам рассказ Кулицкого о том, что ему грозит разорение в случае несовершения купчей, что денег у него за глаза, а вот прав нет! Поэтому он должен еще по запродажной заблаговременно продать усадьбу с той частью земли, которая может остаться у него на руках к сентябрю. От нас требовалось очень мало: только согласие выручить его. Но мы упорно отказывались, ссылаясь на то, что наши деньги еще в закладных, налицо же у нас на текущем счету всего две тысячи. Узнав, что все затруднение лишь в деньгах, которые все же у нас в деле, оба в два голоса стали нас уверять, то облегчат нам уплату покупаемого участка путем векселей. Что до меня касается, то я вообще всегда боялась «векселей», Витя же находил, что вообще все так неясно и непонятно, что мы твердо уперлись, и они ушли от нас, ничего не добившись.

Но Кулицкий вернулся на другое утро. Не застав Витю дома, он обратился к Тете и стал ей красноречиво описывать то счастье, которое «плывет к нам», от которого мы отказываемся: усадьба с персиками и грецкими орехами, чудный симментальский скот, конный завод, рыбные ловли, в лесах масса серн, откуда и название Сарны (по-польски серна ‘сарна’). Слушая его, Оленька стала возмущаться нерешительностью и пустыми опасениями Вити.

Вечером Кулицкий вновь зашел, чтобы застать Витю, без которого мы ничего бы не решили. Теперь он пояснил нам и то, что казалось столь неясным: условия покупки. Сарны проданы за пятьсот пятнадцать тысяч; банковского долга двести сорок три тысячи, но Шолковский хлопочет в Петербурге, и ему уже обещано в Дворянском банке сто тысяч дополнительной ссуды. Кроме того, лесной купец уже дает сто шестьдесят тысяч за часть леса. Таким образом, доплата наличными сводилась на нет, каких-нибудь двадцать две тысячи с расходами на купчую на обе стороны. Но Шолковский согласен подождать и эти деньги, и уступает в рассрочку половину имения всего за десять тысяч, чтобы не торопиться с его распродажей. Витя качал головой, я колебалась. Можно ли верить Кулицкому, этому гипнотизеру с упорным металлическим взглядом глубоко запавших глаз? Видя, что Тетя с Оленькой доверчивее нас, Кулицкий переменил фронт и обратился исключительно к ним.

«И пел, и танцевал», – вспоминала я рассказы Фомича о нем в Бенине. Теперь он принялся гадать. Завязал узелок на носовом платке и просил Тетю в этот вечер под Новый Год загадать и вытащить узелок. Тетя его и вытащила, что означало согласие купить Сарны! Тогда Кулицкий еще более одушевился, уверяя, что сама судьба за Сарны, и, в конце концов, убедил нас вооружиться решимостью и смело идти на Сарны! Шолковский тогда уже уехал в Бобруйск. Уходя от нас в одиннадцать часов вечера под Новый год, Кулицкий послал ему телеграмму, вызывая его обратно из Бобруйска.

Весь первый день нового 1911 года Кулицкий провел в составлении договора с нами. Мы с Витей читали и перечитывали его несколько раз. Но соглашаться с ним не могли. Кулицкий убеждал нас отступиться от первоначального намерения купить одну усадьбу с лугами, не более пятидесяти десятин, а купить, как просил Шолковский, половину имения, в котором числилось более восьми тысяч десятин.

– Поймите же! – горячился он, – это лишь простая формальность, которая облегчит нам ликвидацию имения и лучше обеспечит вам же те десять-двенадцать тысяч, более которых Вам и не придется вносить!

– Да нам вовсе не надо половины имения, – отмахивался Витя, – нам нужна только усадьба и только по своим средствам.

А эти средства и не превышали, думалось нам, десять-двенадцать тысяч (более шести тысяч потери на Шаврах мы не рассчитывали иметь), но в настоящее время и их еще не было, а на текущем счету было всего две тысячи, оставшиеся от присланных Нагорновым из Пензы. Но Кулицкий упорно стоял на приемлемости им составленного договора на покупку половины имения. Шолковский внес Дерюжинскому по запродажной двадцать пятого сентября 1910 года две тысячи. Следующий взнос в десять тысяч приходился на двадцатое января, но Шолковский, чтобы облегчить нам «внесение платежей в равных долях» (первый пункт договора) выдаст нам векселя без процентов на полгода. Тем временем лесные купцы дадут нарядную сумму за лес, и третий взнос в семь тысяч на десятое мая уже, конечно, не придется вносить из своих денег, а т. к. ссуду банка обещают сильно увеличить, до семидесяти пяти тысяч нам оставит Дерюжинский на год по закладной, да можно продать лесу. То и выходило, что приступить к покупке Сарн мы можем смело со своими двумя тысячами (!), ибо купцы уже дают сто шестьдесят тысяч за участок совсем неважного леса, почему Шолковский заблаговременно позаботился о составлении лесного плана для лесоохранительного комитета. Получив же от нас две тысячи наличными, Шолковский брал с нас векселей на три тысячи, а пять тысяч, которые оставались еще за нами в погашение задатка Дерюжинскому в двадцать тысяч, отсрочивал до двадцатого января, срок второго взноса.

Тогда, согласно нашему договору, мы должны были внести в эти пять тысяч и свою долю в пять тысяч, т. к. Горошко почти ежедневно извещал о продаже центра, то, конечно, к двадцатому января мы и осилим эти десять тысяч.

Особое внимание в договоре Кулицкого уделялось вопросу о заработке. Если таковой будет, а он должен быть без сомнения, тогда мы с Шолковским должны будем получить из него по восемьдесят процентов, а двадцать процентов уплатить Кулицкому за его труды по ликвидации, сверх того жалования, которое мы были ему обязаны выплачивать по двести рублей в месяц, т. к. он должен безвыездно жить в Сарнах, запродавать землю и лес, а также вести уже до купчей некоторые отрасли хозяйства, а именно хмелеводство, одну из важных статей дохода в имени. Сверх того Кулицкий выговорил себе пять рублей суточных во время поездок, оплату железнодорожных билетов, почтово-телеграфных расходов, которые ожидались большие.

Как ни вчитывались мы в договор с этим опасным человеком, но оспаривать условия, которые были им выработаны совместно с Шолковским, который не мог не знать, на что он идет, мы сочли неуместным.

И когда на другое утро, второго января Шолковский явился к нам из Бобруйска, мы уже не особенно колебались и, перечитав еще раз договор, смущаясь только по поводу первого пункта о взносе в равных долях, мы согласились отправиться к нотариусу оформить этот договор. Горошко писал, что игуменские крестьяне торгуют центр и уже собирают задаток, что из Радомской губернии прибыла целая партия поляков, которая на стол положит нам пятьдесят четыре тысячи и, наконец, Мещеринов телефонировал нам из Борисова, что граф Строганов поручил ему купить щавровский центр вместе с чиншевиками. Как не раздобыть десять тысяч к двадцатому января?

И мы отправились совершенно спокойно, даже без обычных опасений Вити к нотариусу Ильяшевичу вместе с Шолковским и Кулицким. Там нам передали уже готовый нотариальный договор, составленный Кулицким, и нотариально оформленную половину запродажной Шолковского на имя сестры и мое. Мы, ничтоже сумняшеся, подписали их. Далее выяснилось, что Шолковский понес уже большие расходы по составлению лесного плана, по хлопотам в лесохранительном комитете и в банке, на разъезды, наградные, всего уже более восьми тысяч. Отказаться принять на себя половину этих расходов являлось уже неудобным. Шолковский облегчил нам и эту задачу, взяв с нас еще векселей на девять тысяч, на тех же условиях без процентов и до первого июля. Нельзя нам было отказаться и от куртажных в половинном размере. Он выдал нотариальные обязательства заплатить пять тысяч Кулицкому при совершении купчей и еще двум неизвестным нам типам: комиссионеру Гецову десять тысяч и чеху Соукуну, поверенному Дерюжинского, шестнадцать тысяч из сумм, получаемых от ликвидации, пояснилось в договоре, в котором эти обязательства были отмечены. Расходы Шолковского по нотариальной запродажной в Петербурге (шестьсот сорок рублей) и передача у Ильяшевича тридцать рублей тоже пополам, были внесены в приходно-расходную книгу, которую должен был вести наш посредник Кулицкий. В нее же были внесены двести рублей наградных брату Кулицкого Юлиану, т. к. вся сделка эта была заключена благодаря ему.

Когда все было подписано и закончено, Шолковский и Кулицкий поздравили нас с «великолепным делом».

– Вы – владельцы Сарн, а я ваш управляющий, – торжественно заявил Кулицкий, низко нам кланяясь.

– А я Ваш поверенный, – вторил Шолковский.

Мы расстались очень довольные друг другом, но, не давая себе ясного отчета, что мы предприняли. Это была первая сделка, которая прошла у нас быстро, гладко, без волнений Вити, конечно, благодаря ловкости «гипнотизера» Кулицкого. Ему удалось нас убедить, что мы очень дешево купили имение, на котором мы еще непременно заработаем и покроем тогда все убытки Берновича. Была очень довольна и Оленька: в Сарнах имелся громадный флигель «pour le épaves». Была, если не довольна, то спокойна за нас и Тетя: очень симпатичным казался ей Шолковский.

В тот же вечер он привез нам только что составленный новый план леса. Это было громадное лесное пространство, около семи тысяч десятин. И все имение, как на этом громадном плане, так и на миниатюрном планчике (пятьсот сажен в англ. дюйме) имело форму птицы с вытянутыми длинными крыльями. Река Случь разделяла имение на два, хотя и неравных, крыла. В правом крыле, лесном и с заливными лугами, на двенадцать верст тянулась железнодорожная линия Киев-Ковель, с полустанком Страшевым для погрузки леса. Миновав станцию и поселок, эта линия, спустившись к югу и обогнув Вильно-Ровенскую линию, в форме груши, уходила, пересекая ее в левое крыло и на запад в Ковель. В левом крыле была станция, поселок, усадьба и шла прямая как стрелка Вильно-Ровенская линия железной дороги, соединявшая северную столицу с югом. Каюсь, эта ширь, эти леса, эти сотни десятки лугов по Случу, изрезанные сеткой речонок, заливов, озер увлекали меня самым решительным образом. O, только бы скорее вырваться из Минска на эту «волю волынскую»! Мы всегда шутили, что Витя более меня культурный, «западный человек», и он не так реагировал на эту «волю пространства», а во мне говорил атавизм древних поселенцев незаселенных саратовских и симбирских лесов, степей и безбрежных заволжских лугов.

Как будем мы счастливы там с Витей, как будем мы любить, холить, беречь эти леса, эти луга, упиваясь воздухом мягкого климата юго-западного края, в лучшей губернии России, думалось мне.

Витя же уже тревожился: а что если щавровский центр не продастся вот теперь же, не позже половины января? «Все образуется», – успокаивала сестра. Она вспомнила, что еще летом видела сон, который предвещал нам удачную покупку другого имения, когда мы еще не знали, как справиться с Щаврами, и т. к. письмо ее об этом сне до сих пор хранится у меня, я приведу его здесь. Оно помечено 29 августа: «Сегодня я видела, конечно, глупости, будто ты опять намерена купить какую-то землю, очень выгодно и мне сказали, что папа похлопочет об этом. Я знаю, что это вздор, тебе Щавры выше головы, но странно, почему бы такому сниться?»

И когда мы с Витей начинали соображать, что все же покупаем очень неосмотрительно, повторяем ошибку с Щаврами, но еще в большем масштабе, сестра горячо уговаривала нас не тревожиться и верить, что Сарны – именно то имение, о котором ей кто-то говорил во сне.

Тогда летом мы посмеялись ее сну: впереди еще была вся неизбытая каторга с Московским банком, да и теперь мы отнеслись к ее напоминанию этого сна скептически, но сестра стояла на своем. «Когда собственно началось дело покупки Сарн у Дерюжинского?» – спросили мы шутя, нарочно у Шолковского. Порывшись в своей записной книжечке, Шолковский сказал: «Двадцать девятого августа мы с Кулицким прибыли в Сарны и к вечеру договорились с Николаем Федоровичем окончательно, назначив съехаться в Петербурге писать запродажную через месяц». Как торжествующе взглянула на нас сестра! И после того мы смеем сомневаться, смеем бояться Сарн? Нужно десять тысяч к двадцатому января, ну и будут! Счастливы те, кто твердо верит. Вера сестры передавались и мне, но была куда слабее. А свободная воля?

Прошло несколько дней. Сарновская эпопея со стороны могла казаться прямо-таки чудовищной. Купить пополам с совершенно незнакомым человеком восемь тысяч десятин, не видя их наяву: всадить свои единственные две тысячи и взять на себя обязательство уплаты векселей на двенадцать тысяч до первого июля тогда, когда после всех щавровских мытарств явилась у нас надежда вернуть свои личные гроши хотя бы и с потерей!

Кто мог не осудить нас? За то мы и помалкивали о своем новом предприятии. Но в крещенский вечерок заглянул к нам неизбежный Иван Фомич[253]. Витя, продолжавший питать к нему сыновнюю нежность, несмотря на мои просьбы и знаки молчать, доверчиво выложил ему все, что произошло с нами за эти дни праздников!

Услыша о Сарнах, Фомич вдруг совершенно неожиданно сам предложил нам поместить в это дело его кровные шесть тысяч. Витя был пресчастлив, это доказывало одобрение старика. К тому же Горошко прислал утром извещение, что дело с игуменцами разошлось, и он привезет нам две тысячи верхов, недополучен ных при совершении купчих в Крупках. На другое утро Фомич вручил Вите шесть тысяч, конечно, обеспечив себя векселями и восемью процентами сроком через девять месяцев.

Но выручив нас утром, он к вечеру прибежал, запыхавшись, нас пугать. Не успели минские комиссионеры, следившие за каждой купчей-продажей в губернии, узнать через него же (потому что сделка наша каким-то чудом прошла молчком в городе, комиссионеры забыли про нас), как поднялись вопли: «Несчастные! Попали в лапы Кулицкого! Афериста, игрока! Он их по миру пустит!» Всполошились все наши друзья. Счастье еще, что Урванцева не вернулась с дочерью из Швейцарии! Репутация Сарн на рынке оказалась отчаянной: вырубленный лес, болота, пески. Доставалось и Дерюжинскому, и Шолковскому.

Витя прибежал ко мне в отчаянии. Я старалась бодриться. «Всегда все преувеличивают», – говорила я, сама ни жива, ни мертва. Витю напугали и тем, что Сарны славятся своими песками да болотами, и тем, что все покупатели Сарн, которые продаются уже целых двадцать лет, непременно теряют без возврата свои задатки, потому что купить Сарны совершенно невозможно, ибо там сидит теща Дерюжинского, которая ни за что с Сарнами не расстанется. Еще пугали его тем, что мы попали в руки таких умных и ловких дельцов, что живыми от них не вырваться: это не Бернович. Теперь мы попались непоправимо и безнадежно. Один из наших друзей, мозырский предводитель Мореншильд, особенно жутко предостерегал нас в письме: «Я слышал, что у Вас Кулицкий! Берегитесь!»

«Не страшно, когда предупрежден», – храбрилась я. Другое дело, когда веришь или должен верить, как с Берновичем. Кулицкий сам, с первого дня знакомства, учил нас всегда быть с ним начеку, никогда слепо ему не доверяться, всегда смотреть на него как на отъявленного мошенника.

«По крайней мере, – пояснял он нам, – вы научитесь тогда обращению с мошенниками, а их на свете слишком много вообще, и ваша школа доверия к людям совсем не годится. Порядочных людей на свете мало, а надеясь на них, вы даете себя обманывать. И так учитесь на мне, помните, что я не остановлюсь перед тем, чтобы вас скушать без остатка». Мы содрогались, слушая эти предостережения, но было поздно. Этот опасный гипнотизер и аферист уже крепко держал нас в своих цепких когтях.

Глава 23. Январь 1911 года (продолжение). «Лесу нет»

Девятого января мы с Витей были на балу Красного Креста. Какие-то соображения, которых я не помню, заставили нас тогда не пренебрегать этим балом, устроенным Верой Петровной, хотя в последнее время мы часто ограничивались одним внесением своей лепты на все эти благотворительные балы и вечера; до них ли нам было с тех пор, как мы попали в щавровскую переделку.

Мы немного опоздали на бал, потому что Витя отправлял с вечерним поездом Горошко в Могилев для утверждения щавровских купчих к сроку пятнадцатого января. Конечно, по обыкновению, Витя кипятился, потом колебался: ехать ли на бал, то ли дело дома посидеть, но я не люблю таких перемен настроений и намерений, и мы поехали. Когда мы вошли в красивый белый зал, бал был уже в полном разгаре. Я всегда любила балы, как красоту, но очень мало ими пользовалась даже смолоду. Витя же принципиально не любил ни танцев, ни балов, более получаса на обязательных балах не выдерживал и никогда ни с кем не танцевал, а так как он был красив, высок и строен, то никто этому не хотел верить.

Входя в зал, залитый электрическим светом, под чарующие звуки струнного оркестра, я заметила, что на высокой эстраде в конце зала шушукаются, кивая на нас головой. Там восседал весь президиум с мадам Эрдели во главе. С высоты эстрады им было очень удобно смотреть на весь зал. Как чуждая «этого высшего круга», я села за колоннами с несколькими знакомыми дамами. Витя же ушел курить. Прошло не более получаса. Я любовалась и танцующими парами, и туалетами, наслаждаясь ритмом вальсов, вела живые беседы с целым цветником дам за колоннами. Танцевать самой не предполагалось, с этим Витя никогда бы не помирился.

Но недолго пришлось мне наслаждаться «средь шумного бала». Торопливо, мелкими шажками, бежал ко мне Витя, умоляя ехать домой. За ним, спустившись с эстрады, плавно неслась местная красавица, военная дама Сиверс.

И в то же время, когда Витя, с одной стороны, упрашивал меня ехать домой, Сиверс, с другой стороны, упрашивала меня заставить Витю с ней танцевать. «Увы! – отвечала я серьезно. – Не могу заставить! Он танцует только со мной». Сиверс была взбешена: она проиграла пари кружку Эрдели, что сумеет заставить Витю с ней пройти в мазурке. Она пробовала сама убеждать Витю, но он даже не хотел слушать, и чем-то очень расстроенный, схватив меня под руку, темпом урагана вылетел из зала, увлекая меня за собой под звуки хиаватты (танец, который мне так хотелось посмотреть). И к великой моей досаде, мы в санках умчались домой.

– Что случилось? – допрашивала я Витю.

– Попались, опять попались. В Сарнах лесу нет!

– Что за чушь? И из-за такого вздора уехать с бала, – ворчала я, очень огорченная. Мы же видели новый лесной план? Что же это, разве шутки? Успокойся! Вернемся к мазурке. Но Витя слышать не хотел.

– Нет леса в Сарнах! – волновался он, влетая к Тетушке, совсем не ожидавшей нас так рано, не было еще часа ночи.

Оказалось, что Витя на балу разговорился с одним речицким помещиком о Сарнах, и тот покачал головой: «Там лесу нет! Весь лес вырублен».

Ночь прошла очень тревожно. Витя ворочался и стонал. Утром по телефону спешно был вызван Кулицкий, уже собиравшийся выехать к месту служения в Сарны. «Что? Лесу нет? Вырублен?» – воскликнул он в ответ и помолчал. «Ну, согласен, вырублен, но если там остались одни розги, поймите, одни розги, и то это богатство. Поймите же, наконец, какой это пункт: вокзал в самом имении, на перекрестке железнодорожных линий Киев-Ковель, Петербург-Одесса, Петербург-Киев! В таком пункте и розги стоят больших денег».

Кулицкий громко расхохотался: «Что эти господа понимают? Лес вырублен! Ха-ха-ха! Не сбрит же он сплошь! О, сколько его еще там! Вот еду туда охотиться. Сколько там дичи, серн, кабанов. Это на 6 тысячах десятин лес вырублен!» Гипнотизер успокоил нас, усыпил, и так основательно усыпил, что мы перестали слышать несмолкавшую кругом воркотню. Урванцева, вернувшись из-за границы, не без ехидства (ее всегда забавляло бесить Витю, вскипавшего, как кипяток) умела наводить беседы на Кулицкого, глотающего своих клиентов живьем, и на Сарны с пеньками вместо леса и с пучками столь драгоценных розог. Но к чему было ее слушать, уверяла же она меня, что Сиверс выиграла пари, потому что Витя все-таки танцевал с ней мазурку!

Конечно, явился вопрос, почему мы, объездив столько имений впустую, теперь сами не пытались съездить в Сарны проверить эти слухи. Но вот в том-то и был гипноз. По словам Кулицкого, в Сарнах действительно сидит страшная дама, теща Дерюжинского, Янихен. Вопреки желанию дочери и зятя, она решительно противится продаже имения, в котором она двадцать лет была полновластной хозяйкой. Наш приезд к ней может оказаться для нас очень неудобным, поэтому-то он, Кулицкий, и берет с нас двести рублей жалования, что, терпя от этой дамы всевозможные неприятности и оскорбления, караулит Сарны.

Про себя мы все-таки решили заехать к ней на обратном пути из Бари: наша с сестрой поездка была отложена только до утверждения щавровских купчих и до погашения десяти тысяч в срок двадцатого января. Теперь, когда у нас уже было восемь тысяч для этого срока, достать еще две тысячи было немудрено. Хотя Горошко и потерял четыре недели на представление десятков документов и прошений наших дворян и католиков, покупателей из разных углов трех губерний, и центра не продал, но он обещал немедля собрать еще эти деньги за хутора, которые еще только что отсылались в Москву. В Могилеве его задержали формальности на несколько дней. Старший нотариус решительно отказался утвердить купчую на Руту, потому что в паспорте Антоси стояло «православная крестьянка» без пояснения «русского происхождения», а так как сенненские учреждения отказывались внести это дополнение без паспорта, положение становилось критическим.

Пришлось телеграфно вызывать Витю. Вите пришлось лететь в Могилев и хлопотать у губернатора. Пильц, как большую любезность, телеграфно снесясь с исправником и др., согласился удовлетворить требование старшего нотариуса, т. е. ручался, что Антося русского происхождения. Затем приступили еще при Вите к утверждению купчих и закладных. К двенадцати часам четырнадцатого января вся процедура была закончена, и старший нотариус послал о том телеграмму Московскому банку. Тогда Витя имел право почувствовать глубокое удовлетворение, но когда Пильц, проявлявший к нему большую любезность, думал обрадовать его, сообщая, что теперь, наконец, Плец уходит, и Витю ожидают в Сенно, Витя решительно отказался. Всё относительно! Теперь перспектива перебираться предводителем в Сенно, столь желанная еще год тому назад, казалась нестерпимой. Даже возможность весной вернуться в Щавры нисколько не улыбалась нам. Все мысли уже складывались на юг, к Сарнам.

Конечно, Леля был оповещен телеграфно об утверждении всех щавровских купчих. Это избавляло нас от пятидесяти двух тысяч долга банку и зафиксировало за нами закладные на сорок тысяч, что вполне обеспечивало наше семейное обязательство. Впереди же у нас оставались еще центр, хутора и выкупные. Леля, конечно, был в курсе и сарновского дела, но вся семейная переписка до половины января утрачена, кроме двух писем: одно письмо Тети к брату от 5.1.1911: «Ты уже знаешь о вновь начатых заботах по покупке имения: А он мятежный ищет бури (в мой огород), Как будто в бурях есть покой…»

Многоточие стояло, вероятно, потому, что Тетя не давала сама себе отчета: осуждать ли или одобрять эти «новые заботы?»

Другое письмо, письмо брата ко мне, в котором он сообщал, что совершенно неожиданно у него счистились две тысячи, т. е. ему вернули занятые у него деньги, и он рад предложить их нам, быть может, понадобятся, поэтому ждет меня скорее в Петербург. Я немедля и выехала к нему. Моя короткая поездка тогда в Петербург уже не имела характера паломничества провинившейся школьницы, хотя дело опять начиналось с долга, у него, к большому моему удивлению, его отношение к Сарнам было совсем иное, чем к Щаврам. Его не пугала ни рискованность условий, ни масштаб этого предприятия, ни громадные цифры. Он даже не боялся Кулицкого и сочувствовал его принципу не покупать маленького имения на наличные, а только большое и с банковским долгом. «Мяса не хватит, кости останутся», – говорил этот ловкий аферист. Быть может, Лелю тоже увлекала ширь, размах этого дела. Когда я спросила его, пойдет ли он с нами, получив свой капитал в Могилеве, он горячо, не колеблясь, выразил полную готовность непременно участвовать в покупке Сарн. Получив от него недостающие нам две тысячи, я внесла все десять тысяч в указанный банк на текущий счет Дерюжинского, который с женой был за границей.

Из банка я поехала в департамент неокладных сборов насчет выкупных, дело которых было уже в производстве в сенненском съезде и скоро могло прибыть в Петербург. Коврайский, приятель Граве, дал мне несколько советов. Затем я поехала в Дворянский банк. Шолковский снабдил меня доверенностью на то, чтобы потребовать план Сарн. Надо же было иметь хоть какое-либо понятие о том, что мы покупаем. Мне вынесли громадный план и отвели в приемном зале банка отдельный стол. Я могла вволю им любоваться, но ничего не могла понять: на плане значилось только тысяча восемьсот десятин. Где же остальная земля? В банке не знали. Боже мой! Уж не исчезла ли она, как в Щаврах?! Зал был почти пуст, и я не знала, что мне делать, когда услышала за собой разговор седого чиновника банка с толстым брюнетом, упоминавшего «Сарны и Дерюжинских». Недолго думая, я встала и подошла к нему, спрашивая наугад:

– Вы поверенный Николая Федоровича Дерюжинского?

– Точно так, Федор Федорович Соукун. А вы будете госпожой Масальской?

– Да. Так прошу Вас мне объяснить, почему Дворянскому банку известно только о тысяче восьмистах десятинах?

– О, потому, что вся остальная земля еще в киевском отделении Крестьянского банка, который покупал это имение у Николая Федоровича. Сделка разошлась.

– Уделы тоже покупали Сарны?

– И уделы покупали. Сделка тоже разошлась, – ответил Соукун, присаживаясь к моему столу, и стал мне пояснять, почему эти сделки разошлись.

«Просто Янихен не хотела», – подумала я, но, конечно, очень внимательно продолжала слушать то, что говорил он об этом имении «с громадным будущим». Я догадалась, что это претендент на 16 тысяч, куртажную которого мы подписали второго января, иначе говорить, как расхваливать Сарны, он и не мог. Но после набившего оскомину перечисления доходов имений: скот, лес, посев, в Сарнах было что-то новое: заливные луга за Случом, масса речек и озер, возможность устроить рыбное хозяйство, выписав специалистов от князя Шварценберга из Богемии, по его, Соукуна, рекомендации.

– Имение только ожидает хозяина. Это имение будущего! – говорил он убежденно.

– Почему же такая отчаянная репутация имения на рынке? – допрашивала я.

– А потому, что мы решительно не пускаем комиссионеров в имение. Такова воля моей доверительницы Веры Кузьминишны Янихен.

– Но имение продается уже двадцать лет, иначе сказать, оно на рынке уже двадцать лет, и общее мнение о нем очень неважное, и во всяком случае, оно без будущего, потому что слишком известно своими болотами и песками.

Я срывала свое наболевшее чувство из-за общего мнения о Сарнах на минской бирже. «Двадцать пять копеек не стоит», – говорил нам один из самых важных маклеров этой биржи.

– Но через двадцать лет, когда лес подрастет, оно будет стоить? – допрашивал тогда Витя, уже после разговора с речицким помещиком.

– И тогда ему цена двадцать пять копеек, – возразил решительно маклер.

Соукун объяснял это досадой маклеров, потому что было дано распоряжение всем лесникам имения никаких бракеров и комиссионеров близко к лесу не допускать!

– Могу Вас уверить, я двадцать лет знаю Сарны, как свои пять пальцев, управлял ими, а теперь поставил управляющим своего брата Фридриха.

– И лес есть?

– Ну, конечно, есть. Скажем, очень много есть вырублено, но все же осталось. У нас там лесное хозяйство, лес разбит на кварталы, а молодой лес уже скоро станет очень ценным, и вас можно только поздравить с таким имением, – уверял он, а сам он в настоящее время хлопочет об увеличении ссуды на Сарны в Дворянском банке. Дело уже налаживается, и банковская ссуда будет доведена до трехсот пятидесяти тысяч. Когда же купчая будет совершена, Соукун надеется нам быть полезным ценными указаниями и советами при распродаже участков.

Я была в восторге от этой встречи и от того, что наговорил мне своим твердым, полунемецким выговором этот старый чех! Конечно, я с радостью рассказала все это Леле. «Чех-управляющий – это тоже обещает успешное ведение дела», – заметил Леля.

Двадцать третьего я могла уже спокойно ехать обратно, но заехала в Москву, получив известие о кончине тети Любы. Я поспела к девятому дню и застала всю семью в сборе: Наталью Антоновну, Козен, Сашу, Митю. Мне дали прочесть духовную тетушки. Раздел прошел очень мирно. Вся обстановка была оставлена Давыдовской, кроме фамильных портретов, переданных Мите. Он же был владельцем Солнцева, где все еще был памятен 1905 год. Пробыв всего денек в Москве, я всё-таки успела повидать и Савёлова, и Александру Яковлевну, которая вечером провожала меня на Смоленский вокзал.

Дорогой из Москвы, в Крупках у меня была другая интересная встреча, привожу выдержку из своего письма брату: «Я сделала на три часа перерыв, до следующего поезда, в Крупках, и вызванный с докладом на станцию Горошко ожидал меня с чаем и завтраком на въезжей, против вокзала. Здесь, доложив мне, что центр так и не продан, потому что сделки опять сорвались, а теперь его торгуют радонские поляки, он представил мне одного старика, опоздавшего на поезд, причем предупредил меня, что это старик будто бывший старшина и знает тайну щавровского недохвата земли.

Я попросила старшину к себе чай пить. В разговоре оказалось, что он вовсе не старшина, как сдуру понял Горошко, а очень богатый польский помещик, коннозаводчик, живет в Москве, сын у него в лицее. И уже три года тому назад, хорошо осведомленный о недохвате щавровской земли, как оценщик Московского банка, он говорил об этом Полякову.

Значит, значит, как были бы напрасны попытки подсидеть, наказать банк! Там лучше нас и давно знали, что план их фальшивый, и мы поступили правильно именно так.

Вечером Витя встретил меня в санях «Гарни» и радостный, веселый еще в дороге сообщил мне все минские новости, а также треволнения из-за лесных купцов, явившихся покупать сарновский лес.

Глава 24. Бар-град

Пора нам было с Оленькой собираться в Бари. Тетушка на время нашего отсутствия уезжала в Петербург, проведать внучек, а Витя был намерен проводить Тетю и в Петербурге познакомиться с Дерюжинским, чтобы переговорить с ним о продаже леса. Дело в том, что лесные купцы приехали торговать у нас участок в семьсот пятьдесят десятин неважного леса в Сарнах и давали семьдесят пять тысяч. Но когда Витя вник в условия этой покупки, которая могла бы нас так выручить, он остановился. Бушевал Кулицкий, притащивший этих покупателей из Полесья, бушевала и настаивала Оленька, но Витя вызвал телеграммой Шолковского, и оба решили, что так торопиться нельзя: евреи требовали пять тысяч неустойки на случай, если бы лесохранительный комитет не разрешил этой сделки и требовали подписи Дерюжинского, без согласия которого нельзя было ничего обещать. Об этом и нужно было поговорить с Дерюжинским предварительно, его ожидали из-за границы не раньше первого февраля, а купцы не хотели ждать дольше первого февраля. Как ни жаль было, ведь тогда бы мы уже весной могли переехать в Сарны, но пришлось отказаться от этой сделки. Хорошо было только то, что мы теперь убедились, что в Сарнах растут не одни розги, и это очень успокоило Витю, а тем временем явился вызванный Сарнами новый проект.

В мое отсутствие обедал у Вити борисовский предводитель Попов и сказал теперь Вите категорически, что меняться с ним должностью он ни в каком случае не будет, потому что ожидает со дня на день назначения в город Н. Тогда борисовская вакансия за Витей, но для этого нужен еще «последний толчок». Так как Попов давно ожидал этот «последний толчок», Витя задумал предложить обмен службы Вишневскому, председателю мировых посредников в Луцке, недавно назначенному туда на земских начальников Минской губернии. Витя ожидал только мое согласие. Луцк в ста верстах от Сарн. О, конечно, я согласилась с величайшей радостью. В объяснение этой радости должна пояснить, что наше положение в Минске становилось все нестерпимее. Не одно капризное желание вырваться на нашу «волю волынскую» руководило мной, но та атмосфера, которая сгущалась над нами в Минске.

История с ревизией городской управы, уже столько испортившая Вите крови, далеко не была закончена. Начатая год назад административная ревизия вице-губернатора Межакова с целым штатом ревизоров длилась шесть месяцев, и Витя, ревизовавший продовольственную комиссию, обнаружил полное отсутствие оправдательных документов и недочет до двадцати четырех тысяч. Главарь (богач, банкир Мойша Поляк) с прочими городскими деятелями были изобличены в неправильных действиях. Витя представил свой доклад еще в апреле прошлого года. Много было шипенья по этому поводу, и Межаков принимал все меры, чтобы затушить все эти разоблачения. Но общественное мнение с этим не мирилось, и время от времени в местных газетах проскальзывали намеки по поводу слишком благополучного исхода неблагополучного дела. В декабре же в местной газете появилось очень решительное требование к губернатору успокоить общественное мнение, опубликовать результат ревизии, отчет Межакова, доклады ревизоров и, в особенности, доклад Масальского-Сурина, который почему-то особенно отмалчивался. Даже в списке ревизоров Витя совершенно не был упомянут, хотя в течение нескольких месяцев вел ревизии продовольственной части городского самоуправления, уже не говоря о том, что он один не получил наградных денег, как получили все ревизоры. Где его доклад, почему такая тайна? Все это было чрезвычайно неприятно, потому что какой-то тайный доброжелатель привлекал внимание на Витю и этим еще более возбуждал против него.

Еще через месяц, двенадцатого января 1911, Вите был прислан отпечатанный в губернской типографии отзыв продовольственной комиссии о докладе Вити «для его сведения», сплошная брань: его обвинения назывались искусственно созданными, предубежденным недоброжелательством и пр. Но главное, этот отзыв, написанный еще в мае, пролежал у вице-губернатора Межакова под сукном восемь месяцев, и теперь Витя не мог бы даже привлечь авторов к ответственности, да он и не собирался это сделать. Но в общем получалась большая горечь, и выдерживать общее недоброжелательство становилось невмоготу.

Поэтому перевод в Луцк являлся прямым выходом. Рассчитывать же на согласие Вишневского было основание. Для Вишневского получение непременного члена губернского присутствия являлось повышением по службе. Да и жизнь в губернском городе, конечно, во всех отношениях была для него желательнее уездной, в небольшом городке, тем более что у него было шестеро детей, которых предстояло учить (жена Вишневского была дочь доктора Бадмаева). Вишневский немедленно откликнулся на предложение Вити и прислал полное и радостное согласие. Эрдели тоже выразил на это свое согласие. Я приставала к Леле за советом. «Конечно, возможность перехода в Луцк, – отвечал он на это, – блестящий выход для вас во многих отношениях, в особенности ввиду большого навалившегося на вас теперь дела. Но мне представляется особенно существенным скорейшее совершение купчей с Дерюжинским. Вдруг явится какая-нибудь задержка. Переход в Луцк окажется совершенно ненужным. Ликвидация щавровского центра очень меня интересует. Как-то вы устроились с чиншевиками. Мы с Кузнецовым ничего не могли придумать хорошего в его последний приезд сюда. Очень обрадовался обещанию вашему приехать в мае в Губаревку».

В этих строчках высказался весь Леля. Он не противоречит переходу в Луцк, но в душе очень жалея Минск и в то же время деликатно напоминал, что за тремя зайцами не угнаться: щавровский центр с чиншевиками не пристрелен; купчая на Сарны не заключена, а мы, точно все это забывая, собираемся уехать от всех этих неотложных и существенных задач куда-то на край света. А вдруг сарновской купчей не будет, как нам пророчат в Минске, и мы очутимся без всякого смысла в Луцке.

Лелю особенно тревожили чиншевики. Дня за два перед тем я получила от него очень встревоженное письмо. «Вчера вечером был у нас Кузнецов и сообщил весьма неприятное известие о чиншевиках. Банк совсем отказался перевести на них какую бы то ни было часть долга. Так что шестьсот десятин у вас останутся на руках, без всякого движения. Поправимо ли это, и какой может быть теперь выход. Мельников послал тебе об этом заказное письмо. Воображаю, какое у вас волнение. Кузнецов отказывается придумать что-нибудь. Но, конечно, теперь твои мысли направлены на Сарны, и это может быть поддержит тебя. Получили Тетину телеграмму и ждем ее второго».[254]

Это сообщение нисколько не смутило нас. «Кузнецов только умеет тебя расстраивать», – отвечала я ему с досадой, и доказывала, что иначе банк и не мог ответить, а выход на этот случай вполне предвиденный и уже готов. Посылаются в московский Земельный банк купчая на три хутора (Канарейкин и прочие). Ссуда переведется на них в шесть тысяч. Значит, долг московскому Земельному банку уже будет в сорок тысяч. Если еще на центр переведется тридцать четыре тысячи, то всего-то долга останется за нами шесть тысяч, которые и погасятся из наличных за центр, и тогда в наихудшем случае у нас останется еще пятьсот две десятины выкупной без долга, и за которую будем получать до выкупа шесть процентов, выплачиваемые правительством. Как видишь, унывать не приходится. Опасность осенью была, да прошла, а теперь, когда все купчие и закладные в кармане, чего же бояться?

И действительно, теперь уже опасаться за чиншевиков не приходилось. Все опасения наши сосредоточились на сарновской купчей. Но пока что нам надо было выезжать. Первой выехала Тетушка в Петербург, чтобы поспеть ко второму февраля, дню рожденья своей крестницы и любимицы, уже тринадцатилетней Олечки, которой в этот день готовился бал. Еще задолго до этого торжества Олюнчик подробно писала бабушке об ожидаемом ею бале, и бабушка отвечала ей «между прочим»: «Ежели Бог даст, приеду, то познакомлюсь с твоими подругами и мальчиками, с которыми ты танцуешь. Мне вперед уже не нравится тот большой и сильный, который так невежливо поднимает дам в вальсе»[255], о чем, вероятно, сообщала Олечка своей бабушке.

Тетушка по-прежнему продолжала думать и тесать свои думы о вопросах, далеко выходящих за пределы семейного круга. Так, по случаю рассуждений в Саратове, как чествовать девятнадцатое февраля наступившего года, Тетушка немедля послала Ознобишину записку в комитет, что вместо предполагаемого ряда празднеств, она предлагает ознаменовать этот день актом для всей России, т. е. для всех крестьянских детей. Их деды были освобождены от крепостной зависимости, а их внуков надо освободить от умственной темноты, затребовав от Министерства народного просвещения особую программу для деревенских школ по моему проекту, чтобы образование соединялось с воспитанием и пр.: «Это будет моей лебединой песнью, больше не буду никому писать».

Проект Тетушки был напечатан в прошлом году в «Минском слове», а так как в саратовской «Волге» о нем упоминалось, Панчулидзев просил прислать ему этот проект, что, конечно, ее очень обрадовало. И, уезжая в Петербург, Тетушка особенно радовалась вниманию и сочувствию, с которым Леля отнесется к ее проекту лебединой песни, то, чего ей не хватало от нас с сестрой. Но игра судьбы бывает странной. Теперь, когда ее нет, и нет Лели, и нет никого из тех, кому посылались эти проекты, я одна осталась с ними. И я одна читаю то, что тогда Тетушка и не давала мне читать. Читаю и ценю тот живой ум, всегда направленный гóре, который заставлял ее в семьдесят один год думать, работать, хлопотать о народном образовании.

Витя не мог проводить Тетушку в Петербург, его задержал Глинка, уехавший в отпуск, и неожиданно овдовевший Щепотьев, который собрался за границу, в Меран, чтобы подготовить свою младшую дочь, лечившуюся в Меране, к известию о кончине матери. Он ехал за границу в первый раз, языков не знал и вообще был еще страшно расстроен и просил нас, сделав небольшой крюк, доехать с ним до Мерана и помочь ему в трудной задаче утешать его дочь. Мы согласились и второго февраля выехали вместе в Варшаву. Провожая нас на Брестском вокзале, Витя шепнул Оленьке: «Хорошенько помолитесь за меня. Тогда и я съезжу в Бари».

Письма, которые мы ежедневно писали в пути к Вите и в Академию, не сохранились. Поэтому я и не стану вспоминать здесь эту короткую трехнедельную поездку: Меран, Вена, Венеция, Падуа. Мы ехали быстро, останавливаясь не более двух дней в каждом городе и восьмого февраля были в Бари или Бар-граде, как обыкновенно называют этот небольшой городок на берегу Адриатического моря. Городок скучный, без зелени, с соленой водой даже в кофе, но привлекающий к себе массу паломников, в особенности весной девятого мая. Мы знали уже от многих знакомых паломников (Кузнецов, Шомпулев, Левашова) о неудобствах, ожидавших нас в Бари, поэтому приготовились к ним, не ожидая ничего хорошего, и не претендовали на блеск и комфорт европейского города в этом городке коз, нищих и неладных попрошаек. Мы достигли нашей цели, отслужили в темной базилике благодарственный молебен Николаю Чудотворцу и запаслись у хитрого и жадного Signor Nicolo, привратника базилики, разными воспоминаниями об этом паломничестве, а вечером выехали в Рисач, все же чувствуя некоторое удовлетворение. Хорошим же воспоминанием о городе Бари были только ветви со спелыми мандаринами, которые нам удалось довезти домой.

Мы получили в Бари первую почту из России. Тетя вечером, проводив гостей, которых было до семидесяти человек, описывала свой приезд и праздник Олечки второго февраля. Детский бал, оживленный дирижерством Н. Ан. Типольда удался на славу, и бабушка радовалась, любуясь «своими деточками». Но то, что она писала о Леле, взволновало нас: «У Лели тревожные дни по случаю беспорядков в университете (студенческие беспорядки начались еще в январе). Вчера до часу ночи он был в совете профессоров, а сегодня утром был у Кассо[256], лично говорил, и сейчас в девять часов вечера едет опять в совет, чтобы знать окончательное решение: оставлять ли полицию в здании университета или же вывести ее. Кассо должен был утром же ехать к Столыпину и Курлову». На следующий день Тетушка сообщала: «После заседания в совете Леля пришел немного успокоенный, но настоял на том, чтобы ректор взял свою отставку обратно[257], и убедил их, что обязанность всех про-‹…›[258] удаленную полицию. Сегодня часа в два он был в университете, и действительно все были на местах, читали лекции, и он прошелся по коридорам, но завтра он пойдет на свою лекцию, да хранит его Господь. Утром же в Академии видел Великого Князя, который на ухо почти спросил его:

– Вы были вчера у министра Народного Просвещения?

– Да, Ваше высочество, по газетам узнали?

– Нет. Я видел Кассо, и Вы на него произвели хорошее впечатление, – сказал Великий Князь. «Все лучше, чем ничего», – говорю я (шутя) Леле».

От того же числа Леля писал нам обеим: «Я попал в вихрь разных событий, которые еще не знаю, к чему приведут. Разумеется, чувствую себя очень нехорошо. Приезду Тети я очень рад. Детки окружают ее ласками. Пожалуйста, за Тетю не тревожьтесь и оставайтесь в Бари, Венеции, Вене, сколько возможно».[259]

Не за Тетю мы тревожились, а за него самого. Мы знали, как он всегда страдал и волновался, как только начинались студенческие беспорядки и забастовки.

Глава 25. Визит к Янихен

На этом серьезном фоне тревог и волнений письма Вити от того же третьего февраля носили совсем другой характер, чисто личный, хотя и у него были свои волнения: Кулицкий с лесными купцами, Шолковский с лесными купцами, столкновения между ними. Позже в письме, полученном в Риме, Витя писал, что и тот, и другой уезжают в Бобруйск с целой свитой недовольных маклеров, которые чуть ли не передрались по дороге. Но вопрос о лесе не выясняется, и отъезд Вити к Дерюжинскому отложен до десятого февраля. Между тем Эрдели уже делает представление в Петербург об обмене Вити с Вишневским. Аттестация Вити самая лестная, и Витя вместо Петербурга едет в Киев к Трепову. К сожалению, прочие письма, помнится, «большой» почты в Риме, не сохранились или еще не разысканы. Помнится только, что письма Тетушки и Лели касались исключительно переживаемых волнений общественного характера, а Витя все возвращался к Сарнам и очень настаивал, чтобы мы заехали к Янихен, и с этой целью непременно выезжали из Вены в двенадцать часов дня, чтобы приехать на станцию Сарны в семь часов вечера, а не в три часа ночи. Для этого он прислал нам еще в Вену самое подробное расписание поездов: Вена-Радзивиллы, Здолбуново-Сарны. Сам же он вместо Петербурга съездил к Трепову в Киев и съехался бы с нами в Сарнах, если бы Щепотьев с дочкой не задержал нас в Вене лишний против расписания день.

Приехав в Сарны без нас, Витя сделал визит Янихен, но ограничился одними пустыми разговорами и вернулся в Минск.

Мы с Оленькой прибыли в Сарны согласно расписанию Вити, в семь часов вечера. Предупрежденная телеграммой, Янихен выслала нас встретить своего управляющего Фридриха Соукуна. Быстро докатились мы до усадьбы на санках на паре рослых вороных коней (всего две версты) к низкому деревянному выштукатуренному дому среди большого двора. Нас встретила очень радушно хозяйка Вера Кузьминишна, о которой мы наслышались в Минске самых невероятных анекдотов. Поэтому мы ожидали видеть зверь-бабу из породы Иоанна Грозного. Вместо этого мы увидели миловидную старушку с большими, круглыми, навыкате светлыми главами и модно взбитыми пышными седыми волосами. Она была очень любезная, умная, образованна, говорила только по-французски, и особенно стала мила, когда в разговоре оказалось, что сестра ее Алабушева была приятельницей тети Натали (Трироговой, тогда уже покойной) в Екатерининском институте. Но о продаже имения – ни звука! Я бы вероятно, и не заговорила с ней об этом, как и Витя, видя умышленное нежелание поднимать этот неприятный для нее вопрос. Но Оленька, уже после ужина, решительно спросила ее, желает ли она продавать Сарны, или, может быть нет, жалеет: «Тогда лучше разойтись заранее. Мы и приехали к Вам, чтобы от Вас лично слышать, без третьих лиц, как Вы относитесь к этому вопросу».

Янихен ответила очень любезно, что продажа Сарн – непременное желание ее зятя и дочери, болевшей все лето очень серьезно из-за переутомления по хозяйству, сама же она в таком возрасте, что ей становится трудно хозяйничать. Она говорила покойно, искренне, убедительно, и мы решили, что все рассказы о ней – одни сплетни. Она выразила удовольствие, что и Витя, и мы познакомились с ней лично, и что дело с нами она будет вести непосредственно, т. к. Кулицкого она решительно уже высадила из имения, находя его присутствие в Сарнах до купчей совершенно излишним (!) и даже вредным.

Тем не менее, оставаться на другой день у нее мы сочли неудобным. Была бы одна слава, что мы ездили смотреть имение зимой и под снегом не разглядели песков и болот. Что Сарны существуют, мы не сомневались, но, если бы теперь мы бы и почуяли опасность, что было делать? Не терять же задатка в двадцать две тысячи. А кроме того, как ни была любезна Янихен, раз все-таки являлось предположение, что она, исполняя волю зятя, лично, может быть, и жалеет (еще бы двадцать лет хозяйничать полновластной хозяйкой!), право, было неудобно расспрашивать, рассматривать и расценивать. Удаление Кулицкого, конечно, обещало хорошего мало. Мы намеренно даже не взглянули на постройки двора и расположение комнат в доме. Последний был низок и темен, но поместителен. Оленька порывалась было заглянуть дальше столовой, где мы просидели весь вечер, но из глубины апартаментов доносилось храпение и рычание полдюжины запертых в соседней комнате австралийских овчарок, помилуй Бог, еще вырвутся и искусают нас.

Конечно, Вера Кузьминишна вряд ли могла понять наше легкомыслие и, провожая нас утром довольно рано к поезду на Минск, стоя на крыльце, приказывала нас провезти в санях по каштановой аллее к реке. Все было в снегу. Случь закована во льду, за рекой чернели леса, имения. Смотреть было не на что. За нами ехал, провожая, Соукун, такой же мастодонт, как и его брат. Он пробовал нам объяснять, что ошибка Николая Федоровича держать местечко в аренде, а не выхлопотать евреям разрешения выкупа плацов в собственность. Тогда бы нашлось тысяча желающих поселиться в местечке, и даже люди с большими капиталами.

Но так как Соукун был глуховат и отвечал невпопад, а нас предупреждали, будто ему обещано пятнадцать тысяч, чтобы сделку с нами расстроить, то беседы с ним мы отклонили даже на вокзале.

Вокзал был новый, очень красивый и большой. Буфетчик подал мне записку, накануне оставленную Витей. Он написал, что представление об обмене с Вишневским уже послано из Киева тринадцатого февраля, он торопится в Минск встречать Тетю из Петербурга и ожидать нас. Эта весточка очень обрадовала меня, и мы провели весь вечер и день восемнадцатого февраля с Оленькой в дороге с радостным чувством. Мы были довольны и нашей поездкой в Бари, и теперь встречей с Янихен. Впервые я не почувствовала обычной тоски при въезде в намеченную к покупке усадьбу. Напротив, в Сарнах пахнуло на меня сразу такой свободой, мне показалось так легко, широко, светло, что о возвращении к минской жизни уже не хотелось и думать. Только в Сарны (только в Луцк). Одно представление о них вызывало какое-то очарование.

А поезд летел по равнинам бассейна Припяти. Здесь вливались в Припять, сравнительно недалеко друг от друга, Стырь, Гарынь, Случ. Реки, которые напоминали мне и летописи Лели, и легенды попадьи. Я нарочно опустила свое письмо о поездке в Сарны на станции Гарынь, чтобы напомнить ему Погорынские городки, те места, которые так интересовали его. Сарны, к сожалению, не носили исторического характера, как Овруч, Коростень, Холм и другие города Волыни, напротив, Сарны были связаны с эпохой польской истории, с изменой православию, то были владения князей Чарторыйских.

«В местности своей, в селе великие Сорны, князь Юрий Михайлович Чарторыйский с Чарторыйска[260] в добрех своих дедочных в повете Луцком церковь и Троицкий монастырь за душу предков своих воздвиг в 1608 году», – стоит в древних документах. Он щедро наделил их землей, сенокосами, млынами, ставами, лесом и др. угодьями. Кроме Сарн, князь Юрий Чарторыйский выстроил два года спустя костел в Клевани, Ровенского уезда.

Чарторыйские были русские православные князья на Волыни, но этот Юрий X (первый в своем роде под влиянием виленских иезуитов) отрекся от православия и в 1598 году, вместе со многими другими русскими вельможами, принял католичество и отрекся от своего народа.[261]

Пересадка в Барановичах (Московско-Брестская железная дорога) вернула нас к прозе современной жизни. Мы спросили себе на вокзале обед, газеты и были поражены объявлением в Новом Времени о кончине от операции борисовского предводителя Попова (!). Поражены столь неожиданной кончиной, казалось, здорового человека, еще месяц тому назад обедавшего у нас. Но поражены также игрой судьбы. Ведь тщетно целых два года мы ожидали вакансию в Борисов и наконец, отчаявшись ее получить, после определенного отказа Попова, решили переходить в Луцк, 13 февраля пошло в Киев в министерство представление о переводе Вити в Луцк, а четырнадцатого февраля скончался Попов. Совпадение, судьба, кисмет[262]? Борисов или Луцк? Еще было время повернуть на Борисов.

Мы съехались с Тетей в Минске почти одновременно, хотя и с разных вокзалов. Витя, успевший встретить и Тетю, был пресчастлив. Радостная встреча! Все было благополучно, только Леля с семьей продолжал нас тревожить: в университете беспорядки продолжались.

Борисов или Луцк? Этот вопрос не вызвал в Вите даже колебания. Умирая, бедный Попов, одинокий и безутешный после смерти своей милой жены, говорил доктору: «Кто пожалеет о моей смерти теперь? Никто. Друзья? Они только порадуются, что я им очистил вакансию». «Нет! Мы не порадуемся, мы не воспользуемся этой вакансией, мы в Борисов не поедем! Что до того, что для карьеры Борисов теперь очень важен», – отвечали мы своим друзьям, усердно стоявшим за Борисов.

Конечно, приближается столетняя годовщина 1812 года, переправа через Березину и пр. Все это потребует представительства и больших средств. Мещеряков уже предложил выбрать меня председательницей всех благотворительных обществ в Борисове. Бог с ними! Не по нашим это средствам. Нет, мы в Борисов не пойдем.

Луцк – дыра, куда никто не доскачет и нас оставит в покое, а нам этого надо, нам надо серьезно поработать и всецело отдаться нашему большому делу.

Только в Сарны, только в Луцк!

Но вот как попасть в Луцк и в Сарны, являлось еще вопросом мудреным. «Все само собой устроится, – философически говорила Тетя, – когда настанет этому срок». Хорошо так верить, но когда каждая жилка трясется от страха, так ли мы поступаем, когда сознаешь, что бредешь по краю пропасти и одного неловкого, необдуманного движения достаточно, чтобы полететь в пропасть…

Нет, и Оленькины сны мало спасали от сомнений и страхов. Нам очень хотелось уже весной, с переводом в Луцк, написать купчую, но возможно ли это? Шолковский с Кулицким продолжали утверждать, что дело идет хорошо.

Гецов, один из наших куртажников, приезжал сообщить, что Дворянский банк разрешил сто тысяч дополнительной ссуды, так что [ссуда] Дворянского банка теперь действительно равнялась тремстам сорока трем тысячам. Также наладилась и продажа леса, Шолковский в Бобруйске запродал тысячу десятин вырубленного леса купцу Гейсиновичу за семьдесят девять тысяч. Еще вначале февраля было написано в Минске с ним условие и получен задаток в две тысячи. Следующие до купчей на Сарны восемь тысяч ожидались в апреле, тотчас же после разрешения лесохранительного комитета. С этой целью пришлось скопировать для лесохранительного комитета лесной план. Шолковский, не зная, что мы знакомы с Ионки, случайно поручил эту работу именно ему. При этом он пояснил Ионки, что он покупает Сарны единолично, но, как поляк, он должен был обратиться за подставным лицом, каковым являлись мы. Ионки даже вспыхнул за нас. Подставные? И немедля пришел нам это передать.

Витя так и вскипел. Сначала мы были готовы писать Шолковскому, вызывать на объяснение, затем успокоившись, отложили это до первого свидания, ибо Шолковский, оказалось, совсем не имел привычки ни читать, ни отвечать на письма. Всю бурю негодования вынес Кулицкий, который обещал все передать Шолковскому и умчался в Житомир за разрешением лесохранительного комитета. Высаженный из Сарн, Кулицкий, чтобы оправдать свою службу, все же подолгу живал у лесников в сарновском лесу, охотился и привозил нам дичи. Однажды он привез нам убитую серну.

Основательно пожучив его за убийство красивой серны, мы не захотели ее есть. Но, конечно, дело было непоправимое, и нужно было помириться. Мы отослали ее тогда Серновой, у которой как раз на другой день ожидался обед для кого-то из Петербурга. Серна была ей послана с запиской: Сарны-серну-Серновой. Охотничьи инстинкты были нам чужды, и даже Витя не признавал никаких охот, хотя в Минске уже многие грозили к нам приезжать в Сарны охотиться.

Глава 26. Март-апрель 1911. Перевод в Луцк

Хотя Эрдели и говорил, что Виктору Адамовичу не везет с переводом, быть может, и теперь сорвется, но в этот раз не сорвалось и нам сообщили из Петербурга, что перевод состоится в конце марта. Теперь нам предстояло пересдать квартиру, продать или перевезти в Луцк всю обстановку, самим переезжать и приспособляться к новой жизни в незнакомом, далеком уездном городке. Сам ли человек меняет и ломает свою жизнь, или ведет его помимо воли судьба, провидение? Минутами я чувствовала приступы слез от страха: так ли мы поступаем. Уж больно все это было смело, и, быть может, недаром наши друзья обвиняли нас в безрассудстве. По-видимому, гораздо осведомленнее нас, они по пальцам высчитывали, что нам придется выплачивать по сорок тысяч одних процентов в год, а через два года не только мы с Витей, но и наши родные, доверившие нам свои деньги, пойдут по миру.

Эти соображения, передаваемые нам неугомонной Урванцевой, рвали мне душу, т. к. бросаясь очертя голову в эту новую Сарно-Луцкую эпопею, я не могла не сознавать своей роли Евы по отношению к невинному Адаму. Я искала «причины» и оправдание себе все в той же минской атмосфере, о которой я писала Леле, который не сразу одобрил эту затею, и мне особенно как-то было совестно именно его. Но, – убеждала я Лелю, – «осиное гнездо» все так же жужжит. Ты бы посмотрел, как они теперь ополчились на красавицу Новосильцеву, жену корпусного командира, на то, что она взяла бразды правления второго общества. Она работает энергично, открыла булочную Филиппова, чтобы поддержать средства приюта Шидловской; она открыла с той же целью чайную, которая в морозы явилась спасением для замерзающих извозчиков. И что же? Стали штрафовать за это извозчиков. Затем, подбирала я «причины», у Долгово-Сабурова велось бесконечное дело о собаке его повара; дело это проходило все судебные инстанции и дошло до Вити. Но и Витя разобрал «собачье дело» не в пользу Сабурова. Тогда оно было направлено в Сенат. И Сенат кассировал его. Чета Сабуровых, взбешенная на весь судейский мир в Минске, демонстративно дулись и на нас. А я так не люблю дуться…

Наконец, и дело Межакова все еще не утихало. Ядовитые корреспонденции с намеками на взяточничество и пассивность вице-губернатора перебирались в столичную прессу. Лелю даже очень взволновали какие-то статьи в «Речи» по поводу конфликта Вити с Эрдели. Но т. к. их-то в сущности совсем и не было, то и Эрдели, смеясь, справлялся у Вити, о каких конфликтах беспокоятся в Петербурге. Что же касается статьи в Минском Слове «о беззащитности русского чиновника» с явным намеком на прошлогоднее оскорбление Вити за ревизию, то на господ Павликовского и Обрампольского, деятелей городской управы, Эрдели наложил дисциплинарное взыскание за оскорбленье в официальной бумаге.

Но в Петербурге и это не успокоило. Видно, тайные нити, связывавшие столицу с Минском, были «задеты» более серьезно, чем Витя, который совершенно спокойно относился к этим бурям, в которых он играл только роль буфера. В результате из Петербурга была назначена ревизия с Кондоиди во главе, а мы в самый разгар этих бурь переезжали в Луцк. Да и в разгар наших незаконченных дел. По словам Горошко, центр опять должен был быть продан чуть ли не каждый день. Собирались и американцы из Игуменского уезда, и витебляне с Дерингом, и Мещеринов будто хлопотал о Лихареве в Ницце. Наконец, товарищество поляков из Радомской губернии давало уже все пятьдесят четыре тысячи, и, казалось, дело кончено. Даже приезжали в Минск писать запродажу, положили четыреста рублей в задаток и поехали в Польшу за семьями и деньгами: они продавали свою землю в Польше по триста пятьдесят рублей наличными, но мы привыкли, что все сделки на центр у нас расходились. Да было и страшно, и жалко уезжать, все-таки, вопреки «причинам», устроились мы в Минске хорошо. Тетя с Оленькой были очень довольны. Приедут ли они в Луцк? Мы утешали себя, что с весны добавится еще пара скорых поездов из Петербурга и до Сарн будет всего двадцать часов пути. Мы оставляли в Минске все-таки немало друзей. O, так ли мы поступили?

Леля, очень осторожный, уклонялся от прямого совета, но не скрывал, что жалеет Минскую губернию, которую ему так мало пришлось видеть. Это и во мне поднимало жгучее сожаление покинуть свое милое археологическое общество. Впрочем, утешала я его и себя, Полесье в южной части Минской губернии соприкасается с Волынской, тот же бассейн Припяти, и волынские древности еще интереснее минских. Снитко обещал приехать к нам, открыть в Луцке филиальное отделение, читать нам лекции. Мы, не переставая, переписывались с Лелей по вопросам археологического общества, и я торопилась ему сообщать все, что являлось у нас нового. Теперь таким новым было знакомство с одним учителем, Сербовым. От него я впервые услышала о древнем белорусском племени сакунов. «Знаешь ли ты о них? – спрашивала я Лелю, воображая, что и для него это будет открытием. O Сербове, конечно, писалось очень горячо. – Он сотрудник Романова, фанатик. Ты был бы от него в восторге. Он тратит свои последние гроши, чтобы объезжать селения сакунов, записывая их песни и поговорки. Одних песен у него набралось до ста шестидесяти, и мотивы их он положил на ноты. Оленька их спела нам, очень-очень красивые, мелодичные, хотя и грустные мотивы. Просмотри его статьи о селе Великом. Вникни и подумай, как достать Сербову средств. Право, досадно читать об ассигновке. У вас двадцать тысяч на Ломоносовскую выставку и не достать ста рублей на изучение говора и племени, исчезающих с лица земли. Через два года, уверяет Сербов, вся эта старина уже исчезнет бесследно».[263]

На это письмо Леля отвечал: «О сакунах я много слышал, много писалось о них в разных статьях; разумею, сакунов Пинского уезда, названных так потому, что они вместо “ся” произносят “са” (назваласа, старалиса). Я с большим удовольствием съездил бы понаблюдать их говор, но в особенности в этом году я стеснен и временем, и другим. Г. Сербов имеет в виду, вероятно, сакунов Бобруйского уезда.

С большим интересом прочел статьи г. Сербова. Посоветуй ему написать через меня в Отделение русского языка и словесности просьбу о выдаче ему ста рублей на поездку туда-то, с такою-то целью. Мы вышлем ему белорусскую программу. Знает ли он труды Карского[264]? А такие работы Янчука по бобруйским говорам? Я ценю Романова очень высоко, и за Сербова говорит, конечно, уже его сотрудничество с Романовым. Вы, конечно, также интересуетесь всем, что здесь происходит, как и мы. Из близкого к Дурново источника я слышал, что он опасается высылки из Петербурга. Столыпин обнаружил свою настоящую личность и из героя превратился в насильника. Меня поразила резкая речь Пуришкевича, в Новом Времени она передана сокращенно. Мне кажется, что Думу распустят. Когда вы переберетесь в Луцк? Сколько там должно быть интересного для меня. Но жалею, что мало видел Минскую губернию».[265]

Полного одобрения на Луцк еще не было, и Леля еще тревожился за эту перемену, судя по письму его от 23 марта: «Успокой меня вот насчет чего. Не отразится ли введение земства в западном крае на новом служебном положении Виктора Адамовича и, если отразится, то как именно? Вероятно, функции предводителя съезда мировых посредников останутся те же. Но не ошибаюсь ли я? Мечтал теперь, если придется, засидеться в Петербурге, проехать в ваши места в мае. Из Пинского уезда я попал бы к вам в Луцк или Сарны. Но в сущности меня больше интересовал бы Бобруйский уезд. Быть может, ты, если увидишь еще раз Сербова, порасспросишь его, какие волости наиболее глухие. Меня более всего будет интересовать язык, произношение».[266]

На это я отвечала, что, всего вероятнее, никакого земства не введут, потому что предварительно все передерутся, а приехать к нам он должен непременно и настаивала тем упорнее, что мы все очень тревожились за его переживания. К сожалению, его письма, очень тогда подробные, не сохранились, и только по ответным письмам можно было судить, как тяжело переживались им продолжавшиеся беспорядки в университете, как трудно, например, было ему отказаться от чтения лекций. Тетушка уговаривала его совсем от них отказаться: «Тем более, что ты уже отказался от жалованья (кого ты этим наказываешь). Объяви ученикам своим, чтобы они на дому изучали твой предмет, а ты их будешь экзаменовать раз в год. Конечно, для этого нужно литографировать твои лекции, так как ты печатать их не желаешь. Какое счастье тогда не иметь дела с советом и не терпеть, не подвергаться ожесточенному спору и пр. Вот тогда разумно и уйдешь в свою улитку и будешь видеть успех в своем деле».

Конечно, Тетушка не могла не касаться в своих рассуждениях и общего положения вещей: «В понедельник буду мысленно около тебя в совете. Помоги, Господь, умудрить всех присутствующих, чтобы, наконец, положить конец всеобщему терзанию. Время теперь такое хаотическое, что нужно всем терпение переживать его. Хаос этот во всех умах происходит от самомнения при всем бессилии. Сила в массе, частичка божества в каждом из нас заглушена, и потому сила зла торжествует над гипнозом злых людей-подстрекателей. Вот посмотри, все газеты полны известий о том, что опять будет война. Слух этот опять раздражает всех».

Мои рассуждения по поводу переживаний Лели были проще. «Не поможешь им тем, что надрываешь себе нервы, береги себя, хотя бы для своих деток, возьми отпуск, приезжай к нам, поезжай к сакунам. Снитко обещает приготовить тебе очень-очень много интересного, говорит он, захлебываясь от избытка удовольствия. Он ждет тебя, чтобы вместе ехать в село Битино, средоточие сакунов, лентой протянувшееся из Бобруйского уезда в Могилевский разбросанными островками. Сербова зовут в виленское географическое общество, но он хочет себя посвятить Минской губернии. Пойми, через два года проведут железные дороги в Полесии, и от нетронутой старины этой, от говоров, костюмов, обрядов и всего уклада жизни этого не останется ничего. Приезжай, прошу тебя. Самое позднее к Пасхе».

Но Леля не мог вырваться, да и не мог покинуть Петербург в такое смутное и тяжелое для университета время.

Двадцать восьмого марта приказ о переводе Вити в Луцк был подписан, и второго апреля мы прочли об этом в Правительственном Вестнике. Немедля прилетел из Луцка совершенно осчастливленный Вишневский. Удивительно, что Эрдели, отослав представление о нем, выразил претензию, что не знал, что Вишневский председатель съезда, а не судья, как он думал, тогда бы он не согласился на этот обмен.

Вообще рассеянность и равнодушие Эрдели породили немало анекдотов. Так он отказал Вите в 30 рублях пособия какому-то бедному, больному чиновнику присутствия: «Пустяки. Если ему дать, он гусем объестся, хуже заболеет». И хотя надо сказать еще раз, что несмотря на постоянное жужжание «осиного гнезда» он все же продолжал относиться к Вите ровно и справедливо, как-то все думалось, что в конце концов все же он поддастся окружающей его клике. Очень насмешил он именно в то время Витю, совершенно спокойно рассказывая, вернувшись из Петербурга, что в министерстве расспрашивали его об Урванцеве, что за человек. Урванцев, с первого дня в Минске, еще раньше нас, рвался из Минска и особенно мечтал попасть в Петербург к брату. Эрдели расспрашивали потому, что Урванцев подавал все прошения о переводе.

И хотя Урванцевы оба держались «высшего света», а сам Сергей Николаевич состоял лейб-медиком при минском дворе, Эрдели ответил совершенно спокойно: «О, этот негодяй много испортил мне крови, пока мы, наконец, не предали его суду». Эрдели говорил о каком-то чиновнике, только что уличенном в каких-то злодеяниях и попавшего под суд. Только значительно позже Эрдели спохватился, что смешал имена.

– Но вы тогда предупредили Арбузова, что вы спутали, – допытывался Витя, смущенный за своего друга.

– Нет, – совершенно спокойно возразил Эрдели, – они там сами разберутся.

Теперь в ожидании из Петербурга ревизии, пользуясь нервным состоянием Эрдели, вице жужжал ему все время в уши, что в судебном отделе присутствия у Вити большое запустение в судебных делах. Эрдели назначил ревизию. «Я никак не думал, не ожидал», – бормотал он, когда ревизия выяснила, что к январю того года Витей было разобрано четыре тысячи восемьсот дел. После этой ревизии выплыли еще кое-какая клевета, и сослуживцы все более начинали жалеть, что Витя уходит. Они готовили ему к проводам альбом, фотографическую группу, жетон с семьюдесятью выгравированными именами его друзей и пр. Но когда канцелярия присутствия захотела сниматься с Витей в группе, секретарь отсоветовал, потому что это грозит отразиться на их службе и куске хлеба. Щепотьев бушевал и кричал, что политика непременных членов их не касается, но Витя решительно отклонил такую жертву.

Наконец и Леля откликнулся на переход Вити: «Итак, перевод состоялся. Теперь я этому очень рад, т. к. понимаю, как вам трудно и неприятно было бы продолжать жизнь в Минске. Об одном ты пожалеешь: это об отношениях с археологическим комитетом, с семейством Снитко. Поездка Сербова состоится, как я уже писал Тете. Но деньги А. К. Снитко получит не раньше конца апреля, благодаря наступившему праздничному времени. Я бы очень хотел исполнить свою мечту съездить в мае в Бобруйский уезд, а оттуда на денек другой к вам, но боюсь, не удастся. Вчера получил расписание экзаменов, я должен экзаменовать весь май два раза в неделю. Удастся ли вырваться, не могу даже представить. Председателем экзаменационной комиссии назначен не университетский профессор, как обыкновенно, а наш академик Латышев, большей формалист и мне не большой благоприятель. Боюсь говорить Шунечке о предстоящей перспективе сидеть до тридцатого. Очень бы хотел, чтобы она с детьми собралась в Губаревку пораньше.

Ты писала мне о деньгах. Мне их не нужно. Но необходимо от меня уплатить Тете двести рублей весенних. Но если бы ты это сделала, я был бы очень благодарен. Сегодня передал последние деньги (семьсот пятьдесят рублей) Анне Гаврииловне (ее доверенной) за письма, уступленные ею толстовскому музею».

О том же, а также о старом вопросе, о толстовских письмах, писал он и немного позже, 23 апреля: «Пишу Тебе, адресуя к Снитко, куда ты завтра переедешь. У меня, как всегда, неприятности. На днях Бобровников телефонировал мне, что имеет до меня дело. Я поехал к нему и застал у него Александру Николаевну Нарышкину, известную статс-даму, тетку жены Бобровникова. Она тотчас же начала мне допрос по поводу воспоминаний графини А. А. Толстой и писем Л. Н. Толстого. Оказывается, Каменская возмущена тем, что Зенкович согласилась на сумму в полторы тысячи рублей. Галкин передал Булыгину, а Булыгин Нарышкиной, что Шахматов неверный человек, распечатал до срока пакет А. А. Толстой и передал «Воспоминания» самовольно М. А. Стаховичу для напечатания. Я, конечно, объяснил, как было дело, но осадок остался пренеприятный.

Здесь А. Г. Зенкович требовала все время, чтобы мы печатали или же передали ей это право. Отделение по разным причинам отказалось выступить издателем, из них главные: неудобство издавать письма Л. Н. Толстого, где проповедуются антиправославные идеи от имени Академии, нежелание графа Толстого и его жены соглашаться на такое издание, выраженное нам через Кони. М. А. Стахович получал согласие Толстого, согласившегося даже просмотреть все написанное; поэтому мы и разрешили А. Г. Зенкович продать толстовскому музею право на издание за полторы тысячи рублей (председатель музея Стахович). Пишу тебе на случай, если и до тебя дойдет разговор. Теперь вы будете в соседстве с Анной Гавриловной».

Пасха приходилась на десятое апреля, было тепло. Мы провели ее особенно хорошо перед долгой разлукой, которая и началась на Фоминой. Тетя уехала в Саратов, Оленька, забрав с собой двадцать пять портретов своего изделия, поехала прямо в Губаревку. Витя провожал Тетю до Борисова и заехал проститься к Мещериновым. Неизменно благожелательные и любезные Мещериновы жалели Витю. Заставили его переночевать у них и провожали на другой день до вокзала. Отъезд Вити в Луцк был назначен на двадцать третье апреля. Я же должна была, проводив его, уложить весь дом и все отправить в Луцк. Очистить нашу квартиру приходилось к первому мая. Ее взял у нас какой-то инженер, возместивший нам все расходы по ремонту, электричеству и пр.

В день отъезда Эрдели заехал проститься с нами и предложил Вите ехать с ним в его вагоне до Луница, чтобы избавиться от ночной пересадки в Барановичах. Вечером, в девять часов, отходил поезд. Провожать на вокзал приехало немного храбрецов: Урванцев, Щепотьев, Евстафьев, Вощинин, Сатиев, Чернявские и некоторые другие, но вся семья Эрдели провожала его на охоту. Таким образом, выходило, как будто именно все Эрдели выехали провожать и Витю, причем Вера Петровна настояла, чтобы я на другое утро у нее завтракала (первый раз за пять лет).

Если бы мы не уезжали от них навсегда, я бы и не поехала. Но худой мир, говорят, лучше доброй ссоры. Что руководило почтенной дамой, я не знаю, но завтрак был парадный, с вином и всякими пожеланиями. Через час после завтрака Вера Петровна отдавала мне визит у Снитко, куда я переехала еще накануне, т. к. дома началась сплошная укладка. За мадам Эрдели заехало ко мне еще несколько друзей и знакомых, в числе последних и председатель суда. Он прямо высказал мне свою радость, что мы покидаем эту тину, которой стал Минск. «Желавшие утопить Вашего мужа – негодяи!» – громко почти кричал он и рассказал мне много для нас интересного.

Через два дня, которые я продолжала проводить у Снитко в их новом прекрасном доме, Антося с Мишей и курьером Степаном уже двинули в Луцк два вагона, а сами выбыли на отдых в Щавры. Витя же пробыл два дня в Житомире, знакомясь со своим будущим начальством. Нашлись, конечно, и общие знакомые, как всегда.

Предводитель Демидов был товарищем Вити по корпусу. Архиерей хорошо знал Лелю, заседая с ним в государственном совете. Вообще, все высказывали Вите сочувствие, словом, встречен он был не как собака с чужого двора, как в Минске пять лет тому назад, был любезен и губернатор граф Кутайсов, который много говорил о проекте образовать Сарновский уезд с уездным городом Сарны. Трепов уже повез этот проект в Петербург, и есть основания надеяться, что он пройдет. Кутайсов по своей инициативе обещал назначить Витю в Сарны и предводителем, и председателем съезда. Тогда, тогда осуществятся мои самые смелые мечты: соединение службы Вити с возможностью жить, не расставаясь с ним, в имении. Других идеалов земного счастья я не хотела признавать. Витя – губернатором – бр., Витя сановником в столице – бр. Все это скучно и однобоко. Нет удовлетворения для души…

В Луцке тоже встретили Витю очень радушно. «Отношения сочувственные, но, – добавлял Витя, – беспокоюсь о сроке десятого мая, боюсь за Щавры, за банк, за оценщика центра. Как бы мне хотелось быть вместе с тобой, чтобы одновременно переносить все невзгоды и взгоды, а то пока дойдут известия друг от друга. Надо энергично торопиться с купчей».

То-то и есть, торопиться, а у нас и конь не валялся. Лесохранительный комитет разрешил рубить лишь одно пятилетие, что стоило не более тридцать тысяч, да и Дерюжинский решительно не давал разрешения на продажу леса до купчей. Поэтому сделка с Гейсиновичем разошлась. Хорошо еще, что он согласился ждать возвращения своего задатка. Таким образом, ожидаемые от него в конце апреля 8 тысяч нам улыбнулись, и к сроку десятого мая у нас, по крайней мере, не было даже и трех с половиной тысяч. Купчая с радомцами тоже разошлась. Они вернулись, но только растеряв половину товарищества, поэтому осилить центра не могли, они просили их присоединить к другим покупателям и разрешить им пожить в Щаврах, чтобы подыскать себе новых товарищей. Горошко прилетел мне сообщить, что товарищи для радомцев набираются и запродажная назначена на третье мая. При этом он умолял меня, немедля, с этой целью приехать в Щавры.

Глава 27. Май 1911. В Луцке

Грустное впечатление производила щавровская усадьба, когда я в конце апреля наконец приехала из Минска. Точно она готовилась к смерти или, что то же, к варварскому разорению.

Дни уже стояли теплые, чисто весенние, хотя деревья только что распускались, но луг перед домом уже весь зазеленел, а крокусы и тюльпаны пестрели в цветниках, разбросанных по лугу. Но было грустно, не было тех надежд, того настроения бодрости и радости, как в прошлом году, когда мы начинали лето в Щаврах. Витя был далеко в Луцке вместо Сенно или Борисова. «От добра добра не ищут, еще время вернуться в Борисов», – вспоминались советы минских друзей, но нет, было поздно.

В Щаврах теперь в доме расположился Фомич со всей семьей. Мы рассудили, что нужно поставить старика в Щавры, а Горошко перевести в Сарны. Старик и покараулит усадьбу, и будет собирать оставшиеся долги, и примет оценщиков московского Земельного банка, когда они явятся смотреть центр или участок январских закладных, да и попытается продать заколдованный центр. Конечно, Фомич был в восхищении провести лето на такой дивной даче, жалования пятьдесят рублей, на всем готовом. К тому же, пока Горошко еще оставался в Щаврах, ему и делать было нечего. Чтобы оправдать свое пребывание в Щаврах, он весь день был занят пустяками: разыскивал какие-то веревочки, ремешки, перемеривал хлеб в полупустых сусеках, чего-то записывал и высчитывал (книги вел Горошко), в то же время все отдувался, как бы задыхавшись, и всем говорил, что не знает отдыха и не щадит сил, исполняя свой долг.

Нет, в Щаврах было невесело. Кучер Павел был сильно болен. Ссорясь со сварливой женой, он еще зимой стал пить и пытался покончить с собой: лег головой на лед и заснул, получилось воспаление глаз, адские боли головы. Его возили лечиться в Минск, вылечили, да не совсем: он часто болел и нередко лежал почти без памяти. Моя Аннушка, пассия Мити, умерла в родах, за ней смертельно заболел ее муж, хотя обещали его поднять на ноги, и третье горе – Стась, бедный полесовщик Стась. Заболел легко, но т. к. до восьмидесяти трех лет он никогда не болел, то это была его первая и последняя болезнь, простуда, длившаяся три дня. Он умер при мне, кротко, смиренно, позвав меня, чтобы передать свою единственную сторублевку дальним его родным, сиротам. Простившись с улыбкой и благодарностью, он вздохнул и уснул навсегда.

Всю ночь плотники стучали и строгали ему гроб почти под моим окном. Утром я поехала к отпеванию и на кладбище. Все радовались, что я точно нарочно приехала, чтобы с такой честью хоронить этого слугу трех поколений, которому Судомир так и не возвратил двести рублей.

Третье мая был день, назначенный Горошко для сбора всех частей, для съезда всех желающих купить центр. Опять во дворе набралось народу видимо невидимо. Зелих, Лейба, Деринг и другие торговались с Фомичем и Горошко. Радомцы, поселившиеся уже в усадьбе, поджидали добавочную партию, кто бы их принял в товарищество, чтобы осилить центр, а пока тоскливо бродили вокруг сквера. Так шло дело: ни шатко, ни валко, с утра и до полудня. Как будто и налаживалось, начинали записываться, вынимали задаток в четыре тысячи, но потом пробегал какой-то глухой ропот, опять заговаривали о болотах, но им шли на уступки. Вдруг толпа заколебалась, и в почтовой бричке влетел во двор Кулицкий. Соскочив из нее, он подошел ко мне, сидевшей поотдаль, на балконе, и спросил, помним ли мы срок десятого мая. В ответ я показала ему на собравшуюся у конторы толпу. «Четыре тысячи задатка мало, – глухо произнес он, – а нельзя ли больше, на долю Шолковского? У него сейчас нет готовых денег».

Я смутилась. В сущности, я даже не особенно тревожилась за взнос десятого мая. Ведь в случае заминки Шолковский обещал заплатить и за нас, до получения наших денег по закладным. Они оба так убеждали нас, что за деньгами дело не станет, что они у Шолковского уже готовы для совершения купчей. Теперь эта тревога, требование достать семь тысяч озадачили меня, да и вообще приезд Кулицкого, вид хищника, который, осторожно пока, уже показывает свои когти. Он подошел к покупателям, расспросил Горошко и, узнав об условиях покупки, пожал плечами: «Так нельзя уступать, они пользуются», – проговорил он. Что он имел ввиду? Почему он, такой ловкий и опытный, не взял дела в руки, не довел сделки до конца, а, напротив, точно спугнул покупателей. Скоро никого во дворе не осталось, а Кулицкому подали бричку: он спешил к вечернему поезду, чтобы проехать в Бобруйск к Шолковскому. Что сулила нам эта темная личность, своим приездом расстроившая налаживавшееся дело? Что означало, что Шолковский рассчитывает, что мы внесем его долю? Одно ясно, что мы должны, во что бы то ни стало, внести свои три с половиной тысячи! Но все покупатели ушли. Что было делать? Бежать к Вите!

Пятого мая, в шесть часов вечера Витя встречал меня в Луцке. Он был очень встревожен, получив одну за другой телеграммы от Шолковского и Кулицкого. Оба предупреждали его: до седьмого мая нужно было внести три с половиной тысячи, иначе мы, по-видимому, рисковали потерять все свои деньги. Обернуться в Луцке, где нас никто не знал, было невозможно. Положение было безвыходное. Спасти нас мог только опять Леля! Я сжимала зубы от боли и теперь была готова отступиться от Сарн. Да, остановиться вовремя. Пока мы потеряем свои деньги, но только свои, не затягивая за собой в пропасть других. Витя подбодрял меня и уговаривал ехать немедля в Петербург, послав Леле телеграмму. Через три часа я уже собиралась в путь. Витя провожал меня до станции Коверцы. Тяжелую бессонную ночь провели мы тогда, ожидая до шести часов утра поезда из Ковеля на Ровно. Далее в Ровно опять пришлось ожидать целых четыре часа Одесский скорый, в неизвестности, получу ли я место во всегда переполненном поезде.

К счастью, одно место, всего одно место нашлось, в первом классе. Пришлось заплатить и за скорость, и за плацкарту. Купе, все обитое кожей, освещенное электричеством, с умывальником и пр. было прелестно, но состояние души было нестерпимое. Казалось, еще раз испивалась до дна вся горечь щавровской эпопеи, все-таки ничему нас не научившей. Не пошли ли мы на Сарны с еще большей беспечностью, просто весело? Видите ли, Оленька такой сон видела, так что ни бояться, ни унывать не следует, а смело покупать.

Леля, получивший накануне мою телеграмму с кратким изложением дела, встретил меня очень встревоженный. Он ожидал меня с ранними поездами, а Одесский прибыл в одиннадцать часов. Но он успел уже принять все меры путем обмена векселями с Салодиловым[267].

Прямо с вокзала мы поехали в общество взаимного кредита, и через час мне уже вручалось четыре тысячи. То была большая любезность правления, потому что накануне был царский день, 6 мая, и при такой спешке не было времени ожидать постановления совета, но Святловский, председатель, миновал все эти формальности ради Лели, который был записан членом общества, а через час я уже вносила 3 тысячи на текущий счет Дерюжинского. Только спрашивается, к чему была такая спешка, когда срок истекал только десятого мая?

Медленно, флегматично, как всегда, прибыл Шолковский в самое утро десятого мая. К чему же было нас пугать телеграммами и сроком седьмого мая?! С ним прибыл и Кулицкий, и оба были намерены переговорить с генералом, как они называли Дерюжинского, о том, чтобы писать купчую раньше условленного срока в сентябре, возможно скорее. Дерюжинский был согласен, но просил ее писать не раньше пятого июля в виду разных формальностей с учреждениями. После того наши компаньоны подняли вопрос, как внести верхи? Требовалось на одну купчую шестьдесят тысяч.

Ведь как будто бы нам говорилось, что за Шолковским дело не станет. Знал же он, что мы могли получить свою ссуду не раньше осени. Но, поясняли мне оба, так как желательно писать купчую раньше, они и приехали хлопотать в Петербурге о закладной под Сарны. А так как никто бы не дал такой суммы семьдесят пять тысяч под закладную (считая закладную Дерюжинского после банка второй), то необходимо было занять менее ста пятидесяти тысяч, чтобы сперва погасить вторую. Все это было необходимо скорее, потому что Янихен высадила Кулицкого из имения и грабит его вовсю, увела четверик выездных лошадей, записанных в описи при запродажной, а затем разграбит и весь урожай.

Все это было очень верно, но что же Шолковский молчит об обещанных им деньгах?

Мы провели в Петербурге десять дней. Я остановилась у Левашовых, т. к. у Лели были «странные дни» сборов Шунечки на лето в деревню, тогда близко не подходи. Сидеть в мае месяце в городе было очень непривычно и тяжело, хотя у Левашовых на Дивенской был чудесный (сравнительно) сад, веранда в этот сад, словом, все прелести, доступные в городе. Я не говорю о неизменной ласке и внимании моих милых и верных друзей! Они, конечно, по обыкновению, принимали самое горячее участие в нашем деле. И Шолковский, и Кулицкий раза по три в день заходили мне сообщать, как идет дело с закладной, по вечерам мы пили чай на веранде с балконом в темный сад. Они вели переговоры с разными поверенными каких-то высокопоставленных лиц, иногда мы собирались у Лели (четырнадцатого мая Наташа с душечками выехала в Губаревку), Леля советовал принять Саладилова в участники. Шолковский с Кулицким у Лели в кабинете очень обстоятельно пояснил Саладилову все преимущества этого дела. Саладилов очень долго и внимательно их выслушивал и выражал непременное желание стать нашим компаньоном, внеся изрядную сумму денег, но этих денег налицо не оказалось (так же, как не оказалось желающих дать нам сто пятьдесят тысяч под закладную). Кулицкий уверял, что таких желающих он разыщет в Москве, и уехал за ними в Москву. Шолковский уехал к себе в Бобруйск, а я только тогда вполне ясно поняла, что у Шолковского, по крайней мере, требуемых шестидесяти тысяч нет. Если же он сумеет внести свою долю в тридцать тысяч, то мы, во всяком случае, должны сами приготовить свою долю в тридцать тысяч к купчей пятого июля.

Восемнадцатого мая я застала Витю в Луцке, уже устроившим квартиру. Вещи были распакованы, расставлены, портьеры развешаны. Канцелярия заняла весь нижний этаж. Квартира оказалась очень удобной, светлой, на полугоре, спустившейся к ручью. Масса зелени вокруг. Была она и в центре города, в двух шагах от собора, и на выезде из города, с широким видом с горы на дальние равнины. Масса зелени кругом. К сожалению, Тянь-Шанский до сих пор не выпустил своего труда о западном крае России, и мы с Витей не могли его так изучать как «Минщину», хотя действительно, если бассейн Припяти и служил родиной славян, по соображениям Лели, Волынь была просто историческим краем, родиной князя Владимира и его потомства. Витя снабдил меня, чем мог достать: «Волынь» Батюшкова, «Луцк» Мердера и пр.

Но прошло только двадцать дней безмятежного счастья. Витя поехал в Дубно на съезд. Тем временем попришли телеграммы Кулицкого, что в Москве он ничего не добился, иначе говоря: «спасайтесь, как хотите и если можете». Мы не сомневались, что Шолковский, если и не имеет тридцати тысяч, сумеет их достать разными, обычными ему комбинациями, мы же…

К тому же подходили и сроки по векселям Фомича, того же Шолковского и пр. Вся поэзия долины Стыря, замка Миндовга и пр. решительно побледнела и вылетела из головы. Что нам делать? Как спастись? К счастью, какое-то экстренное дело вызвало Витю немедленно обратно из Дубна, иначе я бы с сошла ума. Сидеть сложа руки нельзя было, но что-либо предпринимать одной, без Вити, я тоже не могла. Теперь мы серьезно обсуждали наше отчаянное положение, и Витя решил просить отпуск на месяц, два, четыре, чтобы довести дело до конца, ибо я добывать денег не умела. Другое дело их проживать или их определять, распределять, даже беречь, записывать, но добывать – не моего ума дело! Только такое решение Вити успокоило меня.

Отпуск по телеграмме был дан ему на два месяца. Квартиру мы поручили канцелярии, где оказались очень порядочный секретарь и младшие писари, и двадцать второго мая, вечером, мы с Витей собрались в дальний путь, совершенно не представляя себе даже, что мы предпримем. Но в конце этого пути нас ожидала или сарнская купчая, или протест векселей и полное разорение.

Легче было умереть, но если пропадать, так пропадать вместе! Достать тридцать тысяч, а с векселями и утверждением купчей все пятьдесят тысяч было только легко вымолвить, когда даже четырех тысячи не достать.

Леля уже поднимал тревогу, опасаясь срока Саладилова седьмого июня. В минуту отъезда мы уже получили от него телеграмму в шестьдесят слов по этому поводу. Он просил нас погасить вексель не позже третьего июня, вероятно, чтобы успеть в случае, если мы не уплатим, достать денег и приехать самому из Губаревки в Петербург. Боже, сколько тревог мы опять ему доставили и как, вероятно, сердилась на нас Шунечка.

Мы остановились в Минске по старой памяти в «Гарни». Через час, вызванный по телефону, явился Кулицкий. Мы прежде всего сообщили ему нашу тревогу, вызываемую телеграммой Лели, правда, преждевременную, так как, в сущности, до настоящего срока седьмого июня было более двух недель. Конечно, мы рассчитывали на Щавры, но Горошко писал, что и с американцами дело разошлось: они давали теперь всего пятьдесят тысяч и то вряд ли. Кулицкий слушал нас серьезно, потом встал и проговорил решительно:

– Я вам продам в одни руки. Согласны?

– Еще бы. Гораздо лучше, чем в раздроб и на разорение.

– Но для этого надо уступку. Вы просите сто двадцать пять рублей, но может быть и больше, для Вас теперь, когда Вам нужны деньги.

– Но как же Вы найдете охотника на Щавры, как на имение, усадьбу.

– Я всюду буду кричать, что Щавры продаются даром, что это редкий случай и увидите, охотники найдутся.

Еще до вечера Кулицкий телефонировал, что уже «завязал» разговоры с охотниками купить Щавры так дешево. «И не бойтесь продавать. Сарны покроют все убытки, а время надо выиграть», – наставлял он нас. «Охотники уже дерутся из-за Щавров, перебивают их друг у друга», – сообщил он нам немного позже. Мы опять стали надеяться и за вечерним чаем у Урванцева даже стали отходить душой. Урванцев, столь скептически относившийся к переводу Вити из Минска, теперь признал, что мы хорошо это надумали, что в Минске оставаться просто противно, и он сам вновь подал прошение о переводе в Петербург.

Много рассказал он тогда о ревизии Кондоиди. Когда дело дошло до ревизии Вити, вице пояснил, что неумеренно резкие его отзывы о продовольственной компании городской управы можно приписать особому виду «душевного состояния» ревизора. Такое объяснение тогда же попало в столичную печать кажется в «Речь». Кондоиди случайно допрашивал Урванцева по этому поводу, и Урванцев мог по совести сказать, что Витя вполне нормальный человек. Видно растревоженное «осиное и змеиное гнезда» шипели вовсю. И нам с Витей, право, было теперь гораздо лучше подальше в Луцке. О, только бы не было этой смертельной тревоги. Еще две телеграммы Лели догнали нас и встретили по приезде в Минск, а в то время, когда на другое утро нашего приезда нам подавали третью телеграмму, ворвался Кулицкий вне себя от радости. Он нашел покупателя, покупатель сейчас, не глядя, дает нам четыре тысячи задатка. И покупатель этот – граф Корветто. Мы не могли не рассмеяться. Граф Корветто, блудный брат Татá. Да, это был он.

Его явление покупателем на Щавры походило не то на сказку, не то на водевиль. За Кулицким влетел к нам и Корветто. Он был уполномочен К. М. Шидловским, делами которого он заведовал после отставки, вызванной ревизией прошлого года, купить для него имение в западном крае, на что имел полную доверенность от своего beau-frère[268].

Все это объяснилось нам в три минуты, а еще через три минуты мы приступили к вопросу о продаже Щавров, за которые он, зажмурив глаза, давал сорок восемь тысяч, с задатком в четыре тысячи немедля. Кроме того, он обязался погасить один вексель Шидловского срока двадцатого июня, за который Витя является поручителем. Судя по тому, в чьих руках были дела, векселя и доверенность Константина Михайловича, было ясно, что погашать этот вексель в тысячу рублей, конечно, придется поручителю. Счастье наше, что Корветто так неожиданно и удачно появился.

Три с половиной тысячи были немедленно переведены Салодилову, Лелю успокоили, и запродажная была написана первого июня на имя Константина Михайловича. Мы были довольны вопреки всему. Минский Северный банк тоже открыл нам кредит на эту сумму, но деньги, по случаю Троицы и Духова дня, тридцатого мая, были бы выданы нам через два дня. Конечно, ничего бы не случилось, если бы мы и получили их только через два дня, раз срок Салодилова был седьмого июня, но Леля поднял такую горячку и уже второго июня уже выехал бы из Губаревки в Петербург, что сохранить хладнокровие было нелегко. Леля сам это понимал, когда писал 24 мая:

«Ты, конечно, сердишься за ту тревогу, которую я поднял. Но меня смутил страх Салодилова „протест векселя – это ведь гражданская смерть“». Он пришел ко мне расстроенный в воскресенье, я и начал бомбардировать тебя телеграммами. Сегодня послал две тождественные в Луцк и Минск («Гарни»), т. к. и Салодилов, и я, мы признали неясной фразу «деньги переведены в банк из Минска». В какой именно банк и почему в банк, а не прямо Салодилову, как я просил в телеграмме. Буду ждать твоего отчета. Уехать так не могу; действительно, здесь дело чести.

Вместе с тем, Салодилов согласен после седьмого июня опять обменяться векселем и получить даже пять тысяч. Но, кажется, мне пришлось бы для этого приехать сюда. Если бы для купчей вам понадобились пять тысяч, я, конечно, это сделаю. Мне грустно, что Салодилов не принял участие в деле. В воскресенье я просил, когда он мне это объявил, сегодня в виду твоих телеграмм, что деньги готовы, я стал храбрее и заговорил о том, что ты была бы рада принять его в компаньоны и без взноса. Может быть, он еще напишет тебе.

Что вам делать, мне не ясно. Конечно, мне страшно за вас. Я бы пошел по пути сделок на лес и т. п. Лучше потерять прибыли, чем собственный капитал. Прости за беспокойство. Буду ждать завтра. А двадцать шестого мая, во всяком случае, поеду. Если Салодилов до второго июня не получит денег, он вызовет меня телеграммой из Губаревки».

Но телеграммой ‹…› мая мы вполне могли его успокоить.

Письмо Лели от третьего июня уже было спокойнее:

«Большое спасибо за телеграмму. Мое письмо, адресованное в Луцк, объяснило вам, чем вызвана была моя тревога. Салодилов хотел непременно успокоиться относительно седьмого июня. Теперь, я соображаю, дела ваши пойдут лучше. Но скоро ли удастся совершить купчую за Сарны? Подтверждаю еще, что в случае большой нужды могу достать 5 тысяч. Важно было бы поспешить с купчей.

Шунечку я застал нездоровой. Сильнейшее переутомление и раздраженность. Сначала мы надумали поехать по Волге недели на две-три, чтобы ей оторваться от мелких житейских забот. Но явилась мысль, не лучше ли предпринять радикальное лечение зоба. Тетя слышала от В. Б. Полторацкого о специалисте по лечению зоба в Берне. Мысли наши теперь заняты этим вопросом. Быть может, придется мне с Наташей ехать в Берн. Дожди были у нас великолепные. Все ожило. Хлеба поправятся. Губаревка благоухает. В парке и в саду отлично».

Глава 28. Июнь 1911. «Корветто»

Так погорячившись с запродажей Щавров, мы не могли не сознавать нашей ошибки в том, что, быть может, другие покупатели собрали бы верхи для купчей раньше: Шидловский не мог внести двадцать тысяч раньше декабря! Но все же эти другие покупатели были под знаком вопроса, и центр продавался уже целый год. Еще до написания запродажной первого июня и немедля после того мы предлагали Корветто вернуть ему его четыре тысячи, щедро наградив за двухдневную выручку, ибо, повторяю, Северный банк выдавал нам эту сумму первого июня, между тем мы сомневались, так ли уж будет доволен этой покупкой Шидловский. Да и сам Корветто в глаза не видел Щавров и полагался исключительно на гипнотизера. Но Корветто слушать не хотел наших предостережений: он добыл детям Шидловского кусок хлеба, уверял он, радуясь как дитя, и всем рассказывал, что «сделал чудное дело» (мы узнавали стиль Кулицкого). «Поезжайте сначала посмотрите, – уговаривали мы его, уверенные, что поездка в Щавры отрезвит его, – получите обратно задаток и награду в придачу».

Наконец, кажется, пятого июня, Корветто поехал в Щавры в сопровождении Фомича, который был оглушен этой сделкой. «Да лучше бы я уступил американцам за сорок восемь тысяч, – бурчал он, – если бы я только знал, что так уступят Корветто». Мы надеялись, что дорóгой Фомич убедит Корветто отстать. К тому же погода был адская, совсем не подобающая июню месяцу: дождь хлестал их всю дорогу, но Корветто вернулся в диком восторге: все оказалось гораздо лучше, чем он ожидал. Наше желание вернуть Щавры и ворчание Фомича только пуще его подзадоривали, и он подарил Кулицкому двести рублей за то, что тот указал ему дорогу к нам. Всполошились в Губаревке: «Какие у Шидловского деньги! – взволнованно откликнулась Тетушка на это известие. – Вздор! Для вас это несчастье. Продали в рассрочку, да на расплату. Время ли благодетельствовать, когда у самих петля на шее. Ведь продажа Щавров должна вам помочь купить Сарны. Все чужие крыши кроете».[269] Оленька же так рассердилась, что разорвала, не послав нам, свое письмо.

Но, конечно, всего основательнее и длительнее бурчал Фомич. Он так рассчитывал на летний отдых в Щаврах с семьей на лоне природы «молочка попить, яичек и курочек накупить», и вдруг получить на голову Корветто. Ему предстояло не только терпеть его все лето, но мы еще ему поставили в обязанность следить за ним. Мы достаточно хорошо знали этого милого, но блудного брата Татá, и, разрешая ему вступить во владение Щавров до купчей, дали Фомичу и Горошко строжайшую инструкцию не допускать его ни до сноса построек, ни до рубки леса, на который он тотчас же стал точить зубы. Мы разрешили ему пользоваться урожаем, но с условием внести проценты банку с первого июля. Вообще, как ни корил нас Фомич, а мы вполне обставили себя с Корветто благоразумно.

Серьезно он не мог вредить, даже если бы и не состоялась купчая 8 декабря, в которой мы очень сомневались, а пять рублей уступки на десятине против цены, даваемой американцами, избавляло нас от бесконечных хлопот в расходе при продаже крестьянам частями. Как ни уверял нас Фомич, что то была «громадная ошибка», мы не жалели своей ошибки. Ведь Щавры все равно остались бы у нас на руках, а Кулицкий, видя, что его же руками мы до декабря не получим ожидаемых за них двадцать тысяч, погнался за другим проектом. Теперь он с Шолковским явился к нам с новым предложением: до купчей перепродать Сарны и даже с барышом на покрытие всех наших расходов. Я просто обомлела: отказаться от Сарн. Мне казалось, что я уже так полюбила Сарны. Витя был благоразумнее.

Он уговаривал меня согласиться и вернуться к первоначальному состоянию. С большей неохотой я согласилась «попытаться», не давая полного согласия, до слез жалея крушение своей мечты. Но должны же мы были понять, наконец, что наши компаньоны засадили нас буквально в мышеловку. К тому же в Минске, особенно Урванцевы, опять принялись пугать нас тем, что если даже мы и соберем все деньги к сроку, все же купчей нам не даст теща, которая не пожалеет ни подкупа, ни угроз, ни самых вероломных штук, и приводили нам в пример целый ряд сделок на Сарны, которые неизменно, благодаря ей, срывались. Особенно помнится мне рассказ о некоем князе Дадиани, который внес за Сарны задаток в семьдесят пять тысяч и вступил по запродажной во владение (вроде нашего графа en petit). В ожидании купчей, также отсроченной на несколько месяцев, он переехал совсем в имение и перевез в этот низкий, темный дом 6 вагонов ценной мебели, будто поученной им в наследство от Наполеона.

Настал срок. Янихен приехала писать купчую, приехала к нему из доброй Могилевской губернии, где у нее были сестры, прямо к нему в дом. Она очаровала князя своей любезностью и уговорила ехать с ней писать купчую (кажется, в Ровно), всего одним днем позже срока, чтобы провести с ней еще лишний день в приятной компании. Доверчивый князь согласился, приятно и весело провел с ней этот день, а затем и вечер за ужином, за которым Янихен сумела и «хорошо угостить его». Тем временем у нотариуса, в Ровно, появился поверенный Янихен и нотариально засвидетельствовал отсутствие князя в строго определенный и запродажный срок. Условие оказалось нарушенным, задаток князя пропал, и Янихен явилась самолично выселять князя из «своего» дома, причем она безжалостно приказала выкидывать ценную наполеоновскую мебель в окна на двор.

Говорят, что после того князь Дадиани будто бы застрелился. Фактически, кажется, застрелился другой князь Дадиани и по другой причине. Быть может, и некоторые подробности этого случая и не были так низки, но легенда о князе Дадиани и его наполеоновской мебели, выброшенной на двор, повторялась нам на все лады. Значит, вот с кем нам придется иметь дело. Поэтому, когда к концу второй недели проводимой в «Гарни», Шолковский явился к нам с комиссионером в сопровождении одного учителя с предложением начать переговоры об уступке Сарн до купчей, я не протестовала, потому что не имела права протестовать, не имея ни гроша, не имела права губить и нас, и наших компаньонов. Комиссионер и учитель, по поручению жены калеки и больного Жемчужникова искали купить имение для маленьких детей, потому что только один старший был обеспечен майоратом, известным Красным Рогом, но просили недельный срок для решения этого вопроса: время съездить взглянуть на Сарны и получить тогда телеграфное согласие Жемчужникова. Мы согласились, и Кулицкий на другой же день выехал с ними в Сарны.

Чтобы не проживаться напрасно в Минске, Витя решил съездить в Москву хлопотать в московском Земельном банке о высылке оценщика для центра, и в Петербург, чтобы наконец видеть Дерюжинского, а я уехала в Луцк. Здесь меня ожидало большое несчастие. Миша успел соскучиться у себя в Щаврах, в особенности, может быть, из-за смерти Аннушки и просил нас послать его скорее в Луцк. Дня за два до моего приезда он прибыл в Луцк и встретил меня сияющим, с обычной его добродушной улыбкой до ушей. На другой день, двенадцатого июня, он стал просить отпустить его купаться, стояли жаркие дни. Я дала ему мелочи, настаивая, чтобы он непременно шел в купальню, а не бросался в Стырь. Я помнила рассказы попадьи о том, как эта река умеет «стыриться». Я настояла еще, чтобы младший писарь канцелярии, очень приличный и милый Игнат, сопровождал его. Но Мишка побежал купаться, не дожидаясь Игната, которого на полчаса задержали в канцелярии какие-то повестки, и не пошел в купальни, а бросился, играя с ребятишками на берегу, прямо в Стырь и утонул.

Я не стану здесь описывать, как прошли для меня три дня и бессонные ночи, пока рыбаки тщетно баграми искали тело бедного мальчика. Наконец пятнадцатого июня утром оно всплыло. Благодаря Игнату и секретарю Кофтуну все формальности к погребению Миши на кладбище утопленников были готовы к шести часам вечера. Я поехала на это страшное кладбище по ту сторону Стыря. И ставлю точки…

На другой день под ужасным впечатлением этой гибели я собралась в Минск. Моим оправданием в этой гибели молодого существа была мелочь, которую нашли в кармане платья, оставленного им на берегу, да Игнат, которого я просила не отпускать Мишу без себя, но от этого не легче. Миша не хотел ждать Игната каких-нибудь десять минут и точно бежал прямо навстречу своей смерти. Об этом несчастии я телеграфировала его родителям в Щавры, вызывая их на похороны, но они ответили, что не приедут, и только Антося прибыла, и то вечером, опоздав на похороны. Она решила, что похоже Аннушка потянула его за собой на тот свет, не иначе, а оставаться ему на свете было ни к чему. Побывав у родителей в Щаврах, он уже стал курить с ребятишками и выпивать с парнями, словом, испортился бы в конец непременно. Блаженны те, кто умеет находить утешение в подобных объяснениях. В том же роде утешала меня и Оленька: «C’etait fatal[270], избежать этого нельзя было. Опытный хиромант это бы прочел по линиям его руки еще при его появлении на свет, и, во всяком случае, ему так гораздо лучше».

Но мне было невыразимо жутко, особенно после того, каким я увидела его в гробу. Антося, проводив меня, осталась одна в Луцке при квартире и занялась варкой варенья.

В последнюю ночь в этом неблагополучном городе, которую я проводила все так же без сна, она не отходила от меня и развлекала всякими рассказами из своей жизни. Чего только не пришлось ей переживать. Рассказывала она, конечно, и о Щаврах, как родители Миши положили взыскать с меня волоку[271] десятин земли за то, что я не уберегла Мишу, рассказывала и о своих дорожных впечатлениях. Подъезжая к Сарнам, она прикинулась в вагоне спящей, против нее сидели две польки, они всю дорогу трещали и, смеясь, рассказывали одна другой про Янихен и Соукуна, и про то, как нашлись какие-то дураки, которые теперь купили Сарны и не знают, что она с Соукуном вывезла весь урожай и весь инвентарь. Увы! мы это хорошо знали. Но что могли мы сделать, не имея денег на купчую? У нас были описи всего инвентаря, подписанные Соукуном и Шолковскнм, но это же не мешало ей вывозить его.

Вторично ехала я из Луцка в Минск с кошками, рвавшими до крови сердце, и как-то там рельефнее на этом темном фоне выступала красота природы этого края под лучами июньского солнца. Все станции были завалены цветами, особенно много было роз в букетах и горшках; в полях рожь, уже спея, стояла буквально стеной. Что за красота, что за ширь и что за счастье трепетало в жарком воздухе. Как человек не умеет этим пользоваться и наслаждаться.

Мы съехались с Витей в Минске одновременно. И он был поражен и огорчен гибелью Миши. Его поездка была удачнее моей, хотя в Москве банк согласился перевести на центр всего двадцать восемь тысяч да, кроме того, разрешал продажу не иначе как с погашеньем пятнадцать тысяч за старообрядцев, то, что так пугало Лелю с Кузнецовым. На это погашение у нас были двадцать тысяч верхов Шидловского в декабре, но будут ли они?

В Петербурге Витя наконец познакомился с Дерюжинским, который произвел на него прекрасное впечатление. Если нас пугали Дерюжинским, то его пугали нами. Хотя Шолковский и уверял нас, что у него на текущем счету семьдесят тысяч (иначе он бы и не вошел с нами в дело), но теперь понял и узнал, что Шолковский совершенно безденежный аферист (о Кулицком он и не говорит), который оборачивается чужими векселями. А так как ему уже ставилось на вид, что он продает свое имение поляку, что не полагается, то он очень озабочен возможно скорее покончить это дело с нами. Поэтому он готов идти на всякие уступки, чтобы вместо сентября писать купчую в июле. С этой целью он нам оставит в закладной не тридцать пять тысяч, а сто тысяч. Таким образом, нам придется внести всего верхов при купчей вместо шестидесяти тысяч всего тридцать пять тысяч (триста сорок три тысячи банк, сто тысяч закладная, тридцать семь тысяч внесено, остается до пятисот пятнадцати тысяч тридцать пять тысяч). Такой оборот дела окрылил Витю. Наша доля равнялась, таким образом, восемнадцати тысячам. Это осилить мы сумеем. Поэтому, когда мы все съехались опять в Минске и оказалось, что дело с Жемчужниковым не устраивается, никто этим не был особенно огорчен, а я…

Не устроилось же дело с Жемчужниковым потому, что на станции Сарны приезжих встретил Соукун, телеграфно вызванный Кулицким, и предупредил, что въезд в имение тещей воспрещен.

– Но мы только взглянем на лес, – настаивал комиссионер.

– Лесники получили строжайший приказ не пускать вас в лес и стрелять в Кулицкого, – бормотал Соукун.

Кулицкий расхохотался, послал по адресу тещи несколько комплиментов, приказал подать тройку почтовых лошадей, взял стражника в провожатые и поскакал со своими товарищами в лес, засадив Соукуна за пиво, чтобы он не торопился к своей доверительнице.

Когда выехали на покос Долгой Гряды, картина представилась такая, что все ахнули, глядя на нее. Трава стояла стеной, десятки косцов, звеня косами, ровно и красиво подшибали ее у корня, клали ее толстыми рядами. Кулицкий, хотя и «аферист», не был чужд чувства красоты природы. Учитель же, вероятно, так и растаял. Лучшего имения, судя по словам гипнотизера, для детей Жемчужникова нигде не найти, но его купить при таких условиях угрозы Соукуна сулили большие осложнения, поэтому решили отложить эту покупку после того, что мы заключим купчую. Но, повторяю, стотысячная закладная облегчала нам эту покупку, весь вопрос теперь был в том, можем ли мы быть уверенными, что Шолковский не подведет нас. Мы ставили ему этот вопрос в целом ряде писем и телеграмм, но он упорно отмалчивался, а из намеков и недомолвок Кулицкого мы хорошо могли понять, хотя почему-то верить не хотели и не допускали еще, что у него ровно ничего нет и никаких семидесяти тысяч на текущем счету и не бывало. Предоставляю судить, как переживалось все это: обман, один обман.

Но Кулицкий, пояснивший нам, что Шолковский всегда молчит, когда у него нет денег, уговаривал нас не падать духом и на своих плечах вывозить все дело. Несомненно, что и Шолковский на это рассчитывал. Спасая себя, попутно мы и его должны были вытащить из ямы. Конечно, Кулицкий убеждал нас, что они не намеревались нас обманывать, что надеялись на лес, который вывезет. Приходилось мириться и верить, что мы не имеем дела с мошенниками, а с порядочными людьми, очень желавшими нас осчастливить Сарнами. Как мучился Витя, ворочаясь в долгие бессонные ночи:

– Бог поможет, не пропадем, – могла я только ему повторять.

– Оленька предсказывает.

– Хотя бы…

Мы подали прошение в Северный банк, прося двенадцать тысяч ссуды под залог наших щавровских закладных, и ожидали решение этой первой попытки раздобыть нужные средства. Июнь кончался уже, время, хотя и тянулось медленно, в тоже время уходило быстро. Фомич звал нас в Щавры, но так как делать нам там было нечего, мы ограничивались чтением его фолиантов. Боже, что за длинные письма он нам строчил, исписывая по восемь страниц писчей бумаги. Сначала шло подробное описание приезда семьи Корветто: приехала его милая, умная жена, а потом два кадета, родной сын и пасынок. Хотя помещенья было достаточно, но сразу разместиться трем семьям было не совсем легко: семья Корветто, семья Горошко, семья Фомича: «Графские курицы тоже требовали отдельных палат», – язвил старик, видимо очень недовольный столкновеньем его сватьи-кухарки с тремя прислугами графов. Затем возник острый вопрос из-за инвентаря. Фомич настаивал, чтобы Корветто купил инвентарь у нас так же, как мы купили все у Судомира, но мы разрешили графам пользоваться всем, что осталось, пока нам еще не нужно. Фомич находил, что графы ломают бричку, рвут сбруи, треплют зря новый фаэтон. Затем шли ламентации на то, как на его здоровье отражается его честное сохранение чужого добра, причем доставалось не одним «графьям», но и Горошко, который трусливо ежился и прятался за его спиной, когда, не жалея здоровья и покоя, он исполнял «свой долг, преследуя графьев» за неуважение к чужой собственности и за неуменье вести хозяйство.

«Граф ничего в хозяйстве не понимает, – докладывал он нам в своих бесконечных жалобах, – граф принялся косить клевер не частями, а сразу, не учел, что польют дожди, и весь клевер сгниет; граф приказал загонять деревенских гусей, чтобы штрафами пополнять пустые графские карманы» и т. д. Графский титул Корветто почему-то особенно раздражал сварливого старика, и он приводил его кстати и некстати, ядовито подчеркивая его. Ежедневные столкновения и с «графьями», и с их прислугой в общей кухне стали еще острее, когда аренда сада, им же обычно вздутая до трехсот рублей, оказалась согласно условию достоянием Корветто, как доход имения. Этого переварить старик не мог и по-видимому, так ныл, изливая желчь свою на прислугу, что Корветто вышел из себя и объявил ему, что отныне его люди и лошади отказываются ему привозить воду. Фомич, зная, что водяная бочка не продана графу, распорядился снять с нее колеса. Тогда вечером, в тот же злосчастный день за полночь, когда он, спустив очки на нос, строчил свое длинное к нам посланье, начался кошачий концерт. То забавлялся у него под окнами граф, а ему вторил картавый рыжий щавровский поп, успевший стать другом и приятелем Корветто. Под эти нестройные звуки Фомич еще пламеннее строчил нам бесконечное послание, подчеркивая свое геройство – один против всех – за чужое добро.

Но на другое утро трусишка Горошко отправился с дипломатическими переговорами, чтобы уладить конфликт, очень неудобный в июньскую жару. И в результате бочка осталась с колесами, a Фомич с водой.

Хотя и очень осчастливленный арендой сада, Корветто этого хватило ненадолго. Редкий день проходил, чтобы не получилось телеграммы то от Натальи Петровнв из Киева, то от Шидловского из Люцерна. Они требовали денег из «доходов полученного имения». Как быть? Изворотливый Корветто решил немедля продать весь клевер Лейбе, конечно, за полцены. Потом, потом, что же можно было еще получить в Щаврах в июне месяце? Корветто задумал запродать лубья с лип в парке. Узнав об этих переговорах, Фомич громогласно объявил, что скорее сдерет собственноручно кожу с графа, чем допустит обдирать липы в парке. А между тем с графа телеграфно требовали еще денег. Тогда Корветто облюбовал громадный подвал под сгоревшим барским домом и решил его использовать на кирпич. Он немедленно запродал десять тысяч и взял еще заказал у Берке на тридцать тысяч кирпичей, после чего рьяно принялся разламывать стены и своды подвала. С запродажной в руках бородач прибежал на место преступления и стал разгонять рабочих, ломавших ломом крепкие стены. Корветто утверждал, что подвал в сгоревшем заброшенном доме, заросший кустарником и бурьяном, не есть постройки, о которых говорится в запродажной, но Фомич был неумолим, и работа была приостановлена до выяснения этого вопроса лично у нас. В своем докладе Фомич очень, конечно, подчеркивал, сколько приходится затрачивать сил, здоровья в борьбе за наше добро, переносить неприятности и даже рисковать жизнью, отправившись разгонять рабочих. Он захватил с собой револьвер (незаряженный, конечно), а то, помилуй Бог, граф еще его и приколотит.

После этого они оба прилетели к нам в Минск. Мы взяли сторону Фомича и подтвердили, что подвал все-таки постройка и ломать его нельзя. Корветто горячо жаловался на невыносимого старика, отравляющего ему пребывание в Щаврах, а старик жаловался на Корветто, сокращающего его жизнь. Мы пытались их успокоить обоих, их волнения казались нам бурей в стакане воды в сравнении с той грозной задачей, которую нам предстояло решить: Северный банк отказал нам в ссуде под щавровские закладные. Мы решили ехать домой к своим, искать там помощи.

Глава 29. Июль-август. «Еще двадцать пять тысяч»

Очень угнетенные, почти без надежды что-либо устроить, мы решили ехать домой и по дороге завернуть в Могилев. Проезжая с вокзала в город, в отвратительной Бристоль, мы заметили вывеску могилевского взаимного кредита и решили там побывать. Мы показали свои щавровокие закладные и просили их учесть то, в чем нам отказал минский Северный банк. Неожиданно председатель, старичок Банин, совершенно о нас ничего не зная, охотно на это согласился. Нужно было записаться членом этого взаимного кредита и тогда можно было получить двенадцать тысяч, выдав векселя за нашей подписью. Остановка была только в том, что никто нас не знал в Могилеве. Наконец мы догадались указать на нотариуса Казанского. Банин запросил его по телефону. Ответ был получен благоприятный. Быть может, если бы я тогда при погашении судомировской закладной не послушала Лели и не поступила вопреки своему характеру, ответ был бы менее благоприятен? Банин сказал нам, что вечером же будет созван экстренный совет, а на другое утро, в одиннадцать часов, нам уже вручали двенадцать тысяч. Все это было устроено так быстро и легко, что просто не верилось. Окрыленные, мы уже смелее решили ехать в Губаревку. До восемнадцати тысяч нашей доли уже оставалось немного: мы решили опять просить Тетю выручить нас. От того шестипроцентного билета, который она получила из Крестьянского банка за Новополье, у нее оставалось еще восемь с половиной тысяч. Но меня ужасно терзало опять просить у Тети. Я знала, что отказа не будет, но вот именно эта готовность выручать нас, это неизменное великодушие и заставляло меня страдать невыразимо. Но Витя успокаивал меня, и как тогда, в первый раз, брал исключительно на себя переговоры о Тетей.

Прекрасным утром конца июня мы приехали на станцию Курдюм. На козлах высланного нас встречать фаэтона за кучера сидел Молосай, наша щавровская канарейка. Он был в восхищении от всех и всего в Губаревке. Были и им очень довольны. Дорогой он все расспрашивал нас о Щаврах, но также интересовался и Сарнами:

– Чай на купчую все еще не хватает? Вот мы с братом сколотили себе пятьсот рублей, только скажите, брат сейчас вам вышлет.

– Видишь, видишь, – шепнул мне Витя, – не успели мы коснуться родной земли, и нам уже идут навстречу, на помощь. Это хорошее предзнаменование, все устроится.

И все устроилось, хотя мне казалось, что я чуть живой подъезжала к дому.

Мы застали Лелю с Наташей на отъезде за границу. Они решили ехать серьезно посоветоваться с докторами насчет нервов и зоба Шунечки. Ольга Владимировна приехала принять бразды правления в оставляемом их доме. Леля, конечно, уезжал с большим сожалением, так как ничем так не дорожил, как этими месяцами летних каникул, когда он мог двинуть свои научные работы, но не даром говорят, что «путешествие целебно в случае переутомления от однообразной и заботливой жизни, какой была жизнь у Наташи», и такая поездка должна была ей быть полезной.

Кроме Ольги Владимировны мы застали в Губаревке всю семью Кандыба. Евгений Николаевич и Лиза приезжали в Пензу на могилу родителей. Они приехали из своего Черниговского имения, где они были участниками в синдикате сахарного завода. Евгений Николаевич и Лиза все так же были неразрывные голубки. Дочки их очень похорошели, выросли и радовались своему путешествию. От нас они собирались еще прокатиться по Волге. В самый день отъезда, случайно, к слову, Евгений Николаевич сказал нам, что Вера, сестра Лизы, вышедшая за офицера Филатова, должна осенью получить следуемую ей долю за Константиновку[272], двадцать тысяч. Обязательства Крестьянского банка Филатовы намерены разменять и поместить под проценты. Ввиду ненадежности супруга, Кандыба озабочен сохранить этот капитал и был бы несказанно счастлив, если бы мы согласились взять его и поместить у себя в Сарнах по семь процентов. Мы просто не верили ушам. Это было бы спасенье, потому что утром мы получили очень красноречивое письмо Кулицкого, в котором он уговаривал нас совсем больше не надеяться на Шолковкого, ибо у него гроша не будет к купчей.

С получением девятнадцати-двадцати тысяч Веры у нас сразу являлись все верхи и за себя, и за него. Нас так миловало небо, что сердиться на забастовавшего Шолковского и не хотелось. «Выходите победителями», – писал наш посредник, так убеждавший нас, что у Шолковского деньги к купчей уже готовы. Теперь на нас падала вся ответственность, и мы брали все дело в свои руки, мы не должны были надеяться на этих компаньонов, а так как предстояло еще немало накладных расходов, то мы решили попытаться еще достать пять тысяч и с этой целью съездили в Саратов, обратились в первое общество взаимного кредита и ничего не добились.

Вернувшись в Губаревку, мы застали у нас Н. Л. Кропотову. Узнав о причине нашей неудачной поездки в Саратов, она вызвалась немедленно нам устроить кредит во втором обществе взаимного кредита, где ее матушка состояла членом. Вместе с ней мы поехали опять в Саратов, и она действительно нам устроила кредит в пять тысяч. То было седьмое июля, а восьмого июля, когда мы вернулись в Губаревку, пришла телеграмма Веры о согласии дать нам девятнадцать тысяч под закладную, сроком на год. Пришлось ехать в Пензу. Там оказалось, что Вера согласна, но ждет согласия своего супруга, который был в отсутствии. Предстояло его ожидать, а так как Кандыба очень был озабочен всеми формальностями залога, потребовалось залоговое свидетельство на Щавры. Витя поехал за ним в Москву и оттуда в Минск. Я осталась у Кандыба, и в ожидании супруга Веры и залогового свидетельства из Москвы я должна была провести целую неделю в Пензе. Не могу сказать, чтобы я ее провела приятно и вспоминала это время без удовольствия. Наконец прибыл и Филатов, и Витя с залоговым свидетельством.

Закладная была написана, и девятнадцатипроцентные-шестипроцентные свидетельства нам вручены. Теперь за вычетом процентов за полгода вперед членских взносов у нас было еще сорок две тысячи. С такой суммой мы могли уже приступать к написанию купчей. Успокоенные, почти счастливые, мы вернулись в Губаревку, где провели еще несколько дней, теперь уже чувствуя почву под ногами. Ведь не прошло и месяца, как мы выехали из Минска просить помощи на родине.

Все деньги были переведены в Петербург в Центральный банк. Вести из-за границы были успокоительные. Хотя в Ринолцау Наташе не помогли, но они решили поехать в Париж к доктору Magnon, и очень надеялись на него. Беспокоиться за детей тоже не приходилось. Бабушка Градовская с обычной ей манерой sa dévouer[273] проводила все дни с детьми, заставляя их петь, гулять, играть в четыре руки.

Бабушка губаревская была по обыкновению пресчастлива, когда девочки приходили к ней читать или говорить по-французски. В письме к Леле от одиннадцатого июля сообщалось, как она была тронута стихами, которые Олечка сочинила для нее и читала прочувствованным голосом. От умиленья слезы сжимали горло бабушки, а те две, слушая, как бы подтверждали глазенками (представляю себе живые, лукавые глазенки Сони). «Вот минуты счастья на старость, – заключала Тетушка и добавляла, – все время тревожась за наших путешественников, конечно, мы все находимся в лучшем положении, чем где-либо в Европе: у себя дома и в довольстве во всех отношениях».

Пока Ольга Владимировна всецело отдавалась милым внучкам, Тетушка собирала почту из Петербурга на имя Лели и, разбирая ее, определяла, что нужно пересылать Леле за границу, а что неспешно, и оставляла до его приезда. Но мы не смели заживаться в Губаревке и наслаждаться этой идиллией. Хотя мы и были теперь спокойны за Сарны и смело могли бы прожить еще десять дней, поспеть к купчей пятого августа, тем более что совершенно были спокойны и за Дерюжинского: Витя еще раз заезжал к нему (из Москвы) и еще раз убедился, что Николай Федорович идет всей душой нам навстречу и вообще человек вполне порядочный, но, увы, теперь нас вызывали в Щавры.

Фомич продолжал нас бомбардировать своими фолиантами, теперь же он умолял скорее приехать, ибо в Щаврах разыгралась драма. Совершенно неожиданно семнадцатого июля в Щавры приехала из Киева Татá с детьми, и на третий день вышел скандал. Корветто с женой, относившейся десятилетнему пасынку мачехой, принялись за что-то нещадно стегать мальчика ремнем. Возмущенная Татá стала их останавливать, потом бросилась на брата, стала бить его, царапать и упала в обморок. «Тогда граф вылил на нее ведро помоев, – эпическим тоном писал Фомич, – очнувшись, Наталья Петровна грозила жаловаться мужу, на что граф заявил ей, что в Щаврах она распоряжаться больше не может, потому что она нищая, Щавры переведены на имя его жены, иначе сказать, принадлежат теперь не Шидловскому, а графине Мань де Корветто».

Представляю себе возмущение Татá! Она захотела телеграфировать Константину Михайловичу, но брат ей запретил. Тогда Фомич геройски вступился за бедную Татá и послал своего сына верхом в Холопеничи с телеграммой за границу и с письмом ко мне. Татá, к сожалению, подтверждала слова Фомича и умоляла спасти ее из-под ареста в Щаврах, где ей даже запрещено писать. Мы телеграфно распорядились немедленно оказать ей возможность выехать с детьми из Щавр и съехались с ней почти одновременно в «Гарни». Как всегда бодрая, оживленная, Татá, хотя и говорила о брате с возмущением, все же не падала духом, и со стороны нельзя даже было предположить, что она переживала драму женской души.

Супруг ее вступился за нее, телеграфируя Корветто оказывать Татá полное уважение. На это Корветто отвечал также телеграммой, что просит избавить его от наставлений, тогда Шидловский телеграфировал могилевскому нотариусу об уничтожении своей доверенности, но все же не настолько быстро, чтобы предотвратить перевода Щавров на имя жены Корветто, о чем мы и получили нотариальное извещение от двадцать пятого июля. Но так как Татá сообщила нам, что Константин Михайлович на днях сам приедет из-за границы, то в ожидании его она устроилась в окрестностях Минска на даче у доктора Здановнча, а мы решили заранее ехать в Петербург.

Дерюжинский сообщал нам, что все формальности с Дворянским банком из-за плацев, стотысячной закладной и пр. улажены, и он ожидает нас в первых числах августа. В Минске же все также жужжали: купчей не будет, денег не хватит, куртажники все скушали и т. п. В последних числах июля мы были в Петербурге и остановились у Лели, в Академии Наук. Красивый вид на Неву, большие комнаты облегчали нам эти летние, жаркие дни, когда каждый старается уйти от пыли, невыносимого грохота и суеты большого города подальше. Также остановилась у Лели и Кропотова, приехав по своим делам из Губаревки. Живая, отзывчивая, она принимала живейшее участие во всех наших переживаниях. Вскоре подъехали и наши компаньоны, затем появились наши куртажники и наконец приехал сам Дерюжинский и заехал ко мне возобновить старое знакомство.

Шолковский действительно сообщил нам, что он решительно ничего не имеет.

– Отчего же Вы не отвечали на наши телеграммы?

– Да что же я стану вам телеграфировать, что у меня денег нет, – невозмутимо спокойно возразил тот.

– А если бы мы не достали денег за Вас и за себя?

Шолковский только пожал плечами.

Дерюжинский заявил, что принимается за проект купчей и закладной со своим нотариусом Гревсом. Через три дня после всяческих споров и разговоров проекты были готовы и присланы нам от нотариуса на рассмотрение. В столовой у Лели в Академии был созван совет. Кроме вышеназванных лиц мы еще пригласили Салодилова и Граве, который только что совершил купчую князя Голицына на Рожище, имение в Волынской губернии, проданное им фон Мекку. Началось чтение проектов, вскоре прерванное возмущенными возгласами присутствующих и Вити в особенности.

Дерюжинский выработал в купчей целый ряд условий, ничего общего с запродажной не имевших. Условия же закладной были даже чудовищны, совсем неприемлемы; так, например, Дерюжинский имел право во всякое время, после купчей, нагрянуть к нам в Сарны и производить ревизию и кассы, и наших дел. Особенно же рельефно подчеркивалось то, что предпримет Дерюжинский, когда через год мы не устоим и не сумеем ему вовремя заплатить сто тысяч. Многое условно являлось, конечно, одной формальностью, но, в общем, весь тон был нестерпим. «Посмотрели бы Вы, как князь Голицын написал стотысячную закладную фон Мекку», – говорил Гревс, разделявший с нами наше возмущение.

Решено было объясниться с Дерюжинским серьезно. Витя с Шолковским поехали немедля вечером к Дерюжинскому. Он принял их вместе с Янихен, которая приехала из Сарн писать купчую. Накануне она любезно пригласила нас к себе пить чай в казенную квартиру своего beau-filsa, но разговоры, как водится, касались всего на свете, но только не дела. Несомненно, что именно она и влияла на такое составление проектов. Витя с Шолковским вернулись от Дерюжинского в час ночи. Они доказали ему, что новые условия купчей совершенно неприемлемы, беззаконны и противоречат запродажной. С запродажной в руках, Витя шаг за шагом разбил все новые условия, и Дерюжинский, видимо, испугался решительному тону Вити, который говорил с ним с полным сознанием своего права. Дерюжинский прятался за тещу, а та бессильно шипела. Он уверял, что нотариус напутал, ошибся, забыл; быть может, и сам не ожидая такой галиматьи, написанной не им, тещей. Было решено на другой день, шестого августа, ехать вместе к нотариусу и писать купчую заново, придерживаясь запродажной, которую писал тот же Гревс. Иначе сделка расстраивается, и Дерюжинский обязан вернуть задаток в двойном размере, т. е. семьдесят четыре тысячи. «Что же касается того, что Вы, Николай Федорович, приедете к нам в Сарны, то мы скажем Вам: милости просим, если Вы приедете к нам в гости, но если Вы явитесь к нам с ревизией, мы Вам скажем: вот вам Бог, а вот – порог!» – Витя произнес эту фразу стоя, с большим воодушевлением, жестом показывая на дверь. Янихен, выпуча глаза, просто задыхалась: такая дерзость, такая смелость говорить с «генералом» переходили все границы.

На другое утро у Гревса принялись вновь писать акты, но и они оказались неприемлемыми. Теперь в купчую было вставлено какое-то запрещение из-за лесорубочного контракта Фон-Дейтша, который мы обязывались взять на себя. Какой контракт? Почему о нем до сих пор не было ни звука? Дерюжинский утверждал, что контракту двадцать пять лет, что Фон-Дейтш, вероятно, на том свете, но Витя горячился, не уступал и слышать не хотел об этом неожиданном контракте. Приглашенный Шолковским цивилист Добровольский одобрил наш протест. Дерюжинский подчеркивал, что и он сделал нам уступку против запродажной, оставляя нам сто тысяч вместо семидесяти пяти тысяч, не добавляя, что за эту милость он выговорил себе еще один плац в поселке, стоимость которого была не ниже трех тысяч, но т. к. эта милость, эта отсрочка позволяла Дерюжинскому не исполнять ни одного пункта запродажной, Добровольский очень советовал отказаться от нее и тогда требовать от Дерюжинского самого точного исполнения условий запродажной. Как все это повернулось, я и не помню, но вдруг с общего согласия было решено добыть эти двадцать пять тысяч и отказаться от милости Дерюжинского.

Добыть еще двадцать пять тысяч. Это легко сказать. Но Шолковский теперь горячо обещал их раздобыть. Общее настроение было такое повышенное, как бы спаявшее нас против единого врага, что Шолковский предложил нам прокатиться на острова. Он нанял автомобиль, и мы провели этот вечер вместе на островах. Кропотова была в восторге. Шолковский, так изводивший нас своим спокойствием, именно им и поражал ее. Тогда же был поднят вопрос, на чье имя писать в купчей права Шолковского, он предложил Витю, но Витя отказался, потому что он отстаивал интересы своей жены. Тогда Витя указал на Лелю. «Нравственная личность Алексея Александровича так известна в Петербурге, – согласился Добровольский, – так же, как и его общественная деятельность, так что могу Вас только поздравить с таким выбором».

Было решено на другой день, седьмого августа, нотариально заявить об этом Дерюжинскому, дать ему месячный срок снять контракт Фон-Дейтша и тогда съехаться вторично в половине сентября, когда и мы соберем эти двадцать пять тысяч. Кажется, Дерюжинский, получив эту нотариальную бумагу у Гревса, когда он с Янихен прибыл к нему писать купчую в третий раз, был очень удивлен. Удивило его также имя Лели, с которым он, по-видимому, считался. Мы вставили его имя, не получив его согласия. Дерюжинский немедленно переменил с нами тон и восьмого же собрался с женой в Луцк снимать запрещение, связанное с лесорубочным контрактом.

Вслед за ним выехали и мы. Шолковский полетел раздобывать эти двадцать пять тысяч, хотя мы и не доверяли его уменью. Кулицкий же морочил нам все время голову разными проектами. То английская компания предлагала нам устроить торфяной завод в Сарнах, где этого добра было много по болотам, другие предлагали выделывать из торфа сахарную бумагу, третьи предлагали устроить рыбный завод, брикетный, скипидарный и т. д. Но прежде всего нам надо было утвердить купчую, а для этого иметь еще двадцать пять тысяч. Опять тревога. Опять карабкаться по отвесной лестнице над пропастью. Перед самым выездом из Петербурга мы зашли в К. П. Д.

Здесь нам без всякого препятствия открыли кредит в пять тысяч, зашли оттуда в Центральный банк, где у нас был текущий счет. Здесь Геммерле, на редкость симпатичный норвежец, заведовавший текущими счетами, указал нам общество взаимного кредита железнодорожников, и благодаря его рекомендации и здесь нам открыли кредит в шесть тысяч.

Достанет ли Шолковский остальные пятнадцать тысяч? Ведь не раздобудь мы теперь эти пятнадцать тысяч, все наше дело кончится прахом, и мы все потеряем. Не стану останавливаться на этих жгучих переживаниях и переходах от страха к надежде и обратно. Скажу кратко, что, не доверяя Шолковскому, мы еще выручили шесть тысяч в самом Луцке. Но десять тысяч все же не хватало на купчую, не говоря о накладных расходах на пошлины, нотариальные и др.

Двухмесячный отпуск Вити кончился, а наступало самое страшное и ответственное время. Витя подал прошение о продлении отпуска еще на два месяца уже без жалования. Конечно, ни Шолковский, продолжавший в Бобруйске свои дела поверенного, ни Кулицкий, продолжавший получать от нас свои двести рублей жалования, без дела сидя в Минске, вероятно, не задумывались над тем, что переживали мы четыре месяца, все лето не выходя из вагона, терпя всевозможные неудобства кочевой жизни, не говоря о моральной тревоге, направленной исключительно в одну точку. Они рассчитывали, что, спасая себя, мы и их спасем. Но это было более чем рискованно, и когда вспоминались их доводы в январе при заключении запродажной, мы, кажется, имели право, как говорят французы.

Витя манкировал службой, бросая весь уезд свой на канцелярию, и был вынужден отказаться от приглашения на киевские торжества, о чем мы оба очень жалели. Но не успели мы провести и трех дней в Луцке, как нас снова вызвали в Минск: вызывал Шидловсквий, прося нас экстренно приехать по делу Щавров. После обычно бессонной ночи из-за пересадки в Барановичах, мы прибыли в Минск и тотчас же послали за Шидловским, но я предоставила Вите одному с ним разбираться: я сердилась на него за Татá. Получив известие о передаче Щавров «графине», Шидловский немедленно прискакал из-за границы и за 3 дня успел привести все в должный порядок, т. е. заставил Корветто вернуть ему, также нотариально, Щавры обратно. Корветто пытался объяснить, будто Константин Михайлович что-то должен его жене, но Шидловский серьезно пригрозил ему прокурором, послал своего поверенного Сеткевича принимать Щавры и выселять графов. При этом Шидловский широко рассчитался с «графьями» за их труды по имению, так что у них оказалась известная сумма, на которую они собрались уехать в Париж. К нашему приезду вся эта драма уже миновала, и нас в «Гарни» ожидал обычно длинный доклад Фомича, начинавшийся с восклицанья: «Великая слава Господу. Их сиятельства очистили Щавры. Двадцать второго августа вечером они отправились ужинать на пирог к попу, а оттуда удрали на вокзал в проливной дождь, ночью, в простой телеге, не простившись со мной. С удовольствием дал бы им лошадей, чтобы только знать, что их довезли до Крупок, и что они не будут больше вредить моему здоровью». При этом старик очень досадовал на вероломного Горошко, который также был приглашен на ужин к попу и только на другое утро доложил ему об отъезде графьев. Тогда Фомич заботливо побежал запирать двери, закрывать ставни опустевших апартаментов, и «многожды» крестил эти двери и ставни.

Сеткевич передал Ионычу просьбу Шидловского покараулить Щавры до купчей. Но эта купчая казалось нам чистейшим вымыслом, совершенно ненужной для самого Шидловского, который ожидал назначения губернатором в Сибирь. Витя совершенно откровенно поставил ему этот вопрос. К тому же мы знали, что к декабрю у Шидловского двадцать тысяч не будет, поэтому Витя и предложил ему теперь же расторгнуть эту сделку с обоюдного согласия. Мы вернем ему четыре тысячи задатка и постараемся забыть убытки, которые и нам причинил Корветто, продав весь наш, хоть и небольшой, урожай, конечно, не внеся процентов в банк. Шидловский принял негодующий вид: «У вас есть более выгодные покупатели? Извольте, я уступлю, но я требую свой задаток в двойном размере». Витя объяснил ему, что никакого покупателя нет теперь у нас, но если сделка будет расторгнута, мы, конечно, будем пытаться опять продать центр; если дожидаться этого до декабря, то кто же будет смотреть Щавры под снегом, и нам придется опять целый год платить проценты, налоги, держать администрацию и караул. Кажется, просто и ясно. Но Шидловский не допускал, чтобы мы сомневались в декабрьской купчей.

– Как хотите, – наконец согласился Витя, – это была бы обоюдная выручка.

– В таком случае, платите двойной задаток.

– К чему? Продать Щавры теперь довольно мудрено. Если бы только знать, что в декабре Вы не откажете, чего же лучше. Но я вхожу в Ваше положение: Корветто ввел Вас в невыгодную сделку, место службы вашей будет в Сибири, Вы пожалеете, что не развязались вовремя.

– Возможно, но платите двойной задаток.

– За что же? За то, что ВЫ в декабре откажетесь?

Шидловский встал и, надменно протянув Вите два пальца, вышел из комнаты.

Узнав о таком результате, я просила Витю послать за Сеткевичем и передала ему результат разговора с Шидловским. Сеткевич возмущался. Он хорошо знал, что у Шидловского нет этих двадцати тысяч. Быть может, он рассчитывал продать Щавры с барышом до декабря, но это было сомнительно. Последние пятьсот пудов соломы Корветто продал накануне отъезда. Теперь без урожая, без навоза к весне, вряд ли можно продать Щавры. «Во сяком случае, передайте Шидловскому, чтобы он ни о каком двойном задатке не смел заикаться, – горячо заявила я. – Мы идем ему навстречу, понимая, что ему Щавры ни к чему, и зная, что двадцати тысяч у него нет. Но он ищет в этом умысел другой, не верит, что у нас никаких покупателей нет, не верит в нашу искренность. Так поймите сами и передайте Шидловскому, что, когда он откажется в декабре, он потеряет свой задаток». Сеткевич удивлялся упрямству Шидловского, зная, что у него действительно никаких денег на покупку нет и не будет. Мы дали ему два дня на размышление, но Шидловский уперся и требовал писать купчую даже раньше, восьмого сентября. «Все это вздор, и нечего там голову морочить, восьмого сентября у нас должна быть купчая на Сарны; одновременно бросаться в Минск мы не можем, тем более, что все это одни слова, один пуф. Повторите ему, что он может теперь получить свой задаток обратно целиком, без вычета наших убытков, но если он проведет время, его задаток про-па-дет». В ответ Шидловский повторял, что требует двойной задаток или купчую в декабре.

Вызванный Фомич кашлял, сморкался в огромный клетчатый платок и решительно отказывался понять Шидловского. Он даже не хотел мириться с одним возвращением ему задатка, ввиду убытков, которые причинил граф, распродав все до последнего пуда соломы и не уплатив проценты в банк, а какие убытки еще ожидают нас, если отказ от купчей будет только в декабре. Правда, покупателей на Щавры теперь не было, но до снега еще два месяца, возможно поднять на ноги всех комиссионеров, чтобы сбыть, наконец, центр. Теперь Фомич посылал гром и молнии, как на графа, так и на графиню, ставшую владетельницей Щавров, и, вероятно, столкновение с ней было настолько остро, что с графиней, рассказывал Сеткевич, были обмороки и припадки падучей, которые она приобрела, уверяла она, исключительно из-за Фомича. Со своей стороны, Фомич болел печенью от нее и «только теперь понял, как трудно честно оберегать чужое добро». С желчным злорадством описывал он торги, назначенные графом накануне отъезда. То были не блестящие торги Судомира с исторической мебелью, а распродажа спешно и за бесценок инвентаря и хлама, графское имущество: одежда, чулки, ложки, все до ботинок случайно заехавшей к ним гостьи. Фомич приобрел на этих торгах пару лошадей, седло и бричку, всего за девяносто рублей.

Но так как добродетель иногда и бывает вознаграждена, то он с гордостью показывал всем письма Татá из Киева: она горячо благодарила его за сочувствие, участие и помощь.

Глава 30. Сентябрь 1911. Купчая на Сарны

Тем временем Кулицкий, скучавший в бездействии, пришел обрадовать нас новостью, что кажется у Шолковского не будет десяти тысяч к девятому сентября! Ради общего спасения необходимо еще нам напрячь все наши усилия. Подумали мы, погоревали с Витей, поворчали, телеграфировали неисправимому компаньону, остались без ответа и выехали в Губаревку: там еще был незаложенным наш Новопольский лес. Не успели мы приехать в Губаревку, где со дня на день ожидали Лелю с Наташей из-за границы, как спасение шло нам уже навстречу. Кропотова, опять гостившая у нас, предложила на переверт, на короткий срок три тысячи, Лизавета Ивановна, получившая ссуду Крестьянского банка за свое имение, а также кузина предложили поместить в сарновское дело по пять тысяч. Все эти дружеские выручки незабвенны. Двадцать шестого августа вернулся Леля с Наташей. Их поездка, в общем, была удачной. Наташа вернулась свежей и веселой.

Доктор Magnon не нашел ничего угрожающего, прописал обливания водой и фетин (фосфор), советовал не слишком утомляться домашней суетой. Хотя Шунечка и была обставлена целым штатом прислуги с Альмой (бонной из Ревеля) во главе, тем не менее она всегда была в нервном состоянии, в тревоге, страхе и angoisses[274], вызываемых малейшими пустяками. «Советую Вам, – сказал ей доктор, – вернуться домой не хозяйкой дома, а старшей дочерью вашей матери». Вот с матери следовало брать пример: всегда спокойная, по крайней мере наружно, в полном самообладании, она умела держать в доме и порядок, и дисциплину. Никого этим не раздражая, она своим административным талантом приводила всех в восхищенье. Вернувшиеся родители нашли своих душечек здоровыми, веселыми, сами были веселы, и под впечатлением поездки много рассказывали о ней.

Войдя в курс наших дел (у нас было даже на три тысячи более необходимых двадцати пяти), Леля нашел, что и этого еще мало ввиду всяких возможных при расчете осложнений, уплате пошлины, процентов и пр. Неожиданная выручка друзей отдали ла операцию залога Новопольского леса. Но Леля настаивал, что денег у нас мало, и ввиду сложности залога лесного участка, уже с долгом Дворянскому банку, предложил заложить под соло вексель взаимного кредита свою Губаревку, нигде не заложенную. Это был опять верх великодушия со стороны Лели, потому что Губаревка бездоходная тем и держалась, что нигде не была заложена. А ведь мы все еще шли по краю пропасти. Витя был тронут до глубины души. Конечно, нельзя было приступать к делу с деньгами в обрез. Витя немедля поехал в Саратов навести справки и с обычной ему энергией и счастьем в два дня устроил то, что обыкновенно растягивается на месяц. Леля не хотел верить такой быстроте и удаче. Взаимный кредит выдавал нам по соло-векселю под залог Губаревки двенадцать тысяч. Я колебалась, даже не хотела брать на себя еще такое большое обязательство, но Леля вспоминал требование Наполеона «des bataillons, beaucoup de bataillons[275], – победа создается скоплением силы».

Теперь мы могли ехать совершенно спокойно в Петербург, теперь дело за нами уже не станет. Горячо благославляла нас Тетушка, провожая в первых числах сентября в Петербург, и вслед писала нам: «Все мысли и молитвы о вас. Завтра исполнится то, что назначено или же опять “сорвалось”? Говорю я девочкам, чтобы все молились о вас».

Бедная Тетушка! Все это лето она провела в ожидательно-томительном состоянии, а тут еще ее оглушила весть о катастрофе киевских торжеств.

Мы остановилась в Петербурге у Граве, так как Леля собирался с семьей за нами вслед в Петербург. На другой день нашего приезда прибыли и наши компаньоны, оба очень довольные, что мы еще раз вытащили их из беды. У Шолковского действительно не оказалось медного гроша для купчей! Но Дерюжинский запаздывал из-за границы, приехал одиннадцатого сентября, и мы лишь тринадцатого могли собраться у Гревса и приступить к проекту купчей. Кроме нас всех, действующих лиц, присутствовала и Янихен, вновь прибывшая из Сарн, их поверенный Соукун и поверенный Шолковского Добровольский. Теперь проект купчей был строго согласован с запродажной. Контракт Фон-Дейтша вовсе не упоминался. Но когда мы приступили к расчету, оказалось, что из живого инвентаря против описи, по которой мы купили Сарны, описи, подписанной Шолковским, Кулицким и Соукуном, не хватало пятидесяти голов, понятно, лучших (упряжные лоша ди, заводские коровы). Далее оказалось, что, хотя мы покупали в январе имение «со всеми травами и посевами», но к сентябрю травы стали сеном, а посевы – урожаем, а этих двух слов не было в запродажной, поэтому, покупая имение с живым инвентарем (все же оставалось тридцать пять коров, молодняк, рабочие лошади), мы покупали его без клока сена и без фунта ржи. Оставались посевы «в земле», т. е. картофель, но и его, по словам Кулицкого, спешно выбирали: Янихен поставила целый полк поденщиц. Леля, только что приехавший на Губаревки, заехал к Гревсу и написал заявление о том, что просит его имени в купчую не включать. Она должна быть написана на имя нас обеих с Оленькой, и только интересы Шолковского будут ограждены им. Он очень настаивал на том, чтобы мы не затягивали купчей спорами, и когда мы по телефону сообщили ему о сюрпризах в Сарнах, он горячо убеждал нас махнуть на это рукой, потерять еще четыре тысячи на покупку корма, но довести купчую немедленно теперь же до конца, отнюдь ее не откладывая.

Я не удержалась и, подойдя к Соукуну, горячо выговорила ему: «Вы, посредники! Берете тысячные куртажи и не даете себе труда оградить интересы ваших клиентов от подобных обманов. Продаете вместе с инвентарем и урожаем, а так как трава за лето стала сеном, то вы оставляете имение без корма!» Не менее волновался Витя, назвав тещу мошенницей так громко, что ей пришлось это проглотить. Было ли все это подстроено для того, чтобы довести нас до отчаяния, до решения отступиться в последнюю минуту? Не знаю. Но Леля вновь вызывал нас к телефону и вновь уговаривал во что бы то ни стало довести дело до конца. «Потом обсудим, потом все исправим, а теперь согласитесь, уступайте», – говорил он взволнованно в телефон. Каюсь, я уже дрогнула и готова была сгоряча все порвать. Но я опомнилась, когда Янихен, видя меня столь взволнованной, подошла ко мне и мягким голосом заговорила по-французски: «Voyons doc madame, entre gene du mon on peut toujour a’entenre. Она согласна вернуть нам задаток». Вернуть задаток, за который мы переплатили уже столько процентов. По-видимому, Вере Кузьминиче казалось, что именно так поступают в порядочном обществе (!), т. е. возвращают задаток, а не оставляют у себя, как делалось с Дадиани и пр. «О возвращении задатков речи не может быть», – ответила я ей решительно. Но в это время в другом конце кабинета Гревса поднималась буря. Просматривая список контрактов, Шолковский остановился на контракте на двадцать лет, заключенный Янихен с местечковым евреем Плоскиным всего несколько дней тому назад. Добровольский резко потребовал этому объяснение. Вера Кузьминична, как пойманная птица, лепетала что-то в ответ совсем непонятное. Дерюжинский молчал. Вероятно, Добровольский в красивой и убедительной речи выступил бы за интересы своих клиентов, но Кулицкий, сложив руки на груди, сумрачно сдвинул очень густые, черные брови, сжимая кулаки, грозно подступал к Дерюжинскому. «Ваше превосходительство, – проговорил он глухо и твердо, глядя на него как бык, который готовится забодать, – я простой человек, я вольный казак, а позволяю себе сказать Вам прямо, что Ваша сделка с Плоскиным – не-за-кон-ная! Сдавать плац после запродажной, за две недели до купчей Вы не имели пра-в-a!»

Кулицкий становился страшный, и Дерюжинский инстинктивно попятился от него, пока не уперся в стену за спиной Гревса. Но так как Кулицкий продолжал грозно наступать на него, он замахал руками к стал отказываться от этой сделки.

– Берите, берите плац обратно, – жалобно просил он, – мы от него отказываемся.

– То-то, – мрачно выговорил Кулицкий.

Даже Гревс, все время стоявший горой за своего клиента, теперь был за него сконфужен. Атмосфера сгущалась, продолжать работу нельзя было, и Гревс предложил ее прервать, чтобы позавтракать. Все разъехались.

Мы с Витей полетели в Академию. Уже конечно нам было не до завтрака. Мы жаловались Леле: «Первые шаги в Сарнах начнутся с непосильных расходов. Там все же осталось сто голов скота и двадцать человек дворовых, чем же их кормить? А весной чем сеять?» Но Леля успокаивал нас. Возвращение задатков он считал гораздо хуже.

За нами через час зашел Кулицкий. У него был еще более решительный вид. Он уверял, что решительно не хочет, чтобы мы возвращали задаток. «Вы-то их получите обратно, а мне что? Год целый потерял на ничто? Ведь я разорен! А так как, – добавлял он, – мне все же легче будет прокормиться в тюрьме, то я и сорву свою досаду, забравшись в государственный совет, где поймаю Дерюжинского за шиворот и до тех пор буду трясти его, крича “караул, грабят”, не выпуская его из рук, пока не сбежится весь государственный совет! Ну и старухе не миновать скандала! Уж ее-то просто за волосы оттаскаю».

В таком воинственном настроении собрались мы опять через два часа у Гревса. К нашему удивлению, Дерюжинские сбавили тон: они, вероятно, поняли, что шуток не жди от такой компании. Видно, нам была судьба писать купчие с такими бурями. Прежде всего, Янихен заявила, что отказывается от плаца. «Господину Кулицкому кажется, что мой плац самый лакомый кусок в мире, – говорила она решительно, – ну, так пусть он им и наслаждается! Я от него отказываюсь». Такое решение, конечно, много стоило бедной старушке. Плац в поселке, занимавший две десятины, был за лето обнесен высокой оградой и заселен уведенным из имения скотом и лошадьми. Услышав в присутствии нотариуса и присяжного поверенного точное определение подобной сделки, Дерюжинский за завтраком, вероятно, сумел уговорить тещу, потому что, отказавшись от плаца, она оставила и тот задорный тон, которого она до тех пор держалась; она как-то вся стихла и стала к окну, глядя на Невский и на Казанский собор. Мне показалось, что она глотает слезы. У меня сердце защемило. Я так ее понимала! Расставаться со своим домом, где прожила двадцать лет, продавать выращенные ею телок, лошадей. Это отдавать чужим людям! Но зачем же она не была искренней с нами, когда мы с Оленькой заезжали из Бари? Тогда еще можно было разойтись, взять свой задаток обратно. Когда она перешла от окна на диван, я подсела к ней; мне хотелось ее утешить, но я не знала, с чего начать, чтобы ее не огорчить. Она сама обратилась ко мне:

– Je me demande, Madame, si cette montagne a accouché d’une souris[276]?

– Il ne tient qu’à Vous, Madame d’être une sage femme et une femme sage aussi[277], – проговорила я в ответ. Янихен рассмеялась.

– Mais vous, vous êtes entourée de tant d’accoucheurs[278], – продолжала она, кивая на «наших».

– Ils perdent leur temps sans votre intervention, la sage femme d’abord[279], – отвечала я серьезно.

Янихен еще рассмеялась. Рассмеялась тогда и я, и наш смех точно переменил теченье грозных токов, разрядил атмосферу. Почувствовалось, что можно приступить к более покойному обсуждению жгучих вопросов. Точкой примиренья явился тот же плац. Плац ей нужен, и мы не покушались его отнимать у нее, но и нам нужен корм, купить имение с молочным хозяйством без корма – абсурд! Попробуем обменять одно на другое. Плац в две тысячи сто квадратных соток был оценен в две тысячи рублей. Купим же на эти деньги недостающий нам корм. Начались чисто хозяйственные расчеты, ценили стоимость корма, семян, хлеба, высчитывали, сколько его потребуется на зиму и в конце концов все стихли, смякли и проект купчей вчерне был наконец составлен. «Через час Вы будете владелицей Сарн», – грустно, но торжественно заявила мне Вера Кузьминична. В этом, видимо, заключалось для нее такое счастье, такой почет, что мне опять стало ее жаль, и чтобы скрыть это, шуткой я отвечала ей: «Владелицей Сарн, столь известных своими болотами и песками». Вера Кузьминична покачала головой, но не спорила, замолкла и задумалась.

К семи часам вечера проект купчей был закончен и подписан обеими сторонами. Гревс просил зайти за купчей на другой день. Мы расстались все вполне мирно, и Леля мог быть нами обрадован за вечерним чаем в Академии. На другое утро, четырнадцатого сентября, Кулицкий уже в девять часов по телефону спрашивал у нас разрешение съездить к Дерюжинскому внести некоторые «приемлемые коррективы» по поводу запрещения, которое ложилось на Сарны из-за будущих казарм. В одиннадцать часов мы были у Гревса, чтобы получить купчую и подписать разные документы, условия.

Теперь, после расчетов накануне, цена за урожай с восьми тысяч съехала на четыре тысячи, а за вычетом плаца нам предстояло доплатить всего полторы тысячи! При этом в условии стояло, что мы должны принимать урожай мерой и по весу, и недостающее, указанное в описи количество хлеба или сена, можем вычитать из этих полутора тысяч! Затем мы приняли все аренды, контракты и подписали условие, в котором обязывались первого октября закончить все счеты с Верой Кузьминичной на месте, в Сарнах, и там же дополучить недостающие документы и планы как всего имения, так и отдельных урочищ. Их было до тридцати штук. Сама Янихен обязывалась через две недели выехать в поселок и очистить нам дом. После того Витя отсчитал Янихен шестьдесят тысяч верхов, и дело было закончено. Участники опять расставались у Гревса вполне мирно, а мы с Витей даже согласились поехать пить чай к Дерюжинскому, и, забыв все вспышки, расстались и с ним по-хорошему. Янихен на другой же день выезжала в Сарны. Стояла теплая, светлая осень, и деятельная старушка задыхалась в зимней, казенной квартире зятя, сплошь заставленной чучелами всевозможных птиц и зверей исключительно фауны сарновских лесов. «Генеральши» не было. Она оставалась в Сарнах.

Витя немедля телеграфировал Гринкевичу в Щавры. Получив телеграмму, старик перекрестился, а его жена заплакала от радости. Такая телеграмма была совершенно для них неожиданной. Он только что писал в Петербург, утверждая очень уверенно, что Дерюжинский никогда купчей не совершит, слухи со всех сторон тревожные, и все говорят, что купчая на Сарны никогда не состоится.

Следовало бы немедля выехать в Сарны, но Тетя, также получив нашу телеграмму, настаивала, чтобы я немедля ехала к ней в Губаревку совершать купчие с крестьянами на мелкие лесные участки в продаваемом Новопольском лесу. Я решительно была не в силах (морально) лететь с этой целью в Губаревку. К тому же в Петербурге у нас явились осложнения с Шолковским, очень взволновавшие Витю. В то утро, когда Кулицкий по своей инициативе поехал к Дерюжинскому вырабатывать с ним «приемлемые коррективы» о казармах, вдруг Шолковский обиделся, что Кулицкий утром по телефону нас предупредил об этом, а его нет. Он увидел в этом превышение власти с моей стороны и, уже раздраженный этим, поднял вопрос о гарантии его интересов и прав, выразив желание все это оформить у Добровольского. Мы, конечно, очень охотно на это согласились, и Добровольский выработал целых четыре отдельных договора, начиная с полной доверенности сестры Оленьки на управление им половиной имения.

Витя стал волноваться. Со своей стороны, и он в этот день был раздражен тем, что Шолковский был в Центральном банке и с места в карьер Гемерлею стал рассказывать о продаже Сарн, причем фактическим владельцем имения, по его словам, являлся только он. Мы же подставные. Теперь, когда мы на своих плечах вынесли все дело, когда мы уже внесли более ста тысяч, а Шолковский так и замер на своих двадцати трех тысячах, мы все еще были подставные. Волнение Вити заставило Лелю посоветовать нам обратиться к известному цивилисту Тирону. Тирон пришел в ужас от бумаг, приготовленных Добровольским к нашей подписи и умолял нас их не подписывать, потому что все это гибель, осложнение и замаскированные акты владения, которые нельзя выдавать. Тогда разгорелся спор. Добровольский настаивал, Тирон не уступал. Шолковский требовал вмешательства Лели. Конечно, Леля, всегда на стороне слабой стороны, принял все меры, чтобы успокоить Шолковского, который считал себя негарантированным. Он с Тироном обсуждал все способы, но ничего не выходило, Шолковскому все казалось мало.

И так прошла целая неделя волнений и совещаний! По этому поводу сохранилось у меня несколько незначащих записок Лели, который горячо переживал с нами эти треволнения. Одна из них помечена восемнадцатым сентября: «Не следует ли вам предупредить Тирона, что вы не согласны на совещание, а то Тирон раскатится завтра к Добровольскому. Не следует ли предупредить Шолковского теперь же, что я к Добровольскому тоже не поеду, а буду у вас в половине одиннадцатого или, как хотите, у меня, в таком случае приезжайте в половине десятого ко мне». Добровольский настаивал на им выработанных мерах, Тирон сопротивлялся. Опасаясь серьезных столкновений почтенных цивилистов, которые ничего не хотели уступить друг другу и в то же время не могли выработать никакого приемлемого для обеих сторон выхода, мы наконец по настоянию Шолковского поехали с ним к Добровольскому без Тирона, который не шел ни на какие уступки и требовал, чтобы Добровольский приехал к нему сам со своими договорами. Мы решили ехать с Лелей к Добровольскому и выработать какой-нибудь договор. Витю уговорили молчать. Своей раздражительностью он тормозил дело и все портил, как во время щавровской запродажной. Прежде всего Леля при всем желании стать на защиту Шолковского должен был коснуться того, что смущало Витю в этом вопросе.

С нашей стороны была полная готовность гарантировать Шолкоскому, т. е. вложенные им деньги и возможный, пока очень прозрачный, конечно, заработок. Но справедливость требовала сказать, что раз он внес менее одной трети того, что он нас вынудил внести, нельзя же было его обеспечить половиной имения, в нашем договоре второго января первым пунктом были взносы в равных долях. Где же эти равные доли, когда с десятого мая не внесено Шолковским ни рубля, и вся тягость раздобывания денег легла исключительно на нас? Прежде всего, Шолковскому необходимо сравняться с нами в платежах. Для этого мы предоставляли ему право заложить Сарны, чтобы погасить терзающие нас долги, сделанные ради и его доли, и облегчить этим и наше положение. Мы шли в дело с небольшими деньгами, поверив Шолковскому на слово. И никак не предполагали, что нам придется выпрашивать деньги у близких и родных.

Слушая проникновенные, сдержанно взволнованные слова Лели, Витя разрыдался. Да, эти месяцы неслыханной тревоги не могли пройти даром. Шолковский, конечно, ни словом не упоминал Добровольскому о столь важном пункте, когда требовал оформить за ним владение половиной имения. «Шолковский не дал себе труда учесть и моральные переживания, – продолжал Леля, – они, надеявшиеся идти рука об руку с компаньоном, у которого только прав нет, но деньги, как он уверял, готовы, чтобы осилить покупку Сарн, очутились совершенно одни и должны были спасти не только себя, но и Шолковского. Я сам свидетель, как на письма и телеграммы, а также в тревожные минуты, они не получали даже ответа. Конечно, будет выдана Шолковскому доверенность, составленная Добровольским, но только тогда, когда он сравнится с нами в платежах, так как это первое условие их январского договора, и когда будут сведены все счеты».

Леля говорил так определенно и твердо, что и Шолковский, и Добровольский покорились. Обещание Лели настоять на доверенности Шолковскому, наконец, успокоило его, и он уже с довольным лицом заявил, что прежде всего внесет нам шесть тысяч, должные Гринкевичу (в срок восьмого октября) и еще восемь тысяч пришлет к утверждению купчей, что предполагалось через месяц. А затем, затем, мечтал он, в феврале я пришлю вам такую закладную, которая погасит все долги. «Тогда, – заключил Леля, – я сам и передам Вам полную доверенность сестры Ольги Александровны, которую она тогда и подпишет». Успокоились и мы, хотя Витя все еще волновался при мысли, что мы готовы уже были идти на свою гибель. Но то было лишь следствием пережитых за целую неделю волнений. И двадцатого сентября мы наконец собрались в Луцк, горячо благодаря Лелю за его заступничество, а Витя растроганно повторял, что вся жизнь его будет исключительно посвящена нашей семье, сумевшей так великодушно спасти нас из непоправимой беды. И говорил это так глубоко прочувственно, что, умирая несколько лет спустя, вспоминал это и завещал все, что бы я считала ему принадлежащим, передать «птичкам», т. е. детям Лели.

В Крупках в вагон к нам вошел Горошко с корзиной лучших щавровских яблок и двумя громадными банками варенья. Он провожал нас до Борисова, искренне радуясь концу наших терзаний, готовый при первом зове лететь к нам в Сарны, работать и помогать нам. Фомич проехал раньше в Минск. Витя вызывал его ехать с нами до Сарн, принимать вес и мерой урожай. Когда вечером, в 9 часов, мы были в Минске, в вагон вошел Фомич, готовый ехать в Сарны. Он горячо поздравлял нас и выражал свою радость: всё вы осилили, по правде, говорил он. С ним вошел и Кулицкий, тоже ехавший в Сарны воевать с генеральшей, которая, пишут ему, уводит лучших лошадей из имения. Пока поезд стоял у вокзала, вошел поздороваться с нами и Соколов, полицмейстер, тоже горячо поздравлял нас. «Никто в Минске этому не верит. Сарны считают заколдованными», – говорил он. Затем мы выслушали несколько рассказов его о минской жизни, и почувствовали оба, как мы счастливы, что можем начать другую жизнь, далеко от минских каверз и дрязг. Как хорошо, что мы едем в Луцк, в Сарны! Чувствовалось то, что французы называют détente de nerfs[280], а также глубоко затаенную радость и благодарность Тому, кто повел нас подчас и вопреки нашей воле, по этой новой дороге. Сколько раз рисковали мы слететь в пропасть, а наше ли умение спасало и выручало нас? Вряд ли!

Когда поезд двинулся, Фомич с Кулицким перешли к нам в купе, и далеко за полночь велись у нас беседы, конечно, все о Сарнах. Вера в Сарны Кулицкого успокаивала Витю. Кулицкий так умел убеждать и уверять. Но и он, и Фомич настаивали, чтобы мы скорее переезжали в Сарны, ибо и там никто не допускает, чтобы купчая могла состояться, а теща и теперь продолжает всех уверять, что покупатели не осилят семидесятипятитысячной закладной, что поэтому она остается хозяйкой в Сарнах и требует, чтобы считались с ней одной, игнорируя новых, временных владельцев, и поэтому считает себя вправе, вместе с генеральшей, уводить лошадей, экипажи в поселок, оставляя нам сущий хлам. Но даже такая обидная воркотня Фомича и Кулицкого не в силах была омрачить то радостное чувство, которое пронизывало душу, ту надежду, что все эти прорехи исправятся, и мы будем счастливы в Сарнах.

После пересадки в Барановичах ночью сон совсем прошел и по мере того что светлело, все нетерпеливее хотелось хоть издали видеть Сарны. В шестом часу Фомич с Кулицким, дремавшие в соседнем вагоне, опять пришли к нам и опять говорили с нами без конца. На некоторых станциях Кулицкого поджидали его знакомые жидки. Они что-то толковали о лесе, о пивном заводе Калинкина для Сарн. Наконец приехали мы на станцию Сарны, и после кофе, который нам принесли в вагон, мы распростились с нашими компаньонами, отправляя их воевать с тещей и генеральшей, а сами продолжали путь и двадцать второго сентября прибыли в Луцк.

После четырех месяцев странствования и тревог, мы в первый раз смогли заснуть так крепко, что проспали без перерыва двенадцать часов, с девяти до девяти. Дольше такой жизни мы бы не выдержали. Цель была достигнута, хотя впереди еще предстояло много тревог и хлопот. А Леля еще двадцать шестого сентября писал: «В пятницу, как было условлено, я отправился к Добровольскому и получил от него бумаги. Мы предварительно, до получения их, внимательно их прочли и, кажется, они вполне точно передают выработанные вами сообща условия. Пожалуйста, держи меня в курсе дел. Письма твои буду откладывать отдельно, и, может быть, они пригодятся тебе, в случае если понадобится какая-нибудь деловая справка. От Тети получил письмо, успокаивающее насчет ее тревоги и желания, чтобы ты приехала. К какому времени ты ее ожидаешь? Когда вы выедете в Сарны? Береги Виктора Адамовича». Последнее было вызвано тревогой за то нервное состояние, которое бедный Витя переживал из-за переговоров с Шолковским после купчей.

Глава 31. Октябрь 1911. В Сарнах

День первого октября у нотариуса Гревса был назначен Дерюжинским для окончательного расчета с Янихен на месте, в Сарнах. Накануне, в семь часов вечера, мы с Витей прибыли в Сарны из Луцка. Нас встретил на станции Фомич, Кулицкий, Соукун. Подали рессорную бричку, потому что все (!) экипажи, стоявшие в приемной записи, были увезены Верой Кузьминичной. В бричку были впряжены две старые слепые лошади: все упряжные и порядочные лошади, «конский завод» Кулицкого, были тоже уведены в новую усадьбу той же Янихен, переселившейся в поселок, на свой плац. Было грязно и темно в этот вечер, канун Покрова. Моросил мелкий дождь. Кучер Аверко тихо вез нас по топким, плохо освещенным улицам поселка в то время, когда администрация уехала вперед. Проехав поселок, мы еще с версту ехали полем, когда показались окна усадьбы, и мы въехали в большой двор; у подъезда дома стоял накрытый белой скатертью стол с хлебом-солью и горевшими вокруг восковыми свечами; по обе стороны стола стояла администрация и человек двадцать служащих с пожеланиями нам счастья.

Такая встреча мало напоминала встречу в Щаврах того же Фомича в октябрьский ранний еще светлый вечер, два года тому назад. Почему-то мне так жаль стало всех этих незнакомых людей, ожидавших от нас добра и внимания, но пока не знавших, что мы за люди и что им от нас ожидать. Их судьба была в наших руках. И как страшна эта власть над людьми, как надо бояться ею злоупотреблять и отвечать на ожидания добра и ласки безразличием и равнодушием, я уже не говорю о худшем.

В передней дома нас приветствовала бледная, с взволнованным лицом Адель Сергеевна, жена Соукуна, держа за руку семилетнего сына с караваем хлеба на голове. И они боялись, и у них сердце билось, встречая нас, чуждых им совсем людей, от которых будет зависеть их судьба. И хотя дом был совсем пустой, еле освещенный свечами в старых подсвечниках, хотя в гостиной стоял один деревянный стол с тремя стульями, а в спальне приютилось лишь две кровати, купленные утром в поселке, мы были растроганы встречей и счастливы, что, наконец, приехали в Сарны, что, наконец, кончились наши девять месяцев длившейся муки сомнений и страха.

Нам принесли на подносе чай и ужин. Соукун удалился, а Фомич с Кулицким тотчас же стали нам сообщать свои переживания. Наслушавшись всяких ужасов о Сарнах, Фомич был приятно всему удивлен. Поразили его в поселке двухэтажные дома, широкие улицы, бойкая торговля, лучше любого уездного города. Пора зил его в имении очень хороший молочный скот, чудесные телки и пр. Фомич, видимо, был в восторге от всего, но прежде всего от самого себя и своей деятельности. Он перемерил весь хлеб, обмерил все стога сена, словом, весь урожай, перечисленный в договоре, и открыл, что не хватает и хлеба, и сена: теща и после купчей утащила ночью четыре стога сена и всю очищенную рожь на свой плац, куда были уведены ею лошади и скот из имения. Далее, проверяя арендные договоры, он нашел восемьдесят договоров на пастбище совершенно неизвестных, а также один контракт на плац в три десятины в самом центре города, сданный тещей на двадцать четыре года некоему Рейзенбергу по семь рублей за десятину.[281]

Это открытие Фомича очень меняло дело. Теперь оказывалось, при математическом вычислении, что согласно договору Гревса приходилось не нам платить теще две с половиной тысячи, а ей приходилось нам доплачивать четыре тысячи за увезенный корм и утаенные мелкие аренды. За вычетом двух с половиной тысяч, насчитанных на нас при совершении купчей, ей приходилось нам теперь доплатить полторы тысячи. Счастье, что по настоянию Лели, мы тогда согласились на этот компромисс.

Такое открытие Фомича высоко подняло его во мнении Кулицкого, который сначала глазам не верил, а потом три раза ездил к теще и документально доказывал ей, согласно ее же нотариальному условию, эту разницу в четыре тысячи. Витя был в полном восторге, а Фомич, поглаживая длинную седую бороду, с упоением перебирал все подробности этих дней, проведенных не разгибая спины за «соблюдением наших интересов». Но плац Рейзенберга был возмутителен, и Витя уже готов был вспыхнуть и начать с тещей военные действия, когда на другое утро Кулицкий вызвался съездить к ней и уладить грозящий вспыхнуть конфликт. Она знала, что с Витей ей не придется шутить.

И Кулицкий утром полетел к теще, но вернулся от нее с письмом, в котором она очень любезно, на французском языке, просила нас с Витей заехать к ней, к вечернему чаю, а вступать в разговоры с Кулицким отказалась. Он вернулся пресердитый, чертыхаясь и посылая ее в тартарары. Мы не отказались от любезного приглашения. После целого дня, проведенного в знакомстве с Сарнами, мы оба с Витей, несмотря на возмущение Фомича и Кулицкого тещей, чувствовали себя довольными и счастливыми. Ну хорошо, теща ограбила имение, она на зиму вывезла одну тысячу шестьсот возов всякого добра, до земли и песка включительно, как уверяли они; теща увела упряжных лошадей, увела и пятнадцать рабочих лошадей, которых немедля поставила возить лес на подряд еврею; теща увела лучших телок и коров из стада; теща поселилась в поселке, чтобы нас караулить и всех уверяла, а Соукуна в особенности, что непременно вернется в имение, как только мы не сумеем погасить семьдесят шесть тысяч закладную.

Но после того, что мы ожидали в Сарнах полный разгром и разорение в усадьбе, нам показалось, быть может, в лучах ярко светившего в тот день Покрова-солнышка все прекрасным. Увела лучший скот, но оставшиеся тридцать пять породистых симментальских и голландских коров и два выписных бугая, оставшиеся телки действительно были чудесны. А люди, встретившие нас накануне с трогательными пожеланиями на украинском языке, так казались счастливыми, когда мы объявили им, что всех оставим на прежних условиях, без перемены, если они ими довольны, и Соукун останется управляющим, так как Кулицкий будет заведовать продажей участков, а Фомич займется поселком, что враждовать с тещей совсем не хотелось, тем более что я понимала, чтó она бедная, переживает! И мне было ее бесконечно жаль.

Витя, впрочем, серьезнее относился к ее выходкам, в особенности не хотел уступать даром плац в три десятины среди города. «И боюсь тебе расхваливать, – писала я Леле тогда, – чтобы ты не заподозрил меня в пристрастии, но не могу не сказать все-таки, что хорошо, право хорошо. Поражает изобилие всего, широкий масштаб. Мрачные опасения Вити смягчаются: есть, чем расплачиваться. Кулицкий завален письмами и телеграммами, предложениями купить леса, луга. Партия приезжих чехов уже торгуют тысячу десятин Заречья. Я довольна садом, огородом. Семь десятин хмеля дали в этом году десять тысяч и пр.».

В семь часов вечера в той же бричке и на старых лошадках мы поехали в поселок. Янихен встретила нас со свойственной ей любезностью, но тотчас же стала жаловаться на Кулицкого, который делает ей скандалы из-за лошадей. Кроме уведенных ею лошадей, оказалось, что в числе оставленных двадцати старых и пяти слепых лошадей, принятых по нотариальной описи, было четыре жеребенка, купленных ею недавно на деревне. Этих жеребят Кулицкий решительно не желал даже пускать во двор, и они, бедные, паслись без приюта по полям или с телятами. Витя даже рассмешил Янихен, когда серьезно возразил ей, что за воспитание господина Кулицкого не отвечает, но затем твердо заявил ей, что купленных ею на базаре жеребят, мы, конечно, в счет рабочих лошадей принять не можем, а также требуем хоть пару упряжых лошадей, потому что на слепых лошадях никогда не ездят.

Янихен очень любезно обещала исправить этот «недосмотр», что же касается недоразумений по счетам, то она обещала принять все это к сведению и завтра же все уладить, только просила нас Кулицкого к ней не присылать. Конечно, теща сдалась не сразу. На другой день были вызваны ею судья, адвокаты, поверенные; в Петербург было послано несколько срочных телеграмм Николаю Федоровичу, но напрасно, так как слишком все было ясно: корм принимали при Соукуне понятые, картофеля и не могло быть больше принятого Фомичем, потому что даже еще при нем его усердно выбирал целый полк поденщиц, поставленный тещей, а контракты и аренды были налицо. Конечно, все эти «пустяки» все-таки не убедили бы ее в нашем праве, но ответные телеграммы из Петербурга настоятельно требовали не затягивать дела и кончать расчет с нами. И хотя Плоскин, поверенный Янихен, приехал нам объявить, что нам будет прислан четверик хороших лошадей, мы отказались подписывать ими составленный расчет.

На другой день опять к нам приехал Плоскин, да еще в сопровождении землемера Померанцева, близкого к семье Дерюжинских старичка. Теперь, успокаивали они нас, по желанию Николая Федоровича все недоразумения ликвидированы, и Вера Кузьминична подписала расчет, согласно которому при утверждении купчей не мы ей должны две с половиной тысячи, а она нам полторы тысячи. Этот расчет предстояло теперь только и нам подписать, с какой целью они оба торжественно и приехали к нам. Но до этой подписи необходимо было еще непременно подписать одно обязательство, а именно, что «мы обязаны по первому требованию Николая Федоровича возвратить все планы имения и платить по рублю штрафа за каждую десятину, если потеряем их, т. е. планы».

Тут уж я не выдержала, до тех пор склонявшая Витю не придираться к мелочам, а теперь Витя, всегда готовый вскипеть в таких случаях, был совершенно спокоен, вполне удовлетворенный тем, что кровь ударила мне в голову, и я не только отказалась подписать «такой вздор», но разгорячилась до того, что очень резко отозвалась об их “доверителях”».

– Так и передайте вашему генералу (так звали они все Дерюжинского), что ему не придется над нами мудрить, на всех есть мера! – заключила я и, закусив удила, швырнула им все планы, условия, описи. И высадила их из дома.

Померанцев и Плоскин, видимо, удивились, увидев в новой хозяйке Сарн такую фурию, но т. к. Янихен, вероятно поняла, что хватила через край, то через день, в семь часов вечера, опять явился Плоскин уже без всяких фокусов и новых обязательств с просьбой подписать нами составленный расчет. Мы его подписали. Только контракт на плац в три десятины совсем не приняли.

– Виктор Адамович, урегулируем этот вопрос лично с Николаем Федоровичем, – безапелляционным тоном прервала я убеждения Плоскина, – да чтобы лошади были присланы скорее, а то выехать не на чем. Мы на слепых лошадях не ездим.

Надо добавить, что сам Плоскин приехал на прекрасных заводских конях Янихен.

Когда все формальности были закончены и мы получили планы и еще целый ворох документов, Плоскин, любезно раскланиваясь, удалился, а мы стали собираться в Луцк, чтобы там уложиться и переехать на всю зиму в Сарны. Это теперь являлось необходимостью, но с этим вопросом поднимался ужас: а как же Витина служба? Разве он останется в Луцке один? Хотя до Луцка было всего 100 верст, но благодаря пересадкам, было полсуток езды! До идеала нашего – иметь в Сарнах свою службу – еще было очень далеко. Поговаривали о вакансии председателя съезда в Ковеле, в Ровно, уже это было гораздо удобнее и ближе. Витя немедля подал губернатору прошение о переводе на ту или другую вакансию. Но пока приходилось мириться, а переезжать нужно было.

В Луцке мы все быстро уложили, потому что почти не раскладывались. Витя оставил себе только спальню и столовую. Остальные комнаты были отведены под канцелярию, переведенную снизу наверх. Вместо Антоси, которая рвалась в Сарны, из Щавров была выписана сестра ее Юхала, тоже повариха и отличная хозяйка.

Затем Игнат двинул два вагона со всем нашим домом в Сарны, и мы с Витей сами седьмого выехали опять в Сарны. После катастрофы с Мишей мне не жилось в Луцке. Проведя там урывками всего несколько дней, я ни с кем там не познакомилась и ценила Луцк только как переходную ступень, но Витю там оставлять в одиночестве нельзя было.

С нами вместе прибыла в Сарны и Антося. Она умудрилась провезти с собой в вагоне собачку, котенка и под лавкой корзину с утками, которую Игнат на всех пересадках с опаской переносил за ней. Поросят же пришлось сдать в багаж. Они прибыли позже с ночным поездом. За ними была послана подвода, и Соукун выехал их встречать. Антося, почему-то думавшая, что они в дороге погибли, была так счастлива, также ночью выехав на вокзал, точно встречала своих внучат.

На другой день прибыли уже и наши вещи, и вся минская обстановка точно была создана именно для сарновского дома. С помощью дельного Игната и сверстника его Николая, оставшегося после Янихен молодого «официанта», в три дня пустой сарай был превращен в уютный дом. Была развешена и галерея предков, все портьеры, настелены ковры. Когда Витя вернулся из поездки в лес заречной части, поездки, занявшей у него весь день, он глазам не верил от восхищенья. Дом, конечно, был вместительный, уютный. Прибыло и пианино, и библиотека. Витя немедленно распорядился устроить ванну со всеми удобствами, словом, дом вышел прелестный. Хорошо была помещена и Антося, занявшая ся хозяйством, а Игнат почувствовал себя таким счастливым в Сарнах, что умолял Витю отставить его от Луцкой канцелярии, обещая верой и правдой служить в имении, где всегда найдется работа при Соукуне и в конторе.

Мы обошли все постройки двора, заходя в каждый из разбросанных по громадному двору домиков. Удивило меня только общее помещение для рабочих, семьи которых оставались жить по деревням: какие-то нары, без постелей. Когда я с удивлением спросила, где же подушки под голову, послышался общий смех рабочих: подушки! Вот еще нежности какие! Я не верила своим ушам и с трудом постигла, что подушки, конечно, имеются у рабочих, но дома, как баловство, а на работе подушек не полагается. Вообще все эти кучера, скотники, сторожа были удивительные люди, совсем иные, чем у нас в Поволжье: необыкновенно смиренные, непритязательные, кроткие и жили они за сущие гроши уже десятки лет в имении.

На таком фоне особенно рельефно выступали образ Веры Кузьминичны и ее дочери «генеральши», как обыкновенно звали жену Дерюжинского. Мне не пришлось познакомиться с последней, отчасти потому, что меня смущал такой тип женщин. Если и много складывалось анекдотов о Янихен, все же она сохранила и женственные черты, «генеральша» же являлась каким-то типом совершенно неизвестного всем нам мира. Уверяли, что ей было нипочем запустить в мужика пятипудовым мешком, в три часа ночи с фонарем и плетью поднимать рабочих, подпоясанной веревкой в армяке скакать верхом, догоняя мальчишек, воровавших горох. Одного из них, уверял Фомич, она порола кнутом в поле на его глазах. Не стану передавать здесь много самых невероятных рассказов об этой даме и ее мамаше. От них веяло средневековьем.

Это, впрочем, не мешало мамаше писать мне любезные и стильные письма по-французски, все по поводу четверика обещанных лошадей взамен крестьянских жеребят, и, наконец, нам доложили, что лошадей привели: два стригунка (двухлетних жеребенка), правда, ее завода; рабочая мохнатая лошадь с шерстью дыбом, все-таки кривая на один глаз и четвертая тонкокостная, когда-то верховая кобыла Баядерка, по вычислению кучера Аверки не моложе тридцати пяти лет, которую предстояло кормить кашей за отсутствием у нее зубов. Ездить опять же было не на чем! Кулицкий бушевал, хотел отсылать лошадей обратно, Витя был недоволен, но я советовала не связываться больше с бессовестной тещей и выписать из Бобруйска наших щавровских лошадей, экипажи и кучера Павла. Нас ожидала задача серьезнее грызни с этой старухой, утверждение купчей, а по расчету луцкого старшего нотариуса пошлины актовых, канцелярских и проценты по закладной Дерюжинскому приходилось внести не менее восьми тысяч. При этом Витя еще сумел выгадать две тысячи четыреста рублей, когда в Луцке у старшего нотариуса стал внимательно вчитываться в удостоверение высочайшей милости, разрешавшей платить пошлину с продажной цены, а не с оценки имения банком. Продажная цена в пятьсот пятнадцать тысяч была ниже оценочной пятисот семидесяти одной тысячи, эта разница и давала экономию в пошлине в две тысячи четыреста рублей, по тысяче двести рублей на каждую сторону. Старший нотариус сначала не хотел верить, созвал совет, но мнение Вити взяло перевес. Конечно, нас очень тревожили дальнейшие действия Шолковского, будут ли у него действительно готовы деньги к утверждению купчей, и хотя на телеграмму Вити он отвечал «деньги будут внесены своевременно», но полагаться на него было рискованно, а самим достать еще денег было трудно.

Почти с первого дня нашего приезда нас стали осаждать всевозможными предложениями сдать участки в долгосрочную аренду, под костоломку, под крахмальный и другие заводы. Из-за границы приехала партия чехов, которые облюбовали Грушу под химический завод. Грушей называли тот участок (в форме половины груши) в семьдесят десятин, которую образовала Киево-Ковельская железная дорога, пересекая Одесскую линию. Но с долгосрочными арендами, так же, как и с продажей участков, приходилось повременить до погашения закладной.

Тем не менее нас очень занимали все эти переговоры и перспектива превратить тихий поселок в кипучий маленький Шеффильд. Гораздо ближе к цели были возобновившиеся переговоры с лесными купцами. Они-то и могли бы нам помочь прежде всего при утверждении купчей, погасив хотя бы часть закладной: лесохранительный комитет разрешал продавать только одно пятилетие. Вокруг флигеля Кулицкого уже толпился целый рой лесных купцов. Особенно упорными было пятнадцать еврейчиков из Олевска. Они изучили лесные кварталы шаг за шагом вместе с Кулицким и давали уже сорок тысяч. Цена, по общему мнению, была справедливая. Мы телеграфно запросили согласие Шолковского. Он был у нас в Сарнах только в первый наш приезд в Сарны. Мы вытребовали его тогда тремя телеграммами; но приехав на один день, он отказался вникать в наши расчеты с тещей и только очень серьезно предупредил Кулицкого не торопиться с назначением цен на лесные участки, так как он ведет переговоры об обмене Сарн на заводы и гостиницы в Бобруйске. Мы обомлели. Как обменять? Да как сметь нам даже это предлагать? Даже Кулицкий, такой гешефт-махер, пришел в негодование. Теперь, когда олевцы со дня на день ожидали нашего согласия продать на первое пятилетие, и мы не могли им его дать, потому что Шолковский медлил с ответом. Мы опять стали его вызывать в Сарны. Он телеграфировал, что приедет пятнадцатого, шестнадцатого, потом назначал восемнадцатого, девятнадцатого. Высылали его встречать, а он телеграфировал, что надеется быть в Луцке двадцать четвертого.

Олевцы, потеряв терпение, уехали к себе. Их сменили бракеры минского банкира и крупного лесоторговца Рапопорта. Он давал сорок одну тысячу и требовал ответа. Его бракеры пять дней уже безвыходно сидели в лесу. «Цену дают очень хорошую, купцы ждут в Сарнах», – телеграфировали мы. Шолковский ответил: «На днях приеду, тогда вызовем купцов». Витя выходил из себя, Кулицкий рвал на себе волосы. Всегда без гроша, он теперь надеялся получить куртаж от купцов, такое замедление доводило его до ярости.

А между тем нас ожидало новое осложнение. Двадцать шестое октября было сроком погашения наших векселей на двенадцать тысяч в могилевском взаимном кредите. Мы были спокойны, потому что Крестьянский банк в Могилеве сообщил нам, что все готово к выдаче ссуды и двенадцати тысяч по первым щавровским закладным (работа Берновича через полтора года).

Фомич был послан в Могилев их получать, но вдруг телеграфировал нам, что в его генеральной доверенности пропущено выражение «получать по закладной», и банк не выдает ему ссуды. Чтобы не терять времени и не опоздать к сроку двадцать шестого октября, приходилось немедля лететь в Могилев потому, главным образом, чтобы погасить эти двенадцать тысяч, вновь их получить и этим гарантировать утверждение купчей. Но Витя не мог ехать. Он должен был к двадцатому октября быть в Луцке на съезде мировых посредников. Оставалась ехать в этот ненавистный город «королю прусскому»[282].

А как мне не хотелось опять мотаться по железной дороге! И сердце у меня разрывалось, потому что незадолго перед этим приехала к нам Тетушка. Я была счастлива ее приезду. Тете очень понравилось в Сарнах, гораздо более, нежели в Щаврах. И погода все время стояла теплая, солнечная. Мы с ней гуляли каждый день. Ее все занимало, как всегда. И большой сад с деревьями грецких орехов, и грунтовый сарай с персиками и виноградом, и виды нагорного берега Случа на далекое Заречье, и громадный двор с хозяйственными постройками, и беседа с Соукуном по вечерам. Здесь и священник отец Петр Батаревич, пришедший к нам служить молебен с водосвятием, оказался гораздо умнее и развитее картавого щавринского попа. Он служил в Сарнах уже тридцать пять лет, и отец его был священником сорок лет, потому он сообщил нам кое-какие преданья о «старине своего села Великие-Серны». У него имелся акт 1671 года князей Чарторыйских на церковь и рассказывал, что лес столетних дубов, бывший в стенах этой церкви, был еще того времени, и не поддавался, уверял он, топору.

Но делать нечего, надо было оставить Тетю одну на попечении Антоси и Соукунов и спешить в Могилев. Когда двадцать четвертого, утром, мы с Горошко, ехавшим со мной из Крупок, явились в банк, случилась новая задержка. Нам выдали только шесть тысяч, потому что в последнюю минуту в банке спохватились, несмотря на все наши напоминания, что забыли выписать из Петербурга пятипроцентное свидетельство и раньше трех недель его не получат. Пришлось внести во взаимный кредит только шесть тысяч. Любезный Банин, убедившись, что задержка за банком, отсрочил остальные шесть тысяч на один месяц. Но после этого язык не повернулся просить у них новой ссуды. Витя, конечно, это бы устроил.

В тот же вечер я собралась обратно, оставляя Горошко в Могилеве для соблюдения еще каких-то формальностей. Ночью он получил три телеграммы на мое имя и перетелеграфировал их мне в Минск, где приходилось весь день ожидать вечернего поезда на Сарны. Две телеграммы были от Вити: «Обещанных денег от Шолковского не было, а Дерюжинский завтра едет в Луцк». Третья телеграмма была от Кулицкого: «Думаю с лесом покончить сегодня». Я только что перевела Вите девятьсот рублей, которые наскребли в Минске на нескольких счетах, и поднималась к себе в номер по лестнице «Гарни», на ходу читая эти телеграммы, когда швейцар Александрович сообщил мне, что и Шолковский заезжал в «Гарни» до вечернего поезда в Вильну.

– Как в Вильну, где же он сейчас?

– В общественном собрании обедает с Булгаком, которому продал лес.

Я велела Александровичу немедленно его вызвать по телефону. Вскоре затем Шолковский приехал ко мне из собрания и с обычным спокойствием заявил, что он действительно едет в Вильну, а не в Луцк, но что он все-таки выслал Вите телеграфом пять тысяч, остальные же три тысячи подвезет сам в конце недели. Я только покачала головой, особенно, как он стал настаивать «не торопиться с продажей леса», забывая, что недохват даже этих трех тысяч ставит нас теперь в критическое положение. Мало мы их видели этих критических положений благодаря ему! Спорить с ним не стоило. Он обещал поспеть к купчей с тремя тысячами. Я телеграфировала Вите о высланных пяти тысячах и вечером выехала в Сарны, твердо решив, что если Шолковский не подвезет вовремя эти три тысячи, без разговора продать лес.

На другой день в Сарнах на вокзале меня встретили олевцы с жалобами, что Кулицкий не хочет с ними кончать. Они давали уже сорок две тысячи, конечно, почуяв конкурента в Рапопорте, который, приехав в день моего отъезда в Могилев, четвертый день сидел в Сарнах, ожидая моего возвращения. Он проводил весь день в лесу, a когда возвращался домой, Антося угощала его щукой, которую она умела приготовлять с особенным искусством, а по вечерам он вел беседы с Тетей, так что ей не так уже было скучно. Теперь Кулицкий сообщил нам, что Рапопорт решил взять оба пятилетия, т. е. пятьсот пятьдесят десятин за шестьдесят пять тысяч наличными. Такой цены еще никто не давал. Продолжать деликатничать с Шолковским было безрассудно, и потому, переговорив с Рапопортом, я, нисколько не колеблясь, дала ему полное согласие за себя и за Витю, зная, что это осчастливит его: это же означало освобождение от закладной Дерюжинского. Была счастлива за нас и Тетя, которой Рапопорт внушал полное доверие. Она за эти четыре дня ближе познакомилась со всеми сарновскими делами и писала Леле вполне успокоительные письма об этом «богатейшем имении».

Когда через час олевцы, прибежавшие с вокзала в усадьбу, узнали от Кулицкого о заключении нашей сделки, они подняли вопли. И они бы дали шестьдесят пять тысяч, даже больше, больше – семьдесят, семьдесят пять тысяч! Они вошли в неописуемый азарт, плакали, умоляли отказать Рапопорту, грозили на меня жаловаться Вите, который дал бы им предпочтение, как первым, совали мне в руки пять, десять тысяч. Можно себе представить гвалт, поднятый во дворе восемнадцатью еврейчиками, перебивающими сделку, хотя, торгуя две недели, и не пытались давать нам больше сорока одной тысячи. Но слово было дано, хотя Рапопорт, кажется, и опасался, что семьдесят пять тысяч олевцев меня соблазнят.

В самый разгар дебатов Соукун вошел с известием, что Дерюжинский с трехчасовым поездом по дороге в Луцк приехал в поселок к заболевшей теще. Его сопровождали Гецов и Соукун старший, наши куртажники, хотя ехали прямо в Луцк. Кулицкий, переживавший с этой сделкой Рапопорта, вероятно, один из очень приятных моментов своей жизни, полетел немедля на станцию, вытащив из поезда куртажников, сообщил им все подробности сделки и послал в поселок предупредить тещу и Дерюжинского. Последний ушам своим не поверил, просто глаза вытаращил: как на шестьдесят пять тысяч лесу в Сарнах, где по его мнению совсем не было лесу?! Но так как Рапопорт только что на сто пятьдесят тысяч купил лесу в Чериковском уезде у сестер Янихен[283], и вообще в семье их пользовался большим почетом, Николай Федорович выразил большое удовлетворение и заявил, что пойдет на все комбинации, разрешит рубку леса до полного погашения закладной и пр. Со своей стороны, Рапопорт, узнав о таком благоприятном отношении к его сделке и услышав о нашей тревоге из-за трех тысяч, которые грозили запоздать, предложил перехватить у него эти три тысячи. Словом, все это было одним из чудесных спасений в последнюю минуту, когда невольно восклицаешь: Боже мой! За что такое счастье и все сразу?!

Не успели мы сесть обедать, как подали две телеграммы. Одна была от Оленьки, предупреждавшей о своем выезде из Владикавказа: Тетя, ожидавшая ее с обычным тревожным нетерпением, наконец успокоилась, что ее малышка, ее Liebchen, к ней возвращается. Вторая телеграмма была от Вити. Он умолял приехать к нему с ночным поездом: пять тысяч, высланные телеграфом Шолковским, не получены. О! Этот «халат» был верен себе! Как ни грустно было опять оставлять Тетю одну, но нужно было, не откладывая, выехать в Луцк.

Теплой лунной ночью потянулись мы на вокзал в двенадцатом часу ночи. В мое отсутствие Павел прибыл с экипажем с нашими щавровскими любимцами из Бобруйска, и я ехала теперь с Рапопортом в своем фаэтоне на вороной паре. За нами в бричках ехали Кулицкий, Гецов, Соукун-старший и еще трое из олевского товарищества в надежде, что в Луцке Витя заступится за них. Во всем этом деле огорчение олевцев было единственным облаком, но и оно скоро рассеялось. Дорóгой Кулицкий сообщил мне, что олевцы вошли с Рапопортом в соглашение, решили покупать лес и работать сообща. Причем, олевцы были несказанно польщены работать с таким тузом, и их отчаянно печальные физиономии стали радостными.

Мы прибыли в Луцк в шесть часов утра. Бедный Витя, радостный, но еще встревоженный, не веря спасению, встретил меня с восклицаньем: «Нет денег. Не прислал пять тысяч». Он пытался занять их, но на векселе требовалась моя подпись, уже не говоря о чудовищных процентах и восьмистах рублях за услугу. Юхала ждала нас с самоваром и жаловалась, что Вите не спится по ночам, с четырех часов утра топчется. Да, счастье, но нелегко оно давалось. Витя даже как-то осунулся. Но теперь за утренним чаем он ожил, успокоился и страшно обрадовался сделке с Рапопортом, в особенности, что мы не ожидали санкции Шолковского, так безжалостно мотавшего наши нервы. Это олимпийское спокойствие, так нравившееся Кропотовой, было нестерпимо. Оно граничило с бесчувствием. Это же бесчувствие позволяло ему упрямо повторять сказку об имении, купленном им на чужое имя. После пережитых им столкновений с Витей в Петербурге, когда ему при его же поверенном белым по черному было доказано, что им внесено в дело тридцать тысяч, а мы были вынуждены внести сто пять тысяч, он тут же, по дороге из Петербурга, так же спокойно рассказал случайно ехавшему с ним в купе члену государственной Думы Беляеву, которого видел в первый раз в жизни, что едет совершить в Петербурге купчую на имение в Волынской губернии, что Сарны куплены им на чужое имя, и имя Вити он назвал полностью.

Как на грех этот его собеседник оказался родным отцом луцкого предводителя Беляева. И, как уже не в первый раз, все это дошло до Вити, теперь, во время съезда мировых посредников в Луцке, когда Витя приглашал их к себе обедать в клубе два дня подряд. Тогда старший нотариус, бывший за обедом и в курсе дела, очень ясно пояснил, что Сарны куплены посредством присяжного поверенного, по его запродажной, а не на его деньги. Но, в конце концов, это становилось скучным и вызывало известную горечь.

Не удивительно, что под впечатлением этой новой выходки Шолковского Витя наградил Лелю письмом на двенадцати страницах, в котором он решительно заявлял, что никаких, требуемых Шолковским документов, ему не будет выдано. Вооружившись десятым томом и уставом гражданского суда, Витя разъяснил последствия обхода законов в вопросе о замаскированных купчих. «Мы Шолковского не обидим никогда, он этого и не боится, а только ему надо документы, чтобы нас держать в руках. Он вполне гарантирован нашим январским договором, который, в то же время, не может служить основанием для признания его замаскированным документом, так как в нем говорится о праве ликвидации, на что поляки имеют право». Конечно обещаний, данных при Леле у Добровольского, Шолковский не сдержал, не представил своих счетов, не пожелал расписаться в нашей домашней книге, сколько он внес в дело до первого октября 1911 года, не исполнил своего обязательства заплатить Гринкевичу пять тысяч, не приехал к нам, несмотря на упорные вызовы из-за продажи леса, наконец, без нашего уполномочия завел разговоры об обмене имения на гостиницы и заводы в Бобруйске. Витя перечислял Леле все причины досадовать на Шолковского и после купчей.

После нашего отъезда из Петербурга мы получили несколько писем от Лели, видимо, неспокойного за исход дела нашего с Шолковским. Привожу здесь выдержки из ответных писем Лели за октябрь:

«Дорогой Виктор Адамович. Письмо твое мне представляется неубедительным. Во-первых, всякие самостоятельные действия Шолковского начинаются только после уплаты всех лежащих на имении обязательств. Во-вторых, правда, что Шолковский внес меньше вас и в будущем будет меньше вас работать, так что казалось бы более справедливым дать ему не сорок процентов в имении, в доле, а меньше, а при выделении не половину, а, скажем, на одну треть или т. п., но нельзя миновать условий вашего первоначального соглашения, а в силу этих условий, частью устных, частью письменных, Шолковский – собственник половины имения и участвует в деле в сорок процентов. Думаю, что известным оправданием в глазах наших, конечно, а не Шолковского, пусть служат следующие два обстоятельства: 1) Шолковский безвозмездно уступил вам (т. е. не получил от вас в свою пользу ни копейки) половину имения, а может быть он был свободен не уступать ее вам; 2) Шолковский мог все время, до самого дня совершения купчей, войти в сделку с другим лицом и этим самым поставить вас в большое затруднение, скажу больше, прямо разорить. Пусть за все это воспользуется той выгодой, что вы, надеюсь, не больше как на один или два года, внесли в дело больше денег, чем он, а также и той, что вы-то за него поработаете.

Я вижу опасность совсем в ином месте, чем ты. Опасным мне представляется ссориться, выражать недоверие, раздражать с возможностью окончательно расстроить то товарищество, которое наладилось. Я боюсь интриги Шолковского против Кулицкого и обратно – наговоров Кулицкого против Шолковского; боюсь и того враждебного чувства, которое зародится у Шолковского против вас, если ему покажется, что вы к нему несправедливы; боюсь и того, что твои силы и твоя энергия направляются на вопрос о взаимоотношениях ваших с Шолковским вместо того, чтобы всецело отдаться делу ликвидации и направить общие усилия к этой единственной цели.

В частности, считаю всякое колебание относительно лежащих у меня бумаг недопустимым. Ваши интересы до уплаты долгов ограждены ими отлично. Вопрос о дальнейшем – вопрос будущего. Ты сам говорил, что тебе дорого одно – расплатиться с долгами; в этом вам никто помочь не может.

Извини меня, что я определенно высказал свою мысль. Но в вашем деле заинтересован и я. Всякое осложнение его действительно опасно. Целую крепко и сердечно благодарю тебя за твою сердечную заботливость о наших интересах».

Далее шли незначащие письма, в которых Леля хотя и возвращался к вопросу о подписании документов, составленных Добровольским, но знал из наших писем, что со своей стороны Шолковский еще не исполнил своих обязательств, и затем три письма, в конце которых и он вспоминал дело, и что Шолковский не исполняет своих обязательств.

«Дорогая Тетя! У нас все по-прежнему. Вчера Ольга Владимировна чувствовала себя нехорошо; у нее был значительный жар. И Олечка стала покашливать, но пока не сдается. Сегодня идет на акт в свою школу. А деточки так и заливаются кашлем. Очень грустно.

Меня по-прежнему разрывают на части. Редко приходится сидеть по вечерам дома. Шунечка чувствует себя нехорошо, и ее опять тревожит зоб, о котором она летом совсем забыла. Женю благодарю за письма, весьма для меня интересные. Беда с Шолковским! А Дерюжинского обошли, он остался товарищем государственного секретаря».[284]

«Дорогой Виктор Адамович. Вполне понимаю твою тревогу и твои опасения. Замечу только, что выдача доверенности (неполной) ни в коем случае не может быть признана попыткой обойти закон. Выдача же полной доверенности может наступить только в далеком будущем, когда у вас никаких долгов уже не будет, и когда пойдет, следовательно, вопрос об окончательных расчетах. Поэтому выдача такой довернности повредить вам не могла бы. Но я охотно признаю, что мало понимаю во всем этом сложном деле. Во всяком случае, не советовал бы доводить до разрыва с Шолковским».[285]

«Дорогая Тетя. Вчера писал Виктору Адамовичу. Забыл сказать, что ввиду того что вы обещались и обязались подписать составленные Добровольским документы, думаю, вам необходимо так или иначе оформить отказ от подписания их. Шолковский дал повод тем, что до сих пор не дал вам списка своих обязательств и не подписал вашего. Помнится, что он обещал исполнить и то, и другое. Пусть нарушение им своего обязательства послужит вам основанием для нарушения вашего. Основываться же на подозрениях и предположениях, конечно, нельзя.

Роль Кулицкого мне пока не очень ясна. Он, конечно, враждебно настроен против Шолковского».[286]

Глава 32. Ноябрь 1911. Два проекта

В одиннадцать часов утра все собрались у нас завтракать. Дерюжинский заявил, что не приступит к утверждению купчей, пока не будут сведены все счеты и не останется никаких «хвостов». Два дня подряд приходил он к нам в сопровождении своих поверенных: Соукуна, Гецова и Плоскина. Самым тщательным образом проверялись все счета, в особенности протоколы и доказательства Фомича. В Петербурге стоимость урожая плюс проценты по закладной Дерюжинскому и проценты банку за полтора месяца (ему возвращаемые) составляли почтенную цифру в восемь тысяч девятьсот рублей сверх восьми тысяч пошлины старшему нотариусу. Теперь, когда мы вычли весь недохват урожая и забранной аренды по договорам, а также за вычетом процентов погашаемой закладной, эта цифра съехала на тысячу сто рублей! Поневоле Дерюжинский глазам не верил.

Между тем Шолковский, правда не тогда, как обещал, а позже, да в два приема, выслал обещанные мне в Минске пять тысяч. Что же касается последних трех тысяч, которые он обещал сам подвезти, то на все наши телеграммы, как из Сарн по вопросу о сделке с Рапопортом, так и из Луцка, что мы считаем необходимым продать лес, очень неопределенно отвечал: «Еду или приеду в Сарны, в Луцк».

К счастью, Кулицкий, проводивший весь день у нотариуса в составлении лесорубочного контракта, пришел нас обрадовать тем, что Рапопорт не только посылает нам эти три тысячи, но еще предлагает нам на четыре месяца десять тысяч, чтобы их довнести Дерюжинскому и тогда совсем развязаться с закладной. Такое предложение совсем осчастливило нас! Дело становилось тем счастливее для нас, что Рапопорт в декабре ехал сам в Петербург по своим делам и брался тогда довнести все деньги Дерюжинскому и снять запрещение. Лучшего оборота дел нельзя было и ожидать! Рапопорт являлся в полном смысле Deus ex machina[287]. Пресчастливы были и олевцы, в особенности когда один из них – Готсдинер был приглашен Рапопортом в клуб от скуки поиграть с ним в винт. Общее настроение вообще было повышенное. Всем хотелось что-то сделать хорошее, что-то предпринять и вместе работать. Комиссионеры наши говорили об устройстве в Сарнах заводов, о расширении хмелеводства и пр. Принимал участие в этих мечтах и Дерюжинский, которому ввиду общего благополучия мы добровольно уступили план Рейзенберга (!). Даже расчетливый Кулицкий учел невыгоды начинать процесс из-за несчастного Плеца, мы же были слишком счастливы, чтобы омрачать общее настроение: и договор с Рейзенбергом, пропущенный в купчей, был признан lapsus federis[288].

«Более блестящей, более интеллигентной сделки, как с Рапопортом редко встретишь», – уверял Кулицкий, радостно потирая руки. Радость тем понятнее, что Рапопорт дал ему за нее хороший куртаж. Получили свою награду и куртажники: Соукун одиннадцать тысяч векселями от нас, Гецов шесть тысяч от Дерюжинского. Словом, все были удовлетворены, а мы с Витей в особенности. Бледным только казался Дерюжинский с подвязанной и болевшей рукой. Еще в Петербурге он вечером шел с супругой по Литейной и был сбит с ног пьяным извозчиком, который переехал через них. После того они должны были лежать две недели. Он – с вывихнутой рукой, она – с перешибленной ногой.

– Как раз в тот день восьмого октября, – соображал Кулицкий, – когда нам всучили беззубую Баядерку!?

– Вот вы все прощаете, – обратился он ко мне даже серьезно, – а Бог за вас и наказывает.

– Поэтому не наше дело наказывать, – возразила я не менее серьезно: да и за что их наказывать? Теща была одна виновата с жеребятами и «Баядеркой».

– А теща не наказана?

– И она с тех пор головы не поднимает, лежит в бронхите. А не слыхали вы, что у нее в ночном столике был на днях пожар и все деньги сгорели? Не слыхали вы, что вчера девчонка-служанка у нее из-под подушки вытащила последние деньги?

Становилось жутко, а Кулицкий говорил это серьезно!

– А вот когда узнает, что закладная погашена, теща и деньгам не обрадуется, сляжет…

Купчая была утверждена двадцать девятого октября. В этот день была получена телеграмма Шолковского: «Дают цену гораздо выше, прошу ожидать, буду в Луцке завтра». Конечно дожидаться этого никому не нужного приезда было ни к чему. Остановить тоже было нельзя: телеграмма была послана в дороге, а получение ее только подвинуло дело. С утра, приходившегося шабашом[289], дело с лесорубочным контрактом тормозило утверждение: Рапопорт держался старины и писать в шабаш не годилось. Но получение телеграммы, возможно грозившей осложнениями, заставило его сдвинуться. Олевские еврейчики забегали, захлопотали, и в десять часов вечера у старшего нотариуса все было закончено, а в полночь все купцы и куртажники спешно выехали из Луцка. Остались мы одни да Дерюжинский до следующего дня. Шолковский мог приехать только в семь часов вечера. Но и Витя достаточно натерпелся от его неаккуратности, чтобы дожидаться его, да еще выслушивать его упреки, что лес продешевили.

И мы все выехали вместе с поездом в двенадцать часов дня. Доехав до Здолбунова, Витя повернул на Киев с письмом Дерюжинского в Дворянский банк хлопотать о разрешении продавать эти два пятилетия леса без погашения, что составило бы для нас экономию в десять тысяч. Мы же с Дерюжинским поехали дальше. Радостно было и то, что Николай Федорович сердечно шел нам навстречу во всех препятствиях, что он искренне был рад такому блестящему окончанию продажи Сарн. Радостно также было сообщить Тетушке, как благополучно все закончилось и только жуткой казалась ожидаемая встреча с Шолковским. Витя с большой тревогой ожидал эту встречу со мной без него. Дерюжинский предложил даже вызвать его третейским судьей в случае столкновения. Мне же казалось, что победителя не судят. Три тысячи от него так и не дождались! Он заставил бы нас всех проживаться в Луцке, не думая, что нам дорог каждый день. «Не доставало после пятнадцати телеграмм наших в октябре еще бояться его», – ворчала я и готовилась к этой встрече во всеоружии хладнокровия и сознанья своей правоты.

Мы думали, что, проезжая в этот день в Луцк мимо Сарн, Шолковский хоть потрудится спросить на станции, где мы находимся, чтобы не делать напрасной поездки в Луцк, но он проспал Сарны и приехал в Луцк в семь часов вечера. Узнав об общем отъезде, в ночь же выехал обратно и прибыл в восемь часов утра в Сарны, одновременно с Оленькой из Владикавказа. Встречавший их гипнотизер сумел так уговорить Шолковского, что несмотря на довольно обидный сюрприз никого не застать в Луцке, он вышел из этого неловкого положения очень корректно. Купцы, о которых он телеграфировал «дают гораздо больше», был все тот же Гойсинович, который так подвел уже нас весной, и теперь он только на ветер, на словах обещал дать двумя тысячами более того, что бы дали другие купцы! Узнав об этом, Кулицкий хохотал до слез и этим окончательно окатил Шолковского холодной водой. При встрече с Шолковским, которого я ожидала не без внутреннего волнения (ожидая упреки, сцену), он с первых же слов совершенно неожиданно заявил: «Воля ваша – закон для меня. Я боюсь одного: упреков ваших за Сарны, а раз вы довольны, и я счастлив». Такого оборота никто не ожидал! Всех менее Витя, который к вечеру следующего дня уже приехал из Киева, подав нужные прошения. Встреча их была самая дружественная. Конечно, обо всем этом был извещен Леля, и сохранилось его ответное письмо от 30 октября:

«Очень благодарю за телеграмму. Впечатление получил от нее чрезвычайно радостное. И ночью мне снилась ты, окруженная покупателями, (но не евреями, а нашими губаревскими и новосильскими). Как хорошо, что вы значительно уменьшите свой долг Дерюжинскому. Еще придумайте одну продажу, и вы будете свободны, свободны в распоряжении. Как бы хотелось узнать, что вы развяжетесь с Шолковским или, по крайней мере, предвидите возможность это сделать. Пожалуйста, пиши мне о дальнейшем; вручены ли деньги вам (Рапопортом) и передано ли уже сорок пять тысяч Шолковским? У нас все по-прежнему. У Шунечки несомненный коклюш. Держимся только мы с Олечкой».

Начало сезона оказалось для Лели очень трудным, деточки схватили коклюш, а за ними и Шунечка. Мы с Оленькой упорно звали Наташу в Сарны, т. к. перемена воздуха считается единственным и радикальным средством в этой болезни, но Шунечка решительно отказывалась, хотя коклюш был тем мучительнее, что осложнялся зобом. Мне помнится, что как тогда в Щаврах во время скарлатины в Губаревке, и теперь мне стало очень грустно от этого отказа. Мне казалось, что нам теперь слишком хорошо, и хотелось всячески прийти на помощь Леле и его семье, Леле, который всегда так безропотно нес свою далеко не легкую жизнь, никогда не позволял себе отдыха!

Да, нам теперь в Сарнах было так хорошо! Дни стояли теплые и солнечные, в начале ноября всегда столь темные и жуткие на севере. Иногда мы даже сидели в саду, в цветнике перед балконом, где еще доцветали астры и хризантемы. Оленька была в восторге. Мы и гуляли с ней, и катались, знакомясь с Сарнами. Кроме наших щавровских лошадей, у нас стояли две заводские матки с жеребятами Кропотовой, приславшей их из Саратова на корма, благо сена была у нас уйма, не покупать. С той же целью и Шолковский прислал на отдых своих лошадей из Бобруйска, так что конюшня наша была полна, и Шолковский сопровождал нас верхом на своей Бази, кровной английской кобыле, причем ездил настоящим спортсменом.

Вечером после обеда начинались беседы о Сарнах и сводились счеты. Шесть тысяч, вложенные нами в членские взносы при заемах в взаимных кредитах, были сняты с наших счетов (хотя этот заем делался для общего дела) и тогда сумма, вложенная нами в Сарны, стала ровняться всего ста тысячам; к вложенным же Шолковским было добавлено двадцать тысяч на довольно неопределенные накладные расходы по хлопотам с закладной, поездкам, телеграммам и пр., и его взнос, по правде, с большой натяжкой, был доведен до пятидесяти тысяч. Таким образом, из внесенных за Сарны ста пятидесяти тысяч, одна треть была внесена Шолковским, а две трети нами. Все это было зафиксировано в книге Кулицкого и подписано нами.

Одновременно Кулицкий поднял вопрос и о своем выделе. Теперь, на зиму глядя и после продажи леса, ему, в сущности, нечего было и делать в Сарнах, в особенности под строгим наблюдением Вити, и, главное, не было предлогов вырывать у нас деньги на суточные и поездки. Для такого игрока это было смерти подобно. Поэтому он задумал продавать свои права, которые, повторяю, состояли из одной пятой будущей прибыли, и двести рублей жалования в месяц до окончания ликвидации. Нас это очень смутило. Каков бы ни был Кулицкий, но мы уже его знали, и он морально имел-таки какие-то права, но мало ли кого он мог посадить нам на шею, охотника до двухсот рублей жалования за ничто! Поэтому мы были очень рады, узнав, что Кулицкий с этим предложением вертится пока только вокруг Фомича.

Скупой и осторожный Фомич, хотя и мечтал остаться в Сарнах (его миссия была закончена, и ему предстояло возвращаться караулить Щавры), не решался рисковать своими кровными десятью тысячами ради призрачной доли прибыли, которой он, понятно, совсем не верил. Это очень огорчало Кулицкого, он буквально кусал себе локти и, как голодный шакал, бродил вокруг нас, пытаясь сорвать с нас еще что-нибудь. Миражи внезапной наживы не оставляли его. Он писал во все концы, то разыскивая закладную для Шолковского, то разных фабрикантов и предпринимателей. Нам оставалось только держать ухо вострó, чтобы не поддаться никаким его проектам. Кассу и запись мы с Витей вели сами, Соукун крепко держал бразды правления в хозяйстве, и гипнотизер ни с какой стороны не мог подъехать к пирогу.

Соукун оказался милейшим стариком, насквозь видевшим Кулицкого, и заходил к нам каждый вечер с докладом. Витя, проводив Фомича в Щавры, теперь особенно любил беседовать со старым чехом. Было тепло, хорошо у нас в большом, хотя и низком доме. И Тетушка, и сестра были в восторге от Сарн. В письмах Тетушки к брату высказывается это удовлетворение, и не только ей нравилась усадьба и все имение, а и радовало, что мы в этот раз не стали жертвой обмана, вопреки страшной репутации Кулицкого. К этому времени в доме была готова ванна и все удобства, прибыли из Петербурга мои ящики с посудой и библиотекой, так что Тетушка с сестрой опять читали запоем, и сестра только жаловалась на «невообразимое количество коров». Последнее вызывалось тем, что коровы, благодаря теплой погоде, все еще выгонялись на пастбище и прогонялись иногда близ дома, что приводило сестру в ужас, а красота кровных симменталок нисколько ей не нравилась.

Одно, с чем нельзя было мириться, это было неопределенное состояние Вити. Он мотался между Сарнами и Луцком! Так не могло продолжаться. Это было допустимо, пока мы надеялись на обмен в Ковеле, потом в Ровно, но когда Трегубов и Андро отказались от перевода в Луцк, пришлось серьезнее отнестись к вопросу о службе Вити, жить в Луцке в одиночестве он решительно не мог, а в Сарнах его присутствие было так необходимо во всех отношениях, уж не говоря о том педантизме, отличавшем его и на службе, с которым он вел отчетность имения, счета, а сроки процентам и долгам требовали такую сложную бухгалтерию и «перекладочку», с которыми мне бы не справиться одной. Поэтому все упорнее стало думаться, отчего бы Вите не отказаться от службы совсем? Он сам не раз мечтал бросить службу, всецело отдаться делам, в которых была заинтересована вся семья наша, и жить неразлучно нам в Сарнах. Чего же могло быть лучше? Сама судьба как бы подвинула это дело. В Михайлов день совершенно неожиданно приехал к нам Ситкевич. Витя тоже в этот день приехал из Луцка.

Ситкевич от имени Шидловского заявил, что купчую первого декабря на Щавры он писать не может и просит четыре тысячи задатка обратно, т. е. что мы ему тщетно предлагали в июле. Витя напомнил Ситкевичу наше категорическое предупреждение, что, если Шидловский доведет дело до зимы, то задатка своего не получит; почему же он счел возможным не считаться с нашими словами? Витя перечислял ему наши расходы в Щаврах с первого июня по первое декабря, содержание администрации, караула, проценты банку, налоги, проданный Корветто урожай и перспектива, во всяком случае, до весны не продать Щавров под снегом! Ситкевич все это слышал от нас не в первый раз, но настойчиво просил выручить Шидловского, ибо ему нужны деньги на свадьбу.

Сознаюсь, я была глубоко задета отношением Шидловского к Вите: летом, после чисто дружеского отношения Вити к нему во время его опалы в Минске, когда это отношение вызвало в местной администрации и ее присных такое «гонение» на нас. Неуместное доверие – это плохо, но незаслуженное недоверие еще хуже, потому что обидно. И я вступила в диспут Вити с Ситкевичем, поясняя, что так отнестись к нашему искреннему предложению Константин Михайлович не имел права, а теперь пусть и казнится за это. Он опасался, что у нас тогда были выгодные покупатели, что мы, помилуй Бог, продадим Щавры дорого, так вот за такое опасенье, за такое недоверие пусть он и будет наказан! Мы исчисляем наши убытки в Щаврах в две тысячи. Эти две тысячи мы не хотим ему возвращать, а две тысячи мы возвращаем, но не ему, а брошенной им с детьми Наталии Петровне, и отдадим их ей в рассрочку по пятьсот рублей в месяц, как пенсию, надеясь, что через четыре месяца она устроится на место, а на свадьбу пусть он сам себе раздобывает. Он, вы говорите, получает место губернатора. Ну и не пропадет!

Витя одобрил мое решение. Мы тотчас же написали обязательство на имя Татá в уплате ей по пятисот рублей ежемесячно и выпроводили милого гостя обратно в Минск, не слушая никаких его возражений. Щавры были опять свободны! Опять сорвалось! Что за судьба такая?!

После того Витя уехал в служебную поездку в Колки, ближайший к Сарнам пункт, а двенадцатого ноября возвращался домой обратно. До Колок было всего двадцать пять верст, и мы выслали за ним Павла в санях, так как накануне вдруг настала зима. В этот же день началась такая метель, что, как говорится, ни зги не видать! Не в первый раз Витя бывал застигнут метелью в дороге, но в этот раз, когда буран ревел, и снег, крутясь, заметал все следы дороги, было особенно жутко и страшно за Витю! Я ничем не могла отвлечься и, кутаясь в шаль на оттоманке точно в лихорадке, со слезами говорила Тете: «Нет, нет! Только бы он вернулся живой! Здоровье и покой дороже! На что ему служба?! Нет, нет, я его больше не отпущу. Мы платим Кулицкому двести рублей в месяц. За что? Пусть Витя их получает и работает здесь, а не там, в Луцке! И не Фомич, другой присос-трава покупает права Кулицкого, а мы сами купим и не половину, а всю долю!» В полночь Витя, наконец, вернулся «живым», хотя в дороге было действительно очень трудно, плутали в степи и страшно намучились в этот буран! Отогреваясь чаем, Витя без колебания согласился, что жить ему в Луцке одному невмоготу, что в Сарнах найдется много работы, если удалить шакала, но для этого надо иметь двадцать тысяч. Щавры? Продать Щавры, чтобы развязаться с Кулицким? А может быть, гораздо проще непосредственно продать Кулицкому Щавры? Он требует двадцать тысяч, воображая, что заработок в Сарнах будет в сто тысяч (!). Ну, так и получай Щавры за двадцать тысяч плюс банк, только, сделай милость, отстань! И в эту снежную, бурную ночь было создано два проекта: Витя выйдет в отставку, а Щавры избавят нас от Кулицкого.

Терять времени не приходилось. Шакал, проживая свои последние гроши, каждую минуту мог нам навязать еще худшего компаньона, и мы энергично принялись за дело. Витя немедля поехал в Киев насчет разрешенья Дворянского банка на продажу леса Рапопорту без погашения и, по обыкновению, так горячо сумел убедить правление, что получил разрешение продать лес без всякого погашения. Одновременно он был у Трепова и просил его причислить к Министерству внутренних дел без жалования. Да, Витя выходил в отставку! И, как нарочно, повторилось то же, что в феврале. Именно теперь, шестнадцатого ноября Эрдели в Минске получил телеграмму из Министерства, от Фриша, вызывавшего Витю в Петербург, чтобы занять ответственное место в продовольственном отделе! Служба в Петербурге была нашей мечтой и всех наших родных! Одна Оленька как была бы счастлива! Но также как в феврале, когда Витя без колебания отказался от борисовской вакансии предводителя, долго и нетерпеливо ожидаемой, так и теперь он без колебания отказался от почетной должности в продовольственном отделе, что год назад несказанно осчастливило бы нас всех!

Но теперь все это казалось нам ненужным и скучным! Только жить вместе, безвыездно в Сарнах, вот все, о чем мы мечтали! С вопросом Кулицкого дело было немного сложнее. Правда, известие, что Витя выходит в отставку и переедет в Саврны совсем, озадачило его. Он хорошо знал, что под строгим контролем Вити ему не удастся ни один кундштюг, а не мог же он не понимать, что Сарны вовсе не парцелляционное имение, что на пески из-под вырубленного леса никто не позарится; урвать, конечно, еще можно, нелегально, а этого ему теперь и не удастся. Но, когда мы поставили ему вопрос о согласии уступить нам его права, он просил нас подумать, потому что даже испугался нашей смелости, испугался за нас, а не за себя. Он хорошо сознавал, стотысячный заработок был сфабрикован только в его фантазии, но нам было совсем не до прибыли, мы хотели только отвязаться от этого фокусника. Получив уже за это время не менее десяти тысяч в виде куртажей, отступных, прогонов и жалования, он теперь пытался выпрашивать у Вити «векселечки» в счет будущих благ, а так как Витя решительно отказывал ему, то он уже начал рычать из-за угла и вымещать свое недовольство пока на окружающих.

Витя, всегда осторожнее меня, колебался. Как же мы заплатим Филатовым двадцать тысяч, если отдадим теперь Щавры Кулицкому? Меня же поддерживал Соукун, панически боявшийся Кулицкого. Он горячо уговаривал нас не бояться выбросить двадцать тысяч, чтобы отвязаться от него. Правда, Сарны имение непарцелляционное, но оно «коммерческое», а последнее в его представлении значило гораздо больше. Он обещал немедля вызвать своих друзей чехов, которые бы устроили в Сарнах всевозможные заводы. Наконец, он с Рейзенсергом (владельцем знаменитого плаца) тихонько, под шумок налаживал продажу тридцати заселенных десятин в Поселке за сто пятьдесят тысяч (по четыре тысячи восемьсот рублей).

Последнее было бы для нас настоящим спасением во всех наших затруднениях, но дело в том, что покупали эти тридцать пять десятин местные евреи, а продажа земли евреям была запрещена. Витя горячо ухватился за этот якорь спасенья, о котором ему говорил еще Дерюжинский, утверждавший, что продавать землю в Сарнах евреям возможно. Витя перерыл все законы и, наконец, нашел в десятом томе Сводных Законов указ от десятого мая 1903 года, в котором в числе ста одного местечек, где евреи имели право приобретать землю в собственность, стояли Сарны. Еще в Киеве Витя пытался получить подтверждение этого указа, но у генерал-губернатора ничего не добился. Никто там ничего не знал, и толковали закон различно. Затем Витя поехал нарочно со мной в Луцк, чтобы выяснить этот вопрос у старшего нотариуса. После двухчасовой беседы со старшим нотариусом Вите удалось его убедить в праве приобретенья земли евреями в Сарнах. Сначала нотариус очень колебался, отыскивал противоречивые сенатские циркуляры, но когда он и у себя нашел «Сарны» за номером тридцать два в числе ста одного местечек, он решительно заявил, что будет утверждать купчие, потому что теперь он убедился, что в циркуляре вполне это ясно. Такое заявление ст. нотариуса было для нас большой радостью, и я из Луцка же написала по этому поводу длиннейшее (сохранившееся) письмо Леле. Прилагаю здесь два ответных письма по этому поводу. 16 ноября:

«Твое письмо с новой комбинацией поразило меня. Я не представлял себе возможности отделаться вам от Кулицкого или Шолковского. А между тем это для вас, разумеется, особенно выгодно. Можно рассчитывать, что Сарны будут действительно расти в цене. Устранение Кулицкого улыбается мне еще и потому, что он и по характеру своему, и по самому своему положению, невольно толкал бы вас в рискованные предприятия, ускоряя продажу участков, придумывая всякие способы скорейшего извлечения денег. А между тем, конечно, вся ваша задача заключается в создании нормальных условий для эксплуатации имения и для расплаты с вашими кредиторами. Поэтому, если математический расчет тебя не обманывает, советую не упустить случая и удалить Кулицкого. Разумеется, вы окажетесь дольщиками уже в три пятых; это надо закрепить какою-нибудь сделкой с Шолковским, который, я уверен, будет все-таки стоять на том, что он владелец половины Сарн.

Очень меня интересует продажа пятнадцати десятин в местечке. Вот было бы великолепно, если бы это осуществилось!

Вчера меня сильно расстроила статья Меньшикова об Академии. С начала до конца в ней ложь! Начать с того, что Ольденбург православный, сын генерала, внук военного, выходца из Германии. Рассылал билеты не он, а комитет из трех лиц: его, Соболевского и меня. Три четверти приглашенных – большие чиновники, члены Думы и Государственного Совета, профессора. Небольшую часть билетов мы послали начальникам высших учебных заведений (по десять-пятнадцать на заведение). Скандала никакого не было. Прошло все отлично. Но, действительно, раза два-три раздалось весьма, впрочем, умеренное шиканье: 1) когда вышли депутаты совета медицинского института, «правые» члены думы, сидевшие в первых рядах, начали шикать; 2) когда вышли депутаты национального союза и союза русского народа, шикала с хоров молодежь. Лучшим доказательством, что все прошло хорошо, может быть то, что Великий Князь после заседания горячо благодарил Ольденбурга. После прочтения высочайшей телеграммы Ольденбург спросил Великого Князя, не потребовать ли гимна, но Великий Князь сказал, что инициатива должна идти от публики. Прочти, пожалуйста, все это Тете. Когда такие господа, как Меньшиков и К° начинают говорить о знакомом, близком нам деле, ясно, на какую они способны ложь и клевету. Ждем известия о приезде Тети и Оленьки».

27 ноября: «Вполне одобряю продажу Щавров. Не знаю только, насколько ты продешевила. Но все вернется на приобретенной вами таким образом одной пятой прибыли по Сарнам. Если Соукун действительно порядочный человек, он с успехом заменит Кулицкого. Как выделить одну треть имения в настоящее время Шолковскому, я себе не представляю. Понимаю, разделаться с ним только так, что уплатить ему пятьдесят тысяч и сверх того тысяч двадцать-двадцать пять, это обременить себя новым долгом в двадцать-двадцать пять тысяч, что, думаю, не опасно. Впрочем, ясно, что Шолковский на это не пойдет. Знает ли он о вашей сделке с Кулицким? Кулицкий на январском договоре должен сделать надпись, что уступает вам взамен того-то свои права на двадцать процентов и отказывается от всякого участия в деле».

Глава 33. Декабрь 1911. «Ни за что!»

Леля, всегда столь осторожный и, как говорится, «сумнительный» одобрял наш проект отвязаться с помощью Щавров от Кулицкого! Витя же все еще колебался: как выбросить двадцать тысяч Кулицкому? За что ему такое благодеяние? А как же в июле выплатить двадцать тысяч Филатовым? Какая там прибыль? И гроша прибыли не будет, только бы удержаться в Сарнах! Но во мне глубоко засела решимость отделаться от этого фокусника, который мешал нам спокойно работать! Кончался ноябрь. Витя уехал на съезд в Дубно; Кулицкий донимал меня своими расходами на корреспонденцию. Он посылал во все концы мира длинные, подробные телеграммы с предложением устраивать в Сарнах всевозможные фабрики и заводы.

Все это, конечно, был один пуф, зуд воображенья, который дразнил его картинами внезапного, бешеного заработка. Это состояние, привычное игроку, ибо он им был, хотя карт в руки не брал с тех пор как взялся за Сарны: двести рублей в месяц его не удовлетворяло. И что же он за них теперь делал? Ежедневно гонял пару лошадей на вокзал к поездам и перехватывал проезжих жидков-комиссионеров, чтобы быть в курсе дел и купли-продажи, уверял он: словом, болтался на бирже, после чего по вечерам строчил свои телеграммы чуть ли не в Австралию. Но вот один из таких клиентов его на вокзале счел нужным его хорошенько угостить. На свою беду, с поездом из отпуска возвращался сарновский мировой судья, кажется, давно не плативший за экономическую квартиру в поселке. Кулицкий на заводе подлетел к нему и, заявив на это претензию, устроил ему скандал и уже грозил его избить, когда перепуганный судья, очертя голову, с испуга, бросился в первый отходивший поезд и уехал обратно, откуда приехал, после чего от нервного потрясения даже заболел.

Случай этот был возмутителен! «Добрейший человек, но бешеный характер!» – отзывались о нем снисходительно. До сих пор мы все же, имея с ним дело, не соприкасались интимно, а теперь жить в одной усадьбе, рисковать подобными выходками, да и вообще иметь в деле уже не куртажника, а подобного участника, было совершенно недопустимо! Он понижал марку нашего дела! Но как быть? И Тетушка, и сестра соглашались со мной, но и их смущало выбросить Кулицкому двадцать тысяч! Да и как заговорить с ним? Предложи двадцать тысяч, потребует тридцать. Выручила моя наперсница, очень разумная женщина. Антося понемногу за эти два года совсем вошла в курс наших дел и с полуслова поняла теперь, в чем дело. На другое же утро она, как бы невзначай, встретив Кулицкого во дворе, заговорила с ним о Щаврах, своей родине. Кулицкий сам сообщил ей свое намерение купить Щавры ценою своей доли в Сарнах, но, пояснял он, наша безрассудная смелость пугает его. Сумеем ли мы справиться без него с таким сложным делом и четырехтысячным долгом? Ведь из восьми тысяч шесть тысяч десятин песков из-под леса, их продать абсолютно нельзя! Заливных лугов всего четыреста десятин, остальное болота. Ему, видимо, было стыдно, что мы отдаем ему Щавры, прекрасное имение за прибыль, которой он сам не мог верить. Словом, в шакале заговорила человеческая совесть! Но Антося ловко и горячо стала его уговаривать ухватиться за такое «благодеяние», подумать о своей семье, закрепить за ней вечный, чудесный кусок земли, такого счастья второй раз в жизни не дождешься! Кулицкий стал сдаваться. «И, наконец, пан Кулицкий, – заключила она, – как Вы здесь не корчите из себя пана да хозяина, а все знают, кто здесь господа! А в Щаврах другое дело: вы себе купили имение, и вы там хозяин!» Последний аргумент, кажется, оказался самым веским. Кулицкий всегда старался всех уверить, что он владелец пятой части имения Сарны, а не гадательно его прибыли.

Но Антося хорошо знала положение наших дел и так ясно сумела поставить ему все точки над i, что, не откладывая, вечером же, он явился ко мне и заговорил осторожно, издалека, спрашивая, действительно ли Витя будет согласен купить его долю, заплатив за нее Щаврами? Я приняла озабоченный вид: «Согласится ли Виктор Адамович отдать Щавры, которые мы ценим гораздо дороже – большой вопрос, конечно. Но я попробую. Я-то и согласилась бы, но Виктор Адамович вряд ли согласится!»

Кулицкий, в душе побаивавшийся Витю, знал, что он очки ему не вотрет, я же пойду на всякие сентиментальности ради сохранения усадьбы в Щаврах, поэтому началась песня: он купит Щавры не для спекуляции, а чтобы сохранить кусок хлеба для своей семьи, он напишет купчую на имя жены, брата, отца, словом, на всех членов семьи по шестьдесят десятин (допускаемое землевладенье полякам), чтобы отнюдь не продавать Щавры: он выпишет из Мозыря старика отца-садовода, который разобьет фруктовые сады на тех пустырях, которые за оградой усадьбы прилегали к лесу; он сам бросит свою скитальческую жизнь комиссионера, вечно в погоне за куском хлеба, станет человеком, примется работать в поте лица, пахать и яблони сажать, и детей своих, шестерых удалых хлопцев, приучит к работе. Они будут беречь старые липы щавровского парка, они будут окапывать и очищать чудесные груши бер и белые сливы в саду, холить и подрезать красивые живые изгороди и декоративные деревья сквера.

Могла ли я без восторга слушать такие речи? Все это радовало мое сердце совершенно непритворно. Но, может быть, не будь у нас тайной надежды на циркуляр десятого мая, о котором Соукун умолял молчать, вряд ли песни эти достигли бы цели. Теперь же мне казалось, что наше счастье обоюдное: Кулицкий с Щаврами обеспечен, а мы избавлены от него. Уловив во мне готовность согласиться, как ловкий игрок, он поднял цену второй половины прибыли до пятнадцати тысяч, значит, за всё полагалось двадцать пять тысяч. Я колебалась, возражала, но потом согласилась, но накинула и на Щавры еще пять тысяч за наш лес, который иначе мы бы, будто, не хотели продавать ему. Так мы и договорились: его долг стоит двадцать пять тысяч, и верхи Щавров стоят двадцать пять тысяч, что с банковским долгом в тридцать тысяч доводило стоимость центра до пятидесяти пяти тысяч. Участь его в этот вечер Екатеринина дня была решена, и в этот раз навсегда! Сознаюсь, я чувствовала себя немножко в роли макиавелли, и меня даже это чуть-чуть забавляло. Ведь Кулицкий считался таким feiner Cooditor[290], что всех проведет. Теперь же, утаив от него указ, благодаря которому нам и не страшно терять Щавры, мне казалось, что мы его проводим.

Тетушка, узнав, что вопрос с Кулицким и Щаврами закончен, одобрила меня. Она всегда говорила, что Кулицкий опасный и не желательный элемент. Что, если он не обманул нас, пощадил, то из-за особой будто бы к нам симпатии, что нисколько не исключало возможности при первом неблагоприятном обороте дела круто переменить фронт.

Витя, приехав из Дубна, сначала испугался, узнав, что дело уже закончено и слово Кулицкому дано. Он хотел протестовать, но Соукун успокоил его: только что приехал из Луненца еврей, который дает сто тысяч за двести незаселенных десятин близ местечка, не говоря о ста пятидесяти тысячах Рейзенберга за тридцать десятин, да еще семьдесят тысяч за пятнадцать заселенных десятин. Но все эти сделки и объявление указа десятого мая возможно только, когда Кулицкий уедет, иначе тогда от него не отвязаться, и он таких натворит шахер-махер, что испортит все дело! (И куртаж Соукуна очутится в кармане Кулицкого, добавила бы я). О, так нужно было! Уверяла я Витю: тогда понятно, почему так фатально срывались все сделки на центр! Только таким образом его продажа является нашим спасением и моральным освобождением от опеки Кулицкого![291]

Оставалось еще согласие Шолковского, но за него я была спокойна. Еще из Петербурга он говорил о желательности расстаться с Кулицким, роль которого с заключением купчей должна быть закончена. Он тогда же говорил, что гарантирует нам не менее десяти тысяч для этой операции. И, действительно, запрошенный письмом Шолковский выразил свое полное сочувствие и обещал приехать немедля, «чтобы разобраться в условиях». Но по обыкновению забыл приехать, и в день, назначенный к приезду, телеграфировал уже из Петербурга, что приедет через две недели. Поэтому, если бы мы стали его дожидаться, Кулицкий успел бы нам трижды посадить на голову своих заместителей.

Мы решили не медлить, и десятого декабря, проводив Тетушку и сестру в Петербург, сами прибыли в Минск писать нотариальную запродажу. Ожидавший нас в Минске Кулицкий немедленно прибыл к нам в «Гарни». Он, видимо, очень опасался, что мы раздумаем, опомнимся, или друзья нам объяснят: «Отдать Щавры за призрачную, почти невозможную прибыль!? Это же безумие!» Как нарочно, вскоре по приезде, при Кулицком, мы получили телеграмму Горошко из Щавров: он спрашивал, согласны ли мы уступить Щавры по тысяче двести тридцать пять рублей за десятину? Кулицкий даже изменился в лице, горячо заявил, что слово ему уже дано, и просил разрешенья срочно вызвать Горошко в Минск во избежание осложнений. Вечером прибыл Горошко и сообщил нам, что покупатели, как всегда, успели уже съехать на двести двадцать рублей и отказывались платить проценты в банк до купчей, которая откладывалась до октября: обычная канитель. Но Кулицкому об этом не докладывалось, и он горячился все более и более. Словом, казалось, наши роли поменялись, не мы были его жертвой, а, скорее, он, если продажа земли евреям в Сарнах будет разрешена.

Вечером приехал и Шолковский. Когда Витя сообщил ему тайну Соукуна, он был растроган до слез от счастья, ибо сознался нам, что совершенно запутался с процентами и векселями. Он был очень доволен расстаться с Кулицким чужими руками, но даже дожидаться этой процедуры не имел времени и, перехватив у Вити «дружеский вексель в одну тысячу рублей», немедля поспешил к себе обратно в Бобруйск, только расписавшись на договоре первого января о своем согласии.

Тем временем Кулицкий спешно составлял у нотариуса все нужные бумаги, отказную, запродажную и даже официальную благодарность, в которой он называл Щавры щедрым даром и двенадцатого декабря, ровно через год после наших щавровских купчих на станции Крупки, мы подписывали все эти бумаг и в этот раз расставались с Щаврами навсегда! Правда, купчая была отложена до октября следующего года, потому что первого октября 1912 года истекало три года владения Щаврами, а тогда при уплате пошлины выключался тридцатитысячный долг банку, что сильно отражалось на бюджете Кулицкого, нам же давало время снять запрещение Филатовой в девятнадцать тысяч да еще внести тринадцать тысяч за выкупных, что ставилось нам банком в условие. Но, по крайней мере, с первого января все расходы по банку, налогам и администрации в Щаврах всецело отошли от нас, уж не говоря о ежемесячной двухсотрублевой пенсии. Но за какую сумму был продан Щавровский центр, т. е. чему фактически будет со временем равняться одна пятая прибыли, была задача для нас преждевременная, возможно, что и нулю с минусом.

Мы не останавливались на этих соображениях, мы были свободны, избавлены от опеки Кулицкого, а Соукун продолжал нас уверять, что дело пойдет отлично, «это факт», твердил он и, как припев, постоянно добавлял: «И все будет хорошо». Он считал, что Кулицкий именно теперь и сможет нам быть полезен, так как он не успокоится и клялся, уезжая, сорвать с нас еще несколько тысяч куртажа, а с этой целью на дне морском разыщет нам всяких покупателей, даже на розги в сарновском лесу.

Дерюжинский иначе отнесся к этому вопросу. Поздравляя в письме и одобряя нашу решимость, он все же выражал опасение, сможем ли мы, оставшись одни, без такого, несомненно, умного и энергичного человека, справиться с сложным и рискованным делом? На умение Соукуна он, видимо, не рассчитывал, ведь только благодаря Кулицкому мы сумели в три месяца погасить семидесятипятитысячную закладную «из ничего», так как Дерюжинский, распродав за двадцать лет весь лес, был убежден, что лесу больше нет и, встретив в Петербурге наших друзей, с сокрушением сердца высказывал свои опасения за нас вообще, так как он говорил: «Мне просто жаль, что им понравилось мое имение, в котором ничего, кроме болот, не осталось». Поэтому смелость одним справляться без фокусника, умеющего втирать очки, была тем более рискованной.

Заполучив у нотариуса свои драгоценные документы, Кулицкий еще пришел нас благодарить, не помня себя от радости. Вечером же он пригласил Фомича и Горошко в ресторан и угостил их хорошим обедом с вином. Оба гостя стонали и охали. За что этому фокуснику такое счастие? Другой всю жизнь работает и не может гроша отложить про черный день?

– За гениальность, – уверял Кулицкий, – не так-то просто быть комбинатором.

– Комбинации не трудны на чужой счет, – бормотал Фомич под хмельком и вообще просто не мог себе уяснить, как определить наш поступок. – Конечно, задача была нелегкая; дело хорошее сбросить с шеи такого вампира, но он бы взял и подешевле, если бы еще подождать! Совершенно напрасно так погорячились!

– Да он бы взял всего и десять тысяч, может быть, – вздыхал Горошко, – это видать, но продал бы свое право такому собутыльнику, от которого бы потом никак не отделаться: ведь двести рублей в месяц до конца ликвидации не шутка (!), а когда же она кончится? Останется три десятины, кляузник на суде докажет, что ликвидация не кончена, так всю жизнь пенсионер на шее и просидит!

Слушая эти разумные речи, мы с Витей присудили: Ивана Фомича с первого января от Щавров отставить. Стать ему ревизором в сарновском лесу, но только раз в месяц приезжать из Минска, ревизовать проданный и непроданный лес. Горошко собираться в Сарны насовсем. Это страшно его обрадовало. Затем мы закончили в Минске еще другое дело. Снабдили Рапопорта доверенностью. Он уезжал в Петербург к Дерюжинскому, отвозил ему недоплаченные им сорок тысяч и еще десять тысяч, которые он нам одолжил до весны. Таким образом двадцатого декабря вся наша закладная была погашена, и запрещение на имение снято. Николай Федорович был очень доволен и взятые им вперед проценты вернул нам обратно. Не радовались только теща с генеральшей: они так были уверены, что мы не выдержим, и всех убеждали ничего с нами не предпринимать, потому что они осенью вернутся в имение и выгонят нас. Их особенно возмущало, что мы расплатились с ними капиталом, взятым из Сарн же: это приводило их в нескрываемое негодование и, не стесняясь, они жалели бедного Рапопорта, которого мы будто бы «здорово надули», продав ему за шестьдесят пять тысяч лес, когда на сарновской даче никакого леса нет! Кулицкий был прав: теща не выдержала, слегла, и для поправленья здоровья ее пришлось увезти на всю зиму за границу.

Закончив дела в Минске, мы с Витей разъехались в разные стороны. Я вернулась в Сарны. Нужно было окончательно выпроводить Кулицкого, который приехал прощаться с Сарнами и сдавать свои отчеты и бумаги. Витя поехал в Могилев, где еще в ноябре был выплачен долг взаимному кредиту, и теперь ему вновь открыли кредит в двенадцать тысяч для погашения январских платежей. Из Могилева он поехал в Киев, оттуда, заехав передохнуть в Сарны, поехал в Луцк с отставкой в руках, чтобы уже сдавать свою должность.

К сожалению, Леля, радовавшийся за нас из-за Кулицкого и погашения закладной, совсем не одобрял второго нашего проекта! Я привожу здесь два его письма. Первое от 16 декабря:

«Ты поднимаешь два серьезных вопроса. Начну с наиболее серьезного – отставки Виктора Адамовича. Хорошо сообразил все, что пишешь, и понимаю, как Виктору Адамовичу тяжело. Но не могу не возразить, что его деятельная помощь нужна только теперь, в течение, скажем, двух-трех месяцев. Если бы даже вы пожелали завести хозяйство, поддерживать существующее, все-таки его постоянное присутствие в Сарнах окажется излишним. Весьма было бы хорошо освободиться от службы до весны, до лета, но это невозможно, потом службы себе не возвратишь. Вы далеко еще не можете рассчитывать на большую прибыль, а потому рисковать службой было бы неосторожно. И, напротив, служебное положение Виктора Адамовича до сих пор оказывало самое благоприятное влияние на ваши дела при их устройстве. Наличность у вас на службе Соукуна сделает излишним и твое безвыездное пребывание в Сарнах. Как только наладится вопрос с продажей местечка, всё, думаю, представится вам в ином более благоприятном свете.

Сегодня неожиданно меня посетил Шолковский, остался очень надолго. О делах не говорил. Он едет отсюда в Минск и рассчитывает встретить вас там девятого декабря. Кажется, он доволен. Мимоходом только заметил, что вы продешевили лес. Этому я не верю. Вижу, как удивительно удачно совершилась продажа».

Другое дело касалось Малосая. Ему хотелось задержать его до весны, до возвращения Тети в Губаревку, и он просил устроить это, так как на Евстигнея надежда плоха, а в Губаревке, теперь в особенности, необходимо иметь «надежного человека». В приписке Леля возвращался опять к графине А. Толстой: «Вышла, наконец, переписка графини А. А. Толстой с Львом Николаевичем. На днях вышлю тебе экземпляр».

Во втором письме от 15 декабря вопрос об отставке стоял уже менее остро:

«Очень обрадовало меня твое сообщение об удачном окончании дела с Кулицким. Не слишком ли он много получил в возмещение своей уступки на Сарнах? Хорошо, что все так гладко обходится с Шолковским. Разумеется, доводы твои относительно службы Виктора Адамовича могут быть признаны убедительными.

Я очень занят. В конце года у меня особенно много служебных дел, связанных с денежными и всякими другими отчетами. Признаюсь, мне бы хотелось съездить к вам в Сарны на один-два дня (но, конечно, при условии, чтобы там никого не было). Но пока я не решаюсь. Дел страшно много. И к своим занятиям подступиться некогда. Удобнее всего было бы мне выехать двадцать седьмого или двадцать восьмого. Пробыть у вас двадцать восьмого и двадцать девятого, а тридцатого ехать обратно. Но стоит ли вас тревожить на такое короткое время и подниматься отсюда в такой дальний путь?»

К сожалению, тогда Леля не собрался в Сарны.

Погашение закладной совпало с днем окончательного отъезда Кулицкого из Сарн. Это был, помнится, дождливый и ветряный день. Кулицкий был невесел, вряд ли ему очень улыбалось сажать яблони в Щаврах! Все мечты его вертелись еще вокруг Сарн: он найдет покупателей на все Заречье, он предложит девятому армейскому корпусу устроить стрельбище в Сарнах. Соукун провожал его на вокзал, тщетно стараясь выдавить крокодилову слезу, и слушал с притворной грустью и смирением наставления Кулицкого со всяким делом обращаться к нему. Кулицкий добродушно трепал его по плечу, утешал и обещал являться к нему на выручку при первом вызове. То же, конечно, обещал он и нам. «Этот колпак ни одной каши без меня не сварит», – уверял он. Конечно, Соукун вернулся с вокзала настоящим именинником, полным радужных надежд! Теперь наконец и он заработает, и он сумеет получать куртажи! И он сумеет закрепить своему сыну имение! Но, увы! Все эти радостные ожиданья и надежды на указ десятого мая рухнули!

Витя застал в Луцке письмо от луцкого старшего нотариуса. Он предупреждал, что под давлением Петрова, председателя луцкого суда, он решительно отказывается утверждать купчие евреям, хотя циркуляр десятого мая ясен, как божий день. Письмо было помечено двенадцатым декабря, днем, когда мы, надеясь именно на этот циркуляр, отдавали Щавры Кулицкому! Витя пытался убеждать, уговаривать Попова, но тому были даны, вероятно, высшие инструкции, Петров грозил ему потерей места.

Совершенно расстроенный, ошеломленный, вернулся Витя из Луцка в канун Сочельника. С ним вместе приехал и С. В. Граве, случайный свидетель бури, поднятой Витей у старшего нотариуса. Сам же он приехал для утверждения купчей на Рожище. Заехав к нам, Граве провел у нас весь день Сочельника и пришел в восторг: сначала от уютности и комфорта дома, потом от всего хозяйства и, наконец, от всего имения. Показывая планы, счета, сметы, водя Граве по всем хозяйским постройкам, Витя совсем повеселел, и на развалинах нашего волшебного замка вдруг поднялся другой волшебный замок.

Продав фон Мекку Рожище за миллион, князь Голицын искал немедленно вложить деньги опять в землю, в имение, чтобы их не растратить. Он искал купить имение именно на Волыни: «Сарны со своими подрастающими лесами и охотой на серн и кабанов могли бы очень понравиться егермейстеру двора, заведовавшему царской охотой», – рассуждал Граве. Подошла бы и цена в семьсот шестьдесят тысяч рублей, которую Витя выработал с ним. Я с ужасом и замираньем сердца слушала эти разговоры. Продать Сарны!? Ни за что! Пока я протестовала слабо, во-первых, чтобы облегчить Вите удар, нанесенный ему старшим нотариусом, и во-вторых, потому что не нашла еще выхода из положения, которое грозило стать и отчаянным. Я качала головой, надеясь, что князь Голицын никогда не решится переплатить такую сумму, что Граве сам-то раздумает еще сто раз со своим проектом, но расстаться с Сарнами, продать их, хотя бы и с двухсоттысячной прибылью – ни за что! Нет, нет! Потерять смысл жизни? Получив, достигнув желаемого, опять гнаться за миражом счастья? Ни за что!

Глава 34. Январь-февраль 1912

Что сулил нам Новый год? Чего ждать? «Конечно, прежде всего желаю успеха в тяжелом Вашем деле, – писал нам Леля, дополняя обычные поздравления, – и Тетю, и меня чрезвычайно интересуют ваши комбинации. До полученья твоего письма, где ты сообщаешь о вашем намерении начать с одной пробной купчей, я тоже хотел тебе это посоветовать. В случае отказа со стороны нотариуса, можно было бы дойти с обжалованием до сената. Но хорошо бы предварительно посоветоваться с хорошим адвокатом, знатоком еврейских дел. У нас опять болезнь. Олечка схватила в пансионе свинку. Опять карантин. Просто беда!»

А у нас было хорошо в Сарнах, как хотелось разделить с нашими дорогими тот уют, которым мы наслаждались тогда с Витей! Нам было и весело, и хорошо. К концу праздников к нам приехал из Петербурга Антон Андреевич, папа, как звала и я его, потому что Витя так любил и ценил его за его высокие умственные и нравственные качества.

Погода стояла зимняя, с морозами, ярким солнцем и густым инеем. Мы каждый день перед обедом выезжали в санях и делали в поселке всем, кому следует, визиты: отцу Петру Ботаревичу, местечковой знати, железнодорожникам. Приятнее всех оказался визит к Шталю, он занимал важный пост по железной дороге, но не помню, какой. И он, и его жена, видимо, были из далекого «столичного мира». Они точно временно покинули его, уходя от суеты его, чтобы полнее любить друг друга: он был красив и умен, она – сестра столь нашумевшей своим романом, видимо, из той же породы raffnée et romanesque[292]. Что в ней было хорошо, так это страсть к цветам. В небольшой, почти комнатной, оранжерее у нее уже цвели гиацинты, тюльпаны и набивали почки розы.

Более прозаическим был наш последний визит к Фучиковскому. Это был чех, бывший за границей директором химического завода, о котором не раз нам говорил его друг и приятель Соукун. Он все ликвидировал у себя в Чехии и прибыл с семьей в Сарны, с надеждой на Соукуна, который всегда писал ему, что только в России можно жить и работать. Действительно, в Чехии, по словам Фучиковского, была такая теснота и в особенности такой гнет немцев и австрийцев, что не хватало воздуха дышать. Он познакомил нас с женой, красивой брюнеткой из Богемии, и дочерями, двумя взрослыми белокурыми немочками, лицом в отца. Семья разделяла надежды отца и восторг Россией, но вот как приложить свои силы, свое умение, как завести свое дело, хотя они имели на то капитал, являлось для них большим вопросом. Мы с Витей заговорили о возможности найти дело у нас в Сарнах, при таком железнодорожном пункте.

– О, Сарны! Сарны! Это целое государство, – воскликнул старый чех, – только бы руки приложить, суметь вложить труд и капитал!

– Но, болота, – по привычке возразил Витя.

– Болота! Да это богатство! Торф – это золото, а у вас все это пропадает. Сколько можно им отопить фабрик и заводов!

– А пески?

– Посмотрели бы вы, какие у нас пески! И что стоят у нас такие песчаные земли. Десятина песку тысяча рублей, десятина земли – шесть тысяч. К тому же у вас в песчаных полях песок только наносный, под ним отличная земля. Старожилы говорят, что лет тридцать тому назад на песчаных полях за поселком даже вовсе не было песку. Его нанесло. Так оставить нельзя, весь край станет холодной Сахарой. Песок надо закрепить и защищать от него поля!

Мы с Витей начинали приходить в восторг, слушая тихого, скромного старичка, редко выпускавшего изо рта трубку. Когда же он добавил, что и безнадежный песок в лесу из-под сосны, а не пригоняемый ветром с севера, с берегов Припяти и ее притоков, имеет большую ценность, как строительный материал для бетонных построек, имеющих громадное будущее, мы пришли в полный восторг! Бетон на постройки, торф на отопление, да можно при таких условиях целый город выстроить!

Слово за слово, и когда в первый день нового года Фучиковский явился с визитом, он уже принес нам черновик договора на устройство у нас бетонного завода. Он вкладывал свой труд и свой капитал, мы же безвозмездно предоставляли ему песок и большое здание на выезде, служившее сушильней для хмеля. «А затем, – заканчивал Фучиковский, а его поддерживал Соукун, – затем мы вызовем еще чехов! Это народ трудолюбивый, культурный. Прежде всего надо выписать садовника ввиду прекрасного сбыта всех овощей: буфетчики с вокзала упорно просят им доставлять все овощи в неограниченном количестве».

Немедля мы выслали пятьдесят рублей на дорогу такому, рекомендованному нам, садовнику в Богемию. Затем требовалось тоже в неограниченном количестве на вокзал молоко и все молочные произведения. Пахта была сдана еврею, но контракт кончался пятнадцатого января, и было решено закрепить эту пахту за женским персоналом Фучиковских, хорошо знавших эту отрасль хозяйства. С этой целью мы им предоставляли половину бывшего флигеля Кулицкого у нас во дворе. Десятого января все семейство на пяти подводах уже перебиралось к нам во двор.

Не менее этой чешской семьи оказались для нас интересными и железнодорожники, когда праздниками они отдавали нам визиты. Они сообщили нам, что уже поднят вопрос об улучшении быта железнодорожников, об устройстве для них дач, поселков. Сорок десятин, смежные с заселенным поселком Сарн, очень бы их выручили, так же, как и устройство железнодорожной лавки и училища: Рухлов торопит с этим вопросом. Депо и железнодорожные мастерские должны быть переведены в Сарны из Ковеля и Ровно. Водокачка, пожирающая двадцать шесть тысяч тонн угля на семь тысяч рублей, может перейти на отопление торфом. На Сарны пойдет так называемая «царская ветка» и пр.

Неудивительно, что, когда в тот же самый день нового года с вечерней почтой было получено письмо Граве, я, по крайней мере, почувствовала сильное разочарование. Ольга Граве писала по поручению мужа, что князь Голицын, выслушав доклад о Сарнах, очень заинтересовался этим вопросом и принципиально выразил уже свое согласие, не смущаясь нисколько цене в семьсот шестьдесят тысяч.

Витя, не менее меня увлекавшийся перспективой превратить Сарны в маленький Шеффильд, иначе отнесся к письму Граве: и ему наши предприятия казались очень увлекательными, но все они требовали времени, а как нам вытерпеть с нашими срочными платежами и процентами? Составленная им таблица платежей и процентов показывала в январе ‹…›[293]

Доходов же не было никаких, поскольку продажа земли евреям была запрещена. Правда, приезжал к нам раввин, прося продать сто десятин в урочище Ахчеве немецким колонистам и уверял, что сосед Охотников, у которого двадцать два миллиона, несомненно согласится дать шестьсот тысяч за весь поселок по одному рублю за квадратную сажень, потому что через пять лет он наживет на этом полтора миллиона. Но все это были разговоры, и они могли таковыми и остаться. Соукуна нисколько не смутил отказ старшего нотариуса, он говорил, что Николай Федорович поддержит непременно в сенате, «и все будет хорошо», стоит только сделать одну пробную купчую. Но время шло, а такой пробной купчей так у него и не получалось. Явился было один еврей, прося уступить ему за полцены плац, но добавил, что больше покупателей на плацы и не найдется: местечко слишком бедно, чтобы покупать землю, да и смысла нет им тянуться и переплачивать по одному-два рубля за сажень, когда в аренде они платят за нее по две-пять копеек. Надо поднять Сарны, дать этим беднякам заработок, возможность откладывать, тогда они, вопреки всяким Петровым, будут сами стремиться завести собственность и закрепить ее за собой. Но, чтобы превратить Сарны в богатый город с большим заработком всему населению, надо время! Да, время! О, если бы не эти сроки и проценты! Мы бы от всего отказались, забыли бы свою личную жизнь и всецело отдались бы благосостоянию этого милого уголка мира, где не хватает только одного желанья сделать всех счастливыми. Все так шли нам навстречу, так надеялись на нас!

Надо было запросить Лелю. «Ты знаешь, как я тебя плохо слушаю, когда дело идет о покупке имения, – писала я ему, – и в то же время суеверно прислушиваюсь к твоим советам, которые подчас исполняются, точно ты нагадаешь». Далее шло уже известное предложение Граве продать Сарны князю Голицыну, которого нисколько не смутило запрещение утверждать купчие, и он спешно просил ему выслать указ 1903 года вместе с описанием имения. Но к этому я добавляла Леле, что двух Сарн не бывает, что с продажей Сарн у нас отнимется цель, смысл, интерес, словом, приводился весь арсенал моих сентиментальностей, причем я просила ответить и письменно, и телеграфно. Леля не заставил себя ждать. 5 января 1912 года он писал:

«Телеграмму я отправил, предварительно переговорив с Тетей и Оленькой. Вот моя точка зрения: если бы семьсот шестьдесят тысяч вам давал купец, торговец, я советовал бы подождать, рассуждая так, что рыночная цена на землю может и должна подняться. Но вам их предлагает князь Голицын. Это цена любителя и охотника, скоро ли набежит опять охотник – неизвестно. Ты сегодня пишешь об Охотникове, но это еще вилами на воде писано. Если бы вам дали за местечко пятьсот тысяч, для меня вопрос, выручите ли вы двести шестьдесят тысяч из остального имения, леса уже нет. Но, конечно, я не возражал бы против сделки с Охотниковым, возможно, что она выгоднее. При решении имейте в виду следующее: 1) возможность, вследствие внешних осложнений, падения всех цен, исчезновение капиталов; 2) неустойчивое положение каждого местечка в юго-западном крае, при отсутствии у нас определенного законного строя. Стоит какому-нибудь патриоту крикнуть с трибуны против того, что евреи становятся хозяевами земель, хотя бы городских, принадлежащих к местечкам, и вы не оберетесь возни с администрацией. Стоит другому патриоту возбудить еврейские беспорядки, жидотрепание, и евреи без оглядки шарахнутся из Сарн и т. д. Имей в виду, и в Луцке, и в Житомире, может быть, и в Сарнах, среди железнодорожных существуют политические, союзнические организации, они не дадут вам житья, если заметят, что вы «мироволите» евреям, привлекаете их к себе. Будут пущены в ход всякие гадости, доносы, клевета и т. д. Как далекий пример укажу: недавно я комментировал одно место Несторовой летописи, где сообщается о ляшском происхождении родимичей и вятичей; в Петербурге с кафедры в собрании националистов меня объявили за это полонофилом и единомышленником какого-то Шименского, считающего западный край исконно польской землей. Академия по поручению синода корректировала малое Святое Писание; ее объявили сочувствующей мазепинцам и т. д. Чего же ждать вам, если вы чем-то вооружите против себя местную черную сотню?

Если бы за выплатой Оленьке приходящейся ей части у вас оказалось бы на руках семьдесят тысяч или шестьдесят тысяч, вы могли бы устроиться по вкусу, где угодно и как угодно. И мы все вздохнули бы спокойно. Себе вы вернете и здоровье, и покой. Здоровье уходит – это несомненно. Остерегайтесь каких-нибудь новых осложнений. Лучше сделайте своим pied á terre[294] Губаревку, а на каких условиях, об этом можно столковаться».

Волновались по этому поводу и Тетушка, и Оленька. Тетушка даже сердилась, что мы медлим да раздумываем продать Охотникову поселок. Охотников же, тесть графа Игнатьева, жил в Петербурге и даже не подозревал, что мы с раввином имеем на него такие виды. Сестра сочувствовала моему нежеланию расстаться с Сарнами, но скромно добавляла, что все-таки, рассуждая практически, спокойно получать проценты с капитала, не тревожась более ни о чем, тем более, добавляла она, что мадам Та б предвещает войну в России в 1913 году.

О, все они были правы, сто крат правы! А все-таки так жаль было расставаться с Сарнами! Это не Щавры, напоившие нас всей горечью, которую мы были в силах проглотить. Когда же еще це лая депутация из поселка явилась просить Витю похлопотать об устройстве в Сарнах мужской и женской гимназии и принять на себя председателя комиссии по их постройке (родители должны отрывать от себя детей и посылать их в далекие центры учиться), Витя, не откладывая, собрался в Киев хлопотать. Поездка его была удачная. В учебном округе обещали прислать весь учительский персонал даром, если будет дано помещение для гимназии, а на это предполагался сбор среди родителей. Был Витя у архиерея, хлопотал о сарновской церкви и учреждении духовного училища, о чем духовенство уже послало прошение. Земли мы им обещали отвести даром, так же, как и на заложенье нового кладбища. В управлении железных дорог ему подтвердили намеренье купить у нас сорок десятин под железнодорожный поселок, причем железнодорожным служащим будет выдана ссуда на постройки. Очень советовали Вите устроить «национальную» лавку. Что же касается торфа, которого у нас считалось более трехсот десятин с глубиной до семи сажен, то на это откликнулись особенно горячо в Киеве. Предложили нам взять подряд и доставлять торф сперва на водокачку, потом на отопление депо в Сарнах, а затем и по всей линии.

Услышав это, Соукун еще упорнее повторял «и все будет хорошо!», а Фучиковский решил, что именно его бетонный кирпич послужит незаменимым материалом для построек, для гимназии и пр., и также, не откладывая, собрался в Лейпциг раздобывать машины. Оттуда он должен был проехать в Баварию, Моравию и Галицию вербовать предпринимателей на торф, на паровую мельницу, на пиво, на рыбу. Еще в начале января он с Соукуном писал рыбакам князя Шварценберга, что мы согласны идти с ними в компанию на тех же условиях, т. е. их труд и капитал, наши «воды». Чистый доход пополам, за вычетом десяти процентов Соукуну.

Ответ от рыбаков пришел самый благоприятный. Фучиковский хотел заехать и к ним в Прагу. Они писали, что уже в марте приедут и привезут с собой несколько экземпляров золотистого карпа, столь славящегося у князя Шварценберга. «О, Сарны! – говорил старый чех восторженно. – На мой взгляд иностранца им цена шестнадцать миллионов! Примените культуру интенсивную, привлеките людей, умеющих работать, и вы увидите, что будет через пять лет!» Пять лет! Но как продержаться эти пять лет, когда, не получая доходов, одних процентов тридцать шесть тысяч ежегодно?

Соукун был в полном восторге! Десять процентов за то, что уговорит своих друзей приехать в Сарны! Он не жалел сил и времени, строча длинные послания за границу. Кроме того, он являлся к нам и с местными предложениями. Так, начальник дороги Шмидт решил строить в Сарнах шпальный завод. Требовалось сто тысяч. Семь вершков сосен по рублю. Увы, такого количества у нас не было. У Розенберга на стеклянном заводе в Охотникове выходит дров на сто двадцать рублей в день. Он согласен попытаться отоплять торфом. Пока, уезжая в Петербург, повез с собой образцы торфа, чтобы дать исследовать их тепло. Соукун поехал в Ровно к командиру второго корпуса, чтобы расширить Шубкинский лагерь, там вынуждены выселять крестьян, получаются большие убытки и неприятности. Нельзя ли им отвести у нас земли? Соукун немедля подал об этом заявление, да и не раз еще ездил из-за этого Шубкинского лагеря!

Из Киева Витя поехал в Луцк окончательно сдать свою должность, так как двадцать первого декабря вышел указ о его отставке с причислением чиновником пятого класса при киевском генерал-губернаторе.

Очередные наши дела тоже шли отлично. Рапопорт прислал нам двести рублей за право с полверсты дороги к полустанку Страшево. Право погрузки леса он выхлопотал сам. Кроме того, он закупил у нас десятин тридцать леса на дне озера в лесу. Мы с Витей ездили на это озеро в чудный зимний день. Иней густо висел на каждой ветке. По краю озера стояли дубы такой толщины, что не охватить. Их рубить нельзя было. Рапопорт дал нам тысячу рублей в задаток, что с двенадцатью тысячами могилевского взаимного кредита нам помогло справиться с очередными платежами за январь и февраль.

В конце января мы получили тревожные письма Оленьки о здоровье Тетушки. Тогда все очарование нашей жизни как-то омрачилось. Все мысли сосредоточились на здоровье дорогой Тетушки и тревоге, которую переживала сестра, призывавшая нас. И хотя Леля нас успокоил рядом телеграмм, но мы все же решили съездить в Петербург, зная, как наш приезд обрадует и успокоит их. У Лели также не все было благополучно. Он писал нам 20 января:

«У нас было очень тревожно. И Тетя меня тоже беспокоила. Теперь ей гораздо лучше. Сердится, что Оленька тебя потревожила. Навещал их несколько дней подряд. Завтра буду у них обедать. Ольгу Владимировну третьего дня свезли в лечебницу. Вчера я был у нее. Очень тяжело больничное одиночество; посетителей пускают только с двух до шести. Сейчас мы узнали по телефону, что сегодня утром ей уже сделали операцию, вероятно, такую, которая будет предшествовать более серьезной; ей вставили в желудок трубку, которой будет подаваться пища, т. к. пищевод перестал совсем действовать и через него ничто не проходит. Шунечка сейчас поедет и узнает подробности операции.

С интересом читаю твои письма. Только с князем Голицыным дело, вероятно, не пойдет. Олечка выздоровела, и карантин у нас снят. Кажется, и у Оленьки не заразительная болезнь, так что дети могут навещать бабушку. Целую крепко. Жду вас».

В последних числах января мы оба были в Петербурге. Насколько радостно, как всегда, было наше свидание с родными, настолько вскоре затем нас осыпали мелкие, но жгучие неприятности, точно мы вошли в какую-то зону, составленную из булавочных уколов, и весь февраль в Петербурге прошел для нас в таком состоянии.

Не вспоминая личного и семейного (многие неприятности касались семьи или наших друзей), я упомяну здесь только о двух неприятностях, связанных с нашим делом, а именно: Филатовы, так выручившие нас в июле, не дожидаясь годового урожая, не внимая тому, что им была выдана годовая закладная (процедура, стоившая нам тогда немало денег) вдруг потребовали немедленного возвращения их девятнадцати тысяч под предлогом, что Витя не предоставил Филатову в благодарность места. Последнее было мудрено, потому что рекомендовать этого типа было очень рискованно. Это был человек более чем неуравновешенный. Кандыба писал нам отчаянные письма, потому что Филатов требовал эти деньги через него, и на все попытки убедить его, что он может их требовать только в назначенный срок, грозил вызвать Витю на дуэль (обычный его прием), a Кандыбу избить плетью. Перепуганное семейство Кандыбы боялось выглянуть на улицу, а сам он, сознавая, что уступить этому нахалу, значило пустить по миру Веру с детьми, все же умолял нас уступить, ибо так было страшно! Но мы твердо отвечали, что знаем свой годовой срок и не боимся никаких угроз, хотя Филатов грозил приехать в Сарны с секундантами. Кандыба был вынужден искать спасения у пензенского губернатора, заявив ему об угрозах уличного скандала.

Другой неприятностью явилось известие, что Кулицкий перевел половину Щавров на имя своей жены. Когда же он засел в клубе, вновь предавшись своей страсти к картам и собрался покрыть проигрыш, продав свою половину в Щаврах, оказалось, что предусмотрительная мамаша шести его хлопчиков перевела на имя какого-то родственника и свою половину, и его тоже, воспользовавшись доверенностью, выданной им три года назад, о которой он давно забыл. Кулицкий писал нам по этому поводу отчаянные письма, просил заступиться за него, усовестить его жену, но мы, конечно, от этого уклонились.

Серьезнее всех этих нервировавших нас дрязг и ссор был вопрос о Сарнах. Под давлением благоразумия, я дала слово пальцем не пошевелить для того, чтобы помешать этому делу, которое обеспечило бы всю нашу семью, но видит Бог, как мне это было трудно! Голицын просил Витю приехать к нему с Граве в Гатчину, где он пребывал как заведующий царской охотой. Пятнадцатого февраля Витя с Граве и планами поехали в Гатчину. Князь Дмитрий Борисович произвел на Витю чарующее впечатление. Не менее симпатичной показалась ему и княгиня Екатерина Владимировна. Они оба решили искать имение на Волыни и остановились на Сарнах. Узнав, что Голицын ищет лесное имение, Витя очень определенно заявил, что именно в Сарнах леса нет. Но князь не хотел ему верить.

– Ну, да, есть, но вырубленный, – уступал Витя.

– У вас есть лесное хозяйство, лесной план, хотя лес и вырублен, но успел отрасти.

– Ну, да, таких маленьких сосен много, показал Витя на поларшина от земли.

– Вот именно таких мне и надо!

Князь пояснил, что покупает именье для младшего семилетнего сына.

– К его совершеннолетию и лес будет у него в самой поре.

Цена в семьсот шестьдесят тысяч им подходит, и с наступлением весны они пришлют своего управляющего Лепина из Подмосковной осмотреть Сарны.

Витя был в полном восторге, я еще надеялась, что все разойдется при осмотре Сарн Лепиным. Это был латыш, человек очень опытный, который не собьется с пути строгой критики и не поддастся глупым фантазиям осчастливить тот край! Годовой доход большой, и больше никаких! А этот доход был под большим вопросительным знаком! Но все же, все же сердце щемило. Нет! Я не смею жертвовать спокойствием и благополучием моей семьи своими фантазиями! Но пусть сама судьба этим распорядится, я не могу этого желать, я не могу радоваться потере Сарн! Я скрывала эту борьбу от Лели, который считал предложение Голицына за невероятную удачу, к общему благополучию. Он, бедный, был теперь ужасно встревожен безнадежным состоянием своей тещи Ольги Владимировны. У нее был рак желудка, и у нее были все время виденья покойного Сашеньки. Это скрывалось, но Оленька утверждала, что он зовет ее, и потому она уж не жилец sur cette terre[295].

Глава 35. Март-апрель 1912

Третьего марта мы вернулись в Сарны. Весны еще не было. Груды снега сверкали на солнце, но солнце уже грело по-весеннему. Сильно капало с крыш; небо было чисто голубое. Невольно вспоминалось, как Пушкин писал, что «заплакал бы от бешенства» при виде такого неба, когда приходилось ему сидеть на севере, где «небо у нас сивое, и луна, точно репа»[296]. Но весна была у нас в саду. В наше отсутствие прибыл садовник из Богемии. Он уже привел в порядок грунтовой сарай, очистил фруктовые деревья и заложил первые парники. В ослепительно белом воротничке с зеленым перышком в фетровой тирольской шляпе, он работал самым усердным образом весь день. И только два мальчика, назначенные ему в ученики, неотступно помогали ему. Под рамами уже поднималась ранняя зелень. Одна беда, что говорил он только по-чешски, и понять друг друга нам не удавалось: а я так любила руководить садовниками! Зато Антося, не требуя моего руководства, забрала все хозяйство в свои руки и командовала не только всеми женщинами во дворе, но и Николаем, и Игнатом, которые летали по всем деревням, отыскивая ей клушек и яиц, устраивали ей нашесты, гнезда, «наказывали» кур, когда те пили яйца, привычка, выводившая Антосю из себя: она ставила птичье хозяйство на широкую ногу.

Но ее хватало и на поросят, и, в особенности, на молочное хозяйство. В этой отрасли ей приходилось сталкиваться с Фучиковскими. Почти ежедневно на свет божий появлялись телята. Сколько было радости для Антоси! Она им давала имена самых близких и дорогих ей родных! Кроме тридцати пяти коров-симменталок награждали ее «внучатами» и молодые телки, теперь становясь коровами, а таких было не менее двадцати штук. Молока было вдоволь, но Антося отбивала его возможно более для своих «внучат», что приводило в уныние молодых дам Фучиковских, очень старавшихся вести рационально и выгодно порученное им молочное хозяйство. Антося, конечно, видела в них своих врагов, ради «своих» выгод пытавшихся лишать внучат и поросят насущного питания. И глухой антагонизм уже начинал переходить в явную вражду.

Кроме садовника и Антоси с внучатами, нас радовал и Соукун. Он наладил обычный небольшой посев, доказал нам, что с осени посеянный овес прекрасно перезимовал, в чем с осени сомневались. Необработанные пески, пусто лежавшие вблизи усадьбы, были сданы местечковым евреям. Но у него были и новые дела. Так, местные евреи лесоторговцы подняли вопрос о проведении железнодорожной ветки от пристани к вокзалу. Лошади выбивались из сил, перевозя по сыпучему песку сплавной лес, пригоняемый с верховья Случа. Такая ветка с конной тягой от пристани к вокзалу уже когда-то существовала. Цела была даже насыпь, но рельсы по неизвестному капризу тещи были разобраны. Теперь лесоторговцы давали все деньги на возобновление этой ветки паровой тягой. Рельсы и поезда они обязывались сами уже поставить среди лета. За согласие возобновить ветку нам давали 3 тысячи годовой аренды и разрешали за льготную плату нагружать обратные поезда песком, цементом, торфом для завода Фучинского, мимо которого пройдет эта ветка.

Сам Фучинский только что вернулся из-за границы. Его машины были уже в пути, и он принялся с помощью Соукуна приводить в порядок свой завод. Жизнь кипела! Фучинский обещал в скором времени прибытие еще нескольких чехов: скотовод, который устроит мясную лавку в поселке и займется разведением у нас мясной породы шардарнов, английских овец и йоркширов. С ним приедет и гусевод. Наши луга могут прокормить массу скота и тогда будут использованы гораздо разумнее, чем одним сеном, продаваемым за бесценок. Двинулись и рыбаки. Старший сын рыбака студент юрист, ученый Богумил Кефурт предпочел стать ихтиологом, работать с отцом и заложить в Сарнах свое рыбное хозяйство.

Он добыл у князя Шварценберга восемь золотистых карпов и выезжал с ними в Сарны. Витя еще в Петербурге был в министерстве земледелия и просил оказать содействие к проезду этих рыб без пошлины и задержек на границе.

Но самой важной новостью Соукуна было то, что московские купцы получили разрешение строить новую дорогу Москва-Сарны, прямую по линейке, новую линию в семьсот верст длины. Изыскания начнутся в конце апреля и в три года дорога должна быть готова. Вокзал будет в Охчеве, неважное песчаное наше урочище, прилегающее к поселку.

Тут призадумался и Витя. Продавать такое имение?! От Соукуна мы сначала скрыли переговоры с ‹…›[297], и, так как в апреле предполагался осмотр имения, мы сказали ему, что в апреле приедет комиссия для осмотра, чтобы дать нам закладную. Иначе Соукун пришел бы в отчаяние, и все его начинания пошли бы прахом. Я сама иногда чувствовала мучительную двойственность: осилим ли мы платежи в ожидании результата? Не продадут ли нас за долги с аукциона? Но, думалось, удержались же мы целый год, сколько неожиданных еще может быть комбинаций. Петрова, председателя луцкого окружного суда, убрали, а Дерюжинский писал нам, что серьезно говорил с Макаровым насчет города Сарны и подал об этом докладную записку Арбузову. И тот, и другой обещали подвинуть дело, выделив прежде всего Сарны из общей папки, где обычно залеживаются ходатайства. Конечно, это еще не было выходом для погашения наших долгов, но лесохранительный комитет уже разрешил пятьсот десятин леса на корчевку. Они вполне могут обеспечить закладную. Даже Оленька начала сомневаться в «практичности» продажи Сарн и писала, что и Леля, узнав о московской дороге, начинает иначе относиться к вопросу о продаже Сарн и больше не «жаждет» этого. Тетушка же просто благословляла нас решительно отказаться от продажи и с помощью Соукуна извлекать доход, довольствуясь сперва малым. Но одних процентов было тридцать шесть тысяч в год. О, как хотелось их теперь слушать! Один Витя качал головой. «Неужели вы бы продали Сарны за миллион?» – спрашивал его Соукун. Нет, нет! Если бы только этот бегемот достал нам закладную, которой мы бы могли сразу погасить наши мелкие долги, сроки которых наступали чуть ли не через день.

Мы держались, перевертываясь с большим искусством, но так не могло длиться долго: погасишь одно, срок другому! Но и это не пугало нас, если бы только верить, что фортуна не изменит нам! Я верила, а Витя боялся. Десятого марта прибыла «рыба», т. е. восемь золотистых карпов (Leder-karp) с рыбаком Кефуртом. Соукун, предупрежденный телеграммой, выехал встречать в Родзивиллы на границу. На таможне были предупреждены телеграммой министерства земледелия. Рыбы были пропущены без замедления и без пошлин. После необходимых формальностей бочка с водой и плавающей в ней рыбой была поставлена в багажный вагон скорого поезда. В Ровно была обычная пересадка в час ночи. Железнодорожное начальство заартачилось ставить двенадцатипудовую бочку в багажный вагон курьерского поезда, но Соукун так решительно пригрозил телеграфировать господину министру, что начальник станции задержал курьерский поезд на десять минут, и все служащие станции, чуть ли не пятьдесят человек, с триумфом перетащили и поставили бочку в багажный вагон одесского поезда. Выехавший встречать в Ровно Фучиковский воспользовался случаем, чтобы засунуть туда же свои корзины с утками и индейками, купленными им супруге на развод.

В три часа ночи рыбы прибыли в Сарны. Здесь не менее торжественно приняли бочку, перевезли в имение, обложив в дороге сеном, и поставили у двух сажалок, выкопанных по обе стороны болотной речки за скотным двором. Утром карпы были осторожно вынуты из бочки и пущены в сажалки, по четыре самца и четыре самки, отдельно, после чего им велено было уснуть, т. к. еще стояла зима. К ним был приставлен караул. Сторож Лощевский выстроил себе для этого шалашик на берегу. Карпы заснули, и теперь Соукун на цыпочках ходил вокруг них, боясь даже кашлянуть. Наш бегемот тогда, кажется, все забыл на свете, мечтая достигнуть рыбного богатства князя Шварценберга!

Если он не гулял вокруг сажалок, то бродил вблизи, разыскивая так называемые «небесные пруды», т. е. углубления в почве, где бы можно было задержать весеннюю воду, чтобы в первые теплые дни пустить в них карпов из сажалок для икрометания и выведения рыбешек.

Приехавшего с карпами рыбака Богумила Кефурта мы поместили у нас в доме, в канцелярии. Это действительно был воспитанный и образованный молодой человек, окончивший юридический факультет университета в Праге, но говорил он на всех языках с чешским акцентом. Он с восторгом рассказывал про Фраденберг, где рыбное хозяйство князя Шварценберга занимало прудами шесть тысяч десятин и давало двести пятьдесят тысяч чистого дохода. Один дворец князя стоил двадцать миллионов! Но он также, как и Фучинский, жаловался на стеснительность австрийских законов: окна нельзя было прорубить, не дав прошения, оплаченного гербовым сбором! Когда он переехал границу, он вздохнул полной грудью. «Свободна и широка русская земля, – воскликнул он тогда с восторгом, – всем места хватит! Всех она прокормит!»

Кефурт, уже бывавший с отцом в Сарнах, ценил их в тридцать миллионов (!) с точки зрения чеха, но требовал и тысячу волов, чтобы обработать и унавозить все эти пусто лежащие земли. «Ну, да, – отвечала я, – вот поэтому мы и зовем вас! Мы не можем одни работать на тысяче волов, а вы, которым так тесно в Праге, приходите к нам, и будем работать вместе, общими силами! Сговоримся так, чтобы и вам, и нам не было обидно. Какая благодарная задача превратить эти запущенные, необработанные пространства в цветущие сады! И здесь, и у нас много найдется народа, которым нужна работа, но для этого нужны фабрики, заводы, развить промышленность, огородничество, а пусто лежащие земли никого не прокормят, и люди уходят в Сибирь, в Америку, потому что земли мало у нас в России! Но научите нас работать интенсивно. Зовите ваших чехов, мы позовем своих и превратим эти пустыни в сады!»

Кефурт, рискнувший своими сбереженьями, чтобы заложить рыбное хозяйство на наших реченьках и озерах (провоз карпов и поездки его стоили ему сто пятьдесят рублей), вполне нам сочувствовал и так как до апреля ему нечего было делать в Сарнах, он вернулся в Прагу, и вскоре доктор Янов, если не ошибаюсь, секретарь Шварценберга и министр земледелия в Чехии, напечатал в пражских газетах воззвание, призывающее переселенцев в Сарны, а также сообщил о своем желании приехать к нам, лично переговорить о вопросе колонизации и устройстве образцовой чешской колонии и разных предприятий, на что он надеялся иметь значительный капитал.

Поэтому, когда вскоре затем Оленька сообщила нам, что Лепин, управляющий Голицыных в их Подмосковной, предложил князю другое имение, более выгодное и рядом с Вязёмами, так что покупка Сарн совсем отменяется, я не могла не обрадоваться, точно прошел давивший кошмар! Витя менее меня обрадовался: все это чудесно, но как справиться с текущими платежами? Времени нельзя было терять, громадное колесо грозило нас смолоть! Витя решил вызвать Воронина. Это был энергичный опытный ликвидатор, раза два уже заезжавший к нам, предлагая свои услуги. Но не видя еще почвы под снегом, он намеревался приехать не раньше мая.

Одновременно мы сочли нужным решительно вызвать Шолковского и пояснить ему, что положение наше очень серьезное. Ведь он забыл даже, что обещал нам закладную! После ряда телеграмм Шолковский наконец приехал, и Витя сообщил ему, что проект продать Сарны Голицыну отменяется. Шолковский очень одобрял эту продажу, и теперь это его огорчило, так как он был свыше головы в долгах. Витя передал ему другой проект о частичной ликвидации с помощью Воронина.

– Об этом нужно серьезно сговориться, сообща выработать условия, – говорил ему Витя, – чтобы при ликвидации не явилось никаких недоразумений!

Шолковский со всем соглашался.

– Чтобы производить раздел пропорционально вложенному рублю, – пояснял Витя.

Шолковский обещал посвятить нам весь вечер для всестороннего обсуждения этих вопросов, но хотел, пока светло, поохотиться. Он переоделся в специальный охотничий костюм с ботфортами и отправился с ружьем в сад. В саду ничего, кроме воробьев, не нашлось. Тогда он велел седлать Боди и, переодевшись в другой костюм, поехал кататься, красиво гарцуя на своей застоявшейся английской кобыле. А когда в сумерках он вернулся к обеду, ему подали телеграмму. Он прочел ее и решил немедля ехать в Бобруйск: дочка нездорова!

– Но когда же мы поговорим серьезно о деле! – допрашивал Витя.

– Я приеду через четыре дня.

Витя был недоволен.

– Нет, я вернусь, наверное, – уверял Шолковский, торопясь на вокзал, – я заказал охоту на четверг.

И для большей убедительности он вызвал Соукуна и приказал ему приготовить охоту и лесников: он приедет в четверг с охотниками.

– Но тогда нам опять не придется говорить о деле, – настаивал Витя.

Шолковский спешил к вокзалу и не слушал Вити: сроки, проценты, векселя! Все это так ему надоело!

Прошел четверг, прошла неделя, две и более, но не было ни охоты, ни Шолковского!

Нам удалось опять благополучно перевернуться с мартовскими платежами, переписывая векселя, но в конце апреля нас ожидало погашенье десяти тысяч Рапопорту, выручившему нас при погашении закладной Дерюжинского. Для этого у нас были ссуды за Гуту и Батуры, но выдача их все затягивалась: на Гуте появилось запрещение Судомира в шестьсот рублей к одному из покупателей Станкевичу! Опять переписка, Горошко послан в Могилев и пр.

Между тем теплые дни первой половины марта сменились холодами, метели замели все дороги, с трудом можно было перебраться в поселок за почтой. То была ежедневная обязанность Игната. За утренним кофе уже всегда была привезена им и почта, и свежие булки, чисто городские, которые выпекались в еврейской булочной. Пасха в тот год совпадала с Благовещением, и такое совпадение Кириопасхи[298], явление редкое, по словам старожил всегда сопровождалось стихийными невзгодами. Особенно ужасным был снежный ураган в великий четверг. Всю ночь нас с Витей бесконечно тревожила судьба караульщика Лощевского, сидевшего в своем шалаше, карауля карпов. Мы посылали к нему и Колю, и Игната, уговаривали, умоляли его прийти к нам обогреться, но он упрямо отказывался и всю ночь продрожал на своем посту. Это было ужасно!

Неудивительно, что Пасха прошла у нас невесело, несмотря на приезд Вячеслава из Саратова. Мы не решились морозить лошадей и кучера и не поехали к заутрене, почему и не разговлялись. Рискнувшие к нам приехать уже на третий день праздника Шталь, чтобы вечером сыграть партию винта с Вячеславом, проплутали в снегу целых два часа. Казалось, такая метель и снега могли бы хоть оградить нас от неприятностей внешнего мира, но они все же прорывались в нашу мирную обитель!

С одной стороны, Филатов продолжал требовать деньги и преследовать Кандыбу, грозя ему плетью и скандалом. Перепуганное семейство Кандыбы, окруженное добрыми друзьями, две недели жило взаперти, боясь выглянуть на улицу, пока Лиза не поехала искать защиты у губернатора и военного начальства, смиривших расходившегося родственника.

С другой стороны, Кулицкий всяк пытался нас посетить, «чтобы переговорить кое о чем». Мы отклонили его приезд телеграммой: «Принять Вас не можем», но тогда явилась его супруга. Родственник, якобы купивший Щавры, и крестьяне игуменские, купившие Щавры, но не понимавшие, кому же должны платить? Беспокоила нас и Шидловская Татá, ежемесячно получавшая нашу пенсию в пятьсот рублей, но не желавшая платить по векселю щавровского попа за брата.

А превыше всего тревожил нас срок двадцатого апреля, срок десяти тысяч Рапопорту. Он не мог переучесть наш вексель хотя бы на два месяца! Тогда мы с Витей в начале апреля опять двинулись в путь и расстались в Орле. Я приехала в Петербург, чтобы выцарапать ссуду за Батуры, а Витя поехал в Могилев, чтобы снять запрещение Судомира, тормозившее выдачу ссуды Гуты. Первые три дня в Петербурге я безвыходно провела у нотариуса и в Крестьянском банке, где насилу выцарапала семь с половиной тысяч батурской ссуды, а Витя, вызвав в Могилев Горошко и Станкевича, с помощью суда снял запрещение Судомира, но потерял при этом пятьсот рублей, потому что у Станкевича не было на это денег, и он заплатил за них Вите исполнительным листом на рашковскую тещу Судомира (!). Но зато возможно было теперь получить ссуду на Гуту и вовремя расплатиться с Рапопортом. Ссуда из Могилева была выслана в Петербург десятого апреля, и Вите пришлось ее дожидаться, я же поспешила в Сарны, потому что Голицын вновь поднял вопрос о продаже Сарн.

Московское имение было забраковано. Тогда взоры его администрации устремились на громадное лесное имение Тамбовской губернии, за сорок три тысячи десятин просили два миллиона. Граве с Лепиным находили, что князь осилит эту покупку, и дело подвигалось довольно успешно. Но вдруг выяснилось, что Дворянский банк с первого марта выдает лишь четыре процента листами, стоимостью в девяносто рублей. Это грозило князю потерей четырехсот тысяч на разнице курса, и хотя покупка Тамбовского имения не была окончательно отложена, ибо администрация искала еще выходы из сложившегося положения, но Граве, совсем было и не вспоминавший Сарны, вдруг опять капризным тоном стал требовать ответа, продаем ли мы, наконец, Сарны или нет? «Конечно, нет!» – отвечала я уверенно. Но Витя, вернувшись десятого апреля из Могилева, кажется, ответил Граве не так уверенно. Он был измучен формальностями, которые его заели в Могилеве, да и потеря пятисот рублей на погашения Судомира (новая его гадость), очень расстроила его. Только счастье, что благодаря его спешным и энергичным мерам запрещение было снято и выдача ссуды разрешена. Предстояло ее ожидать в Петербурге, чтобы вовремя успеть рассчитаться с Рапопортом. Витя остался ее дожидаться, а я поспешила в Сарны, чтобы еще раз послать Соукуна в Киев, в Ровно, чтобы получить, наконец, закладную, и этим спастись от необходимости дать согласие на продажу Сарн.

Как всегда, я разлучалась со своими с большой болью: вряд ли придется скоро свидеться! У Лели было так грустно: Ольга Владимировна не поправлялась, и это, конечно, убивало их обоих. Тетя, собиравшаяся провести весну в Сарнах, осталась теперь для того, чтобы увезти девочек с собой в Губаревку, так как Наташа из-за болезни матери рисковала задержаться в Петербурге. Зато Тетю с Оленькой утешило то, что Витя остался у них в ожидании ссуды. Они обе очень его любили. Любили его и деточки. Хоть редко, но он находил большое удовольствие или покатать их в автомобиле, или взять для них ложу в театр. В одном из своих писем сестра писала мне тогда: «Вчера дети обедали у нас, и Сонечка (тогда ей было десять лет) совсем завладела Витей и очаровала его своей ласковостью. Кончилось тем, что оба принялись танцевать, вальсируя под мою музыку». Не менее любил Витя и младшую, Катю, всегда кроткую, спокойную и ласковую. Но с ней он предпочитал вальсировать, держа эту восьмилетнюю толстушку на руках. Олечка была серьезнее. Она уже поступила в немецкую школу Вальдшнеп, и весной ей грозили переходные экзамены в шестой класс.

Глава 36. Апрель-май

Было тепло и зелено в Сарнах, когда я вернулась из хмурого и холодного Петербурга одна, потому что Витя остался в ожидании могилевской ссуды.

Зеленели луга за рекой, зеленели поля, пастбища и дальние леса, а Случь разлилась как море, верст пять в ширину. Прелесть! Но не прелесть ожидала меня в Сарнах. Еще в дороге с вокзала Аверко доложил мне, что с рыбой что-то неладно, смотри, подохла. Я не хотела верить. Но со мной одновременно вернулся из Праги Богумил и констатировал факт гибели всех восьми карпов. Мне казалось, что гибель этих красивых, широких, золотистых рыб, их трупы уже покрытые зеленым мохом, являются для нас непоправимым ударом.

«Фридрих Осипович! – с отчаянием обратилась я к бегемоту. – Вы это только говорите, что будет хорошо! Где это хорошо? Это ужасно!» Соукун неопределенно молчал и не давал объяснения такой неудачи. Богумил стоически перенес это несчастие и объяснил его стихийным бедствием; необычные снега и морозы в марте погубили лучшие рыбные хозяйства и в Европе! «У князя Шварценберга тоже много погибло рыбы», – поддерживал Соукун. Но Аверко утверждал, что морозы тут не при чем. Еще в то время, когда устраивали эти сажалки, он с Антосей говорили, что рыбу надо пустить в прудок в саду, где проточная речка, чистая и быстрая, а в сажалках с болотной водой рыбе несдобровать. Тогда свысока отнеслись к советам темной и глупой деревни!

А между тем эти темные люди были правы: карпы вовсе не замерзли, а задохлись в стоячей воде сажалок. Соукун, хотя в душе, вероятно, был огорчен не менее меня, уверял, что Богумил немедленно поедет в Фрауенберг и привезет еще тридцать Ледер-карпов! «Каждое дело требует терпения. Даже гвоздь нельзя сразу забить в стену! А неудача в начале – это всегда прекрасное предзнаменование, первое условие успеха!» – утешал он меня, уверял, что Богумил не только ихтиолог, но и ботаник! Он привез из Праги семена, стоившие сотни марок, невиданного еще в Европе сорта картофеля. Один фунт такого картофеля будет цениться на вес золота. Кроме того, он уже привез с собой первых ласточек будущей чешской колонии, двух чехов: ученого гусевода и практика-скотовода. Им необходимо сейчас же отвести домик и огород, ибо каждое зернышко невиданного картофеля требует самого внимательного ухода и даст баснословный доход. И тогда все будет хорошо!

Увы! Все мое доверие к чехам Соукуна, все мои надежды на их культурное влияние было в корне убито гибелью карпов. Весь престиж их был потерян в глазах того народа, которому они должны были стать примером. Теперь Аверко и К° в свою очередь говорили свысока о чешских предприятиях. Антося же прямо превращалась в фурию, как только упоминалось о чешском хозяйстве. Тут была досада и на девиц Фучиковских за молоко, и на мадам Соукун, вздумавшую тоже разводить птицу, точно ей в пику: при Янихен, небось, птицу не разводила! А тут на беду, беда всегда беду нагоняет, произошел большой скандал. В день моего приезда в усадьбу ввалилась куча местчковых евреев. Они требовали меня, не слушая Соукуна, который энергично отгонял их от дома. Мне пришлось выйти к ним на балкон и узнать, в чем дело.

Оказалось, что Соукун сдал пастбища, обычно занимаемые в экономии всем обществом, двум акулам, которые назначали вместо обычных четырех рублей в лето по девять рублей за корову. Соукун уже заключил с акулами контракт, поселок гудел, как растревоженный улей. Я рассердилась на Соукуна и потребовала нарушения контракта. Соукун упирался и упрямо к чему-то повторял: «Я не хочу им мироволить, им покоряться! Я не стану лазать по жидовским хатам! Здесь русская территория!» Но я разорвала контракт и заявила ему, что впредь ни один контракт не может быть им написан без нашего ведома.

Не помню уже как, но все уладилось, и местечко успокоилось. Но этот ложный шаг Соукуна более, чем гибель карпов, погубил его в моих глазах, тем более что за две недели нашего отсутствия он резко изменился. В самый разгар весенних работ он точно выпустил из рук вожжи, и, казалось, хозяйство его не касалось. Он был рассеян, где-то пропадал по целым дням, а вечером, возвращаясь с вокзала, еле ворочал языком, в тяжелых винных парах. Выяснить причину такой перемены было нетрудно. Оказалось, что, хотя Янихен лечится на Ривьере, но состоит в деятельной переписке с Соукуном; сама генеральша третью неделю проживает в поселке, а Соукун ежедневно ездит к ней с «братцем».

Этот братец был странный тип: адвокат без дела, поселившийся у них в качестве брата Адели, жены Соукуна, на правах третьего члена семьи. Генеральша дала ему доверенность продать Радиж, урочище вблизи Сарн, исключенное Дерюжинским из нашей купчей. Соукун и братец ежедневно гоняли наших лошадей в поселок к генеральше и в Радиж, совсем забывая, что у нас-то пора сева и горячих работ в хмельнике и на огородах.

Более того, когда я в шарабане выехала в дальнее поле, я узнала, что две лошади, несмотря на сев, выпряжены без церемонии из борон, и братец на весь день укатил на них по делам генеральши! Далее Коля и пастух Франц заявили мне, что генеральша требует, чтобы они бросили службу у нас и ехали с ней в могилевское имение, что вовсе им нежелательно, хотя жалованье им сулится значительно большее. Затем Аверко и Павел заявили мне, что спрос на землю был большой, но Соукун отводит покупателей, и их немедленно увозят в Радиж, что Соукун не ездил в Киев насчет закладной, которую предлагали нам комиссионеры, а поехал в Киев братец, потому что у Соукуна зубы болели, а братец же очень ловко все расстроил, потому что генеральша поручила ему от имени Янихен наградить нас ее стотысячной закладной! Я выпрямилась от досады: справились с такой задачей, как покупка Сарн и дадим себя скушать братцу с мадам Адель! Все зло было главным образом в этой паре, а старика они усердно спаивали и отвлекали пивом, болтовней на вокзале и химерой чешских предприятий.

«Генеральша приказала Соукуну вербовать чехов в свое могилевское имение! Генеральша хочет послать Соукуна осмотреть для нее имение в Смоленской губернии!» – долетали до меня слухи. В пивных парах Соукуну казалось, что он по-прежнему верный слуга Дерюжинских, что Николай Федорович всемогущий человек в столице, а мы не сегодня-завтра вылетим в трубу. Энергичная генеральша так сумела в этом убедить старика, что и сама поддалась своему гипнозу. Соукуна нисколько не удивило, когда она потребовала задержать какую-то небольшую нашу аренду в поселке, по старой памяти, и только отец Петр вступился, разъясняя, что эту аренду уже не подлежит ей получать. Это не помешало ей с той же бесцеремонностью выслать свое стадо пастись на наши луга, даже не думая спрашивать разрешения, по крайней мере, меня.

Я велела прогнать стадо. Соукун был удивлен не тому, что травят наши луга, а тому, по-видимому, что я смею этому сопротивляться. Он выпучил свои глаза в немом остолбенении. Тогда я совсем рассердилась и велела ему же передать генеральше, что, если она посмеет еще травить наши луга, я перестреляю ее коров. Как передал Соукун мои слова – не знаю, но генеральша на другой день уехала в Петербург, а я телеграфировала Горошко, немедленно вызывая в Сарны. Быть может, преданный, честный Горошко, казалось мне, сумеет разобраться и в застое в делах, который поразил меня по приезде из Петербурга, и поможет разорвать те путы, которые плелись вокруг нас, затягивая, как петля затягивает горло. Нет! Наше деликатничанье с этими ставленниками Дерюжинского было недопустимо, и я решила посадить на место этих забывшихся людей, которые пользовались нашей добротой. Я послала за Соукуном, как только он утром собрался ехать в поселок, и строго приступила к экзамену чисто по хозяйственным вопросам: я успела заметить много непорядков в мелочах и решила принять тон взыскательной хозяйки. Соукун, довольно сконфуженный, бормотал что-то совсем непонятное.

– К чему садовник, вырастив раннюю капусту, высадил ее уже в грунт, не справляясь с климатом? Утренники не прошли, и вот она померзла! А уже если она высажена так рано, разве вы не знаете, что по зорям надо зажигать кучи навоза и стелящимся дымом спасать от морозов?

Увы! Соукун даже забыл про существование ранней капусты, парников, садовнике. Он, впрочем, забыл и про все, что еще месяц назад казалось ему столь важным, забыл даже про завод!

– Почему завод Фучиковского еще не работает? Заказы сыплются, говорили вы: один Ковель заказал вам сто сорок восемь тысяч кирпичей, а работы нет? Машины еще в пути? К чему было выписывать из Лейпцига, когда их в Киеве сколько угодно?

Соукун качал головой и тяжко вздыхал. Бедный старик! Он совершенно потерял голову с появлением своей прежней властной хозяйки, а жена с братцем спаивали его и, видимо, восстанавливали против нас, убеждая в нашей непрочности и необходимости держаться прежних хозяев. Но как нам быть? На одном строгом тоне далеко не уедешь. Если и возможно направить старика, то с той парой ничего не поделаешь: Соукун был в их руках, а Адель только и бредила с братцем совсем отставить старика от дела и стать на его место, что было вполне возможно при генеральше, уже доверившей братцу свои дела. Но от одной этой мысли у меня кровь бросалась в голову. С нетерпением ожидала я Витю, но в своем нетерпении, вызвав Горошко, еще телеграфировала и Воронину. Горошко прискакал из Щавров почти одновременно с Ворониным из Киева и Витей из Петербурга.

Витю огорчил мой гнев на Соукуна. Он заступался за него и решительно не хотел его заменить застенчивым и трусливым Горошко. Воронин? Умный, ловкий, энергичный Воронин был Кулицкий en beau[299]. Несомненно, он был нам полезен, но он прибыл к нам с таким решительным намерением приняться за нас серьезно, что со второго слова заговорил о нотариальном договоре, о квартире ему с женой и, прежде всего, о свободе действий и полной независимости. Мы хорошо знали, что означает эта свобода действий ликвидатора: не смей носа совать в свое дело и терпеливо дожидайся конца, хотя бы и ясно было, что идешь на свою гибель. Он еще не прибыл из Киева, как пришли письма, адресованные ему «ликвидатору Сарн!» Нет, попасть под его иго не сулило больше радости. И прежде чем возложить это иго на себя, следовало оговорить и обдумать условия.

Чтобы не отказывать ему без причины, после долгих переговоров мы решили ему поручить продать только Охчево, левое крыло, в котором насчитывалось до тысячи десятин. Только что утром мы проехали с Витей этой стороной и вынесли самое неважное впечатление: пески, корявая сосна, болота. Лишь положение близ поселка и станции придавало ему известную стоимость. Воронин вернулся не в духе. Он не берется продавать такое урочище. Кто же поселится на болота и пески? Таких покупателей не найти. Но мы не хотели ему отдавать правое крыло, не испытав его. Подписать нотариальный контракт нетрудно, а потом платить за это доверие! Продать дивные луга мы сами сумеем, а вот определить к чему-либо Ахчево требует умения, которого у нас нет. Но и у Воронина, по-видимому, его не было, и, поехав в Ахчево с Горошко, он навел на него такую грусть, что Горошко залился слезами, считая нас с такой землей погибшими. Воронин, очень остроумный, рассказал нам, как бедный Горшко тогда уткнулся лицом в подушку брички, в которой они остановились на какой-то полянке в лесу, и выплакавшись, наконец, спросил его:

– Нет ли такой молитвы, чтобы вымолить такого покупателя, который глядел бы и не видел?!

– Как так? – с удивлением спросил его Воронин.

– А так, – сквозь слезы пояснил Горошко, – чтобы покупатель смотрел на болото, а ему казалось, что это лес. Смотрел на корявую сосенку, а ему казалось, что это дуб!

Воронин с еще большим удивлением оглянулся на бедного Горошко, спрашивая себя, да не рехнулся ли он?

Получив отказ продавать правое крыло, Воронин все же поехал с Горошко взглянуть на него и вернулся в восхищении. Еще бы! Но уговорить нас приступить к этой продаже ему не удалось. Он стал нас уговаривать продать оба крыла вместе, оставляя себе только центр. Этого мы не могли не желать, это же была наша цель, но соглашаясь на это, мы выговорили себе прежде всего свободу действий и полную независимость. Словом, не дали себя оседлать, и Воронин отбыл в Киев разыскивать такую «группу покупателей». Квартиру на лето ему с женой мы обещали, но затем более никаких обязательств. Воронин уехал, видимо твердо уверенный, что нам не миновать его рук, но с этой целью он не только подготовил все к переезду жены на дачу, но и принял меры к тому, чтобы облегчить себе путь к нашему доверию и закрепить свое влияние. Для этого все, окружающие нас, получили дóлжное освещение. Он согласен, что Горошко добрый и честный человек, но в слезах и с такой молитвой он, конечно, так комичен, что принимать его всерьез мы, конечно, не можем. Соукун – милейший старик! Но сам друг с своей бутылкой пива, может быть, с горя, чуя, что смешон в глазах своей Адели с братцем, всякое дело погубит, всякое начинание провалит и так глух, что все спутает!

Разобрался Воронин и в чешской колонии. Кефурт забыл и думать о рыбном хозяйстве. Он занят только отведенным ему за молочной избой огородом, работая вместе с «двумя ласточками», что ученый скотовод оказался колбасником, а ученый гусевод – музыкантом! Соукун, по-видимому, с глуха неверно их нам аттестовал? Все трое усердно и дружно работают в огороде, который засадили брюквой, картофелем и свеклой, русским, простым картофелем и поливают его, таская воду из пруда чайниками и кувшинами. Но нам-то какой толк от них?

У химика дело стоит неважно. Из Лейпцига наконец прибыла одна из машин. Прибыл и бетонный мастер из Ровно. Но мастер, оказалось, страдает запоем, как всякий талантливый человек, а от этого дело не выигрывает. О заказах в Ковеле Соукун что-то помалкивает, а химик проводит целые дни в лесу, разыскивая какую-то «глинку»! Она должна заменять дорогостоящий цемент и служить материалом для основания глиняного завода. Посуда, горшки найдут чудесный сбыт на всю Волынь, за ними будут приезжать из Киева! Это даже будет интереснее бетона.

Все эти насмешки и инсинуации не действовали на нас. Витя продолжал любить старика, а я инстинктивно опасалась нового ига. Горошко был отослан караулить Щавры, а мы решили, опять никому не веря, ни на кого не полагаясь и не надеясь, лично входить во все мелочи сложного механизма нашего дела и хозяйства, как в Щаврах. Но в Щаврах, кроме Павла, не было верных людей, а в Сарнах народ, может быть, выдрессированный Янихен, был необыкновенно симпатичен, и с ним вести хозяйство было наслаждением: ни грубого слова, вороватости! Певучий голос, красивая наружность, музыкальность, ласковость и мягкость в обхождении. Хотелось все сделать для них, чтобы им было хорошо!

Мы начали с того, что стали вставать очень рано и, обойдя все хозяйство, уезжали за реку, знакомясь с урочищами, лесом и лугами Заречья, то, что мы не хотели отдавать Воронину.

От реки к лесу шли луга, дивные заливные луга, перерезанные массой мелких, сверкающих на солнце речушек. Переезжать Случь близ усадьбы приходилось бродом, так как паромная переправа была версты за две ниже. Аверко или Павел смело пускали лошадей вброд, хотя вода заливала бричку, и вообще такой переезд не был из приятных. Мы с Витей предпочитали переправляться за экипажем в лодке. Когда же грести становилось трудно, лодка упиралась уже в песок, Витя ступал по воде в своих непромокаемых сапогах и на руках доставлял меня на берег. Сколько было простора на этих лугах! Как легко было и свободно дышать, жить и наслаждаться бытием! Мы переживали тогда минуты полного счастия, и вера поддерживала нас, вера, не допускавшая сомнения в том, что нас может ожидать что-либо худое. Вскоре семья наша увеличилась еще одним членом.

Димочка, тринадцатилетний сын Вити, учился в киевской гимназии, учился хорошо, старательно, но продолжал изводить свою мать нервными и капризными выходками. Еще в марте, незадолго до Пасхи, Алина Константиновна привезла его к нам, прося оставить его на пасхальные каникулы. Но так как сама она немедля возвращалась к себе в Киев, мальчик до того плакал, не желая с ней расставаться, что ей пришлось обратно его взять с собой. Теперь, с наступлением летних каникул, Алина вновь просила взять у нее сына, иначе она за лето, уезжая на морские купанья в Одессу, не поправится. «Говорят, Вы жалеете животных, – писала мне Алина по-французски, – неужели Вы откажетесь меня пожалеть?» Нервный, капризный и, надо сказать, ею же избалованный мальчик просто не давал ей покоя и отравлял ей жизнь. Он обожал свою мать и в то же время нещадно мучал ее. Это было что-то ненормальное. Недаром Бехтерев[300] предписывал разлучить мать с сыном, спасения его ради. Разлучить их было нелегко. Но как только мы получили отчаянную просьбу Алины, Витя немедленно съездил в Киев за Димочкой. Опускаю здесь подробности затруднений, с которыми Витя привез мальчика в Сарны, его попытки бегства в дороге и затем, переодевшись девочкой, судя по найденному моему платью в саду, из Сарн. Но в ответ на все его выходки мы противоставляли большое спокойствие. В конце концов Димочка успокоился, перестал дичиться и понемногу приручился даже к своей мачехе, роль которой сначала была довольно мудреной. Под конец мы даже стали друзьями, хотя это потребовало большой выдержки.

Но более дрессировки избалованного мальчика меня тревожили вести от своих. Ольге Владимировне становилось все хуже. Доктора определили у нее рак пищевода, и конец ее был неминуем. Для Лели с Наташей, помимо горя потерять эту прекрасную женщину, поднимался тревожный вопрос: как быть с летом? Нельзя было уехать в Губаревку, оставив ее одну в Петербурге. Софья Александровна Вальтер, младшая дочь Ольги Владимировны, предлагала ее отвезти за границу; другие родные пытались ее устроить на даче близ Петербурга. Но в санаторий в Царском Селе ее не приняли, как неизлечимую.

Тетушка волновалась и за Лелю с Наташей, и за деток, и за страдалицу. Она предложила перевезти Ольгу Владимировну в Губаревку. По этому поводу Леля писал мне еще до нашей поездки в Петербург, 29 мая: «Предложение Тети перевезти Ольгу Владимировну в Губаревку имело для нас большое значение. Нас гнела перспектива оставаться здесь и жить на даче. Шунечка прямо бы свалилась от хлопот, да и материально мы бы не выдержали. Ольга Владимировна выразила согласие, хотя родные не очень одобряют этот план, да и состояние ее здоровья, быть может, не позволит совершить такое длинное путешествие. Теперь ей лучше (в смысле общего самочувствия), но может наступить ухудшение. Вчера Шунечка была у Ольги Владимировны и вернулась с тяжелым чувством; Ольга Владимировна колеблется, не хочет быть в тягость кому-нибудь и т. д. Мы решили пока не настаивать. Шунечка будет собираться в Губаревку, а что будет через месяц – увидим. За вашими делами я очень слежу и благодарю за письма. Раз продажа Голицыну не состоялась, совершенно необходимо получить ссуду под залог, чтобы по возможности объединить на одном все обязательства; это сбережение и денежных, и нравственных средств. Меня очень порадовала перспектива получить вам сто тысяч под вторую закладную. Главное, развязаться с Филатовым и с мелкими ссудами в кредитных учреждениях. Жду тебя с удовольствием. Целую тебя и Виктора Адамовича».

Но вопрос о переезде Ольги Владимировны еще встречал много препятствий. «Леля очень грустный, – писала нам Тетушка 15 апреля, – обедал вчера у нас. Наташа волнуется и, в ожидании конца, не знает, что делать с детками».

Тетушка намеревалась тогда приехать к нам в Сарны, уже совсем собравшись к нам, предложила ехать прямо в Губаревку, захватив деток с собой: «Вот видишь, как все складывается, как Бог велит! Уезжай я для своего jouissance[301] в Сарны, ни на что бы не была пригодна!» И дорогая бабушка, всегда готовая все сделать для других, отказалась от поездки в Сарны, поездки, столь улыбавшейся ей, и собралась в Губаревку с Альмой и детьми. Об этом писал мне Леля 23 апреля:

«Прости, что так давно не писал; случай совершенно экстренный, всю неделю я готовился к диспуту (прошедшему вчера) так, как готовятся к экзамену; пришлось прочесть много книг, но кроме того, много запомнить, так как на диспуте приходится говорить наизусть, не по записке. Я даже не известил тебя о получении денег: В. А. передал мне двести…

По решительному недосугу, не успевал заявить самым решительным образом, что я не хочу получать более пяти процентов, то есть того, так или иначе мог бы выручить, держа деньги в бумагах. И так будем в этом расчете с нынешнего полугодия[302]. Может быть. мне все-таки удастся побывать у вас в мае. Дети поедут с бабушкой второго или третьего мая, а мы с Шунечкой будем ждать развязки. Пожалуйста, пиши о своих делах».

Но Леле не удалось приехать в Сарны! А как бы он был пленен красотой Сарн в эти прелестные дни начала мая, как бы он отдохнул душой тогда с нами.

Следующие его письма, хотя и кратко, рисуют его переживания в те дни тревоги: «Третьего мая, сегодня, мы провожаем Тетю и детей. Не оставляй меня теперь своими письмами, так как то, что ты пишешь Тете, до меня уже не дойдет! Седьмого мая у нас совещание славянских академий. Начался приезд делегатов, ждем также Ягича. Надеюсь, что все пройдет мирно, и Соболевский, которому я охотно предоставил главную роль, не поссорится с приезжими академиками».

«Девятого мая. Вероятно, ты не знаешь, что мы здесь последние дни переживали. Внезапно скончался Сергей Владимирович. Он ездил в деревню, в Воронежскую губернию, вернулся сюда третьего мая. В этот же день он посетил Ольгу Владимировну, а вечером, в одиннадцать часов ему стало худо. Четвертого мая, в восемь часов он уже скончался, по словам доктора, от закупорки сосудов, как следствие сильного склероза. Ольга Владимировна, узнав о смерти Сергея Владимировича, стала требовать, чтобы ее везли на Фурштадтскую. К удивлению, на это согласился старший врач общины, и ее желание пришлось исполнить. А у меня в это самое время начался съезд славянских академиков, оканчивающийся только сегодня. Приходилось принимать, отдавать визиты, заседать без конца. К тому же мы пригласили Ягича остановиться у нас. Можешь себе представить, какое тяжелое время мы переживали. Третьего дня похоронили Сергея Владимировича. Вчера у нас было нечто вроде публичного заседания. Но утром я улучил момент съездить к Граве. Получил от него векселя. Он накануне получил письмо от Виктора Адамовича. Спешу кончить. Векселя для верности посылаю вам. Целую тебя и Виктора Адамовича. Благодарю за четыреста».

Так и проходила жизнь Лели все время в хлопотах и тревогах. Позволить себе отдохнуть, уйти с головой в свой мир, научный мир, отдаться освежающим впечатлениям – все было недосуг.

В половине мая Леля с Наташей повезли Ольгу Владимировну в Саратов и оттуда на автомобиле в Губаревку. Но и в Губаревке Леля мог пробыть всего один день и, поручив земскому врачу Громову следить за лечением Ольги Владимировны и приставив к ней сестру милосердия, опять вернулся в Петербург заканчивать экзамены в университете. Двадцатое мая, день своего ангела, он провел один. «20 мая, двенадцать часов. Пишу тебе два слова. Вернулся вчера из Губаревки, куда мы отвезли Ольгу Владимировну. Мне приходится доделывать здесь свои дела. Жалею, что в мае не удастся к вам попасть. Надо спешить в Губаревку, где тревожно из-за болезни».

Приходилось с этим мириться! А как было жаль!

Несколько дней спустя он писал: «Двадцать четвертого мая, в субботу. Вижу теперь просвет в своих делах, а то думал, что не справлюсь. Из Губаревки были успокоительные известия. Налажено питание; затруднение ведь с мясным соком. Надеюсь, в Саратове согласятся на наше ходатайство, а то просто беда! Что вы придумали относительно июльского платежа Филатовым?!» Мы, конечно, еще ничего не придумали.

А в Губаревке сначала был рай земной. «Погода жаркая, аромат сирени одуряющий», – писала Тетушка и, полная обычной ей весной энергии предприимчивости, увлекалась «восстановлением хозяйства: купила прекрасную молочную корову, дававшую с новотела два ведра, рассаживала привезенный Полей из Сарн хмель, входила в рассуждения со стариком Степанычем, который привел в порядок огород и прекрасно отцветший фруктовый сад; списывалась с земством, чтобы раздобыть кавказского чинара для живой изгороди вокруг птичника и пр. Деточки, по обыкновению, радовали ее, особенно Олечка, всегда приходившая в четыре часа к ней читать до обеда французские книги. Наташа была слаба, без Лели скучала, казалась больной, имела неприятности с Альмой и своим штатом горничных, а бедная Ольга Владимировна ежедневно проводила по несколько часов, лежа в тени, в аллее. Она читала газеты, но говорила слабым голосом, и думалось окружающим, не сознает опасности своего положения, потому что мечтает в августе ехать в Петербург вместе с Олюнчиком.

Тетушка с сестрой, по обыкновению, писали мне через день, и я издали могла шаг за шагом следить за столь милой мне их жизнью в красивой раме лета в Губаревке! Но Тетушка, как всегда, писала более отвлеченно или успокоительно, а сестра горячо выражала свое неудовольствие на хозяйство, на требование петербургских горничных, на капризы Альмы. Ее сердили радужные мечтания Тетушки «восстановления хозяйства» в Губаревке, в таком убийственном климате, особенно когда жара приняла уже африканский характер, а дождей так и не выпало за весь май: вновь грозила засуха и бескормица. «У новокупленной коровы сделалась грудница, – писала Оленька, – приходится покупать молоко, сметану и варенцов не достать за золото, масло купить почти невозможно. Жара тропическая, все варит и крутит. Леля начинает понимать удовольствие обрабатывать землю в таком климате и даже жалеет Сарны: почему продавать Сарны, а не ограничиться закладной?» Но Леля предпочитал первое, о чем он мельком упоминал в конце своего письма от 30 мая по приезде в Губаревку:

«Вот мы в сборе в Губаревке. Все более или менее налажено. У Ольги Владимировны поднимались боли, но теперь они утихли. Возможно, конечно, и скорое их возобновление. В сущности, нельзя быть спокойным ни за один день. Подъезжая к Татищеву, я не был уверен в том, застану ли Ольгу Владимировну.

Здесь было бы чудесно, если бы не начавшаяся засуха. Дождя не было уже две недели, хлеб сохнет. Прекрасная весна сошла на нет. С тревогой мы вопрошаем небо, надежды на перемену погоды нет, словом, обычное для Губаревки явление.

Как сойдемся мы втроем, Тетя, Оленька и я, говорим о вас. Только здесь я узнал о том, что у вас на руках оказался Дима. Лишь бы удалось сохранить вам его до августа, когда можно будет поместить его в корпус.

Вчера уехал Илья. Этого потребовала самым решительным образом его жена». Сам же канарейка очень пришелся ко двору, дети в особенности привязались к нему, и сам он уезжал с большим сожалением. Далее Леля сообщал, что место Ильи заступил Алеша, сын Ивана Доронина, полесовщика: разговор у него дельный и вид «весьма хозяйственный». Может быть, наладится дело с ним. И жену переведет к нам во двор.

С нетерпением ждем твоих писем. Я очень бы желал той развязки, которая улыбается Виктору Адамовичу».

Глава 37. Конец мая

Увы! Эта развязка, улыбавшаяся и Леле, и Вите, был все тот же кошмар: продажа Сарн князю Голицыну. Граве писал, что тамбовское имение тоже забраковано и «думают опять о Сарнах, но Голицыны едут за границу лечиться, и осмотр отложен до осени». «Слава Богу, – крестилась я, – зато мы и закладную достанем, и создадим чешский союз, в который войдут и чехи с капиталом, как участники дела; они помогут нам выкупить Сарны от долгов, и тогда прибыль от предприятий будем делить пропорционально вложенному рублю». Правда, предприниматели, с которыми Соукун переписывался всю зиму, что-то медлили с приездом, но сразу ведь ничего не делается. Теперь очередь была за компанией скипидарно-канифольного производства. Эта компания была намерена использовать сосновые пни, которых в сарновской лесной даче было видимо-невидимо. Они сами приезжали из Москвы смотреть эти вырубленные леса и увезли с собой целый мешок стружек от сосновых пней для лабораторного исследования. Результат получился блестящий, и Витя провел не один вечер, диктуя Игнату разные сведения на пишущей машинке в ответ московским предпринимателям на их запросы об условиях эксплуатации и аренды.

Другим делом тогда, помнится, было наделение плацами в поселке железнодорожных рабочих, о чем хлопотал Стариченко, начальник депо. Отводить плацы, полоски огородов и маленькие участки предстояло и многим из поселковых жителей, лавочникам, купцам, крестьянам из соседних деревень. С этой целью был выписан землемер Абрам Померанц, который основательно поселился у нас в доме со всеми своими атрибутами. Это был седой, спокойный, разумный старичок, четырнадцать лет работавший в Сарнах у Дерюжинских. Вероятно, получая хороший заработок от нас и видя наше к нему внимание, он простил мою вспышку осенью, когда я его, посланца Янихен, высадила вместе с планами и ее поверенным. Особенно же он искупил свою вину тогда тем, что когда старушка в декабре собралась в Петербург и за границу, он упросил и настоял, чтобы она распаковала свой сундук и вернула нам планы имения, ему одному известные, которые она было заботливо уложила с собой: «авось, пригодятся еще и ей самой».

Прежде чем приступить к нарезке плацев, Померанц отвел обещанное поселку новое кладбище. Отец Петр освятил его. Витя с Димочкой присутствовали на церемонии. За этими делами мы не забывали, конечно, и хозяйства. Работа кипела и в саду и, в особенности, на громадном хмельнике. В ожидании прекрасного урожая трав мы уже выписали из Киева косилку, приценивались к жнейке и вообще так увлекались всеми этими работами и быстрым ростом всего посеянного, что забывали иногда, что главный вопрос, вопрос о закладной у нас еще не решен, что летом нас ожидают жгучие неотложные сроки. Правда, Ситкевич, поверенный Шидловского, предлагал нам в обмен за Сарны доходный дом в Киеве, на Театральной площади, и двести тысяч доплаты. Но Соукун протестовал:

– Неужели вы согласитесь продать Сарны даже за миллион?

– Достаньте нам стотысячную закладную, тогда не продадим, – возражал Витя, зная, что Соукун тормозит все наши попытки достать закладную Янихен. Но старушка зажилась на Ривьере, теперь ее ожидали не ранее половины июня, а он, чтобы дождаться ее, заговаривал нам зубы, суля закладную какого-то купца Чайкина в Киеве, и дело поэтому нисколько не двигалось, а в половине июня нас ожидало погашение векселя в три тысячи в Могилеве. Устроить это дело обещал Иван Фомич, продолжавший сильно интересоваться Сарнами, надеясь вложить в них свои деньги, так что и этот вопрос нас не очень тревожил.

Мы с головой ушли в хозяйство, когда вдруг получилось письмо Голицына, который сообщал, что поручает Лепину выехать смотреть Сарны теперь же и в самом скором времени. Я так и обомлела, а Витя так обрадовался, что сильно огорчил меня. Все обещания Ситкевича, Воронина, Соукуна потеряли для него всякое значение. Реальным, синицей в руках считал он лишь предложенье Голицына. Эта синица сразу обеспечит и успокоит всю семью. «Что такое закладная? – убеждал он меня, – новые долги и новые проценты». О том же писал и Леля: «Случайность, болезнь, война, революция – и все будет погублено». Побежденная последними аргументами, я писала Леле в ответ: «Конечно, я не имею права противиться этой продаже, потому что в Сарнах не мой личный капитал, а достояние всей нашей семьи. Но все же как мне жаль Сарны! Ничего лучшего для нас обоих я не могу себе представить, как цель и смысл жизни. К чему нам будут деньги, когда мы станем стричь купоны, а жизнь потечет “без божества, без вдохновенья». Другое имение? Но после Сарн всякое другое имение покажется скучным, а скука, ты знаешь, для меня, как для той немецкой принцессы, mieux vaut le malheur, que l’ennui[303]».

Вряд ли эти рассуждения радовали Лелю, хотя для него и наша синица казалась далеким в небе журавлем, счастьем недостижимым! Витя же начал нервничать: то ему казалось, что я настою на отказе продавать Сарны, то Соукун «испортит». Особенно стал он волноваться, когда четыре дня спустя получили телеграмму Голицына, что Лепин уже выехал в Сарны.

Как раз двадцать четвертого мая, в день его приезда, у нас было назначено совершение нескольких сделок на разные участки, причем задатки вполне покрывали бы требуемые для погашения могилевского векселя, три тысячи. Получение этой телеграммы заставило нас приостановить все сделки и отсрочить их до первого июня. Соукун был очень озадачен этим приездом из Москвы. Витя пояснил ему, что он все медлит с закладной Чайкина, поэтому Голицын присылает свою «комиссию», которая выяснит, можно ли нам дать стотысячную закладную? По правде, я и сама так думала. «Если князь не купит, – писал нам Граве, – он даст вам закладную из пяти процентов, проверив, конечно, стоимость имения». Это бы меня вполне удовлетворило.

– А если князь забракует и не даст закладной, – счел нужным Витя обезопасить себя от подвохов Соукуна, – тогда мы немедля телеграфируем Ситкевичу и продадим Сарны без дальнейших разговоров.

– О, я покажу комиссии Сарны в должном порядке, – пробормотал Соукун, моргая своими круглыми глазами и улыбаясь про себя довольно себе на уме, – но продавать Сарны нельзя даже за миллионы.

Двадцать четвертого мая с утренним поездом Лепин приехал в Сарны. В тот же день из Петербурга вернулся Воронин с самыми радостными для него новостями: и Демидов, и Охотников серьезно заинтересовались Сарнами. Демидовы на днях получат полтора миллиона от своих приисков и желают поместить свои деньги возможно скорее. Мадам Демидова настаивает на имении у самой железной дороги. Лучшего в этом отношении имения им было не достать. Вите пришлось объяснить Воронину необходимость выждать результата осмотра Лепиным, и тогда стал опасаться, что Воронин, преследуя свои цели, отговорит Голицына. Еще новый повод нервничать и волноваться! Боже! Я не стану останавливаться на моих личных переживаниях в те дни. Невеселые они были! А между тем каждая поездка Лепина за реку, обычно с Ворониным, который счел своим долгом быть его ментором, приводила их обоих в восторг. За обедом Карл Иванович говорил: «Заречные луга будут меня преследовать до самой Москвы. Имение будет куплено безусловно». Обыкновенно он уезжал за реку или в Охчеву с раннего утра и проводил в лесу целые дни, буквально изучая имение шаг за шагом.

Одно утро он провел с Ворониным и Аверко за тушением загоревшегося леса в участке, закупленном Рапопортом, и вернулся в негодовании на Соукуна, который, по словам Аверко и лесника Верцинского, совсем не бывает в лесу, даже когда одиннадцатого мая сгорело десять десятин, он не только не поехал на пожар, который тогда затушили пастухи, но и после того не ездил на пожарище и не поглядел даже, что сгорело. Вообще во время этих поездок наш бегемот, по-видимому, получил очень нелестную аттестацию от Аверки, никогда его не любившего, а после гибели рыбы в особенности. Даже симпатия к нему Вити дрогнула под напором Лепина, но окончательно погубил его бетонный завод!

В этот злосчастный день, двадцать восьмого мая, «комиссия» (Лепин, Воронин и Граве, накануне заехавший по дороге в Луцк, куда он вновь ездил из-за утверждения купчей на Рожище) отправились с Витей на бетонный завод. Работа в заводе, наконец, наладилась, и Витя, продолжавший быть в нервном и напряженном состоянии, страшно обрадовался при мысли, как будет поражена «комиссия», когда Соукун покажет им своего первенца, свое детище, бетонный завод, с которым было связано столько чаяний и надежд! Но увы! В то время, когда Витя с «комиссией» подходили к заводу, подъехала какая-то подвода, нагруженная развалившимися бетонными кирпичами. Воображаю, как забилось сердце Вити! Что же это означало? В это самое время вышел с завода Фучиковский с Соукуном. Химик громко заявил, что запродан был в поселок этот кирпич, но дорогой от тряски (без мостовой) развалился, и поэтому он именно сегодня решил закрыть завод, потому что сарновский песок никуда не годен, без гравия и вовсе не годится на бетон!

Витя прибежал ко мне на балкон бледный, дрожащий от негодования! Такой срам! Закрыть бетонный завод! И как нарочно, подъехала эта подвода, как вещественное доказательство! Негоден песок! А шесть месяцев считался годным?

Послали за Соукуном.

– Что это значит? Такой скандал? Ведь за полчаса послали вас предупредить, что «комиссия» отправляется на завод. Ведь могли бы нас предупредить, чтобы не ставить в такое глупое положение!

Соукун спокойно, только что не с улыбкой, отнесся к нашим выражениям ужаса:

– Все будет хорошо! – возразил он, как всегда.

– То есть, что хорошо? – вспыхнув, прервала я его. – Мастер ваш пьяница, а песок никуда не годен?! Ваш химик шесть месяцев его изучал! А теперь этот песок «речной» и без гравия?

Но Соукун продолжал так настаивать, что все будет хорошо, без всякого объяснения, что мы заподозрили во всей этой катастрофе комедию, чтобы отбить у «комиссии» охоту покупать имение. Как будто оно покупалось из-за бетонного завода! Потому что, если бы Фучиковский был просто фантазер, он бы не стал тратить свой капитал на выписку машин из-за границы, не стал терять времени на оборудование этого завода! Хотелось верить, что это глупая комедия, но Витя не мог успокоиться. Лепин предложил вызвать химика на объяснение. Через час вызванный Фучиковский сидел в кабинете, а Лепин в присутствии Граве и нас обоих приступил к экзамену. Очень сдержанно, миролюбиво, очень спокойно, он стал задавать Фучиковскому ряд вопросов: о цели его приезда из-за границы, о степени его образования, о прошлом его деятельности директором химического завода, а также и о том, что же он теперь предпримет, когда завод закрыт, песок негоден и производство бетона не пойдет?

– Ведь вам придется покинуть Сарны.

– О, нет! – отвечал химик уверенно и почти весело. – Я открою пивной завод! Хмель в имении прекрасный, на месте и бетонный завод станет пивным! Только машины сменим. Лепин качал головой. Витя молча кипел у окна в дальнем конце кабинета: «Комиссия» ввиду его горячности упросила его не вмешиваться в экзамен. Я сгорала от стыда у другого окна, карауля Витю, ежеминутно готового вспыхнуть, и с болью в сердце вслушивалась в ответы химика, ответы, дышавшие полной беспечностью.

Впечатление от экзамена получилось у нас совершенно различное. Мы с Витей заключили, что этот ученый-химик фантазер и дурак, вроде нашего Соукуна, а «комиссия» заподозрила в нем австрийского шпиона! В то время много говорилось о гнезде шпионов, открытого в Ольске, Волынском имении Радзивиллов. Все служившие у них кучера, лакеи, а в особенности работавшие все лето у них землемеры оказались шпионами! К таким австрийским шпионам были отнесены теперь и наши рыбак, гусевод, скотовод и даже наш бегемот! Мы этому, конечно, не поверили, но пережить этот удар было не легко! Тут уж и я сдалась. До тех пор, вопреки Вите, я все еще надеялась удержать Сарны, но после такого провала мне оставалось покориться. Витя, сперва бывший в отчаянии, вскоре успокоился, услышав дружный смех «комиссии» после экзамена.

– Да ведь это оперетка! – хохотал Граве до слез.

Ему-то хорошо было хохотать, а я кусала губы, глотала слезы стыда и досады. Соукун, по-видимому, понял, что его приятель форменно провалился на экзамене. Уже темнело, когда он просил нас вызвать в контору и, очень смущенный, дрожащим голосом заявил, что мы не должны огорчаться: обыкновенно делаешь сто ошибок, прежде чем попадешь в настоящую точку. Фучиковский не свет в окошке. Через месяц приедет из Праги специалист по торфу, человек с большими деньгами, человек знания и опыта, жених старшей дочери химика! Да и сам химик еще не теряет надежды найти в Сарнах такую глину, из которой можно будет делать посуду, и тогда он откроет еще глиняный завод. В подтверждение своих надежд Соукун торжественно протянул нам «образец» уже вылепленной из этой глины чашки! Но как только Витя взял ее за ручку, ручка отвалилась, а чашка полетела на пол. Витя с отчаянием махнул рукой и выбежал из канцелярии. О! То не была комедия с их стороны, а форменное идиотство!

Соукун, кряхтя, стал собирать осколки своей чашки. Я медлила уходить: у него на глазах блестели слезы и, вытирая их, он вынул из кармана длинное письмо на чешском языке, полученное в то утро из Лондона от своего приятеля, чеха Дубрава, будто бы секретаря Ротшильда.

– Дубрава пишет, – стал переводить выдержки из этого письма, – что Сарны такой пункт, который нельзя не использовать! Необходимо привлечь предприимчивых людей с капиталом, и он за это берется!

– Какие это шпионы!? – думала я, слушая перевод письма Дубрава. – Чехи – наши братья, а не враги! Чешские колонии на Волыни образцовые. В Ольске были шпионы австрийцы лукавые, а не чехи!

– Пишите Дубраве скорее, телеграфируйте! – просила я Соукуна. – Медлить нельзя!

И, подбодрившись, отогнав кошмар (продажу Сарн), я пошла на балкон, где слышались голоса и готовился чай. «Комиссия» при закрытых дверях заседала в кабинете. Обсуждался результат осмотра имения. Был приглашен в кабинет и Витя. Мы же с Димой оставались на балконе, а Воронин занимал нас беседой в том конце балкона, куда через открытые окна долетали голоса из кабинета.

«Унывать нельзя! И продавать Сарны нельзя! – почти громко шептала я себе. – Дубрава понимает, что из себя представляют Сарны, и с его помощью мы заключим чешский союз, мы будем работать вместе, пока эти пустыри не превратятся в дивный сад».

А вечер был такой тихий, темный, звездный: «Тиха украинская ночь!» Из цветников поднимался аромат цветов. Неужели в кабинете решается судьба Сарн?! И я не смею закричать «нет»! Нет! Мы с Сарнами не расстанемся!? Ни за что!

Когда Витя с «комиссией» пришел чай пить, Лепин заявил мне, что решено представить светлейшему князю доклад о Сарнах в самом благоприятном духе, потому что он сам после самой тщательной проверки разыскал теперь же, до хозяйственных нововведений, которые немедля начнутся тогда в Сарнах, по крайней мере тридцать тысяч чистого дохода с одних лугов. «Ох, так ли?» – вырвалось у меня в ответ. Карл Иванович принялся высчитывать количество сена на заречных лугах и с карандашом в руках доказывать путем умножения пудов сена на рубли, что одни луга должны дать сорок тысяч и пр. Конечно, пояснялось нам: только при рациональном хозяйстве, как у князя. А сколько еще даст посев, а пастбище, а лес! А поселок, а плацы! Словом, Сарны в умелых руках – это золотое дно! Хорошо знали это и мы сами. Но требовались деньги и время! И много труда!

Мы с Витей давно и очень внимательно высчитывали возможный доход имения, но не доискались такой цифры, а вряд ли могли так ошибаться! Но Витя теперь был счастлив: крах бетонного завода нисколько не отразился на оценке имения, даже на доход с него никто и не рассчитывал, а только судьба Соукуна и чехов-шпионов грозила быть печальной. Лепин говорил уже, что им предстоит всем выехать из имения, куда глаза глядят! Мы с Димочкой с грустью переглядывались: понимал ли этот мальчик драму, которую вызвала резолюция «комиссии»? Но то ведь еще не последнее слово, утешала я себя. Все зависит от самого Голицына, который хочет непременно лично видеть то, что он покупает, и по дороге за границу еще сам заедет решать этот вопрос. Письмо Дубравы было такое пленительное. Секретарь Ротшильда знает, что такое пункт, где даже розги, как говорил Кулицкий, стоят больших денег. Только надо, чтобы Соукун скорее с ним списался.

На другой день Граве продолжал свой путь в Луцк, а Карл Иванович засел писать доклад князю. Писал он его весь день и всю ночь до четырех часов утра. Вывод, к которому он приходил, начинал даже его самого смущать! Теперь, при более пристальном подсчете, доход с лугов (четыреста десятин заливных и ‹…› болотных) доходил у него до шестидесяти тысяч рублей.

Еще не зная по опыту, сколько можно поставить стогов сена с этих лугов фактически, а не теоретически, и вообще, чему равняется доход в Сарнах, мы не могли опровергать эти цифры, так как Янихен увезла с собой всю свою канцелярию, то есть приходно-расходные книги, а Соукун всегда неопределенно мычал в ответ или говорил, что одна Янихен знала про доход, потому что книги вела всегда сама. Но все же мы хорошо знали, что подобных доходов нельзя было ожидать от лугов! И мы не раз и не два высказывали Лепину сомнение в подобной расценке. Тогда Лепин упрекал нас в неумении вести хозяйство: «Оно не дает вам дохода, потому что вы его ведете примитивным способом; ваше хозяйство с Соукуном никуда не годится, ваши луга и леса травятся жидовскими коровами». И вообще Лепин постоянно ставил нам в пример образцовое хозяйство, которое он вел у князя в Вяземах и беспощадно критиковал наше хозяйство «пастушеского типа», забывая, что за одну зиму мы и не успели бы что-нибудь изменить в нем. Витю огорчала такая критика. Я же чувствовала себя, как «кот Васька, который слушает, да ест». Меня именно и пленял в Сарнах «пастушеский тип» хозяйства: эти нераспаханные пастбища и луга, по которым свободно паслись и наше, и поселковое стадо.

Правда, доход от них не умопомрачителен (шестьдесят тысяч)! Но зато какой сытый-красивый скот! Как покойно знать, что зимой он не превратится в тасканскую породу, имея сена вволю. Доход? Нужен доход на покрытие расходов и процентов, ну поэтому мы и привлекаем людей, которые сумеют его нам дать из торфа и лесных пней, устроят заводы, расширят хмельники, сады и огороды, не трогая лугов, не вводя «рациональную культуру», не взрывая плугом эти пастбища и луга! Быть может, во мне говорил атавизм, происхождение от пастушеского племени, для которого ширь степей и красота лугов дороже вспаханных полей?

Не люблю я ни сева, когда кони надрываются на тяжелой однообразной пашне; ни жнитва, когда спины жниц согнуты под палящим зноем, и тяжелые снопы складываются в пятки; ни осенью – всегда опустелых полей, кочкастых, жестких, под колючими подрезанными стеблями соломы. И все это еще в лучшем случае, а в нашем саратовском климате за все эти труды еще получаешь в награду пустые закрома! Боже мой! Раздобыли себе такое идеальное имение, и его продавать!

Глава 38. Продажа Сарн. Июнь

Второго июня Граве, с утвержденной наконец купчей на Рожище, и Лепин, с докладом о Сарнах, уже были в Вязёмах под Москвой, кажется, совершенно уверенные, что Сарны уже ими куплены. Витя был полон радужных надежд, а у меня сердце ныло и трепетало, хотя я была совершенно уверена, что продаже этой не бывать, хотя бы потому, что каждая удача (если считать это удачей?) нам давалась ценой тревог, опасений, всевозможных мучений, а теперь вдруг так легко: стотысячный заработок!? Нет, этому не бывать, и главное, не надо его, этого заработка!

Необыкновенно хорошо было тогда в Сарнах! Несмотря на жаркие дни, напоенный сладким ароматом белой акации, чистый, свежий воздух. Розовые пионы, орлики, желтый шиповник и другие растения, привезенные еще осенью Павлом из Щавров, и летники, высаженные садовником из парников, превращали цветники перед балконом, огражденные высокой оградой, в оазис сплошных цветов. И цветы обвивали и балкон, подбирались и к окнам глицинии, настурции и вьющиеся розы. Но вот поднялась буря с грозой и градом. Град стал выбивать поля, хотя градовая туча остановилась в двух верстах от Сарн, но ливнем размыло железнодорожный путь в Ковель на пятнадцать верст. Как нарочно, с пересадками и задержками переехал тогда к нам из Грубешова Митя, брат Вити со старшим сыном Жоржиком, шалуном, сверстником Димочки. Но гостили недолго, торопились к себе домой в Либаву, в отпуск.

Второго июня Лепин телеграфировал нам: «Князя не застал. Пятого вернется из Тулы. Сделал доклад княгине. Очень заинтересовалась. Изъявила желание приехать. Шестого телеграфирую».

Один Бог знает, что я пережила, какая борьба поднялась тогда в душе: а вдруг да и купят! И состояние души было тем мучительнее, что приходилось еще откладывать до шестого-седьмого-восьмого совершение этих сделок! А народ настаивал, приходили справляться, когда же вносить задатки, успеешь их растерять! Между тем Лепин взял с нас слово все приостановить до выяснения вопроса, а то все равно придется возвращать задатки в двойном размере, так как князь не захочет уменьшать площадь имения. Он был прав, но такое состояние ожидания и неизвестности было мучительно, как запрещение дышать!

В ожидании шестого мы стали вызывать Шолковского, который окончательно забыл нас, но ответ был уклончивый: «Очень занят».

Грозу двадцатого июня сменили бесконечные дожди. Жару сменяли холода. Сразу стало сыро, холодно, точно осенью. «Ну, и слава Богу, – радовалась я, – в такую погоду Сарны уж не пленят Голицыных».

Шестое прошло благополучно. Также прошло и седьмое. Телеграмм не было. Витя опять нервничал. Я торопила Соукуна: «Что же Дубрава не отвечает? Вы ему велели телеграфировать?» Соукун, по обыкновению, мычал, бормотал что-то невнятное и обещал еще раз ему написать. Мы просили его достать нам три тысячи к могилевскому сроку тринадцатого июня, ввиду приостановки запродажных. Он, конечно, ничего не достал. Напомнили Фомичу в Минск, что Рапопорт обещал нас выручить. Старик в предлинном письме отвечал, что все его попытки поймать с этой целью Рапопорта, который живет на даче, не удались, сам же он занят лечением своих зубов; доктор запрещает ему волноваться и много ходить, потому что у него почки не в порядке, ему пора ехать в Мариенбад, и только незнание немецкого языка его задерживает. Ответ старика нас очень смутил. Он, конечно, решил, что теперь, когда Щавры от нас отошли, а Сарны совсем не поддаются частичной продаже, давать нам деньги в долг рискованно.

«Как хочешь, надо самим ехать в Минск, в Могилев, не допускать же протеста!» – говорила я, волнуясь, но так как Витя не решался уехать, не выяснив причину молчания из Москвы, уже в девять часов вечера я от себя послала телеграмму с досады прямо лично Голицыну: «Прошу определенного ответа сегодня». При малейшем с их стороны замедлении мы решили ехать на другой день в Минск. Но утром нас ожидала телеграмма Голицына, посланная Вите накануне, в тот же час, в девять часов вечера: «Надеемся приехать до пятнадцатого». А затем в три часа дня получила и я ответную: «Условия подходящие, но затрудняюсь дать определенный ответ до личного свидания с вами. Думаю выехать с женой двенадцатого!»

Телеграфировал и Лепин: «Князь вернулся только ночью на седьмое, тринадцатого будем. Прошу не беспокоиться». Это все же не устраивало нас. Именно тринадцатого был срок могилевскому векселю! Но выручка у нас обычно являлась в последнюю минуту, когда вся гамма тревог и волнений уже успела вымотать все нервы. Теперь совершенно неожиданно приехал из Киева Воронин и, узнав о нашем затруднении, выразил готовность выручить нас. У него в Киеве на текущем счету лежат три тысячи, и он охотно телеграфно, немедля, переведет их в Могилев в уплату нашего срочного векселя.

С какой радостью отнеслись мы к такой неожиданной выручке! Воронин приехал выяснить окончательные условия для предстоящих переговоров с Демидовым, который шутя говорил ему в Киеве, что непременно купит Сарны, если только там сохранилась в саду горка, на которой прежде стоял старинный дом князей Чарторыйских. Такая горка стояла в саду, заросшая лесом. Конечно, Витя стал опять волноваться: Воронин отговорит князя! Воронин испортит дело с Голицыным! Я просто не знала, как его успокоить! Решила переговорить с Ворониным начистоту: «С Голицыным дело уже налажено. Если Голицын откажется, мы ни на какую другую сделку не пойдем, возьмем закладную от него же, и тогда ему, Воронину, в Сарнах ничего не заработать. Если же дело с Голицыным сойдется, мы ему гарантируем за выручку его трех тысяч еще две тысячи». Это называется на языке комиссионеров, «чтобы не портил», но в этом случае это был, скорее, порыв благодарности за выручку вовремя, когда наш приятель Фомич ссылался на свои зубы и почки.

Успокоившись насчет могилевского векселя, мы вздохнули свободнее, когда десятого, в воскресенье получили телеграмму Граве: «Понедельник князь, княгиня, камердинер, горничная, через Киев выезжают в Сарны. Приготовьтесь встречать», а Лепин телеграфировал: «Едем через Киев. Будем середу восемь утра». Ну, теперь приезд Голицына был неминуем. Сколько предстояло хлопот и трат напрасных, конечно, добавляла я, все еще цепляясь за надежду, что и в последнюю минуту все может разойтись! Нет, судьба не допустит такой жестокости, хотя против судьбы и я не пойду.

Дождь продолжал лить, как из ведра. Никаких приготовлений к приему гостей я не думала делать. Напротив, капризное чувство радовало меня: и холод, и дождь! Но разместить гостей все же нужно было. Об этом взялся позаботиться Витя, который совсем не одобрял мое неприветливое настроение, чтобы не сказать более. Радостно взволнованный, он направился к флигелю Кулицкого, с января занятому семьей Фучиковского с обязательством очистить его весной и перебраться в другое помещение, рядом, которое они себе отделывали еще с апреля. Этот ремонт длился без конца под предлогом, что нельзя достать кирпича для печки Фучиковского, по этому случаю Померанц, Горошко и Воронин располагались у нас в доме и занимали контору. Мы не раз напоминали Соукуну, что пора очистить флигель, но время шло, Фучиковские продолжали занимать весь флигель, а птица их заполоняла весь птичий двор, что приводило в негодование и Антосю, которая, как нарочно, развела и своей птицы без конца! Как-то у ее наседок не было ни болтунов, ни дохлецов, а просто каждая наседка являлась с двумя дюжинами цыплят: в птичной становилось тесно. Мы хорошо понимали, что кирпича в поселке нельзя было купить только потому, что Соукун опасался, что Горошко и Воронин, получив помещение, пустят тогда в Сарнах корни, поэтому полезнее держать их на бивуаках в конторе. Это сердило нас, но Соукун гнул свою линию. Нам даже надоело напоминать это упрямому старику.

Но теперь предстояло разместить гостей у нас в доме, предварительно выселив Воронина и Померанца во флигель. Семейство Фучиковских мирно сидело за трапезой, когда Витя, как ураган, влетел во флигель и потребовал немедленно его очистить. Поднялась воркотня, протесты: печь не готова, кирпичей не купить. Тогда Витя совсем разволновался и приказал Игнату с Колей немедленно выбросить все вещи Фучиковских из флигеля. Ужасный был горячка Витя! От слова к делу – пять минут!

Поднялась невообразимая суматоха. Дамский персонал негодовал, кричали, плакали, спешно выносили вещи. Связанные узлы грудой лежали у крыльца: не то пожар, не то погром! В полчаса флигель был очищен, а в двенадцать часов дня весь вымыт. После того мальчики перенесли в него вещи Воронина и Померанца. Затем приготовили помещение гостей в доме: Голицыным мы уступили свою спальню с ванной, кабинет отводился опять Лепину. Антося уступила свою «светлицу» прислуге. Она и так всю весну ночевала в птичной, ближе к цыплятам: там была у нее очень уютная отдельная каморка. Что касается угощенья для приема гостей, то Витя не добился у меня никаких забот! «Что сами кушаем, то и милости просим!», – ворчливо отвечала я. Уж очень нерадостно было на душе, а Витина ажитация, драма с Фучиковским просто делали меня совсем не в духе!

– Купить не купят, приедут, посмотрят и уедут, – рассуждала я, – а сколько напрасных тревог, какой затор в наших делах! Какая потеря времени! А купят? Ну, тогда еще хуже! И дернул черт Граве заехать к нам в Сочельник! Ну, да Бог милостив, пронесет эту тучу! – утешала я себя.

Настало утро рокового дня тринадцатого июня. Поезд из Киева приходил в восемь часов утра. Как нарочно, погода вдруг переменилась: стало жарко, ясно. К поезду были высланы экипажи. Витя с Соукуном выехали встречать. Я не рассчитывала быть милой хозяйкой, но Коля готовил на балконе кофе с обычными булочками, маслом, домашним сыром. Антося же затопила ванну для гостей. Голицыны рассчитывали провести всего два дня у нас и прямо ехать в Наугейм. «Только два дня терпенья, – уговаривала я себя, – потерпи! В два дня имения не купят. А тогда достанем закладную, рассчитаемся с долгами и спокойно примемся за работу, работу плодотворную, энергичную! Мы все-таки вызовем чехов и устроим в Сарнах рай земной, правда, не для одних чехов, но и для нас, грешных, русских! Сколько добра мы сможем тогда сделать! Сколько счастья мы увидим вокруг себя!»

Но время летело, и неприятные минуты первой встречи с незнакомыми приезжими настали. Как ни настраивала я себя против этих приезжих, пришлось согласиться с Витей, что они очень симпатичны.

Князь Дмитрий Борисович казался олицетворением благородства и доброты; воспитанный в Англии, очень образованный, он производил чарующее впечатление. Кто-то говорил нам еще в Петербурге, что Толстой с него списал Вронского. Княгиня Екатерина Владимировна (рожденная Мусин-Пушкина) казалась немного суровее, менее приветливой.

После кофе и обычных дорожных разговоров (Лепин был серьезен и сдержанно молчалив) гости выразили желание, не теряя времени, приступить к осмотру имения.

К крыльцу подали четыре брички в одиночку: в экипажах могли бы не проехать по всем дебрям. Поехали смотреть центр и Грушу. Я осталась дома. К завтраку вернулись, а затем княгиня просила ей показать Заречье. По ее настоянию теперь поехала и я с ними. Уж очень хорошо было в тот день после долгого ненастья. Случь мы переехали вброд. Вода, по обыкновению, заливала брички. На той стороне заречные луга развернулись дивной картиной. Трава за эти две недели непогоды поднялась, как стена, и еще не подсохшая, сверкала вся в каплях дождя. Голицыны остановились в удивлении и в полном восторге. По лугам были разбросаны раскидистые, столетние дубы; вдали, окаймляя луга, чернел бор. «Да это настоящий английский парк!» – воскликнула княгиня. Лепин торжествовал. Его надежды оправдывались.

Мы переехали вброд девять речек, которые, вытекая из бора, питая и пересекая луга, текли в Случь. Потом мы углубились в бор и ехали молодым лесом, лесной дорогой без конца. Ранние порубки, до двадцати лет, отросли хорошо и были разбиты на кварталы. Просеки были ясно прорублены, провожавший нас старший лесник Верцинский давал нужные объяснения, а князь проверял их по лесному плану, который он всю дорогу держал на коленях. «Лесу нет в Сарнах! – говорил он, – может быть, коммерческого, на продажу нет леса, согласен, но это – это лес будущего!» Именно эта лесная поросль и нравилась князю! Даже маленькие сосны двух-трех лет приводили его в восторг!

На обратном пути, уже к закату солнца, переезжая Случь, мы попали прямо в свое стадо, и княгиня, как опытная хозяйка (молочное хозяйство в Вязёмах было образцовое) сразу оценила голландские и симментальские экземпляры стада и выписных бугаев. Они все продефилировали перед ними бодрые, сытые и свежие после речной ванны.

Обедали мы в восьмом часу, потом пили чай на балконе. Княгиня случайно заговорила о графине А. А. Толстой, которую она хорошо знала, и тогда сразу стало легко: мы вспоминали родных в Петербурге, и прекратились хозяйственные экзамены. Витя же продолжал с оживлением рассказывать князю о Сарнах и уверял, что я нарочно отвлекаю внимание княгини от «дела»!

На другой день продолжался осмотр; княгиня, загорелая, бодрая, повязанная белым платочком, без перчаток, в простом ситцевом платье, становилась все приветливее и веселее. Ее очень огорчала продажа Рожищ, а по опыту она знала, как много нужды и требований явится у друзей и родных, когда узнают, что они продали Волынское имение! Поэтому возможность сохранить состояние младшему сыну, вложив его немедля в Сарны, очень радовала ее.

Теперь мы после раннего завтрака в десять часов прямо выехали за реку в лес, чтобы успеть за день его весь объехать, до самой Долгой Гряды, конечного пункта правого крыла имения[304] (Лепин хотел показать позднейшие порубки). Мы ехали опять, растянувшись длинным поездом в четырех бричках. За нами ехал князь с Лепиным, который пояснял и подчеркивал все дефекты леса, чтобы потом не услышать упреков, говорил он.

Витя ехал в третьей бричке с Граве, который подъехал в то утро из Петербурга. Воронин с Димой замыкали поезд, а Верцинский верхом не отставал от брички князя. День опять стоял жаркий. Позднейшие порубки, конечно, представляли мало радостного: годовалые сосенки терялись в густой траве, над порубками одиноко торчали семенные сосны, тонкие и бесконечно длинные. Потом пошла «настоящая дрянь», как говорил Витя Лепину, пожарища, последняя порубка Рапопорта, которая, как нарочно, тянулась исключительно вдоль дороги, на протяжении нескольких верст, до самой долгой Гряды.

Здесь начинались болота и болотные луга. Князь, взобравшись на седло Верцинского, стоя, сверху, в бинокль смотрел на эти бесконечные зеленые болота с покосами по краям. Но и они ему понравились: сенокосы болотные, но все же сенокосы! На обратном пути мы заехали на полустанок Страшево, по Киевской дороге, где Рапопорт зимой грузил лес, заехали взглянуть на наш молодняк, который с мая был отогнан на все лето и пасся свободно по определенным полянам, ночуя в загонах в урочище Медведка.

Княгиня вышла из брички и пошла смотреть молодых телок. Были между ними прелестные годовалые и двухгодовалые симменталки. Опытным глазом она сумела их оценить. Граве, который ехал с фотографическим аппаратом, так и снял ее, когда она, заложив руки за спину, одна пошла им навстречу. Снимал он и нас всех, когда, сделав привал, мы дали отдых лошадям, и сами сели отдыхать на траву.

Много «дряни» видели мы теперь в лесу, буреломник, плешины горелого леса, бесконечные порубки последних лет. Но с приближением к реке стали попадаться и еще не вырубленные «спелые» участки леса с прямой, как стрела австрийской сосной и густым, перепутанным диким хмелем чернолесьем: дубы, липы, граб, иногда дикие груши. Тогда князь останавливал кучера и кричал: «Виктор Адамович! Вы клевещете на свой лес! Да посмотрите, что за лес, строевой, мачтовые сосны!» Конечно, эти оазисы были чудесны, но то были лишь клочки! А вокруг опять песчаные пространства, еле заросшие мелкой сосной.

Дорогой мы продолжали разговоры с княгиней о Петербурге, вовсе не для того, чтобы отвлекать ее внимание от дела, а потому что, что же я могла ей говорить о лесе, его эксплуатации, росте, как говорил Лепин?

Когда мы выехали на луга к реке, нас поразило количество чаек, которые с жалобным криком неслись за нами. Княгиня вспомнила, что императрица Мария Федоровна ввела в обычай ставить мелкие, серые яички таких чаек на пасхальный стол. «Вот где бы ей было раздолье! У нее страсть к ним», – заключила она. Теперь мы переехали Случь на пароме, значительно ниже по течению, где река становилась и глубже, и шире. Вернулись мы домой опять только к семи часам обедать, довольно усталые и голодные.

– Ну, теперь, увидя всю дрянь в лесу, – шепнул мне Витя, – князь уже не решится купить! «То-то хорошо», – подумала я.

Вечером мы пили чай на балконе одни с княгиней, князь же заперся в кабинете, совещаясь с Граве и Лепиным. Уже шел десятый час, когда вызвали Витю в кабинет. У меня сердце заныло. Что за такое совещание? Княгиня, как нарочно, все улыбалась, как бы про себя. Воронин сократился во флигеле. Не чуяло мое сердце! Не чуяло оно, что князь à bout portant,[305] как говорят французы, заявил Вите, что он совсем очарован молодым подростом леса, «маленькими сосенками, которых в Сарнах миллионы».

– Это имение с громадным будущим, – говорил он, – надо только выдержать.

Но так как он покупает Сарны своему младшему сыну[306], семилетнему, то спешить нечего. Доклад Лепина о Сарнах он считает гораздо мрачнее действительности. Он во многих вопросах с ним даже не согласен, и поэтому, зрело обсудив дело, с удовольствием дает нам семьсот шестьдесят тысяч: в задаток сто восемнадцать тысяч немедля, пятьдесят тысяч в октябре, долг банка три и закладная в сто пятьдесят тысяч на год. Согласны ли мы?

Витя, живший все время в надежде на «благополучный конец», все же никак не ожидал такого быстрого оборота дела. В первую минуту он даже не знал, что ответить, и побежал разыскивать меня, по дороге бросившись на шею Померанцу. Взволнованный, радостный он подошел к балкону из цветника и вызвал меня в то время, когда князь с Граве и Лепиным прошли пить чай. Что могла я ответить Вите? Покориться неизбежному.

– Но как жаль! Если бы мы могли продержаться еще полгода, чехи выручили бы нас, – шепотом отвечала я, а слезы лились без удержу на платье.

Витя утешал меня, обещая немедленно разыскать другое имение на Волыни, еще лучше.

– Но такого никогда не будет! – возразила я сквозь слезы.

– Да я и сам не ожидал такого быстрого решения, – проговорил Витя, – надо же было погоде так измениться! Поневоле лес и луга после целой недели июньских дождей так поразили их.

И вдруг радость Вити сменилась тревогой: а вдруг князь ошибся, давая нам, не торгуясь, такую сумму, и пожалеет потом? Он такой благородный, нет, он не ошибается, наверное? Так больно было бы обмануть его благородную доверчивость!

– Но Лепин ведь не слёточек, – оправдывался Витя, – он семь дней изучал имение шаг за шагом. Ведь мы не дурили ему голову и предоставляли полную свободу смотреть, изучать и всех расспрашивать. А когда мы же сомневались в его выводах, не он ли нас упрекал пастушеским хозяйством? И князь не говорил ли нам, что мы не можем справиться с таким имением, потому что не имеем оборотного капитала? И упрекал меня: «Вы клевещете на свой лес!» Нет, моя совесть чиста, а все-таки так страшно, чтобы не подвести князя.

Но нельзя было дольше шептаться в цветнике, мы должны были вернуться на балкон и принять участие в общем разговоре.

Было решено писать купчую немедля прямо в Москве, чтобы приступить к покосу, посеву и прочим текущим делам. Но так как Голицыны на другой день уезжали в Наугейм, Лепину и Граве было поручено писать с нами купчую.

Перед отъездом, на другое утро, княгиня заявила, что хочет заглянуть и на левое крыло имения, на Охчеву. И мы опять все поехали в четырех бричках. Конечно, теперь, когда все Чернолесье было покрыто густой зеленью, и эта сторона казалась иной, чем ранней весной, когда мы смотрели ее с Витей. Даже болота теперь, как бархатом, были покрыты изумрудной зеленью, а корявый сосняк был покрыт густо поднявшейся травой и ветвями деревьев. Именно так, как молился об этом Горошко. Лепин, настаивавший на том, чтобы Голицын все видел, чтобы не услышать упреков, завез нас теперь на такие песчаные валы, o существовании которых мы и не подозревали! Он разыскал их в стороне от дороги, за прикрывавшим их лесом. Но и Охчево не смутило Голицыных: и там попадались густые перелески и сухие лужайки с прекрасным сенокосом, а смежность с поселком делало это урочище особенно ценным. Проехали и проселком, где красовались прекрасные кирпичные двухэтажные дома. Князь надеялся подвинуть дело города. Обед был опять поздний, и после него Голицыны стали спешно собираться к двенадцатичасовому вечернему поезду за границу.

Уезжая, князь передал Граве чек в сто восемнадцать тысяч, на задаток, и простился с нами самым сердечным образом. Также и княгиня. Витя продолжал тревожиться «а вдруг князь пожалеет, дал такую большую цену», и поэтому отдавал ему все движимое самым добросовестным образом, то есть всю нашу мебель, всю обстановку, не говоря о выезде, щавровских лошадях и даже отличной пишущей машине. Мы оставляли себе лишь мое губаревское дамское седло и шкафчик-горку красного дерева, привезенный из Щавров. Конечно, забирали галерею предков, книги, личные вещи, но более ничего! Мы становились опять бездомными и не знали даже, куда отправлять наши сундуки. Зато судьба Соукуна была обеспечена, что очень радовало нас. Князь перед самым отъездом лично просил Соукуна продолжать по-прежнему ведение хозяйства и просил никаких перемен не вводить. Судьба прочих чехов пока оставалась вопросом открытым. Удивительно добрый и деликатный был князь Дмитрий Борисович!

На другое утро начался общий разъезд, а, как на беду, из Москвы приехали братья Горнунги насчет скипидарного завода, заключать с нами контракт на эксплуатацию сосновых пней. Но, узнав, что Сарны проданы, выразили сожаление и задумались. Лепин выразил готовность также с ними заключить контракт, но почему-то Горнунги выразили опасение, не решились, и с курьерским поездом уехали обратно в Москву, а Воронин в Житомир. И он никак не ожидал такой быстрой развязки да, кажется, и такой цены за Сарны. Собрались в Петербург и Витя с Граве получать деньги по чеку, а затем собираться в Москву писать купчую. Не успел уехать Витя, как приехала Урванцева! Вот была поражена! В особенности жалела она, что опоздала на три дня и не попала к самой сделке. То-то бы рассказов было у Эрдели про светлейших! Еще более была поражена Янихен, тоже в этот самый день вернувшись из-за границы. Ее верные и постоянные корреспонденты сами-то еще не успели прослышать о случившемся. Поэтому новость эта, сообщенная ей на вокзале Соукуном, хватила ее, как обухом по голове. Впору было опять заболеть и уехать за границу лечиться!

Я тогда осталась с Урванцевой вдвоем. Настала неделя тишины и душевного отдыха после стольких месяцев тревоги! Но не говорю, чтобы это было радостно! Нет! Просто не верилось, что мы скоро покинем Сарны навсегда! Только сознание, что все наши обязательства будут погашены, что весь семейный капитал цел, нам вернется и что мы еще заработаем сто тысяч, заставляло меня мириться и понимать, если и не совсем разделять радость Вити. Меня же понимала одна Антося. Она с весны столько развела птицы и вырастила телят, неужто это все передавать князю и его управляющим? Она с этим не мирилась и грозила свернуть шею всему своему пернатому царству. Когда Игнат поехал провожать Витю к поезду, выехав вперед, чтобы взять билеты, она поставила ему в бричку корзину, зашитую сверху марлей. В ней была дюжина индюшат. Она строго наказала Игнату отправить эту корзину с Витей багажом в Петербург, а Вите наказала отвезти ее в Петергоф к родным для развода. Витя, конечно, был смущен, узнав о таком багаже. Но, приехав в Петербург, все же должен был его получить и отвезти в Петергоф.

На Балтийском вокзале в Петербурге кондуктор очень серьезно предупредил Витю, что брать в купе первого класса корзину с птицей запрещено. Но Витя заупрямился и приказал ее поставить в сетку своего купе. Как нарочно, в то же купе уселся некий господин, которого, видимо, заинтересовал писк над головой. Витя невозмутимо углубился в газету, в душе проклиная Антосю и ее багаж, а господин все вопросительнее поглядывал на Витю и на корзину. Витя насилу вытерпел и был готов уже выбросить корзину в окно, когда, наконец, в Петергофе носильщик вынес корзину, а кондуктор, пропустивший ее в купе, с испуганным лицом, шепотом спросил Витю: «Неужто Бог миловал? И не заметил? Это же ехал с Вами начальник дороги». Но Курзик, пегий пони, высланный папой с дачи встречать, уже стоял у подъезда, и кучер живо уставил злополучную корзину в кабриолет.

O продаже Сарн мы телеграфировали в Губаревку, как только пятнадцатого вечером Голицыны выехали в Наугейм. Но это радостное впечатление было омрачено в Губаревке тревогой за Ольгу Владимировну. Еще одиннадцатого июня с ней сделался жар; она лежала в забытьи. Леля с Наташей не отходили от нее. Доктор Громов поддерживал ее морфием. Она страдала уже без сознания и в час ночи восемнадцатого июня скончалась, не приходя в себя. Я опускаю здесь грустные подробности из письма Тети и сестры и привожу только два письма брата.

13 июня: «Последние дни мы в большой тревоге: Ольге Владимировне значительно хуже; повысилась температура, одно время до 40°, что для нее при нормальной температуре 36° очень много. И теперь она очень слаба, почти все время в забытьи. Вряд ли это состояние пройдет; должно быть, это начало конца. Чувствую, что все, одобрявшие то, что мы пригласили Ольгу Владимировну в Губаревку, осудят нас, в случае скорой ее кончины, ставя в упрек нам то, что лучше было ее не тревожить. Но в Петербурге обстоятельства сложились так, что Ольгу Владимировну поместить было некуда: община на лето закрывается, предполагавшееся помещение ее в Царском Селе в детский санаторий оказалось очень неудобным. Кроме того, нам с Шунечкой пришлось бы жить лето в Петербурге, так как Шунечка, конечно, не могла бы оставить Ольгу Владимировну.

Засуха продолжается. Убытки предвидятся страшные, в частности и нам. Хочу продать жеребчика за сто двадцать пять. Расходы идут большие. Приходится уже покупать хлеб; овса совсем не осталось; пшеницы тоже. Кругом бегают тучи, и в соседстве были дожди. Впрочем, бедствие захватит большой район. С нетерпением слежу с Тетей и Оленькой за вашими делами. Завтра к вам приедет князь Голицын. Если расчет ваш зимний верен, то уступка Голицына дает прямо-таки сказочный результат. Но уступать ниже семисот тысяч думаю, не следует. Как-то вы справитесь с Филатовским долгом?»

21 июня: «Пишу из Ряжска. Еду с телом Ольги Владимировны. Послезавтра состоится погребение. Очень больно потерять ее. Лично я чувствовал, что она искренне расположена не только ко всей нашей семье, но и, в частности, ко мне. Отношение же ее к Сашеньке обязало нас особенною благодарностью.

В Губаревке отпевание было торжественное; был устроен большой поминальный обед и для вязовских знакомых, и для губаревских крестьян. Последних было человек до двухсот. Я поспел только после обеда, был в Саратове, где хлопотал о металлическом гробе и провозе. В Саратов я поехал еще накануне. После Лопухина нас стал мочить проливной дождь; дождь прошел и в Губаревку. В Саратове на улицах реки и пруды. Обе подводы вернулись в Губаревку в ночь, опять под сильным дождем. Но яровые высохли, спасется подсолнечник, картофель. Теперь ждем вас в Губаревку. Захватите с собой Диму; он, думаю, никого не стеснит, кроме, впрочем, вас. Я страшно рад окончанию дела. Тетя тоже. Одна Оленька как будто недовольна, ждала еще большего».

Сестра, действительно, была не совсем довольна, особенно тому, что мы отдали всю нашу обстановку. Ее надежда была только на Витю: «Ты же готова все раздарить», – писала она с упреком, хотя именно Витя в порыве радости оставил князю всю нашу действительно красивую обстановку, чтобы не разорять дом. Уже по ее настоянию и гораздо позже мы просили выключить ее пианино. «И потом, – заканчивала Оленька, – ты там была такая счастливая!» Да, это слишком ясно чувствовала и я сама! «Была», а теперь кончилась наша волшебная сказка! Но, думалось невольно, если бы тогда, год тому назад, мы знали, что нас ожидает, сколько сохранилось бы душевных сил и здоровья, от скольких тревог и мучений мы были бы избавлены. Значит, надо было слепо верить сну Оленьки, что все будет хорошо? А возможно ли это? И такая слепая вера не повела ли бы нас к гибели? Нам следовало сидеть, сложа руки, и спокойно ожидать приезда Голицыных? Вместо того мы потревожили, обнадежили целый рой чехов. Мы запродали, рассудку вопреки, плацы, участки, за которые приходилось теперь возвращать двойные задатки; мы истратили сотни рублей на попытки создать в Сарнах разные отрасли дохода, но все это еще ничто в сравнении с тревогой целых полтора года, с сомнениями, колебаниями, опасениями. Но скажу я еще и теперь, когда ясно от скольких напрасных мук мы были бы избавлены, если бы слепая вера или фатализм руководил нами, все еще не побежденная, я спрашиваю себя, да была ли это судьба сильнее нас? И, хотя мы получаем полное материальное удовлетворение превыше всех ожиданий, следовало ли мне так скоро покориться и отдать Сарны? Оленька всегда говорила, что нет. И мне также это казалось.

Глава 39. Июль

В самый Иван Купала Витя вернулся из Москвы, где купчая была назначена через неделю, у нотариуса Калашникова. Теперь Витя был вполне счастлив, но нас тревожил Шолковский, которого опять нельзя было дозваться, хотя при встрече Вити с ним в Петербурге он горячо высказал свое удовольствие по случаю продажи Сарн: через полгода ему грозил полный крах и протест всех векселей, то есть гражданская смерть, говорил он. Но ехать в Москву, писать купчую он отказался, по обыкновению ссылаясь на недосуг. От переговоров с Витей о предстоящем разделе «пропорционально внесенному рублю», как подчеркивал Витя, он тоже уклонился, то есть обещал зайти к Вите и не зашел, а уехал в Бобруйск.

Кроме нас с Урванцевой, Витя тогда в Сарнах застал еще тетушку Полину Кёхли. Она было приехала без предупреждения провести у нас все лето! Перспектива для нас не из радостных, сознаюсь! При ней, конечно, была ее неизменная кроткая фрейлина Бетти и Белаццо, мохнатая японская болонка.

Уезжая в Москву, мы оставили тетушку с Урванцевой дожидаться нашего возвращения. В Москве мы остановились на Тверской в «Lux’е». Вызвали тогда и Оленьку к нам, и папу[307]. Витя просил его, получив при подписании купчей сто восемнадцать тысяч, расплатиться по всем нашим векселям и долгам в Петербурге. Все это требовало точности, аккуратности, а этого у Анатолия Андреевича было достаточно.

Витя был счастлив, что мог тогда же из ожидавшегося на его долю заработка отделить папе пять тысяч для родных.

В Петров день мы предварительно все собрались по приглашению Лепина в Вязёмах. То было чудесное имение Голицыных, древняя вотчина Годуновых, дворцовая вотчина первых царей Романовых, жалованная в конце XVII столетия князю Б. А. Голицыну, воспитателю Петра I, предку Дмитрия Борисовича. В сорока пяти верстах от Москвы, близ железнодорожной станции Голицыно, Вязёмы – последняя конная станция под Москвой по дороге из Смоленска, поэтому здесь была стоянка послов по пути в Москву[308]. Здесь в лесах охотился царь Алексей Михайлович, останавливалась Марина Мнишек, здесь был ночлег Кутузова, Наполеона и многих других. Бесконечно было жаль, что владельцы этого исторического имения были в то время далеко в Наугейме, а то бы они не так, как Лепин, показали нам свой белый дворец в стиле Людовика XVI, с громадным ценным архивом, массой портретов и воспоминаний. Что ни шаг, то русская история!

Впрочем, Лепин, хоть и бегло, провел нас по парадным комнатам, по лестнице на второй этаж, увешанной охотничьими трофеями царской охоты в Скорневицах, Спале, Беловеже, водил в церковь, сооруженную Борисом Годуновым, но все же, показав нам великолепный сад, парк «липовый», теплицы, оранжерею, цветники, он дольше всего останавливался на том «молочном хозяйстве», которым он так гордился. Крупный, пегий скот, выписной из Ольденбурга, стоял на привязи у кормушек на бетонном полу. Чистота, уход идеальные. Удои громадные, молоко сбывалось в лучшие молочные в Москве, но сознавал он сам, пока стоимость такого «рационального» ухода за скотом, стоившим огромных денег, не окупалась, и молочное хозяйство шло в убыток. Это сознание не очень-то было выгодно для его оправдания, и Верещагин был, по-видимому, прав, предостерегая от выписного избалованного скота.

После гостеприимного обеда в большой семье Лепина, он показал нам дачные участки, только что разбитые под его наблюдением вдоль реки у станции Голицыно. Граве и кузина Ольга, также приехавшие с нами к Лепину, купили себе тут же один участок, и они уже повели переговоры с архитектором, чтобы строить себе дачу. Я была счастлива, что Оленька могла с нами пробыть эти три дня в Москве и уйти, отдохнуть от губаревского хозяйства и грустных впечатлений, вызванных кончиной Ольги Владимировны.

Тридцатого июня купчая была подписана у нотариуса Калашникова.[309] После того Граве, любитель фетировать[310], распорядился устроить нам дружескую трапезу с «шампанским» в одном из ресторанов, а Голицыным была послана телеграмма о благополучном окончании дела. Но как невесело было на душе! То ведает один Бог! Через день мы проводили Оленьку в Губаревку, папу в Петербург, а сами собрались обратно в Сарны через Киев. И все так же было невесело на душе! Необъяснимая и невыразимая грусть не оставляла меня. Красота Киева, где мы пробыли весь день, только усиливала ее: мы покидали этот чудный край, не успев ни изучить, ни насладиться им.

Нам обещали подыскать имение опять в этом крае, но мы знали по опыту, как это нелегко, и других Сарн нам не нажить! Теперь мы были обеспечены, независимы и свободны, как ветер, но разве в этом счастье? И праздная, эгоистичная жизнь разве может удовлетворить душу? «Вы найдете, куда применить вашу энергию и деньги», – писали мне друзья, но по заказу это не делается, и немилому душу не отдашь!

Третьего июля мы были дома, если можно было еще называть Сарны своим домом! Мы застали тетушку Полину в большой дружбе с Урванцевой. Они варили в саду варенье, вместе пили чай на балконе и болтали без умолка. При них оставался Димочка, который все более и более приручался.

Все же за неделю, проведенную ими в одиночестве, не обошлось без инцидентов, послуживших им развлечением. Сбежала Белаццо! Пропала Белаццо вечером из высоко огороженного перед балконом сада-цветника! Дима, очень встревоженный отчаянием тетушки Полины, распорядился разослать пеших и верховых, чтобы разыскать собачонку. К счастью, уже около полуночи одному из сторожей удалось ее поймать далеко за бойней, в большой и приятной ей компании. Запыхавшуюся беглянку принесли к Полине на руках! То была большая радость, сменившая большое огорчение и тревогу во всем доме. Осталось только непонятным, как могла Белаццо, довольно неповоротливая и мохнатая штука, перелететь через такой высокий забор? Понятным это стало только много лет спустя, когда Урванцева проговорилась, что, пользуясь темнотой, схватила тогда Белаццо за шиворот и выбросила ее из цветника через забор, просто шутки ради! Ее возмущали претензии избалованной собачонки и требования для нее тетушкой Полиной внимания, сахару, утреннего кофе, крендельков и пр.

Другим тогда развлечением явился приезд Кулицкого и Воронина. Кулицкий в этот раз не справлялся более телеграфно, застанет ли он нас в Сарнах. Он, вероятно, надеялся застать нас врасплох и на радостях выпросить векселечек. Продажа Сарн его поразила. Он никак не предвидел такого оборота дела. Оставив нас тонуть одних, он иногда даже чувствовал угрызения совести «по доброте своей», пояснял он, и вдруг! Он буквально рвал на себе волосы, хватал себя за голову: он! И так прозевать, так ошибиться, так отстать от нас и остаться в стороне! Он ведь мог бы потребовать себе еще куш «за первоначальную инициативу!», но Соукун, хотя и получил уже нашу телеграмму из Киева о приезде на другой день, уверил его, что мы уехали надолго в Саратов, до самой осени. И любезно сам проводил его немедля с обратным поездом в Минск, конечно, не говоря ему ни слова о присутствии наших дам.

Зато Воронину, приехавшему раньше Кулицкого, повезло больше. Он провел весь день с незнакомыми, но любезными дамами и даже остался ночевать «у себя во флигеле». За ужином, до двух часов ночи, он забавлял и смешил дам до слез, передавая свои сарновские впечатления. Нашим дамам казалось, что они попали в веселый водевиль, или даже в кинематограф, особенно когда в фильме дефилировала чешская колония: грузный, смуглый, глухой Соукун, озабоченно встречающий все курьерские поезда, а в ожидании их сидевший на вокзале над кружкой пива в лучезарных мечтах превратить Сарны в рай земной для чехов! За ним, вдали, появлялась Адель с братцем: она бледная, с сердито сжатыми губами, он с неопределенной физиономией, но с большим портфелем, туго набитым взысканиями, квитанциями и приказами генеральши. Далее в фильме показывался тот же Соукун в лесу вместе с Фучиковским. Оба припадают к земле и, как кроты, усердно роют ее и что-то ищут. Глинку, чудодейственную глинку, которая сделает их крёзами!

Под слоем песку и торфа глинка разыскана, и тогда дома ученый химик, с жидкой рыжей бородкой, не выпуская изо рта громадной трубки, целыми часами сосредоточенно лепит из этой глинки чашки, которые тут же разваливаются и летят на пол, к досаде его двух аккуратных немочек-дочерей с короткими розовыми носами, не поспевающих за ним убирать глину и песок. А сколько образцов бетона на плите: фуй, фуй! Как сердится мамаша! Потом появляется в фильме Богумил, рыбак без рыбы, и садовник в тугих белых воротничках, оба в тирольских шляпах с зелеными перышками. О картофеле, на диво всей Европе, что-то помалкивают. Возможно, что выведенное из семян, это дитя Бразилии не выдержало холодной весны в Сарнах или, может быть, Антося сгубила: в контору не один раз являются ученый скотовод с гусеводом. С возмущением, на ломаном языке, они жалуются на «эту женщин без нога» (Антося слегка прихрамывает); она травит своими гусятами их огороды! В ответ они бьют ее гусят палками. А «женщин без нога» является с жалобой на них в контору. У нее в руках гусенок с перешибленной лапкой, он пищит, а у нее по бледному лицу текут слезы. Но горе ее сменяется негодованием, она выпрямляется, вытирает слезы и зычным негодующим голосом начинает перебирать свои обиды: теперь не одни чехи виноваты, но и Аделя, Соукуниха! Зачем она развела так много цыплят? Зачем ее петухи клюют в голову наших? Зачем ее поросята теснят и обижают наших поросят? Бледная, негодующая, с длинным лошадиным складом лица, Антося с успехом могла бы позировать перед художником Ниобеей.

Впрочем, эти жалобы на Соукуниху не мешали ей самой с еще большим успехом разводить пернатых. Она заполонила ими весь двор. Когда, выпустив их на прогулку, она бросает им пригоршнями зерно, эта белая, исключительно белая птица, как снег покрывает всю мураву двора, и сама она, стоя с неразлучной клюкой на высоком крыльце, так зорко и гордо любуется своим пернатым царством, как любой царь или полководец делает смотр своим войскам. Приезжий фотограф так и снял ее невзначай. Тогда только досталось от нее приятелю ее Игнату: он не предупредил ее, и она не успела ни косынку сменить, ни попудриться!

Воронин был остроумен, но для красного словца любил и привирать, особенно, когда хотелось прихвастнуть. Уж не говоря о том, что он всю весну спасал и выручал нас своими деньгами, но и Сарны, по его мнению, были проданы исключительно благодаря ему. Он один на своих плечах вынес все переговоры с князем и его поверенными! Он один умел улаживать их конфликты с Витей! Один умел занимать княгиню и поддерживать с ней по вечерам светские разговоры, очень подвинувшие их решение купить Сарны. Случалось не раз, уверял он, что я умоляла его:

– Петр Иосифович! Голубчик! Помогите нам занимать гостей! Вы так хорошо умеете рассказывать, княгиня только Вас и слушает!

– Ах, какой врун! – перебила я, наконец, с досадой доклад милых дам. – Вот еще что выдумал: голубчик! Назвала бы я его так!

Он не заметил даже, что именно с ним княгиня что-то вовсе и не разговаривала, а в день отъезда спросила меня: «Зачем этот господин все за нами ездит? Это ваш землемер?»

Конечно, милые дамы уверяли нас, что, слушая рассказы Воронина, вовсе не верили ему, но к счастью, этот хвастун успел уехать до нашего возвращения. Витя еще из Петербурга перевел ему пять тысяч (три тысячи долга и две тысячи за выручку). Тем были закончены наши счеты и отношения.

Грустно было приступать к укладке наших вещей. Да и оставлять всю нашу обстановку. Мы оставляли даже белье, посуду, подушки, портьеры, все-все. Вероятно, Голицыны и не требовали бы этого, но Витя был педант, он обещал оставить князю полный дом!

Подъехал в это время и Сергей Николаевич Урванцев из Минска, и мы все вместе уезжали на целые дни за реку, где шла уборка великолепного сена. Теперь Соукун в сопровождении Димочки проводил все время с косцами на лугах. О пиве на вокзале и комиссионерах было забыто. Погода стояла неизменно ясная, тихая, умеренно жаркая. Чудесные это были дни, хотя и чрезвычайно грустные. Все думалось, что сказка о Сарнах не кончена, что нам дана теперь судьбой передышка, но чехи нам помогут выкупить Сарны у князя и превратить их в богатую, цветущую колонию. Хотя все чехи, по уверению Соукуна, будто ожидавшие «пароль» от передовых ласточек, чтобы приступить к ликвидации своих дел и переезду в Сарны, приостановились ввиду продажи Сарн, но все наши надежды на зиму уже начали принимать конкретные формы. Депо из Ковеля переходит в Сарны, мастерские на сто восемьдесят локомотивов устраиваются, пятьдесят десятин отчуждения разрешены, хлопоты о гимназии подвигаются, также и о взаимном кредите, женском училище и о городе вообще.

Если бы Голицыны поселились в Сарнах, они бы еще гораздо лучше нас смогли бы двинуть эти существенные нужды населения и, каюсь, мы на это и рассчитывали. Благородные, великодушные, просвещенные, они сумели бы доставить ему и заработок, и просвещение. Но увы! Эти миражи счастья быстро сократились, когда несколько дней спустя приехал Лепин, уже не как наш гость, а мы оказались его гостями. Он неожиданно привез с собой нового управляющего Родзевича, управителя в Рожищах, оставшегося без места. И хотя князь тогда, в июне, предложил Соукуну оставаться в Сарнах, Лепин разъяснил теперь, что Соукуну было предложено заканчивать начатый посев, но не управлять имением!

Родзевич оказался человеком желчным, чахоточным, молчаливым. Урванцева, успевшая подружиться со всей чешской колонией, сообщила нам, какая паника охватила чехов при появлении этого молчаливого, мрачного поляка. Он смотрел исподлобья, никто не слышал от него прямого, открытого слова. Его вопросы были похожи на сыск, на допросы. Что-то жуткое надвигалось на Сарны, где было столько милых, хороших людей. Что ожидало их теперь? Какая будет их судьба при таком управителе? Ведь князь далеко!

Мы обращались к Лепину с просьбой не лишать места старика ключника, мы просили за энергичного, опытного хмелевода, за Павла и Аверко, за Колю (Антося, конечно, уезжала с нами), за скотников и лесников. Все они служили много лет Дерюжинским, служили и нам, хотя и недолго, но исправно, честно. Мы их хорошо узнали, мы ручались за них. Лепин, конечно, обещал, но чувствовалось, что все это лишь слова, и Родзевич покажет себя им сам. Соукуну предстояло с осени переезжать, искать другое место. Наградили мы, конечно, и его и всех наших людей, но дальнейшая их судьба очень беспокоила нас, а о чешских ласточках, Фучиковском и прочих «шпионах» мы даже боялись думать. Чувствовалось, что и наше дальнейшее присутствие в проданном имении неуместно, и в Ольгин день, сдав все имение и дом, вечером, провожаемые бывшими служащими и администрацией, мы выехали на Киев и Саратов!

Мы все-таки еще не уезжали из Сарн навсегда. Антося оставалась заканчивать уборку дома, упаковку вещей в Петербург и ликвидировать свое хозяйство, ибо отдать всех своих пернатых управляющим князя она решительно отказалась.

Приехав в Саратов к милой Елизавете Николаевне, мы тотчас же послали Егора Садовникова с двадцатью тысячами в Пензу погасить Филатовскую закладную вовремя, не опаздывая, но и не уступая принципиально ни одного дня нахалу Филатову. Вот в это время я осознавала счастье разделаться с ними! К вечеру того же дня, шестнадцатого июля, мы были в Губаревке.

Мы столько пережили за этот год, что нам казалось, будто мы уже целую вечность пробыли в отсутствии. Те же дорогие лица, незабвенное отношение. Какое счастье было успокоить их, так доверчиво давших нам возможность спастись из расставленной западни, заставляло меня перебороть свою грусть и тоску о Сарнах. Ведь мы получали обратно не только весь вложенный семейный капитал, но еще стотысячный заработок. Уже не говорю, что, купив Сарны за пятьсот пятнадцать тысяч и продав за семьсот шестьдесят тысяч, разница была в двести сорок пять тысяч, а добавив за лес шестьдесят пять тысяч от Рапопорта, то и вовсе триста десять тысяч, но и расходы наши были громадные, частью из-за переплаченных процентов на занятый капитал, которые по учету векселей доходили до десяти процентов, главное же, из-за разных обстоятельств по отношению целого сонма куртажников. Они терпеливо, подолгу и часто напрасно выжидают подобного случая «удачи», и бороться с ними представляло много трудностей. Поэтому высчитать настоящую нашу прибыль являлось еще задачей нелегкой, хотя каждая истраченная копейка была у нас записана, но приходилось раскладывать все по рубрикам и затем, уже вычтя все расходы, и разделить прибыль пропорционально вложенному рублю. Этими вычислениями мы с Витей и занялись в Губаревке и писали Шолковскому еще из Сарн, что просим его в начале августа непременно застать нас в Минске, чтобы получить от нас полный отчет и вычисление причитающейся ему суммы. Но, конечно, ответа на это не последовало.

Кроме доли Шолковского и нашей с сестрой, четвертая доля была Витина, за те награды в двадцать пять тысяч хлопот и труда, которые он нес более года, отказавшись от обеспечивающей его службы. Мы считали справедливым уделить наш заработок и Тете, и Леле, фактическим участникам, но оба стали решительно от него отказываться, вполне довольствуясь теми шестью процентами, которые мы и в самые тяжкие минуты аккуратно им выплачивали.

Мы только смогли уговорить Лелю, чтобы он не отказывался от лесного участка в Новопольском лесу, который достался мне от Тетушки. В нем после распродажи мелкими участками все же оставался лес и ценился он не менее как в десять тысяч. Выпас, топливо, покосы и посев на пяти десятинах, кроме выручаемых денег от продажи леса по саженям, всегда являлось у нас подспорьем в хозяйстве Губаревки. Леля не мог на это не согласиться. И я передала ему этот участок по запродажной, которую он всегда мог оформить. Но нам всячески хотелось еще и выразить нашу благодарность. Пока денег лишних еще и не было, до расчета с Голицыным, но нам доставил большую радость случай купить деточкам экипаж, легкую казанскую тележку для катанья.

Затем Витя занялся устройством уборных и ванн во всех трех домах. Зимой предполагалось жить вместе в Петербурге, и тогда мы будем иметь возможность окружать Тетю тем вниманием, которое она так заслужила, и хоть немного побаловать деточек и Наташу.

Зимовать в Петербурге вместе всегда был идеал Тетушки и сестры. Но Витя же не мог еще в расцвете сил и здоровья ограничиться стрижкой купонов, ему надо было служить, искать дела или, наконец, имение, чтобы в него вкладывать свой труд и энергию. Много говорилось по этому поводу по вечерам, то гуляя по большой аллее в теплые июльские вечера, то сидя за вечерним чаем в «том доме», мы все возвращались к этому вопросу. О! Не будь этого проклятого саратовского климата, с какой радостью мы бы остановились на хозяйстве если не в Губаревке, то поблизости ее, наконец, в той же губернии! Но, как нарочно, жары в конце июля окончательно погубили остатки урожая, сожженного еще в мае. Леля был в отчаянии. Его маленькое хозяйство сулило ему опять убытки. Управа вновь составляла списки пострадавших от неурожая. Даже Леля не решился теперь нам предлагать вложить деньги в хозяйство! Впрочем, деньги по закладной Фон Мекк могли быть получены не раньше как через полтора года, а пока счастливые, как рыба, выброшенная на песчаный берег, мы должны были искать пути к возвращению в речку.

Сорнев и Урванцев звали усиленно в Минск. Открывалась вакансия предводителя в Пинске, тянуло на запад. Но мы решили прежде всего, исполнить наш обет и съездить в Бари. К тому же Витя, обожавший заграничные поездки, выговорил себе «в награду» из Бари съездить хоть на недельку со мной в Париж и в Лондон, а так как в Лондоне обретался знаменитый друг Соукуна Дубрава, секретарь Ротшильда, я согласилась ехать с Витей в Лондон, хотя терпеть не могла морских путешествий.

Первого августа, простившись с Губаревкой и с дорогими, милыми моему сердцу родными, мы с Витей выхлопотали себе заграничный паспорт и уже были на вокзале, намереваясь выехать в Минск для принудительного свидания с Шолковским, когда нам подали телефонограммы из Вязовки: Леля получил телеграмму от Шолковского, просит не брать билетов и ожидать его на вокзале. И за полчаса до отхода поезда, под проливным дождем, насквозь промокший Леля подъехал к вокзалу прямо из Губаревки лошадьми с телеграммой от Шолковского! Шолковский сообщал, что ему желательно произвести расчет при Леле и едет к нам в Губаревку! Боже! Что за несносный господин! Молчал без конца, и вот теперь он надумал приехать в Губаревку! Боится Вити. И чего доброго, задержав нас, забудет и вовсе не приедет. Мы ответили ему, что будем ожидать его только до пятого августа, и совершенно неожиданно, вместе с Лелей, с первым дачным поездом вернулись в Губаревку, что, в сущности, было нам гораздо приятнее, чем сидеть в «Гарни» в ожидании этого господина! Еще провели мы несколько приятных дней со своими в Губаревке, еще проверили мы все счета наши, итоги и выводы для расчетов с Шолковским.

Пятого августа, в одиннадцать часов утра, приехал Шолковский. После завтрака он заговорил о деле, и так как чистая прибыль была нами высчитана в сто тысяч, он выразил желание получить пятьдесят тысяч, то есть половину ее, плюс, конечно, капитал и проценты на него, всего сто двенадцать тысяч. О прибыли пропорционально внесенному рублю он и слышать не хотел. Витя, с утра бывший на точке кипения, тотчас же разгорячился до того, что мы с Лелей буквально увели его, чтобы не повторилась прошлогодняя драма. С ним сделался нервный припадок. Тетя, Оленька и Лидерт, гостившая по обыкновению в то лето, успокаивали его. Деточки с удивлением не могли понять, почему так волнуется дядя Витя. Мы же с Лелей опять, как и тогда в Петербурге, старались объяснить Шолковскому всю несправедливость его требования. Вложив в дело одну четверть вместо половины, как требовалось по договору, он снял с себя всякую заботу и ответственность, продолжал свои дела в то время, когда Витя в сорок лет был вынужден из-за его безделья отказаться от службы. Никакой суд, ни третейский, ни коронный, не оправдает такое отношение к делу, тем более что помимо моральной стороны он нарушил первый пункт нашего январского договора о равной доле вкладываемого капитала. Короче говоря, повторялась вся прошлогодняя история.

Леля с удивительным терпением возражал ему, но Шолковский не сдавался: ему нужно было получить с нас сто двенадцать тысяч. И, наконец, он не понимал, как мы выводим эту цифру, которую мы считаем справедливым ему передать восемьдесят семь тысяч. На это я представила ему уже составленный, к счастью, нами полный отчет со всеми оправдательными документами. Он был очень сконфужен вспышкой Вити, который еще в окно бросил ему несколько упреков и не хотел его больше видеть. Поэтому он предпочел не выходить к нам обедать: обедал один у себя и засел на весь вечер изучать наши отчеты.

На другое утро он встретил меня все тем же: ему надо пятьдесят тысяч прибыли! Тогда я сдержанно, спокойно, но твердо, обдумав заранее каждое слово, но все-таки горячо, представила ему всю картину происшедшего. Как назвать то, что он с Кулицким предложил нам дело, уверив, что у него готовы все деньги для купчей Дерюжинского? «Ведь мы предупреждали вас, что у нас таких денег нет. Вы оба с Кулицким втянули нас в дело, которое грозило нам потерей всего состояния, если бы мы не сумели достать сто тысяч! Бог вам судья! Но вряд ли кто поверит, что такую задачу легко выполнить. Вот вам результат: нервное расстройство Виктора Адамовича. Это же называется обманом, шантажом! Вы сами были в затруднительном положении, говорите Вы, так станьте перед нами на колени и благодарите за то, что мы для вас сделали, рискуя всем состоянием!» Вряд ли Шолковский думал, что от него требуется стать на колени, как провинившийся мальчик, но он сдался и принципиально согласился, что нарушил сам первый пункт договора первого января.

Но тогда, разбирая счета на произведенные, правда, громадные расходы, он стал придираться: зачем поторопились гасить закладную Дерюжинского? Зачем по векселям Федора Соукуна поторопились выплатить куртаж (он из Петербурга нарочно приехал за этими шестнадцатью тысячами, упомянутыми в договоре Шолковского). Лес продешевили. Зачем Вите было получать двести рублей в месяц, жалование Кулицкого? Ряд придирок, которые я немедля разбивала. У меня-то не было сотенных расходов на «непредвиденные обстоятельства» или [?] каких в его счетах насчитывалось до четырех тысяч с натяжкой, приписанные нам Кулицким в прошлом ноябре и поднявшие цифру им вложенных денег до пятидесяти четырех тысяч.

Только к вечеру второго дня это щекотливое дело, наконец, было окончательно ликвидировано, конечно, благодаря постоянному вмешательству миротворца Лели, которому опять пришлось писать целые фолианты объяснения раздела (сохранились).

К вечеру Шолковский, получив от нас обязательство на восемьдесят семь тысяч, собрался к московскому поезду, так и не повидав Вити, которого продолжала держать у себя Тетушка. Но уезжая, он задумчиво произнес: «Ну, если бы я знал, что каждый вложенный рубль даст прибыль в пятьдесят копеек, я бы вел другую политику и старался бы увеличить свой вклад!» Тут уж я взглянула на него с насмешкой: тогда только он сделал бы то, что обязан делать! Он резал нас, лишил покоя, втиснул в сто тысяч долга, потому что никак не ожидал, что мы сумеем геройски выскочить из западни, да еще ему же преподнести двадцать пять тысяч прибыли, и только теперь жалел, что не дал себе труда хотя бы добыть закладную, которая по уговору сравняла бы его платежи с нашими. Тогда бы, даже если бы закладная была нами добыта, он мог бы претендовать на прибыль в пятьдесят тысяч, потому что он бы тогда снял с нас часть долга, погасив векселя, из-за которых мы не спали по ночам до самого последнего момента. Но пальцем не пошевелив, чтобы облегчить нас, даже после всех осенних наставлений Лели, он претендовал теперь получить половину этой прибыли!

Проводив милого гостя, мы с Лелей успокоили Витю, сидевшего второй день в засаде, как тогда в Щаврах с Берновичем, и провели в Губаревке еще два дня теперь полного морального отдыха. Конечно, мне было очень досадно, что Витя так сплоховал! Но семья наша такая дружная, его так любили все, кончая деточками, думавшими, что он заболел, ничего не хочет есть. Их внимание к нему было такое трогательное, что и туча ушла, а Леля не преминул в письме от 13 августа успокоить нас на этот счет: «Сегодня получил первые твои письма из Москвы и Смоленска. У нас все дурные впечатления изгладились, и осталось лишь самое лучшее. Главное – внимание Вити и твое ко всем нам; за него благодарю. Неприятные известия из Петербурга, где Кассо начал переводить профессоров[311]. Вообще тяжело думать об отъезде».

Восьмого августа мы выехали в Москву, где покончили дело с переводом тридцати тысяч московского Земельного банка на щавровский центр (купчую с Кулицким предстояло писать в октябре). Затем я повернула в Сарны, а Витя поехал в Петербург помещать Димочку в корпус.

За три месяца, проведенных Димой тогда у нас, после того, что он приручился, этот избалованный, капризный мальчик оказался очень милым и умным. Но до поступления в корпус Витя отправил его к матери в Петергоф, и Димочка повторил то же, что и в Сарнах, т. е. пустился в бегство. Очень скрытный, он отвел всем глаза и очутился в Петербурге у Oncle Georges, его дяди. Конечно, бабушка была возмущена (гораздо более меня) и написала жалобу отцу, вызывая его, чтобы он сам водворял его в корпус, причем Димочка был характеризован ею как ненормальный мальчик. В ответ на это сохранилось письмо Вити к матери, из которого я привожу несколько выдержек, которые следовало бы нам вспомнить четырнадцать лет спустя: «Не называйте его больным и ненормальным. Не давайте ему эту кличку. Напротив, он совершенно здоров и физически, и умственно. В этом мы вполне убедились в Сарнах. Надо только поменьше думать о его лечении, а отдать под дисциплину. Вы правы, что только дисциплина и нужда помогут ему стать на “должную высоту”! Смотрите на моего Диму с точки зрения жизни, а не психиатрии. В противовес его недостаткам поставим рамы и дисциплину, а не лечение».

Глава 40. Переезд в Петербург

Проездом из Москвы в Сарны я провела в Минске два дня. По старой памяти все тянуло еще в Минск, где в последний год произошло немало перемен. Вице-губернатор Межаков внезапно скончался от удара. Кое-кто совсем покинул Минск. Щепотьев, Сорнев, Урванцев особенно уговаривали Витю идти в Пинск, где вскоре ожидалась вакансия предводителя. Меня, конечно, это соблазняло, потому что, хотя до сих пор Витя все еще был всецело занят нашими делами, но оставаться без дела, когда все это кончится, не годилось. Я, конечно, писала об этом и Леле, который в письме от 17 августа отвечал мне: «Мне очень улыбнулась мысль о возможности для Виктора Адамовича устроиться в Пинске. Но, конечно, все это писано на воде и едва ли так легко может осуществиться». В том же письме Леля сообщал, что ему предстоит ехать в Саратов «частью по вопросу об архивной комиссии, частью по очень неприятному делу корсоковских крестьян, у которых город отсудил спорный отрезок и теперь будет искать убытки. Надо ходатайствовать о том, чтобы город не взыскивал убытков. Это тот отрезок, о котором хлопотал матрос». Конец августа в том году являлся концом каникул брата, потому что он писал нам тогда, что едет «раньше, чем думал, вследствие полученной телеграммы, сообщившей о том, что первого сентября важное заседание. Здесь все хорошо. Вероятно, Тетя писала тебе о пожаре в Новополье; погорельцам отведут из новопольского леса десять сажен, из губаревского тоже десять сажен. Что-то ждет меня в Петербурге? Получил письмо от декана, решительно возражавшего против отставки».

Мне хотелось так или иначе скорее устроиться, пристать к берегу, бросить якорь, чтобы не болтаться в воздухе. Поэтому я даже поехала смотреть одно имение. Но оно бы нам не подошло, так же, как и другое, Черниговской губернии, имение, которому мы с Витей посвятили целый день, когда по дороге из Киева в Москву мы заехали в Ромны навестить семью Кандыбы.

В Сарнах Антося заканчивала свои дела и укладку оставшихся вещей. В ожидании Вити из Петербурга мне пришлось провести несколько дней в Сарнах. Было невесело. Дом наш, в котором еще столько стояло, как при нас, был весь занят большим семейством Родзевича. Мы отдали Голицыным всю свою мебель, все вещи, посуду и пр. Нам хотелось, чтобы они могли приезжать в Сарны, в «полный дом». На деле же оказалось, что этот «полный дом» был весь отдан в распоряжение семейства Родзевича! Когда я просила приготовить мне бывшую нашу спальню, из нее выбрался какой-то приезжий студент, гость Родзевичей, с пренедовольной физией. Даже все попадавшиеся мне лица этого многочисленного семейства показались мне столь неприязненно настроенными, ну просто зверскими, что я насилу дождалась Вити, и мы решили ускорить наш отъезд за границу, чувствуя слишком ясно, что наше присутствие в чужом имении уже неуместно.

Двинулись наши ящики и сундуки в Петербург к Тете на Церковную улицу, двинулась Антося на отдых в Щавры, и девятнадцатого августа, к вечеру, мы сами выехали в Киев. Дольше мы были не в силах оставаться!

Мрачный, молчаливый хозяин теперь в Сарнах уже приступил к ломке старого режима. Он ни с кем не разговаривал и только сносился циркулярами со своими подданными. Никто не знал, что будет на другое утро. Так, выписанный нами из Богемии садовник был изгнан совершенно неожиданно, без всяких объяснений, одним росчерком пера такого циркуляра. Фучиковский уже переехал в поселок, остальные чехи убирали свой огород и тоже куда-то скрывались. Бледная, трепещущая Аделя искала поддержки и защиты у негодующей Ниобеи: она давно продала всю свою птицу! Теперь Антося, Соукуны, чехи и вся дворня составляли одно целое. Общее несчастье сплотило их против общего врага, этого беспощадного иезуита! Один Соукун, хотя Родзевич допекал его своими придирками, не унывал: получил блестящее предложение от генерала Манжелея заняться его имением в Лифляндии. Но особенно было жаль старых слуг, которые любили сарновскую экономию, как свою собственную. Мы обещали им отыскать имение в том же крае и всех перевезти к себе. С этой целью мы сперва навели справки о всех окрестных имениях, сначала близлежащих, потом и всего того края. Но подходящего ничего не попадалось.

Поманили нас Кураши, в двадцати верстах от Сарн, имение Котовского: четыре тысячи десятин продавались за четыреста тысяч. Мы поехали смотреть имение. В последний раз ехали мы тогда с Аверко в нашем красивом фаэтоне на наших щавровских вороных конях! Имение нас сперва поразило. Такого въезда, такой царской усадьбы мы и не встречали, а сад над Горынью! Но далее оказалось мертвое царство, вырубленный лес, никакого хозяйства, а двадцать верст от железной дороги очень осложняло вопрос жизни в таком разоренном, мертвом имении.

Но так как наступило уже время нам ехать за границу, ибо дольше в Сарнах проживаться совсем не годилось, мы решили съездить в Киев, чтобы определеннее переговорить с Ситкевичем, Ворониным и другими о том, что мы решительно хотим купить имение только в том же крае. Воронина не было в Киеве. Нашлись другие комиссионеры, которые немедленно принялись за дело. Но когда Ситкевич показал нам дом на Театральной площади, который он предложил нам в обмен Сарн с доплатой в двести тысяч, я горько пожалела, что мы поторопились покончить с Голицыными. Владелец этого дома был простой русский купец, не чета нашему князю, но ведь не князь теперь хозяин в Сарнах! Он живет в Наугейме, в Гатчине, в Вязёмах, а в Сарнах полновластный хозяин, распорядитель судеб всех этих безропотных, покорных и непритязательных людей Родзевич! Купец с русской душой, он не обращался бы с ними так сухо, так жестко, как Родзевич!

В тот вечер в Киеве мы долго сидели с Витей у Аскольдовой могилы. С высоты горы вид на Заднепровье был дивный. Вот этими степями Заднепровья подходили кочевники грабить и разорять мать городов русских! Хотелось отвлечься, уходя мыслями в глубь веков! Но на сердце скребло все одно: зачем мы поторопились? Зачем мы не сговорились с Демидовым или с купцом с русской душой, если надо было продать! О, если бы мы знали, что не Голицын будет в Сарнах вместо нас, а этот жуткий, страшный, молчаливый Родзевич, смотревший исподлобья, мы бы, вероятно, очень подумали тогда! Теперь же раздумывать было поздно: и мы поторопились уехать по обету в Бари. Потом в Неаполь с наездами в Помпею, особенно поразившую Витю, в Рим, потом в Швейцарию и Париж.

Париж всегда являлся для Вити предметом страстного желания. Видеть Версаль, комнаты Марии Антуанет казалось невероятным счастьем! Он так много ожидал, что в конце концов почувствовал легкое разочарование. Мы десять дней знакомились с Парижем самым тщательным образом, и вообще вся наша поездка была полна такого напряжения, что менее всего возможно было ее считать за отдых. Из друзей мы виделись только с Кропотовым и Савич.

Мы бы пробыли в Париже еще, вероятно, с неделю, но телеграмма Дубрава нас вызвала в Лондон. Это был приятель Соукуна, на которого он надеялся, как на каменную гору. Провожая нас в Сарнах, Соукун уверял нас, что Дубрава даже сможет вырвать Сарны из когтей Родзевича. Поэтому, каюсь, более Тауэра или Хайд-парка я ждала этого свидания с ним в чудном отеле «Cherring Cross», где мы остановились. Здесь могла решиться судьба Сарн: мы с Соукуном все еще не мирились с этой продажей.

Но увы! Дубрава прежде всего оказался не секретарем Ротшильда, а голодным комиссионером, искавшим дела. О возврате Сарн нечего было и думать!

В невероятную бурю и качку мы переехали обратно Ламанш и вернулись на сушу. В Берлине получили ряд телеграмм, зовущих нас скорее в Петербург, где нас ожидала уже Тетя с Оленькой. В Петербурге мы решили подыскать себе общую с ними квартиру. Таковая нашлась на Васильевском острове, на Первой линии, дом 6. И квартира хорошая, бывшая Костомарова, и от Академии недалеко!

Так как мы оставили Голицыным всю нашу обстановку, что по словам Граве будто сыграло роль в их решении купить Сарны, мы сочли справедливым определить себе три тысячи из общей покупной суммы на ее возмещение. Витя с увлечением принялся вновь лепить со мной наше гнездышко, уже пятое за два года! Вновь был куплен кожаный кабинет, красивая столовая, сервизы, столовое белье. Особенно с любовью устроили мы «персидскую» комнату, так как персидские ковры и восточные шали Вячеслава остались у нас.

Тетя с Оленькой перевезли и свою обстановку с Церковной улицы, подъехали наши вещи из Сарн, а также Антося. Конечно, пришлось устроить заново ванную, провести электричество, телефон; и квартира наша оказалась прелестной во всех отношениях! Вблизи, на углу Большого, был пансион Валдшмит, где учились дети. Легко себе представить, какой радостью являлась Тете возможность постоянно заполучать своих «душечек» и возможно чаще зазывать академию обедать. Теперь Леля был за нас спокоен и счастлив, но все же обычная его мнительность заставляла тревожиться за фон Мекковскую закладную. Как всегда, нашлось много друзей, которые не переставая ныли, что с фон Мекковской закладной мы непременно сядем. Приводилось к этому много доказательств. Все это оказалось пустыми опасеньями. Сколько напрасных тревог и мучений причиняются вообще ими, и поэтому как мало пользуется человек своим настоящим, постоянно в опасеньях за будущее!

Та тоска, которая забралась в меня, как только мы продали Сарны, все еще не оставляла меня, хотя я и подавляла, и скрывала ее. Но ни общественные удовольствия, ни внешние отношения с родными и друзьями не удовлетворяли меня. Ведь мы были теперь так спокойны, так обеспечены! А между тем меня беспрерывно томило глухое, но постоянное «зачем мы продали Сарны? Мы бы вывернулись, мы бы вытерпели!» Мне вспоминались слова Толстого, когда он сравнивает человека с лошадью, которая идет на вожжах, не знает, куда идет и зачем идет, но знает по боли, когда идет не туда, куда надобно; и по свободе, отсутствию стеснения, что идет, куда надо. «Легко, не больно, даже радостно», – поясняет Толстой это состояние души и отсутствие ощущения духовного страдания!

Вот именно! Вот этого состояния души и не было у меня теперь, когда мы продали Сарны! А невыразимое, ничем не объяснимое томление сковывало душу, вопреки наставшему материальному благополучию.

Глава 41

Я не веду семейной хроники в этом очерке, посвященном только Сарнам, поэтому я упомяну здесь только о том, что еще было связано с Сарнами. Оторваться от них даже мысленно мы еще долго не могли. Малейшая нам весточка из Сарн казалась интереснее всего на свете, хотя были они и не особенно радостны. Приехал из Сарн и обратно Соукун. Его место в Лифляндии оказалось пуфом. Он уже собирался переезжать к генералу Манжелею со всей семьей и имуществом, как вдруг генерал взял да высадил его. Он прослышал, что Федор Соукун обманул графа Канкрина. Спутав куртажника с нашим бегемотом, он резко отказал ему и велел убираться восвояси. Соукун заехал к нам занять десять рублей на обратную дорогу в Сарны, где и схоронился в поселке под крылышком Янихен. Конечно, он просил у нас на выручку тысчонку, но так как уезжая мы уже дали ему тысячу рублей, то теперь выдержали и дали ему всго девятнадцать рублей на дорогу.

Далее явился Кулицкий с письмом от брата, помощника нотариуса, в котором тот писал, что мы два года тому назад обещали ему тысячу рублей за то, что он указал нам на Сарны, в вагоне, когда писались щавровские купчия. Так как он двести рублей уже получил при запродажной Сарн в январе 1912 года, то он просил остальные восемьсот рублей передать брату Антону, который уже заплатил за нас, зная, что мы никогда не откажемся возместить их ему. Вымогательство было слишком наглое. Витя не стерпел и приказал швейцару подать Кулицкому шубу.

На другое утро посыльный принес письмо от Кулицкого на мое имя, в котором напоминал мне, что я обещала ему, якобы, двести рублей за волов. Конечно, это уже была большая уступка, двести рублей вместо восьмисот рублей, но я решительно не могла даже понять, какие двести рублей за волов я ему обещала? Наконец, я вспомнила тот Екатеринин день прошлого года в Сарнах, когда мы решили ему отдать Щавры за двадцать тысяч рублей, он так красноречиво говорил мне, как он с семьей будет работать, как он плугом вспашет всю пусто лежащую целину и разведет на ней сады.

– Только не лошадьми! – перебила я его тогда, – весной две крестьянские лошади были испорчены такой работой.

– Конечно! – возразил он тогда. – Я куплю волов.

– Ах, я дам вам тогда пару волов из здешних, сарновских.

Так вот этих волов взыскивал он теперь с меня, он, сам продавший Щавры со всеми мечтами о разведении садов! Оценил он этих волов, по-видимому, в двести рублей, которые ему нужны, потому что ему не с чем выехать из Петербурга! «А что же касается кровной обиды, нанесенной мне Виктором Адамовичем, то расправа за нее еще впереди!» – заканчивал он письмо. Что было отвечать такому наглецу? Письмо было брошено в огонь.

Купчая на Щавры была совершена еще как только мы вернулись из-за границы. Витя съездил с Кулицким в Могилев, и купчая была совершена. Тридцать тысяч переводились на центр Московским банком, таким образом окончательно с нами рассчитавшимся. А двадцать тысяч зачтено в счет его «прав» по договору на Сарны.

В начале декабря, когда было назначено утверждение купчей, князь Голицын заехал к нам, прося ее отложить до января, но так как при купчей нам предстояло еще получить сто тысяч, он просил Витю заехать к нему в дом графа Шереметева (старшая дочь князя Екатерина Димитриевна была замужем за графом Шереметевым). Там был написан соответствующий документ соглашения по поводу этой отсрочки, хотя князь все-таки вручил Вите эти сто тысяч за удержанием двадцати тысяч на пошлину. Князь был весел и доволен, он только что получил шестого егермейстера и полного генерала от кавалерии. Его радовали и Сарны. Смирнов обещал, что Сарны на первой очереди стать городом.

Утверждение купчей было в Луцке двадцать девятого января 1913 года, и тогда нам была выдана годовая закладная Фон Мекк на оставшиеся сто пятьдесят тысяч.

После того прошел почти год. Мы, не переставая, искали другое имение, и в октябре остановились на Глубоком. Но в то время, когда Витя с неизбежным Фомичем, уже с увлечением принялся за хозяйство в Глубоком, я все также тосковала о Сарнах. «Понимаю, если бы вы продали свое родовое имение, Губаревку, а то купленное!» – возмущался Пуришкевич, когда я в ту зиму постоянно отказывалась посещать его лекции и вечера, ссылаясь на то, что мне все немило после того, что я лишилась Сарн. Наша жизнь была «красивая» в ту зиму, удовлетворявшая все стороны души и разума, а все-таки в затаенном уголке сердца продолжалось это томление, особенно, как вести из Сарн стали приходить все грустнее.

Плакал священник отец Петр Батаревич, плакали крестьяне и служащие, плакали местечковые евреи! Жалели не только нас, но и Дерюжинского. Суровая была старушка Янихен, говорили про нее, пожурит и за волосы самолично оттаскает, а генеральша, бывало, и арапником вытянет, но в них чувствовалось свое, родное! Друг друга понимали, и люди жили у них десятками лет. Уж о Николае Федоровиче говорить нечего: душа нараспашку, добряк, обожать можно было! Родзевич же очень вежлив, всем говорит «Вы», и голос возвысить – Боже упаси! Но зато и не догадаешься, что у него на уме, как уж получаешь циркуляр с полным расчетом. Даже старик Манкевич, тридцать пять лет служивший экономом, о котором мы особенно просили Лепина, получил такой циркуляр, что должен был убраться, куда глаза глядят. Боже! Какое несчастье такая продажа! Мы так хотели всем добра, и вот что получилось! Даже старика этого вон, а мы обещали просить за него князя, ибо дома и родных у него не было! Не удивительна поэтому моя грусть! Такое отношение к людям, столь безответным, невзыскательным и смиренным, не принесет счастья!

Впрочем, несчастия и неудачи уже начались: дожди залили, хлеб в поле сгнил, отава не отросла, сена не собрали и десятой доли прошлогоднего, и на зиму корма не хватало. Хмель, в прошлом году давший десять тысяч, остался на руках, потому что Дýбенскую ярмарку прозевали, и теперь более двенадцати рублей за пуд не дождаться. Зимой, переезжая в санях через Случь, Родзевич утопил наших щавровских коней! Они ушли под лед, и сам он с кучером едва спасся. Потом пал лучший выписной наш бугай. Еще с осени погибли все серны. Откуда-то набежали собаки и, перепрыгнув через высокую ограду, загрызли их. Как плакал о них Коля, так заботливо кормивший и ласкавший их!

С наступлением весны началась борьба администрации с потравами, притеснения за пастбище. Крестьянские стада более не пускали в лес. Конечно, нельзя было травить молодой лес, но на восьми тысячах десятин не могло не быть выпаса для всех, помимо подраставшего молодого леса. В ответ начались поджоги. Лес горел не плешинками, столь смущавшими нас, а целыми десятинами, кварталами. Молния ударила в конюшню, которая сгорела. Не знаю, сколько погибло лошадей, но в числе их была и заводская матка с жеребенком, присланная к нам зимовать из Саратова от Кропотовой. Наконец, среди лета разлилась Случь и смыла весь посев и накошенное в лугах сено. Выяснилось, что Случь аккуратно через год разливается вторично среди лета, когда начинается таяние снегов на Карпатах, и тогда заливается правая его сторона, как более низкая. Почему это повторяется через год, никто не знал, но только нас предостерегали не заводить посевов на том берегу реки, хотя никто не проговорился ни разу о такой особенности этой вероломной реки. Мы попали в счастливый год и, даже уезжая, не слышали об этом «секрете» Сарн, а теперь князю приходилось расплачиваться за этот секрет, потому что уже с осени была вспахана земля за рекой и, вопреки нашим советам, засеяна.

Бедный князь! Бедные Сарны! Теперь, когда Лепин приезжал с докладом к князю в Гатчину и заезжал в Петербурге к Граве, у него был сумрачный вид. Он говорил, что теперь только узнал, что средства князя вовсе не так безграничны, как он предполагал. Тогда бы он никогда ему не предложил Сарн. Но говорили же мы тогда Лепину, что только «пастушеское хозяйство» к лицу Сарнам, а вовсе не «рациональное»! С посевами и плодосменами. Для содержания же усадьбы достаточно и небольшого посева, который велся на левом, нагорном берегу реки Случь. Имение лесное, луговое, отнюдь не годное для посевов, а попытки завести рациональное хозяйство вызвало громадный расход. Янихен сумела создать чудесное стадо, скрещивая местную, выносливую породу с выписными бугаями. А так как им были предоставлены чудесные выпасы, сена вволю, свобода передвижения, не так как ольденбургскому скоту в Вязёмах, который не окупал свой уход, получался доход, если не от молока, то от продажи скота. Недаром мы с Витей хотели себе выписать шатгорнского бугая, а скотовод и колбасник притащились к нам заранее из Чехии.

О, зачем мы продали Сарны! Высмеял нас тогда Лепин, нас и нашего бегемота с чехами! А напрасно. Нас, конечно, затрудняли наши долги или, вернее, долг в двадцать тысяч Филатовой, но стоило бы напрячь усилия, чтобы получить длительную закладную, и мы могли бы «дотерпеть», ибо у нас слишком благоприятно складывались все отношения с окружающими. Мы дождались бы и города, и железнодорожного поселка, и заводов. С какой горячностью тогда из Москвы приехали Гартунги, да и многие другие, не говоря о чехах; в августе Богумил, потерявший свои деньги с выпиской карпов, не раздумывая, вторично собирался ехать к князю Шварценбергу; и он, и Фучиковский и пр. рисковали ведь только своими деньгами, и потому удвоили бы свою энергию и труд, чтобы вернуть их во что бы то ни стало. Ведь друзья их и родные уже готовили свои сбереженья, чтобы их вложить в Сарны. А мы испугались и предпочли все продать и уйти!

А теперь мы, слыша о неудачах у князя, были искренне опечалены. Точно мы его подвели! О, если бы сами Голицыны остались хозяйничать в Сарнах, не то бы было! Конечно, они бы не спасли урожая от разлива реки и дождей, но дух в Сарнах был бы иной, не сгустились бы над ними тучи отчаяния и печали, которые Родзевич создавал вокруг себя! Не впервые гноилось сено в заливных лугах, но Сарны все выносили. Ведь мы не ожидали, что князь, состоящий на бессменной службе в Гатчине, поселится в Сарнах. Конечно, нет, но он обещал оставить Соукуна. Лепин вначале мечтал сам переехать из Вязём в Сарны, все же это было бы совсем иное, а теперь сквозь призму созданных Родзевичем неудач и затруднений (общее недовольство, общее недоверие) и Лепин дрогнул! Уже в начале второй зимы, вероятно, мучаясь еще более нас за князя, которому грозило разорение, благодаря тому, что он доверился ему при осмотре Сарн, Лепин решил, что князя надо спасать. Большим другом князя был князь Кочубей, управляющий уделами.

Лепин, действительно преданный князю человек, лично горячо просил Кочубея спасти князя. Тогда уделы послали смотреть Сарны, но с большой натяжкой согласились выдать те же семьсот шестьдесят тысяч. А пошлина при покупке и продаже, расходе на хозяйство, администрацию и нововведения выхватили сверх того у Голицыных очень большую сумму.

Тогда, чтобы выручить окончательно князя, Кочубей решил доложить об этом государю. Государь очень любил умного, благородного князя Голицына. Зимой, во время празднеств по случаю трехсотлетия, Голицын был послан им в Москву, и ему было поручено передать приветствия и поздравления государя. Узнав о затруднении Голицына, государь выдал недостающую сумму из своих личных средств, но так, что Голицын, кажется, и не узнал об этом. Знал только Кочубей и Лепин, а князь думал, что уделы ему дают девятьсот тысяч за Сарны, и был очень доволен.

Мы с Витей с большой тревогой следили за ходом всех этих переговоров, о которых нам сообщал Лепин и Граве. В марте 1914 года, помнится, мы с Витей даже пошли слушать молебен в Казанском соборе перед образом Казанской Божией Матери исключительно о спасении Голицыных, так как грозившее Голицыным разорение совершенно изводило нас. «Если наша молитва за них будет услышана, – решили мы тогда, – тогда Голицыны должны будут отслужить благодарственный молебен и принести белых цветов, которых вообще было так много у этой иконы. Даем за них обет». Поэтому, когда Граве с Лепиным через две недели торжественно сообщили нам о блестящем окончании дела, мы не могли не обрадоваться искренне, узнав о спасении обманутых из-за нас людей! Я тотчас же написала княгине Екатерине Владимировне и получила ее ответ: она с князем немедля отслужила молебен в Казанском соборе и привезла к иконе Божьей Матери белых цветов.[312]

Удивительное дело, говорили совершенно озадаченные тогда комиссионеры: что за волшебство с их имением! Испокон веков Сарны на рынке стоили двадцать пять копеек! Репутация отчаянная, вырубленный лес, болота, пески. Купили Масальские, дали такую цену, которой имение никогда и не стоило. Ну! Решили все хором: пропали, погибли! Смотришь – нажили двести тысяч! Купили Голицыны. Ну, думали опять все – пропадут, погибнут! Смотришь, Сарны еще на двести тысяч дороже проданы! Купили уделы. Ну, вот, теперь уделы попались! Их некому спасать! Не тут-то было! Война. И военное ведомство выдало уделам более миллиона за весь сбритый лес: проводили окопы и укреплялись от немцев.

В начале войны, хоть изредка, мы получали весточки о Сарнах, но потом густая завеса отделила нас от них! То граница разрезала имение на две половины, то Сарны переходили за границу, потом обратно и, наконец, кажется, только после двадцатого года, Сарны стали казенным имением в Польше, а усадьбу, по-видимому, неразоренную, занимает теперь управление этого польского казенного имения.

Глава 42

Срок фон-Мекковской закладной приходился, согласно условию с князем Голицыным, в половине декабря 1913 года, только, кажется, поверенный фон Мекка просил десятидневную отсрочку, но Витя, уже измученный всякими предостережениями, опасениями и появлением Рожища (на котором лежала эта закладная) в публикации продаваемых банком имений, согласился отсрочить всего лишь на неделю до двадцать второго декабря. K этому дню он и сам поехал в Москву, и Горошко вызвал к себе на помощь. Горошко в то время еще был в Минске, но ожидал свое назначение страховым агентом в Вызну, должность, которую он занимал с тех пор много лет в этом городке Слуцкого уезда.

Когда в Сочельник Витя утром вернулся из Москвы, он имел настоящий вид победителя. Победа далась ему нелегко, только упорная настойчивость и решительность Вити спасли нас от дальнейших отсрочек. Ему пришлось с Горошко весь день гнаться на автомобиле за ‹…› по Москве. Дозваться, дозвониться его было невозможно. Не остановило Витю и то, когда прислуга его заявила, что ‹…› в театре. Витя немедленно отправился в указанный театр и у рампы очутился рядом с ‹…›. Он, вероятно, говорил с ним достаточно убедительно, потому что на другой день, в последний час, когда все банки уже запирались по случаю наступления праздников, ‹…› до копейки рассчитался по закладной. Витя успел телеграфно перевести всю сумму в Петербург, а на другое утро был с нами дома, радостный, счастливый, успокоивший теперь окончательно всю нашу семью, потому что только теперь мы могли считать эти деньги своими. До сих пор мы лишь погашали наши долги и обязательства. По старой привычке, я вела самую подробную запись всех производимых расходов. Судя по существующим до сих пор отчетам и приходо-расходным книгам, в приходе у нас, кроме семисот шестидесяти тысяч от князя Голицына, стояло еще шестьдесят пять тысяч от Рапопорта за лес, итого восемьсот двадцать пять тысяч, не считая доходов имения, которые шли на повинности и ведение хозяйства.

Округляя цифры, расход этой суммы выражался в следующих цифрах (тыс.):

Возврат стоимости Сарн (343) банк и 172 (наличными) 515

Пошлина купчих и закладных, нотариальных и пр. 33

Процент на семейный капитал и процент банку, по векселям, закладным и частным долгам 42

Кулицкий с отступным и расходами его 46

Куртажи, комиссионные и наградные 72

Планы, землемерам; поездки и почтово-телеграфные 5

Оборудование дома, инвентарь 4,5

Урожай, купленный у Дерюжинского 2,5

Заработок Шолковского на 54 тысячи, считая по 55,09 коп. на вложенный рубль 30

Заработок семейного капитала 75

825 тысяч

Мы получили семьдесят пять тысяч заработка на вложенный капитал в сто пятьдесят шесть тысяч, что равняется лишь сорока восьми копейкам на вложенный рубль, и мы получили семьдесят пять тысяч вместо восьмидесяти шести тысяч, потому что фактически их и не было. Слишком были велики все расходы, весь масштаб дела с самого начала. Возможно, что при более скупом отношении, например, к куртажникам и комиссионерам, расходы были бы менее, но Шолковский, наградив нас при запродажной нотариальными обязательствами его куртажникам, далее уже вовсе не вмешивался в наши распоряжения, которые и могли бы быть экономнее. Поэтому, когда Шолковский приехал в Губаревку и своими претензиями на половину заработка так взволновал Витю, мы с Лелей решили накинуть ему пять тысяч не из уступчивости, а по справедливому расчету.

Надо сознаться, что мы не могли не ценить деликатности Шолковского. В нашем положении в Сарнах, правда, вполне заслуженном, мы пользовались такими преимуществами, которыми Шолковский не пользовался. Он мог бы привезти в Сарны свою семью, своих гостей. Словом, всячески проявлять свою личность владельца, хотя бы и четвертой части имения. Мы жили в Сарнах, как единоличные хозяева, пользуясь всем, как своим. Трудно было бы учесть при разделе мелочные, но, в конце концов, несомненно значительные расходы нашей жизни в Сарнах, которые хотя и проводились в экономической книге, но не высчитывались с нас. Мы, конечно, тратили и проценты с нашего личного капитала, но их было бы недостаточно. Кроме этого постоянными оборотами суммами из Сарн нам удалось совершенно затушить убытки Щавров, например, вовремя погасить Московский банк выкупных, хотя выкуп получился гораздо позже и т. д.

Ну, словом, мы с Лелей, обсудив и взвесив дело со всех сторон, решили тогда же в Губаревке пойти с Шолковским в известный компромисс и выдать ему обязательство на тридцать тысяч заработка сверх возвращенного капитала в пятьдесят четыре тысячи и восемь процентов, на него – четыре, т. е. всего восемьдесят восемь тысяч. Тогда на этом мы и кончили все расчеты с Шолковским, а позже мы слышали, что он очень доволен, потому что очень хорошо заработал на Сарнах. Но, чтобы не волновать Витю, который успел наговорить Шолковскому довольно много неприятного во время губаревской стычки, и ложка дегтя окончательно бы испортила ту кадку меда, которой Шолковскому являлась сарновская операция, сознаюсь, мы с Лелей решили не говорить Вите о нашей уступке. Могу сказать смело, что то был единственный мой секрет от мужа, секрет, который он узнал, вероятно, на том свете.

Больше с Шолковским мы не встречались, кроме одного раза, когда он заехал к нам в Петербурге по поводу фальшивых векселей, которые стали ходить в Минске за нашей якобы подписью. «Им так верят, – пояснил нам случайный комиссионер, – что векселя эти ходят на правах ассигнаций». Но появление таких ассигнаций совсем нас не устраивало, хотя наши имена на них вписывались даже почерком нисколько наш не напоминавший, в чем быстро разобрался Северный банк. Дело уладилось, и векселя перестали появляться. Витя опять волновался, но Шолковского не видел тогда, я же просто была рада с ним свидеться и не думала, что это, вероятно, был последний раз!

Заканчивая расчет с Сарнами, я не могу здесь не привести и расчета с Щаврами. Тесно связанные друг с другом, как бы переливаясь одно в другое, Сарны явились нам якорем спасения и дали нам возможность вытерпеть и дотерпеть развязку с Щаврами. Последняя, благодаря выкупным, длилась еще в течение пяти лет.

После того, что по купчим 1910 и 1912 годов нами были проданы центр в Щаврах, фольварки и хутора, да еще восемьдесят десятин спорной земли мнимых староверов, всего тысяча шестьсот восемьдесят четыре десятины на сумму в сто восемьдесят тысяч, у нас осталась еще земля: пятьсот две десятины выкупных и сорок шесть десятин в безнадежном захвате у крестьян деревни Сикеринки.

Только в июне 1913 года мы наконец получили первый выкуп, а именно, за триста пятнадцать десятин Волковыйцев. Тогда от фактически купленных нами двух тысяч ста семидесяти пяти десятин за вычетом (двадцать две десятины плюс триста пятнадцать и тысяча шестьсот восемьдесят четыре десятины) оставалось еще сто пятьдесят три десятины. Эти сто пятьдесят три десятины уже были без долга, потому что при заключении купчей на центр в Щаврах мы должны были перевести на Кулицкого тридцать тысяч и погасить наличными одиннадцать тысяч за выкупных. Такая операция была возможна, конечно, только благодаря Сарнам. Мы рассчитались с Московским банком, то есть с его долгом в девяносто восемь тысяч начисто. Прав был князь Щербатов, выступив нашим защитником. Но теперь нам приходилось заканчивать счеты с сенненской управой и могилевской казенной палатой по вопросу о повинностях, которые мы платили также и за несуществующую землю. Тщетно мы обстоятельно поясняли в своих прошениях в сенненскую управу, что не имеем той земли, за которую нас облагают; посылали в подтверждение наших заявлений план уездного землемера Пашковского, просили выслать члена управы проверить дело на месте. Ничего не помогало! Управой был выслан какой-то тип, но он ровно ничего не выяснил, потому что приехал, никого не предупредив, и потому никого нужного не застал: повернулся и уехал.

Когда в июне 1913 года мы получили волоковыйский выкуп (семь тысяч триста с процентами), с нас было удержано опять семьсот девять рублей за повинности. При этом казенная палата ссылалась на какие-то фантастические сведения о наличности у нас тысячи двухсот двадцати двух десятин (вместо ста пятидесяти трех) с доходностью в шесть тысяч, а так как нам предстояло получить еще около двух тысяч выкупных, то, чтобы оградить их от налогов за несуществующую землю, мы с Горошко написали купчую на весь остаток земли в сто семь десятин. Купчая Горошко была утверждена в сентябре 1913 года и, таким образом, к концу 1913 года у нас оставался лишь Сикеринский захват. Об этом мы вновь заявили в управу и в сенненское учредительное собрание. В заседании тридцать первого декабря сенненская управа постановила, получив сообщение могилевского нотариуса об отчислении ста семи десятин Горошко, считать за нами всего лишь триста пятьдесят десятин с доходностью в тысячу триста шестьдесят шесть рублей «в том числе от фруктового сада», что и было нам сообщено в окладном листе на 1914 год.

Получив его в двадцатых числах января 1913 года, в отсутствие Вити, который в то время утверждал купчую на Глубокое в Вильне, я, под горячую руку, написала ответ управе, что, получив от нее уведомление, что за мной все еще числится в Щаврах триста пятьдесят десятин «считаю приятным долгом сообщить управе, что землю эту с фруктовым садом прошу принять от меня в дар сенненскому уездному земству, о чем прошу доложить следующему уездному земскому собранию. Одновременно с сим подаю официальное прошение могилевскому губернатору о том, дабы он оказал возможное содействие к принятию моего дара сенненскому уездному земству».

И с почтой того же двадцатого января 1914 года послала прошение с копией моего отношения в управу могилевскому губернатору с той же просьбой. «Дар мой, – заключала я, – вызван тем похвальным усердием, с которым сенненская земская управа, вопреки всем моим заявлениям и доказательствам, отстаивает наличность этих трехсот пятидесяти десятин с фруктовым садом и вычисляет их доходность, тогда как я никак не могу их даже разыскать в своем бывшем имении Щавры, где, по моему мнению, я не имею более, слава Богу, ни единой пяди земли. Но дар мой, увы, не был принят! Я не получила за него следуемой мне благодарности, и в окладном листе на 1915 год стояли те же отвергнутые триста пятьдесят десятин с фруктовым садом, да еще с недоимкой за 1914 год, что составляло все же сумму в пятьсот рублей. Мы промолчали. Оклад 1916 года был с той же недоимкой за два года. Кроме того, сенненская управа в феврале 1916 года срочно запрашивала нас через полицию Дисненского управления, сколько потребуется воинских команд и беженцев для уборки и обсеменения полей в нашем хозяйстве в Щаврах, а также спрашивала о цене заработной платы и помещений для вызываемых рабочих. Мы опять промолчали.

Наконец, в декабре 1916 года сенненская управа сообщила, что постановила двенадцатого октября того года исключить из облагаемой земли «сто семьдесят две десятины со всеми сборами и окладами, как несуществующую» и сорок шесть десятин как в захвате у крестьян. Значит, нам оставалась теперь всего уж сто двадцать одна десятина для обложения. Почему Гаевский, председатель сенненской управы, решил, сидя в своем кабинете, сбросить с нас несуществующую землю, оставив нам лишь сто двадцать одну десятину, конечно, было загадочно, но я и с этим не хотела согласиться и опять подала прошение в учредительное собрание, повторяя, что я не владею больше ни пядью земли, а все повинности за существующую и несуществующую землю мной уплачены сполна по первое июля 1914 года, почему прошу, наконец, войти в рассмотрение этого дела и раз навсегда избавить меня от налогов и недоимок, навсегда исключив из числа землевладельцев сенненского уезда.

Вити уже не было тогда со мной. Потеряв его осенью 1916 года, вдовой, я осталась в семье Лели, в Академии Наук.

Шестого января 1917 года Леля написал мне черновики прошений и в сенненское земское собрание, и председателю казенной палаты, конечно, серьезно, обстоятельно, не по-дамски, как писала я, когда Витя не редактировал моих посланий. Но, конечно, писалось то, что писалось и разъяснялось им всем и раньше. Но, когда двадцать третьего января 1917 года казенная палата сообщила нам о разрешении получить, наконец, выкуп за сто семь десятин Горошко, вычтя обычные топографические, канцелярские и т. п. расходы, она все-таки удерживала с нас еще какие-то сто семьдесят рублей повинностей! Тогда Анатолий Андреевич Ковальский написал жалобу губернатору на неправильные действия управы: «Неудовлетворение справедливого требования моей доверительницы, – грозно заключал Анатолий Андреевич, – повлечет за собой обжалование действий губернских властей в Сенат». Жалоба была отослана в Могилев восьмого февраля, а двенадцатого мы получили выкуп, хотя и за вычетом ста семидесяти рублей повинностей, но получили, чтобы дольше не медлить.

Февральская революция, как морская пучина, поглотила все: и могилевского губернатора с казенной палатой, и сенненскую управу с Щаврами. Еще счастье наше, что последний акт щавровской эпопеи был закончен нами вовремя! Спрашивается невольно, заканчивая хоть и очень поздно, щавровскую эпопею, что же она нам стоила? Потеряли ли мы или сыграли вничью?

Так как вопреки событиям и стихиям (наводнение 1924 года только подмочило наши бумаги), щавровский архив пока в целости, поэтому является полная возможность проверить все данные. Сохранились все приходно-расходные книги, которые мы с Горошко вели, проверяя друг друга; все судебные дела, все отчеты, черновики, прошения и пр., очень кратко здесь я напоминаю только, что Бернович в своем докладе при покупке Щавров рассчитывал, что покупает нам две тысячи пятьсот восемь десятин и надеялся иметь тогда в приходе двести сорок семь тысяч. После же измеренья земли, когда выяснился обман бывших владельцев, он уже считал две тысячи сто семьдесят пять десятин, в приходе все надеялся получить двести двадцать тысяч девятьсот рублей. Мы же получили за это количество менее двухсот тысяч.

В составленной нами сравнительной таблице Бернович рассчитывал продать тысячу семьсот три десятины за сто девяносто три тысячи шестьсот рублей, мы же их продали за сто восемьдесят тысяч, потому что он рассчитывал эту землю в округу продать по сто одиннадцать рублей за десятину, мы же продали по сто одному рублю, потому что в числе этой земли он просмотрел восемьдесят десятин спорной, но и самой ценной земли, за которую мы и не могли взыскать обычную цену, а должны были идти на уступки. Он принял пятьсот две десятины старообрядческой земли за четыреста десять десятин и сфантазировал (без всякого основания) получить за четыреста десять десятин правительственный выкуп в семнадцать тысяч, мы же получили менее десяти тысяч; он рассчитывал получить за Сикеринку две с половиной тысячи; мы же ничего не получили, [так] как в безнадежном захвате уже десятки лет у крестьян.

Он рассчитывал выиграть на разнице курса при погашении двух с половиной тысячи рублей, мы же не погашали, а переводили ссуду на покупаемую землю. Таким образом та разница в приходе, которая получилась у нас, была вызвана не нашими ошибками, а исключительно ошибочными расчетами Берновича.

Что же касается расходов, Бернович широко рассчитывал их в двести тысяч девятьсот рублей на один год. Наши расходы за три года с хвостом еще на пять лет (когда получились, наконец, выкупные и деньги по закладным), равнялись всего тем же двумстам тысячам, причем нельзя было забывать, какой расход у нас выпал на жалобы, поездки, судебные пошлины, расходы на поверенных, отступные и пр., потому что мы отбивали чуть ли не половину имения судом! Сколько пришлось уступить земли крестьянам, потерявшим свои задатки у Судомира! Уступать по цене значительно ниже ее стоимости, и все-таки мы с Витей, с помощью одного лишь честного и преданного Горошко, сумели выскочить из той страшной беды, которая нам грозила в Щаврах!

Была ли у нас потеря? Определить это трудно. Рассчитывая канцелярски, высчитывая расход из прихода или наоборот, потеря была около четырех тысяч. Я ее высчитала, эту потерю, чтобы проверить свою совесть по отношению к Берновичу. Имели ли мы право отказать ему в наградных, когда он так подвел нас и, возможно, продолжая свою политику с покупателями, совсем бы разорил нас, нисколько этого не желая, потому что все же это был порядочный человек, но вовсе не приспособленный к комиссионерской деятельности. Несомненно, что, если бы при ликвидации Щавров мы получили бы заработок, мы поделились бы им с Берновичем и после разрыва. Но заработка этого не было и, главное, совсем не могло быть, не потому только, что вместо двух тысяч пятисот десятин мы получили две тысячи сто семьдесят пять десятин, а, что гораздо хуже, что эта земля наполовину оказалась чужой или запроданной, или спорной, под судом, выкупной и пр. И потому что самые ценные участки, на стоимости которых Бернович строил свои воздушные замки, эти участки земли в центре и Батурах, собственно и оказались в нетях!

Словом, такой чудовищный обман никак не мог бы сойти нам даром! Мы бы и запутались, и разорились, погибли бы, если бы не чудесная выручка Сарн!

Возвращаясь мысленно к началу сарновского дела, приходится невольно задуматься, вспоминая: как совершенно случайно услышанный разговор в вагоне послужил причиной покупки Сарн, вопреки рассудку и здравому смыслу. Как совершенно случайно самые неожиданные обстоятельства помогли нам достичь намеченную цель. Никто не верил в успех дела, не только озабоченные за нас наши близкие, но и самые опытные комиссионеры. Не случайно ли все это? А письмо Оленьки от двадцать девятого августа 1910 года?

А как легко тогда, радостно мы с Витей переживали такие препятствия, как «еще двадцать пять тысяч!» и многие, многие другие! Не были же мы о двух головах, и, достаточно проученные Щаврами, не могли же мы «легко» относиться к тому, что при неудаче разорило бы далеко не нас одних! И возвращалась я невольно к изречению Толстого: «Мы шли, куда надо было!» Нам был дан смысл жизни, задача, которая удовлетворяла не один наш небольшой круг родных. А вот так ли мы поступили, согласившись продать Сарны? Мы испугались данной задачи и свернули с дороги в сторону! Если так надо было, тогда бы не было этой «боли, стеснения и духовного страданья!»

Жизнь тогда складывалась для нас слишком хорошо материально, спокойно, красиво. Исполнялось самое заветное желание: устроиться жить в Петербурге с семьей своей. Мы имели возможность принимать и помогать нашим друзьям и родным. Витя еще раз съездил в Лондон и Париж, а Пасху встретил в Бари, где был заинтересован поручением закладки русского странноприимного дома для паломников. Летом мы ездили искать себе имение и остановились на Глубоком. Но на счастье ли?

IV. Глубокое[313] (психологическое исследование)

Посвящается Диме, моему пасынку

Глава 43. Сарата

Я совсем мало знала Диму, сына моего мужа, хотя познакомилась с ним, когда он лежал еще в колыбели, крохотный и чахлый. Мы с моей подругой Эллой познакомились с родителями Димы однажды ноябрьским днем (это было в конце прошлого века). Они жили в скромном доме в Сарате, немецкой колонии на юге России. Мы с Эллой были членами частного общества по оказанию помощи жертвам небывалого неурожая после засухи, постигшей земли на юге России, и приехали туда на работу, чтобы организовывать полевые кухни, ясли для детей и подручную работу для женщин и т. д.

Алина и Виктор, родители малыша, которому едва исполнилось три месяца, приняли нас как близких друзей. Мы оценили их теплый прием, наездившись по ужасной зимней погоде и непроезжим дорогам.

Виктор служил в Сарате и оказывал нам неоценимую помощь. Алина в скором времени близко сошлась с Эллой. Элла считала, что Алина несчастная одинокая женщина. И правда, их семья была не очень дружной. Они оба были людьми честными и порядочными, но не подходили друг другу по характеру, и это, конечно же, влияло на их отношения.

Страстный мужчина, Виктор очень рано женился, но не получил той любви, которой желал, так как Алина часто повторяла, что вышла за него замуж с досады, не составив блестящей партии. Бедная Алина забыла, что когда ее постигла неудача в личной жизни, Виктор, едва с ней знакомый, из рыцарских побуждений, увез ее и взял в жены, чтобы компенсировать оскорбление, нанесенное самолюбию уязвленной женщины. Все произошло за две недели, и даже семья ничего не знала и была сильно удручена этим. По окончании военной школы Виктора ждала карьера военного, но он не достиг возраста женитьбы и был вынужден сразу же покинуть драгунский полк. Что касается состояния, то ни у него, ни у нее денег не было. Их семьи не могли или не хотели их поддерживать, и молодые супруги немало мучились из-за этого. Они расстались в итоге, к тому же и характеры у них были несовместимы.

Алина с ребенком, очаровательным малышом с огромными черными глазами, вернулась к матери и поселилась в Петербурге, чтобы заняться пением, так как обладала великолепным контральто.

После разъезда с женой Виктор попытался сделать все возможное, чтобы найти службу, и именно в этой колонии он, наконец, нашел себе место, которое устроило его настолько, что он поселился в этих местах. Тем временем его сын Юрик рос, развивался, становился остроумным и живым мальчиком, только мать его слишком баловала и совершенно не могла дать ему никакого воспитания. Он был редким сорванцом и часто доставлял Алине хлопоты.

Елена, старшая сестра Виктора, вызвала брата, видя, как трудно Алине воспитывать сына. Несмотря на огромную доброту, в характере Виктора было много твердости, и ребенок обожал и прислушивался к нему одному. В ту пору родился младший, Дима, который был на шесть лет младше Юрика.

Именно тогда мы с Эллой, приехав с гуманитарной миссией в Одесскую область, встретили эту молодую пару в Сарате. Оба очень занятые. Виктор службой, Алина детьми, но ни тот, ни другая не казались удовлетворенными. Алина, похоже, скучала и была недовольна. В ее огромных глазах все время была грусть. Складывалось впечатление, что она разочарована всем и всеми. Даже младенец, в равной степени некрасивый и капризный, совсем не радовал ее, и Алина жаловалась на усталость. Юрик становился совершенно невыносимым, как только отец уходил из дома. Я до сих пор помню его отвратительные манеры, которые он демонстрировал во время нашего первого визита в Сарату.

– Юрик, – кричала ему мать, – осторожней, ты прольешь какао дамам на платье.

– Но я собираюсь вылить им его на голову, – быстро находился он по-французски, на котором говорил очень бегло.

Элла была очень элегантно одета. Я же, хоть и не была столь элегантной, вовсе не жаждала, чтобы мне на голову вылили какао. В общем, мы чувствовали себя достаточно неуютно в компании этого шестилетнего мальчика, который не слушал замечания своей матери, а в его черных сияющих глазах читались проказы этого знатного сорванца. И только отец мог утихомирить его. Но отца в ту пору не было дома.

Однако нам удалость наконец-то договориться с этим сорванцом. Иногда он становился очарователен. Увы! Полгода спустя его унес менингит. И обезумевшая от горя мать ничего не хотела больше знать, кроме колыбели, пеленок и криков младенца, которого она тоже до ужаса боялась потерять. С тех пор муж перестал для нее существовать. Ее единственным желанием было вернуть утраченную свободу, уехать из этой ужасной Сараты, которую она ненавидела, и оказаться рядом с матерью. Виктор тоже ужасно переживал. Он тоже не считал, что в Сарате было слишком весело. Он провел всю свою жизнь в Петербурге, в семье, которую обожал, особенно мать, так и не простившую ему женитьбу. И потом, опера, театр, концерты, весь этот блистающий мир столицы, который так ему нравился и которого он был навсегда лишен. Ему было уготовано служить всю жизнь в маленьких провинциальных городах, чтобы покрыть расходы своей небольшой семьи, не имея счастья быть любимым. А ведь он немало этого заслуживал.

Их драма разыгрывалась на наших глазах. Алина хотела развестись, но не могла остаться без гроша в кармане с младенцем на руках, да и мать не много могла ей предложить.

Вопреки своей воле, мы стали участниками этих болезненных переговоров. И пока Элла утешала Алину, я утешала Виктора, и в итоге мы влюбились.

Я говорю это честно и откровенно, потому что если Виктор утверждал, что его мрачная жизнь наполнилась светом и теплом с моим появлением, то для меня он стал самой большой привязанностью. Он был красивый, стройный, элегантный, очень страстный, обольстительный, великодушный, обладал цепким умом и романтическим воображением. Нужна была вся горечь, все разочарование бедной Алины, которая, по всей видимости, не могла забыть свою первую любовь, чтобы не разглядеть обаяние Виктора, готового нежно любить ее, если бы она того захотела. Но ее холодность была невыносима. После семи лет брака Виктор по-прежнему был для нее почти чужим. Она даже по имени его редко называла, и предпочитала коротко по фамилии, не обращалась на «ты» и всегда сухим повелительным тоном. Слушать их было мучением. И хотя между ними не было ни малейшего разногласия, их даже за друзей нельзя было принять.

Наша миссия была завершена. Мы с Эллой возвращались в Петербург, чтобы отчитаться и предоставить подробные сведения в общество.

По дороге нам пришлось провести несколько дней в Одессе. Город был напоен запахом белой акации, как бывает в конце мая, когда стоят чудесные дни. Но прежде чем расстаться навсегда, Виктор вдруг разрыдался. Ему было тоскливо возвращаться в семью в одиночестве. И с тех пор я стала его суженой.

Три долгих года прошло с того счастливого момента. Нужно было развестись, но, чтобы развестись, требовались деньги, много денег, так как Алина, помимо свободы, требовала крупную сумму, которой у Виктора не было. Все, что он мог ей предложить, это свое жалованье, и то не все, так как ему нужно было оставить что-то себе на жизнь. Это никоим образом не устраивало Алину. Она просила помимо этого еще некий капитал, чтобы не зависеть от жалованья мужа, от которого она, тем не менее, тоже не отказывалась. Виктор был слишком гордый, чтобы говорить со мной о финансовых затруднениях. Дело о разводе началось, но не продвигалось. Алина подписала бы развод только после получения аванса от желаемой суммы. Но эту сумму, достаточно крупную, Виктор найти не мог и питал надежду на то, что Алина пойдет на уступки.

У меня тоже не было капитала, и собственность, принадлежавшая моей семье, не была поделена, и мне даже не хватило бы смелости поднимать этот вопрос. К тому же, зная щепетильность Виктора в вопросах финансов, я даже не осмеливалась думать о том, чтобы предложить ему «пойти на торг», как он с горечью называл такого рода переговоры.

Нам оставалось только забыть друг друга! Расстояния разделяли нас, а от писем было мало толку… «Надо верить и надеяться», – писал мне Виктор. Одному Богу ведомо, как тяжело было на сердце. Как я могла верить, как надеяться? Если бы мы хотя бы могли видеться время от времени, но служба и дорожные расходы не позволяли Виктору приезжать. А у меня не хватало ни решительности, ни смелости, ни наглости.

Алина упорно стояла на своем. Узнав, что она может претендовать на треть в этом деле, она могла теперь надеяться на то, что сможет избавиться от семейных уз, что без крупных средств казалось ей неподъемной ношей. Она даже вряд ли думала о том, чтобы выйти замуж снова после развода, она достаточно наигралась на этом поприще, по ее словам, и часто повторяла Элле, что она была бы безгранично признательна человеку, который подарил бы ей свободу. Но это стоило денег. И, безусловно, бедная Алина была права, ведь у нее ничего не было, и ее семья тоже была разорена и лишена всяческих средств. Она выросла в роскоши и не могла смириться со скромной жизнью, которую вынуждена была вести в Сарате, вдали от света. Она дрожала от страха за своего дорогого кроху, которому отныне посвятила всю свою жизнь, но на все это нужны были деньги.

Мы теряли всякую надежду. Но нас спасло чудо. Говорят же, что самое чудесное в чудесах это то, что они иногда происходят. Наша дорогая Тетушка, которая была нам как мать с раннего детства, внезапно получила долю одной из своих сестер. У покойницы не было наследников. Самым неожиданным образом Виктор, с которым мы очень давно были в разлуке, приехал в Петербург на несколько дней, и Тетушка, зная, как мы страдаем от безнадежной любви, не говоря мне ни слова, дала Виктору около пятнадцати тысяч рублей, которые смогли помочь продвижению дела о разводе. Иными словами, сумму, которая удовлетворила Алину. Таким образом, она не будет больше обездоленной и без гроша в кармане. К тому же половина жалования Виктора даст ей те же возможности.

Дело продвинулось, и уже следующей весной Алина уехала отдыхать в Швейцарию с сестрой и своим ненаглядным малышом.

Прошел еще один долгий год и наконец после трех лет ожидания мы поженились в Вене, в присутствии Тетушки и моего брата Алексея. В атмосфере Земмеринга, Фьюме, Триеста, Венеции и Лидо мы провели счастливейшие моменты нашей жизни.

Виктора перевели с юга на восток, в одну из волжских губерний, где находилась родовая собственность моей семьи. Алина поселилась в Петербурге с матерью и незамужними сестрами, обожавшими маленького Диму, которому исполнилось тогда четыре года. Малыш очень похорошел. У него были огромные серые глаза и белые локоны. Взгляд был задумчивый, но туманный. Он был предметом гордости своей матери, но нервный, болезненный и до крайности избалованный. Дима стал идолом и тираном обожавших его женщин: матери, бабушки и теток. Они были полячки, доброжелательные и милые, но немного странные. Объяснялась эта странность, усугублявшаяся чрезмерной нервозностью, тем, что их отец, герой Севастополя, был контужен в голову накануне свадьбы.

Зато их мать была женщиной жизнерадостной и очень рассудительной. Дед по материнской линии был мавританского происхождения. Он приехал из северной Африки участвовать в строительстве развивающейся тогда Одессы и стал очень востребованным и уважаемым человек. Он заработал много денег и сделал состояние, которое позволило ему вести зажиточную жизнь и дало возможность дать детям блестящее образование. Однако после его смерти жена обеднела, и девочки уже жили в нужде. Тем не менее, благодаря совместному хозяйству, пенсиям этих женщин и их сметливости, им удавалось вести неплохую жизнь в Петербурге и летом уезжать всей семьей в Подольск к тете Терезе, сестре бабушки. Тетя Тереза унаследовала энергичный и неуемный характер своего отца мавра, его крепкое здоровье и большие сияющие глаза. Она дважды была замужем за генералами, от которых не слишком была в восторге. У тети Терезы была единственная дочь, Адриана, кузина Алины, нежная и милая. Спустя время появился внук, сын Адрианы. Дочь вскоре овдовела, как и ее мать.

Дамы жили в красивом имении неподалеку от границы в окрестностях Подольска, наслаждаясь своей зажиточностью. Когда Алина приезжала со своим семейством, тетя Тереза и Адриана окружали их максимальной заботой, и Вава, внук и наследник этого великолепного имения, помладше Димы, но не менее избалованный и обожаемый, был для него в детстве товарищем по играм. Став старше, молодые кузены вместе ездили верхом и были неразлучны все лето. Нужно добавить, что Вава не был похож на Диму. У него был столь же мирный и мягкий характер, что и у его отца, мужчины серьезного, представительного и не суетливого, полной противоположности Виктору, отцу Димы, горячего, увлеченного, нервного, пылкого, одним словом, итальянских кровей. Дима ни в чем не унаследовал отцовский характер, вообще не понятно было, на кого он похож. Нервный, как отец, но вместе с тем сосредоточенный и замкнутый. Его нервность могла, впрочем, достаться ему от матери или от деда по материнской линии, контуженного в Севастополе. Но воспитание, которое дали обоим кузенам эти бесхарактерные и любящие женщины, принесло совсем разные плоды.

Вава, несмотря ни на что, оставался мягким, послушным и легко управляемым, а Дима становился требовательным, капризным и своевольным. Его мать переживала из-за этого. Когда ребенку исполнилось десять лет, письма Алины, всегда очень краткие, в нескольких словах уведомлявшие о получении денег, стали более подробными. Она умоляла Виктора заняться воспитанием ребенка, потому что не знала, что ей делать и совсем потеряла голову. Это ничего общего не имело с шалостями Юрика. Дима постоянно закатывал скандалы, лишенные всякого смысла, зачастую очень злобные. Единственный, кто мог его заставить слушаться, была мать Алины, но она умерла незадолго до этого, и сестры не захотели с ней больше жить, так как не смогли переносить такое поведение племянника.

Даже младшая, Ива, которая всю себя посвятила малышу с самого младенчества и обожала его как собственного ребенка, сбежала от страха и стыда за скандалы, которые племянник учинял привратнику и соседям. Те даже ходили жаловаться и угрожали выдворить их с ребенком из Петербурга. Он дрался с горничными, царапал их, дергал их за волосы и выкрикивал в открытое окно прохожим такие грубости, что Алина впадала в недоумение, откуда он их выудил.

Летом в Подольске злому року было угодно, что компания племянников, кузенов Димы, приехали на лето к милой тете Терезе. Это были настоящие хулиганы, которые получали удовольствие обижая и вредничая. Извечно повторяющаяся история: слабохарактерная любящая отпрысков мать, отсутствие отца и мальчики, от которых волосы встают дыбом. Вава отдалился от них, они были постарше, и Дима лучше им подходил. Они постоянно бегали, озорничали и делали гадости, от которых содрогалась тетя Тереза и Адриана. Конечно, у Алины были причины жаловаться на Диму. Одно из своих отчаянных писем она закончила так: «В конце концов, невозможно описать то, что он говорит и что делает, настолько это неприлично». По возвращении в город она избегала появляться на улице с ребенком, до такой степени он был несносен.

Что касается занятий, он хорошо учился в пансионе в Петербурге. У него, правда, было гораздо больше самолюбия, чем способностей. И если учитель намеревался ему поставить нелицеприятную оценку, Дима начинал кричать, взрывался и впадал в ярость, упрекая во всем мать, которая всегда заставляла его готовить уроки. Он ее бил и оскорблял, издавая пронзительные крики. В итоге встал вопрос, а нормальный ли он?

Глава 44. А нормальный ли он?

Мой муж был опечален характером Димы и его воспитанием. Об отлучении ребенка от Алины муж даже думать не хотел, потому что это было совершенно невозможно. Конечно, то воспитание, которое получал Дима, было пагубно для него, но образумить мать мальчика, которая до дрожи боялась потерять его, не представлялось возможным. Виктор попытался обратиться к своей матери Элеоноре, женщине рассудительной, с решительным характером, энергичной, сумевшей хорошо воспитать собственных семерых детей.

Для начала Элеонора заставила Алину, с которой и без того крайне редко виделась, показать ребенка знаменитому врачу Бехтереву. Мальчика отвезли к доктору. В письме Ариадны, младшей сестры моего мужа, говорилось, что доктор Бехтерев нашел Диму абсолютно нормальным, но рекомендовал разлучить его с матерью незамедлительно, пока не упустили ребенка, так как получаемое сейчас воспитание сделает из него дегенерата или даже малолетнего преступника.

Доктор сказал, что не нужно излишне заставлять его учиться, его следует просто воспитывать в разумных условиях, в большой строгости и дисциплине и, безусловно, его могла бы исправить военная школа, так как среда, в которой он растет, крайне нервирует его и распускает до крайности. Он крушит и ломает все в доме, орет как ненормальный, кусает и бьет собственную мать, не позволяя ей даже дотронуться до него пальцем.

Я сохранила это письмо Ариадны, написанное в июне одиннадцатого года, а также письма Алины, в которых она рассказывает о здоровье и психологическом состоянии Димы. Все остальные письма были утрачены. Я их тщательно храню, так как пятнадцать лет спустя они прояснили мне то, чего не могли понять врачи. Нормальный он или сумасшедший? Безумство это или распущенность? Может быть, если бы строго следовали советам Бехтерева, то удалось бы спасти ребенка, но было невозможно оторвать его от матери, любившей сына несколько странным образом: ревностно и страстно. И несмотря на это, Дима оскорблял ее, терзал, и возникало ощущение, что ему доставляло удовольствие видеть, как она плачет и страдает.

Что до Алины, она никого не хотела слушать и в страхе, что родители Виктора станут настаивать на разлуке с сыном, увезла его в Киев, к своей родне, и определила в гимназию, утверждая, что климат Петербурга губителен для него. За всю зиму Алина написала Виктору лишь несколько ничего не значащих строк: «Ребенок ведет себя хорошо, с учебой все в порядке». Но к весне, забыв свою сдержанность, она прислала моему мужу душераздирающее письмо, умоляя избавить ее от сына. Алина плохо себя чувствовала, изнервничалась, хотела отдохнуть и съездить на море в Одессу, что представлялось невозможным, если у нее не заберут Диму. Сын дошел до того, что бил ее по лицу. Он стал абсолютным грубияном и продолжал рвать белье и одежду, бить посуду, когда у него случались приступы дурного настроения.

Я тоже получила послание от Алины, которую не видела со времен нашего пребывания в Сарате. Она повторила свою просьбу и закончила свое письмо так: «Мне рассказали, что вы жалеете животных, так сможете ли Вы остаться безучастной ко мне?» Могла ли я отказать? Мы сразу решили взять Диму к нам на лето в Сарны, в наше волынское имение до его поступления интерном в военную школу, которая единственная могла избавить его от распущенности.

Как получилось, что у сына такого отца как Виктор и такой матери как Алина было такое хулиганское поведение. Виктор был добрый, щедрый, настоящий рыцарь, держался с достоинством с мужчинами и был галантен с дамами, как говорили о нем. Алина была очень мягкая и полностью посвятила себя своему дорогому ребенку. Оба благородные, хорошо воспитанные. Нервозность, если Дима и унаследовал ее от контуженого деда по материнской линии или даже от отца, который в молодости страдал приступами истерии, из-за которых ему пришлось лечиться в Париже у Шарко, не превратила, однако, его родителей в грубых и злых людей. По отцовской линии у деда была чахотка, но бабушка Элеонора была энергичной, здоровой без малейших признаков неврастении женщиной. В ее венах текла сербская, албанская и итальянская кровь. После того как она овдовела и на ее руках осталось четверо маленьких детей, она вышла замуж во второй раз за морского лейтенанта, гораздо младше себя, и родила еще троих детей. Всего у нее было семеро детей. Она держала дом в ежовых рукавицах и великолепно воспитала детей, и все они, повзрослев и обзаведясь семьями, испытывали к ней исключительное уважение и любовь.

К тому же она привила им чувство любви и уважения к их молодому отчиму Анатолию, который, к слову сказать, не делал никакой разницы между родными и неродными детьми. Его уравновешенный и спокойный нрав, его философское мировоззрение способствовали этому. Но в целом это была слишком достойная семья, чтобы в них искать объяснений появления такого странного отпрыска. Уж не дело ли в мавританской крови, породившей маленького монстра?

Семья по материнской линии была не менее достойной, и тем не менее, этот ребенок, этот обожаемый херувим, стал до такой степени невыносим, что Алина умоляла меня, мачеху, избавить от него. Она попыталась сама привезти сына в Сарны накануне Пасхи. Но малыш так рыдал на вокзале, вцепившись в материнскую юбку, что ей пришлось вернуться домой. Тогда было решено, что муж приедет за ним в мае, как только закончатся занятия, и Диму переведут в следующий класс.

Наступил май. Дима сдал экзамены, и муж, как и было условлено, приехал за ним в Киев, чтобы забрать у матери. Алина, правда, была к тому времени совсем плоха и выбита из колеи. Лицо стало одутловатым и опухло от оплеух, которые отвешивало ее дорогое чадо.

Муж должен был прийти за ним именно в тот момент, когда Алина покинула комнату через боковую дверь, чтобы скрыться у друзей. Дима должен был решиться на отъезд с отцом. Спокойный и даже в веселом расположении духа, он послушался и, взяв свой заранее приготовленный маленький чемоданчик, поехал с отцом на вокзал к вечернему поезду.

До отъезда поезда было целых два часа, и Виктор попросил подать чаю. Но как только подали чай, Дима сказал, что хочет выйти на пару минут. Эти минуты длились слишком долго. Ребенок сбежал. Он спешно вернулся домой, надеясь застать там мать. Мальчик бился в закрытую дверь, побежал в прихожую, бросился в швейцарскую, которая оказалась пустой, и закрылся там на ключ.

Виктор помчался за ним, и швейцар показал ему комнатку, где спрятался мальчик. Им пришлось умолять Диму открыть дверь. Дима молчал. Они вышибли дверь и увидели ребенка, спокойного, но опечаленного. Муж взял сына за руку, приласкал и уговорил вернуться на вокзал, так как все равно, по его словам, мать уехала. В очередной раз ребенок послушался и пошел за ним. У них было совсем мало времени, они едва успели сесть в вагон, поезд тронулся и на следующее утро они прибыли в Сарны.

Я встретила Диму со всей добротой, какую имела в сердце, да мне и действительно было очень горько за него. Такой маленький для своих двенадцати лет, бледноватый, худенький, он был как испуганная птичка. Огромные открытые глаза были такими грустными, и слезы такими трогательными, когда он плакал по матери, бросившей его. Безусловно, оплеухи, которые он ей отвешивал, не давали покоя его душе. Я пыталась утешить его и отвлечь, пообещав, что мама приедет к нам погостить, как только оправится от своих переживаний. Но ребенок слушал с абсолютно отвлеченным видом, и, когда на следующее утро муж уехал на вокзал встречать друга, Дима исчез, как и золотая монета, которая лежала на моем столе.

Пока мы повсюду его искали, Дима добрался до вокзала в километре от дома. На эту монетку он купил билет, прыгнул в первый пришедший поезд и уехал в Киев. Муж позвонил на линию. Все меры были приняты и ребенка поймали с полдороги и привезли обратно в Сарны. Он показался мне еще более жалким. Отец убедил мальчика, что мама не в Киеве, что она уехала на море в Одессу, поскольку ей нужно было серьезно заняться своим здоровьем. Когда зареванный мальчик потихоньку успокоился, мы отвезли его на прогулку в лес на другой берег реки, куда мы всегда ездили в экипаже. Вода поднялась до самых осей.

Что касается меня, я чувствовала себя немного не в своей тарелке. Роль мачехи казалась мне отвратительной, так как бедный малыш сбежал от меня. Кто бы поверил, что я не сказала ему ни одного грубого слова, что я искренне жалела его, утешала и ласкала. Того, что ребенок сбежал от мачехи, вполне достаточно, чтобы начались пересуды. Но ничего не произошло. Как оказалось, нас любили в Сарнах. Все эти толки были всего лишь плодом моего воображения. Два дня спустя мне принесли из сада мое голубое платье и белый носовой платок, пропавшие накануне из моего гардероба. По всей видимости, мальчик не терял надежды сбежать, нарядившись на этот раз в мое платье, чтобы его не узнали, и бежать к матери до Одессы, минуя поезд, чтобы его не поймали.

О, если бы я могла навсегда запомнить этот небольшой инцидент, абсолютно невинный для ребенка, разлученного с матерью. Украденное платье, золотая монета, взятая из ящика моего стола. Мне никогда не приходила в голову мысль, что это был всего лишь первый аккорд долгого вступления в симфонию, которую нам с Димой было уготовано судьбой сыграть вместе. Но я все это очень быстро забыла и постаралась приложить все свои силы, чтобы сделать жизнь Димы как можно лучше.

Письма матери из Одессы окончательно успокоили его. Алина наставляла его, чтобы он был послушным и спокойным, чтобы любил нас обоих и набрался терпения и ждал ее. Как только мы сообщим, что он стал послушным мальчиком, она за ним приедет. Дима любезно отвечал матери, обещал слушаться и никогда ее не огорчать. Он рассказывал ей о своей невероятной тоске и о безграничной любви. Так что, если она не приедет, он умрет с голода. У него было доброе сердце, у этого малыша.

Постепенно отношения отца с сыном наладились, хотя Дима сначала упорно обижался на него. Виктор учил его ездить верхом, брал с собой в поля и задействовал сына во всех своих делах. Что до меня, то долгое время он не говорил мне ни слова, но я делала вид, что не замечаю этого. Он старался огорчить меня и ничего не ел за столом, делая вид, что хочет умереть от голода и отчаяния. Но я очень хорошо знала о том, что он тайком уплетал ужины на кухне. Муж волновался всякий раз, когда Дима отказывался от поданной еды, и мне трудно ему было объяснить, что он уже прекрасно поужинал тайком.

Однажды, потеряв терпение, я заказала мороженое, зная, что Дима его любит, и прислуге на кухне запретила ему давать. Как и всегда, он сидел за столом с очень несчастным видом, мрачный и молчаливый, желая нас убедить в том, что не может есть, потому что хочет умереть голодной смертью. Подали мороженое. Я отложила на отдельную тарелочку и отправила на кухню для Димы.

– Я знаю, что ты любишь мороженое, поэтому отложила для тебя на кухне, так как ты привык ужинать только там и не имеешь привычки есть, как положено, за столом в столовой.

Я держалась стойко, несмотря на взволнованность мужа и страдальческий вид Димы.

Ему удалось пробраться на кухню за мороженым, но с тех пор тайные трапезы на кухне были забыты, и ребенок ел вместе с нами. Было еще множество подобных инцидентов, которыми я хотела дать понять мужу, что смогу укротить даже льва. И таким образом, к концу месяца ребенок был приручен, и мы превратились в добропорядочную семью. Я постоянно давала ему поручения, чтобы он ездил верхом, и ему это очень нравилось.

Неразговорчивый и сосредоточенный, Дима не обладал ни искренностью, ни живостью мальчика его возраста. Однако его поведение было безупречно, и вопреки всему я привязалась к этому ребенку, у которого, должно быть, были очень глубокие чувства к матери, что, по-моему, прощало все выходки, которыми он докучал ей. Он сильно привязался к Сарнам за те три месяца, что провел у нас. Дима вольготно бегал, скакал верхом и плавал. У нас было очень весело, часто приезжали гости. Да, как же было хорошо в Сарнах!

Глава 45. Сарны

Имение в Сарнах было нашим недавним приобретением. Мы с сестрой купили его, потому что ужасный климат Приволжья, в котором мы прожили, замучил нас. Утомительная жара и опустошающая засуха лишили нас всякого дохода. Мы решили продать одно из наших землевладений, чтобы купить поместье в климате более мягком и благоприятном для разных сельскохозяйственных культур, которыми я увлекалась.

Жизнь в деревне всегда была моей слабостью: огород, задний двор и, наконец, управление всем хозяйством. Я чувствовала себя немного королевой. Но Виктор после трех лет семейной жизни и службы у нас в Саратовской губернии был неожиданно переведен в этот раз с востока на запад, в Минск, милый симпатичный городок. По службе это было продвижение, очень лестное, которому муж не мог противиться, но я таким образом оказывалась вдали от своего семейства, и ни о каком хозяйстве речь не шла.

Пришло лето, мне нужно было покинуть мужа, чтобы вернуться в фамильное имение, так как моя родня настойчиво требовала этого. Мое отсутствие приводило мужа в отчаяние, но его попытки приблизить место службы к Саратову ничем не увенчались, и, обосновавшись в Минске, мы по-прежнему жили очень далеко от моей родни. Хорошо было зимой, когда моя семья перебиралась в Петербург, но летом… Моя любезная Тетушка и Ольга, моя сестра, даже согласились приехать к нам в Минск на зиму, но по весне они поспешили вернуться в свое имение, родовое поместье, где они занимали центральный дом.

Тетушка никак не могла решиться на то, чтобы целое лето не видеться с племянницами, маленькими очаровательными дочерями моего брата Алексея. Он жил в Петербурге, был ученым, и довольно молодым стал членом Академии Наук. Он никогда не пропускал ни одного лета без этого имения, куда приезжал со своей женой и дочурками, которых мы очень любили. У нас были очень крепки семейные узы, и разлука приносила всем огромные страдания.

Но у моего брата была семья, а сестра была не замужем и еще больше переживала из-за нашей разлуки. И тогда мы решили поделить наше наследство. Хотя моя сестра не имела никакой тяги к сельской жизни, она настояла, чтобы мы купили еще одно имение на двоих, так как считала, что не следует стеснять гнездо женатого брата.

Это другое имение должно было располагаться поближе к месту службы моего мужа и далеко от Волжских берегов, с красивым домом, приятным для проживания, с садом и пристройками. Но при этом стоить не дороже пятидесяти тысяч рублей, так как фамильное имение было отписано на Алексея, отца семейства, тогда как мы с сестрой наследовали шестьсот десятин абсолютно пустой земли. Эти земли всегда отдавались на откуп крестьянам, и мы там никогда не жили, поэтому никто из нас не дорожил ими. Раздел имущества произошел. Мы продаем территории, которые достались нам от предков, и, по сути, были для нас не более чем куском земли владельцев былых времен, от которых мы унаследовали традиции. Нам удалось выручить более восьмидесяти тысяч. Но банковский вычет, налоги и долговые обязательства за все эти годы засухи, которые нас разорили, составили внушительную сумму. Тем не менее нам осталось от продажи достаточно, чтобы купить недвижимость вскладчину с сестрой. Когда деньги были получены, оставалось только найти подходящее имение. Но это оказалось не просто. И на бесполезные поиски было потрачено немало времени. Мы загоняли и замучили огромную гвардию агентов.

Муж был очень осторожен и подозрителен. Все, что нам предлагали, казалось ему полностью не соответствующим требованием. Должна признаться, что Виктор и Алексей считали, что мы с Ольгой получили деньги, которые дали бы нам возможность вздохнуть. А вместо этого, едва избавившись от всех неприятностей, связанных с нашей землей, имеем странные фантазии и хотим снова закопать в землю деньги с риском все потерять, как это часто бывает. Но мы с Ольгой не обладали ни осторожностью, ни терпением моего мужа и не были столь же рассудительны, как брат.

Однажды зимним днем, который мы проводили с Тетушкой и Ольгой в Минске, а Виктор был на службе (ему часто приходилось ездить осуществлять надзор над местным управлением), нас с сестрой увез некий тип для совершения сделки по покупке имения в Волыни. Все произошло так быстро, что мы и глазом не успели моргнуть. Не видя имения, мы поручились и оставили крупную сумму в задаток. Такой силой убеждения, почти гипнозом был вооружен этот тип, чтобы положить конец нашим сомнениям. Я должна признать, в первый раз мы обе были полны надежды, что не ошиблись, и вот что же произошло дальше.

Для мужа это был огромный сюрприз. Он был напуган нашим решением, поскольку считал, что это огромное имение с вырубленным лесом имело одну из самых печальных репутаций. В банках навели справки, и все агенты сходились в едином мнении. Ситуация усугубилась еще и тем, что этот делец, который нас совратил на покупку, неожиданным образом исчез.

Мы планировали купить только четыреста десятин земли в центре большого имения, так как оставшаяся часть земли была уже продана. На эту покупку нам хватило бы наших скромных средств. Но как только исчез тип, который принял серьезное участие в этой афере, нам пришлось по причинам, о которых долго рассказывать, купить все имение общей площадью восемь тысяч десятин вырубленного леса, песков и болот. Это стало катастрофой. И поскольку стоимость имения превышала в десять раз имеющуюся у нас сумму, никто не мог на это пойти, пусть даже мы и подписали договор о приобретении. Нам не хватало десятков тысяч рублей.

Мы с сестрой не теряли бодрости духа, находясь, по всей видимости, под гипнозом исчезнувшего типа.

Сарны, которые находились в Волыни, в старинных владениях князей Чарторыйских, не могли и не должны были стать причиной нашего разорения. У нас были родные, друзья. Нам очень помогли. Тетушка и брат Алексей пришли первыми на помощь. Они дали нам тридцать пять тысяч, не надеясь получить их обратно, просто чтобы нас спасти. Деньги, которые они нам дали, не были у них лишними, это был остаток от семейного капитала. Но необходимая сумма еще не была набрана. Повторюсь, что у нас были еще и друзья. В итоге Сарны были куплены, и купчая владений Дерюжинских на 500 тысяч была подписана.

Добравшись до финала этой аферы после целого года невероятных сложностей и волнений, которые невозможно описать, у нас появилась еще более сложно выполнимая задача. А именно, не свалиться с покоренной вершины в пучину вод и не утонуть. Прежде всего, надо было погасить долги, а положение наше было крайне сложным, так как проценты, которые предстояло выплатить, съедали весь доход с невероятной быстротой. Только моя сестра все время улыбалась, когда речь заходила о нашем промахе. Она верила снам. И во сне ей сказали, что Сарны принесут счастье, отсюда и шла ее надежда на хороший конец. Ее вера одерживала надо мной верх, и мы не теряли духа. Это поддерживало и моего мужа.

Тронутый всем тем, что для нас сделали мои родственники, Виктор поклялся работать до последнего вздоха, чтобы как можно скорей расплатиться с долгами. С этой целью ему пришлось уволиться со службы, которой он очень дорожил, чтобы уладить дела с этим огромным и заброшенным имением и попытаться сберечь остатки нашего состояния. Все наши друзья противостояли этому решению, так как оно погубило бы карьеру мужу. Но я придерживалась того же мнения, что и он. Я не предавала особого значения блестящей карьере Виктора, так как мне пришлось бы быть при нем, привязанной к городу. А мне всегда в первую очередь нужен был свежий воздух и простор. Для меня всегда было утомительно выполнять обязанности светской дамы и соблюдать множество условностей: визиты, балы, благотворительные общества, ужины и прочее. Для меня было настоящим счастьем укрыться в Сарнах и променять светскую жизнь на возможность жить и трудится рядом с мужем.

Муж был решительный, энергичный и полный рвения. У меня тоже было много энергии. Я вела бухгалтерию, переписку, занималась счетами, молочным хозяйством, птичьим двором и огородом, у Виктора тоже было много дел. Он руководил управляющими, егерями и фермерами. Дом в Сарнах был удобный и хорошо обставленный, поскольку мы привезли из Минска всю свою мебель, прислугу, лошадей и прочее. Зима, которую мы провели тогда в Сарнах, была одна из самых замечательных в нашей жизни. Мы оба с удовольствием работали ради тех, кто нас спас в надежде сохранить за нами шестьсот десятин земли в центре имения, так как это было нашим первейшим желанием.

Расположение Сарн всего в одном километре от красивого вокзала на пересечении четырех железнодорожных путей привлекало внимание предпринимателей, поскольку там было много торфа, глины, песка и елового леса. Каждый день мы получали телеграммы, письма и предложения всякого рода об основании у нас фабрик и заводов. Просили арендовать наши земли или ферму. Нам докучали со всех сторон, как будто все вдруг очнулись ото сна. Поскольку бывшие владельцы Дерюжинские спокойно жили в своем имении и не утруждали себя общением с этой братией разочаровавшихся посредников, которые теперь хотели наверстать упущенное время и всячески старались выгадать что-нибудь, рекомендуя нам многочисленных предпринимателей.

Но, как всегда, мой осмотрительный муж не спешил, так как его основным желанием было избавить всех нас от долгов и продолжать спокойно работать. Посредники и банкиры были абсолютно неправы, составив Сарнам репутацию неблагоприятного места. Мы с Ольгой не совсем ошиблись. Были свои положительные стороны. Великолепный климат, чистый и мягкий, как бархат, воздух. Большая река Случь несла свои воды с верховьев Карпат. Хозяйство было хорошо организовано, скотина паслась на роскошных лугах. Там был замечательный фруктовый сад со столетним орешником, в оранжереях росли персиковые деревья. Негативная сторона Сарн заключалась в этом «излишке» земли, так как у нас не было совершенно никакого намерения покупать эти восемь тысяч гектаров леса, песка и болот вместо четырехсот в центре. Это произошло по вине того типа, который ввел нас в заблуждение, но его ошибка грозила нам разорением. Однако мы не теряли надежды выбраться из этой ситуации, и наш управляющий, старый чех, доставшийся нам в наследство от Дерюжинских, лелеял эту надежду. Он предложил нам привезти свою родню и друзей из Праги. Они могли приехать за свой счет, поскольку у них были небольшие сбережения и безумное желание работать. Мы задумались. Некоторые уже бывали в имении в Сарнах, которое показалось им землей обетованной и которое со временем превратилось бы их трудами в настоящее царство, поскольку даже наши безнадежные пески они считали вполне пригодными для возделывания.

Эти бедные люди, лишенные возможности иметь землю у себя на родине, приедут в поисках счастья и будут работать, как только одни чехи могут работать, в имении, где леса, луга и болота простирались так далеко, что терялись из виду.

Уже к середине зимы несколько друзей старика чеха рискнули к нам приехать. И поскольку только к осени мы смогли бы решить, что нам останется от ликвидации избытка земель, мы дали им участки для возделывания авансом, чтобы обеспечить им существование. Нам очень нравился Соукун, наш полуглухой старый чех. Муж находил большое удовольствие, беседуя с ним за чаем долгими зимними вечерами, так как несравненный оптимизм старика был успокоительным при всех наших треволнениях. И какие розовые замки выросли уже в Сарнах: цветущее поселение и даже город, благодаря хлопотам Виктора, обещал стать торговым и промышленным центром с хорошими условиями жизни и заработком для тысяч людей всех занятий и национальностей.

Химеры старика чеха залетали еще дальше. Он заверял, что кто-то из его родственников имел дружеские отношения с секретарем банкира Ротшильда, который, как только узнает о планах, то обязательно выплатит наши долги. А потом поможет организовать приюты, школы, дома престарелых именно в этой точке земного шара, интересной во всех отношениях. Все его фантазии забавляли мужа, а я в них искренне верила, не меньше, во всяком случае, чем сам Соукун. И мы с ним, конечно, отчаялись, когда на наших глазах наши проекты, наши надежды, наши розовые замки рассеялись, как мираж. Случилось так, что однажды князь Голицын, как в волшебной сказке, захотел купить большой участок земли для охоты именно в Волыни. В наших лесах водились еще серны и кабаны.

Я сопротивлялась, плакала, жалела Сарны от всего сердца. Мне казалось, что во всех других местах я задохнусь от скуки. Но Алексей и Виктор убедили меня в разумности этого действия: состояние всей нашей семьи, зарытое в имении, полном долгов, подвергалось большому риску. «И потом, – добавлял мой брат, – вы находитесь слишком близко к границе, если вдруг случится война». А война и революция могли разразиться. Приходилось действовать разумно и не упускать подобную возможность. Когда долги будут уплачены, а состояние возвращено семье, мы всегда сможем купить небольшое имение без долгов и простое в управлении.

Муж умолял меня забыть о розовых замках. Ему казалось, что удовлетворить всех кредиторов и покрыть все расходы, которые были огромными, и удвоить капитал было настоящей волшебной сказкой, которую совсем неразумно было бы упускать. И он мне пообещал перевернуть все вверх дном, но найти жемчужину, которая утешит меня после потери Сарн. Мне пришлось уступить. Все было устроено очень быстро, слишком быстро. И к концу июля мы покинули Сарны навсегда. Князь привез своих управляющих с тем, чтобы те приступили к новому более рациональному управлению. Это заключалось в том, чтобы обустроить маленький Шеффилд в центре, не затрагивая орошаемого тысячью ручьев луга, раскинувшегося вдоль реки Случь. На этом лугу паслись наши замечательные коровы, а крестьяне косили траву для заготовки сена. Но наша система показалась управляющим князя абсолютно неразумной. И мы начали с того, что препроводили из будущего рая всех пражских друзей, приехавших по просьбе глухого старика. Будучи крайне рассудительными, управляющие не захотели понять ни наших чаяний относительно создания царства во имя счастья других, ни мотивов, по которым мы привезли к нам всех этих людей из столь дальних мест. Они их приняли за австрийских шпионов. Хотя те были просто-напросто бедные люди, которые хотели трудиться в более легких условиях и стремились зацепиться за какую-нибудь работу более прибыльную, чем та, которая у них была или даже не было вовсе никакой у себя в родных краях.

В ожидании, что к осени мы все уладим, один из чехов, сын рыбака, студент, очень воспитанный, привез золотистых карпов от принца Шварценберга в Богемии, чтобы разбить пруды для разведения мальков в наших озерах и ручьях. Все транспортные расходы он взял на себя. Виктор только принял меры, чтобы карпы без задержки были провезены через границу и чтобы бочки, в которых плавала рыба, были отправлены курьерским поездом. Соукун ездил на границу принять достопочтенных гостей и грозился телеграфировать в министерство в случае задержки.

Другой друг Соукуна, садовник, как только приехал из Чехии, тотчас же занялся садом. Третий привез три картофелины из Бразилии, заботливо посадив их на отдельном маленьком огороде, который ему выделили, чтобы прокормиться. Он заявил, что это именно тот сорт, который произвел фурор в Европе, и что через пару лет мы сделаем на нем крупное состояние.

Четвертый, химик, изучал глины, содержащиеся в наших почвах, чтобы использовать их для производства бетона, необходимого для строительства будущего города. Он приехал со всей семьей, и женщины из его семьи взяли на себя наше молочное хозяйство. Пятый привез только свою скрипку, но мечтал о колбасном деле. Шестой… Отойду от повествования и перескочу через все подробности, хоть и болезненные для меня, но не имеющие отношения к нашей биографии.

Я была очень опечалена, и муж, чтобы утешить, повез меня в путешествие по Европе, которое, впрочем, не смогло меня отвлечь. Я не в первый раз посещала Европу, и я слишком хорошо ее знала и была впечатлена только один раз в Лондоне, когда в гостиной отеля «Черринг Кросс» познакомилась с Дубравой. Это был один из друзей-посредников бедного Соукуна, тот самый, у которого, по заверению самого Соукуна, были дружеские отношения с секретарем Ротшильда. Наш глухой старик не терял надежды выкупить у князя Голицына Сарны и создать там счастливое царство под нашим руководством. И Дубрава был единственным, кто мог это устроить, так как он осознавал важность Сарн. Но, увы! У Дубравы был настолько жалкий вид, что у меня сжалось сердце. И я поняла, что это был только очередной розовый замок Соукуна. И он растаял. Только сидя в холле «Черринг Кросс» и греясь у пылающего камина, я пришла к мысли, что Сарны должны уйти из нашей жизни, что ничего на свете не может вернуть их нам, так как закрутилось колесо истории. Нам оставалось только подыскивать другое имение, другое пристанище, жемчужину, которую совсем не просто было найти, но которая единственная могла меня утешить после потери Сарн.

Глава 46

Перед тем как покинуть Сарны навсегда, муж отвез Диму в Петербург, чтобы тот сдавал экзамены в кавалерийский корпус. Лето, которое Дима провел у нас, благоприятно повлияло на него, он стал покладистым мальчиком. Ребенок терпеливо ждал возвращения своей матери и тем временем привязался к Сарнам. Мы могли только поздравить себя с такой переменой в нем. Но Алина еще не вернулась из Одессы, когда Дима уже поступил в корпус. Мой муж уговаривал ее остаться на зиму у друзей в Одессе, чтобы быть подальше от Димы, как рекомендовал доктор Бехтерев, только на одну зиму, на то время, что мальчик привыкнет к новой жизни, занятиям и дисциплине. Алина ничего не отвечала.

Занятия в корпусе начинались только через две недели, и муж решил отвезти Диму к бабушке Элеоноре, жившей на великолепной даче в Петергофе. Бабушка всегда с большим вниманием относилась к внукам. И в этот раз Диму окружили самой нежной заботой. Но спустя два дня под предлогом небольшой прогулки по окрестностям дачи, Дима сбежал на вокзал и исчез. Еще раз сбежал. Дядя Георгий, брат Алины, служил в Петербурге, и именно к нему он приехал спрятаться.

Узнав о побеге, бабушка никак не могла оправиться от изумления. Ребенок был таким славным, спокойным и радостным, а тем временем обдумывал свой побег. И в очередной раз она задалась вопросом, все ли с ним в порядке. Конечно, да. Он был абсолютно нормальным ребенком. Безумный не смог бы так продумать и тщательно скрыть свой план, найти дядю Георгия и попросить у него убежища. Нет, конечно, он не страдал никакой формой безумия, просто он обладал сосредоточенностью, сильной волей и крайней скрытностью. Бабушка написала Виктору разъяренное письмо, итальянская кровь бушевала в жилах, она не могла принять такой скрытности и такого превосходства над собой. Любезнейшим образом попросить о прогулке, предварительно продумав план побега. «Нет, это ненормально», – бранилась она. Муж ответил матери (я сохранила это письмо) так: «Не думай о Диме, как о сумасшедшем или больном, не надо называть его этим унизительными словами, совсем напротив, он очень даже здоров физически и психически. Мы с женой смогли в этом прекрасно убедиться летом в Сарнах. Меньше всего нужно думать о том, чтобы лечить его. Дисциплина, труд и аскетизм – вот, что сделает из него мужчину и поможет достичь желаемых высот, и Вы, впрочем, тоже раньше придерживались такого же мнения. Посмотрите на моего сына с точки зрения жизни, а не психиатрии. Ему нужно предложить работу и дисциплину, а не медицину».

Как же муж был прав! Но поскольку уже все привыкли думать именно так, он ничего не смог поделать. Едва дядя Георгий известил сестру о том, что Дима скрывается у него, как Алина и Ива поспешили в Петербург. Но мы были все еще очень далеко: Бари, Неаполь, Рим. Алина заявила, что ребенок полностью изменился, и не было никакого смысла лишать его матери. Он стал настолько послушным, что больше не кричал и не капризничал, в общем, что мы сотворили чудо.

Возможно ли, что Дима, напуганный навязанной разлукой, полностью изменился? Алина уверяла, что здоровье его было слишком слабое и требовало ухода, которого не могла дать военная школа, и, не дожидаясь отца, она устроила все в конце концов так, что Дима, который должен быть интерном, продолжил свое образование в корпусе экстерном.

Вернувшись в ноябре из-за границы, мы не могли уже ничего изменить. У Виктора не было работы, но имелось некоторое состояние, и наша семья, которой мы вернули тридцать пять тысяч долгу, опять доверила нам все свои деньги в надежде, что мы их пристроим так, что они не растворятся. Чтобы не запутаться в цифрах всех наших расходов, мы сочли нужным составить подробную таблицу того, во что нам обошлись Сарны и каков от них был доход. В итоге наш капитал удвоился. И нам оставалось еще двадцать пять тысяч, причитавшихся на долю Тетушки и Алексея. Ведь было бы справедливо вернуть им деньги, так как они рискнули всем своим капиталом наравне со мной и с сестрой. И таким образом мы удвоили наше состояние до пятидесяти тысяч.

Но Тетушка и брат не хотели даже об этом слушать. Они рассчитывали только на возмещение этих двадцати тысяч Виктору, так как, для начала, он потерял службу во имя спасения нашего состояния, и только благодаря его упорству продажа Сарн князю Голицыну смогла осуществиться. Если бы послушались нас с сестрой, то никакая продажа Сарн не состоялась бы никогда.

Но Виктор тоже не хотел брать эти двадцать тысяч и смеялся, когда с ним заговаривали о компенсации. Он был и так счастлив, что ему удалось удачным образом покончить с этой затеей, грозившей нам разорением, и с большим сожалением согласился взять пять тысяч, чтобы вернуть своей матери, испытывавшей некоторые финансовые затруднения в связи с племянником Глебом. Он заканчивал учебу в пажеском корпусе и готовился получить офицерское звание. Позднее Алина попросила у него семь тысяч на некоего Гобахера, немца из колонии в Сарате, который порекомендовал ей купить какую-то прибыльную землю на Кавказе.

Еще некоторое время спустя мой муж попытался наладить связи в торговом мире и решил, что лучше будет поехать в этот раз одному в Лондон, Париж, Бари, но он не хотел даже слышать о компенсации. Он считал, что получил ее, поселившись в Петербурге с Тетушкой и Ольгой. Они были безумно счастливы, что с нами, именно в Петербурге, неподалеку от Академии Наук, где жили обожаемые племянницы. Девочки часто приходили нас навещать, поскольку школа Вальдшмидта, в которой они учились, находилась на углу нашей улицы (Первая линия). У нас была милая квартира, которую мы с удовольствием обставили с нуля, чтобы компенсировать прекрасную меблировку в Сарнах.

Круг наших друзей и родственников был обширен, и нам приходилось жить на широкую ногу. Это было хлопотно и дорого, поскольку все воспринимали нас как людей, которым Господь ниспослал огромные возможности, чтобы специально отгонять все затруднения, от которых они устали.

Ох, вздыхала я, если бы только мы смогли найти ту жемчужину, которая сможет заменить нам Сарны, и мы сможем не только тратить деньги, но и зарабатывать их.

Особенно по праздникам у нас была целая лавина гостей. Иногда наведывалась веселая ватага мальчишек, племянников моего мужа, с Димой во главе. Дима уже не был больше тем ребенком в полотняной рубашке, что летом в Сарнах. Он стал молодым юношей, высоким и стройным, в военной форме, которая шла ему несказанно. Дима старался демонстрировать изысканные манеры, говорил по-французски, с честью выполнял все указания матери, которая хотела видеть его хорошо воспитанным. Дима всегда приходил к нам со своим кузеном Глебом, пажем, сыном Елены, сестры моего мужа, и с ним четверо младших кадетов из военной школы Дмитрия, брата мужа.

Все мальчики были живые и веселые. Дима казался самым серьезным и самым скромным из них. Игры и болтовня всех мальчишек от восьми да тринадцати (единственный Глеб был старше), признаюсь, интересовали меня мало, и единственной моей заботой было, чтобы они были накормлены и довольны. Но я никогда не интересовалась, что происходило в глубине души даже тех из них, кто должны бы были меня интересовать. К тому же Дима был настолько сдержан и скрытен, что с моей стороны это был бы напрасный труд.

Похоже, что Алина не испытывала ко мне враждебности. И я верила в это, так как она казалось довольной своей судьбой. Но мы предпочитали не видеться, и в течение двух последующих зим в Петербурге мне не удавалось узнать никакие подробности о личной жизни моего пасынка, который продолжал учиться в военном корпусе и жить с матерью, несмотря на несогласие отца. Только Алина больше никогда не жаловалась и продолжала считать сына абсолютно безупречным.

Было ли это правдой? Судя по тому, как его отец избегал теперь разговоров об этом, я думаю, что должна быть некоторая тайна или страх, что отец или его родня отнимут ребенка еще раз. Алина скрывала, что он не изменился до такой степени? Что он по-прежнему нервный, капризный, вольный и не способен контролировать приступы злости? Я ничего не знала, так как даже самые близкие родственники Алины не были в курсе того, что происходило в маленькой квартире на Каменноостровском проспекте, где жили все трое – Алина, тетя Ива и Дима. Случалось только время от времени, что Дима оставался дома в постели и не ходил в корпус. Приглашали пожилого доктора, старинного друга, который прописывал успокоительный травяной чай, считая, что это было от нервов. «Малыш болен», – говорили в доме, ходя на цыпочках. Алина начинала волноваться, тревожиться и дрожать от страха до такой степени, что сама заболевала. Она носила малышу сладости и глаз с него не сводила. Ива тоже не отходила от малыша ни на шаг и целый день с ним сидела, ухаживала за ним и штопала его порванное белье. Рвал ли он его снова и по какому поводу, больше никто не знал. Все тщательно скрывалось даже от родственников Алины. Все это было от материнского героизма.

Позднее, гораздо позднее, мне рассказывали, что Алина продолжала готовить уроки с Димой, хотя отец предоставил ему репетитора, и что бедная женщина дрожала каждый раз от страха, что оценка учителя не слишком польстит самолюбию мальчика, ставшего очень честолюбивым. Он начинал браниться, кричать и рвать одежду. Все как раньше. Меж тем милому мальчику исполнилось шестнадцать, а Алина продолжала его обхаживать как в раннем детстве. Она всегда сама его одевала и прибирала волосы. Это было крайне трогательно, но очень далеко от советов Бехтерева. И если школа старалась сделать из него мужчину, то мать – капризного и избалованного ребенка. Все продолжалось, как было в колыбели в Сарате.

Глава 47. Глубокое

Меж тем жемчужина нашлась. В течение всего лета 1913 года у нас не было ни дня отдыха. Наши бедные агенты не на шутку взялись за поиски. Как только нам сообщили, что жемчужина найдена, мы спешно выехали, но нас ждало разочарование. Ничто даже отдаленно не напоминало Сарны. Список сельских владений, выставленных на продажу, был у нас в руках, мы без конца, день и ночь, изучали его сами, разъезжали как коммивояжеры, осматривая владения и пытаясь соотнести выгоду и привлекательность. Последнее нам казалось наиболее важным. Жить в неприятном доме или месте было бы для нас наказанием судьбы. Но все, что мы видели до того, совершенно нам не подходило.

Совершенно случайно мы проезжали мимо Вильны, в этот раз однозначно по дороге на Волынь, привлекавшую нас благодаря приятным воспоминаниям, которые мы бережно хранили. И опять-таки совершенно случайно, агент, не принимавший участие в наших поисках, заговорил с нами о старом генерале в отставке, жившем в Вильне. Он хотел быстрей избавиться от имения, на которое он не жаловался, но сложности, домашние заботы, зять и прочее подталкивали его к переезду в город, где у него был красивый дом с большим садом.

Виктор съездил к пожилому генералу, который показался ему доброжелательным, как, впрочем, и его жена. Они пригласили нас приехать посмотреть имение Глубокое, и поскольку они не могли оказать нам честь поехать с нами, то порекомендовали своего управляющего, которому они написали письмо. Мы были уже привычные и быстро собрались в Глубокое, отложив на несколько дней поездку в Волынь, где нас тоже уже ждали.

Глубокое было расположено по частной ветке железной дороги, конечной точкой которой были Свенцяны на магистральной линии Вильна-Петербург. К сожалению, сообщение было крайне утомительно. Нужно было делать пересадку. Поскольку поезд прибывал в Свинцяны вечером, а частный поезд отходил раз в день, а именно ранним утром, приходилось проводить ночь в Свенцянах у какого-то носильщика при вокзале.

Вагоны этого маленького поезда, идущего по узкоколейной дороге, соединявшей многие великолепные владения богатых польских помещиков, казалось, совершали титанический труд, чтобы добраться до конечного пункта Глубокого. Ведь чтобы проделать этот путь в сто двадцать километров, требовалось полдня. Поезд целыми часами стоял на маленьких станциях, где грузили древесину и пшеницу. Тем временем машинист и рабочие поезда ходили собирать ягоды и грибы в ближайший лес, который был великолепен.

Стояла июльская жара. Я сгорала от нетерпения еще больше, чем муж, и очень сожалела о том, что уступила ему, сойдя с основного курса нашего путешествия, поскольку уже представила себе, что мы однажды поселимся именно в Волыни. Имение настолько неудачно было расположено, что меня это вывело из себя, и я изначально отрицательно настроилась на исход дела. Только к четырем часам мы высадились на вокзале в Глубоком. Первое впечатление было очень интересным. Сразу от вокзала начинался городок, раскинувшийся на берегу озера, круглого как тарелка. Озеро было небольшое, всего двадцать пять десятин, но очень глубокое, за что и было так названо, название перешло и на городок, расположившийся на его холмистых берегах. Примыкая к городку, но по другой стороне озера, спрятавшись в густой листве, находилось имение генерала. Тенистая аллея вековых деревьев вела к белоснежному дому с балконом и крыльцом с двенадцатью ступенями.

«Да, тут красиво. Тут правда красиво!» – воскликнул Виктор, как только повозка выехала на прекрасную аллею, по которой мы за пять минут добрались до белого дома.

Вокруг было очень красиво, но дом довольно низкий, просторный, выбеленный известкой, с небольшими окнами, старомодный насчитывал, увы, сто лет. Большая терраса выходила во двор, и балкон, выкрашенный в бледно-голубой цвет, огибал дом со стороны сада, разбитого на берегу озера. С высоты балкона озеро поблескивало сквозь зелень великолепных сосен, украшавших сад.

Генерал, который больше не хотел жить в Глубоком, продавал весь дом целиком с обстановкой. Но мебель тоже была старая и уродливая, обитая пестрой тканью. Все стены были увешены раскрашенными литографиями, их сопровождали надписи на немецком, так как генерал купил это владение у некоего немца Шкерста, который в свою очередь приобрел его у князя Витгенштейна.

У Витгенштейна насчитывалось с дюжину усадеб, которые он получил в приданое за женой, единственной дочерью князя Радзивилла. Но это была не усадьба, а одна из его ферм. Для начала нужно сказать, что владения занимали огромную, покрытую лесами территорию, где находились многочисленные деревни. Но после шестидесяти лет «работы» новых хозяев, осталось только тысяча семьсот десятин земли, мало леса и центральная часть с белым домом, окруженным садом. Но сад был небольшой, и что было прескверно с моей точки зрения, это отсутствие парка. Я очень хотела развернуться и уехать, но Виктор попросил меня не торопиться с решением, поскольку ему имение понравилось.

– Ничего хорошего, – заверила я, – парка нет, сад в плачевном состоянии, а местоположение вообще ужасное.

Муж не разделял мое мнение.

– Мы уже посетили столько владений, по большей части обветшавших, и все безрезультатно, а здесь нет красивого дома с парком, но зато хозяйство хорошо устроено.

– Какие коровы, какой скот? – продолжала я ворчать, вспоминая о прекрасных коровах в Сарнах.

– Семьдесят пять коров и так мало молока? От них только навоз.

– Зато есть винокуренный завод, который дает фиксированный доход, необходимый нам, чтобы не проесть наш капитал, – возражал Виктор.

– Винокурня? Какой ужас! – опять возражала я.

Производить молоко, пшеницу, овощи, разводить кур, домашних животных, все это понятно, но гнать спирт, этот ужасный спирт, который загубил Россию, который свел с ума и сделал несчастным целый народ. Производить этот яд? Нет. Точка. Никакой винокурни. Формально я была против, но мой муж откладывал отъезд. Первый раз было так, что в имении, которое хотели продать, никто не ходил за нами следом, не уговаривал купить и не рассказывал о его преимуществах. Генерала с женой не было, агентов тоже. Управляющий – пожилой поляк, который умирал от скуки и только и мечтал, чтобы вернуться в Вильну. Он был настроен скептически и потерял всякую надежду уехать из этого унылого места, утомившего его невероятно, и не предпринимал никаких усилий, чтобы убедить нас купить Глубокое, которое откровенно ненавидел. Однако он нисколько не противился нашему осмотру.

Каждое утро молодой человек в ливрее на польский манер подавал нам повозку, запряженную двумя крепкими серыми в яблоко лошадьми. И целый день он один показывал нам владения. Мы посмотрели озера (их было семь), лес, очень красивый, но единственный сохранившийся, огромные луга, где летом заготавливали торф для работы винокурни, что берегло древесину. Вагонетки перевозили торф к машинам винокурни, и шофер сам исполнял все обязанности.

Все было просто, но очень хорошо организовано. В двух километрах от центра простирались луга, предназначенные для заготовки сена. Чуть дальше на склоне холма, поднимавшегося над озером, находилась хижина лесника. И все это на фоне красивейшего леса с высокими кронами. Шестьдесят десятин вековых елей, окружавших лесничий домик, генерал недавно срубил, но все уже заросло травой, и это место, носившее странное имя Леоныч, стало крайне живописным.

Дальше, в семи километрах находилось озеро, покрытое мхом, последнее и самое удаленное от центра. Оно было бездонное. Только узкая полоса дубового леса окружала высохшее озеро, тихое и сумрачное, сотни лет это озеро шло в череде других озер. Они соединялись ручьями и не заканчивались до самой Двины.

Озеро, на берегу которого находилось Глубокое, городок и имение с таким же названием, тоже связывалось ручьем с другим озером, два километра длиной. Оно было вытянутой формы. На другом берегу озера, на холме, покрытом лесом, расположился Березвечский женский монастырь. Там было очень красиво, и нам не преминули рассказать, что Наполеон, который, конечно же, умел видеть прекрасное в этом мире, заявил, что если бы он был хозяином Глубокого, он сделал бы из него самый красивый и самый зажиточный город в Европе, связав его с Двиной по длинной череде озер.

Наполеон стоял в Глубоком во время русской кампании. Он провел там десять дней в ожидании артиллерии.[314] Император занимал три комнаты в монастыре кармелиток, стоявшем в самой высокой части городка. «Плодородные равнины Глубокого, – писал граф де Сегур в “Русской кампании”, – послужили для войск Императора привалом в пути». Равнины были действительно плодородными, по словам старых крестьян, которых мы расспросили и которые нам рассказали, что их отцы помнили прекрасно, как Наполеон хотел сделать Глубокое своей столицей.

Обойдя вытянутое озеро, берега которого соприкасались с земельными владениями имения, Ян повел нас в монастырь, затерявшийся в православной старине, так же, как и сам Корсак[315][316], древний владелец Глубокого, маленького города в Полоцкой губернии. Позднее этот монастырь стал униатским и католическим. Двести лет монастырь, принадлежавший Базилианскому ордену, был центром просвещения всей Вильненской земли. Там была духовная семинария, школы, библиотеки и многое другое. Но в XIX веке его блеск угас. Монастырь стал православным и потерял свою значимость. К концу века там было только семеро монахов, которые не знали, чем заняться. Все развалилось. Некогда великолепно организованное хозяйство пришло в упадок, и редкой красоты романская церковь вот-вот могла превратиться в руины.

Было решено упразднить монастырь и выслать отсюда праздношатающихся монахов. Но приехав с визитом в свою епархию, архиепископ Вильны Ювеналий был поражен красотой места. Было это в 1900 году. Он решил вернуть былое и поднять из руин этот прекрасный монастырь, Синод ассигновал крупную сумму. Из Ельца выписали матушку-настоятельницу и сорок монахинь, которые работали как пчелки. И Березвечский монастырь, в этот раз ставший женским, как по мановению волшебной палочки вырос на лесистом холме над озером.

Настоятельница рассказала нам всю эту историю, показала прекрасную церковь с известным образом Девы Марии, которая была частью убранства католического храма и которую, по всей видимости, привезли из Италии. Матушка показала нам монахинь, их кельи, прекрасное хозяйство, школу во главе с ее племянницей Раисой, молодой, жизнерадостной и хорошенькой девушкой, что не помешало ей, однако, постричься в монахини. Наше внимание привлекло место, которое поразило Наполеона и архиепископа: вершина холма, окруженного каменной стеной и увенчанного парком из вековых лип, отсюда было видно огромное переливающееся на солнце озеро с тенистыми елями по берегам. А вдали, на противоположном от белого дома берегу второго озера, возвышалась колокольня монастыря кармелиток. Там было очень красиво.

Проведя пять дней в Глубоком, мы возвращались по узким улочкам городка и задались вопросом, а не было ли это именно то, что нам было нужно: великолепное место, чудесная атмосфера. Управляющему было невероятно скучно, но умиротворение царило повсюду и отражалось во всех озерах. Спокойная обстановка вдохновляла на труд. Прислуга в имении, крестьяне в прилежащих деревнях, полуполяки католики, полубелорусы православные, похоже, жили в большой дружбе между собой, ни на что не жаловались, как в других местах. Местечковые евреи – там их было несколько тысяч – много торговали и, похоже, тоже были вполне удовлетворены. Гуси из Глубокого были хорошо известны в Страсбурге, не говоря уже о свиньях и лошадях, а также зерне, так как «плодородные равнины Глубокого» родили очень ценную пшеницу.

– Все было просто великолепно, не говоря уже о винокуренном заводе, приносившем восемнадцать тысяч постоянного годового дохода, – говорил Виктор. – «Только» двести пятьдесят тысяч – это дороговато, – добавлял он.

– Да, слишком дорого, – повторила я машинально, опершись на подоконник в вагончике, который навсегда увозил нас далеко-далеко от Глубокого.

– Это недорого, сударыня, – перебил нас Гордон, старый еврей, торговец лошадьми, который стоял под окнами вагона и разговаривал с нами об имении. У него были густые седые кудри и большие светлые глаза навыкате, решительный и энергичный вид, он привлек наше внимание, и мой муж, любитель завести разговор, засыпал его вопросами.

– Это не дорого, сударыня, покупайте обязательно, вы никогда не пожалеете! – кричал он нам убедительным голосом, тогда как поезд уносил нас уже далеко от озер, винокурни, плодородных полей и белого дома с управляющим, умирающим от скуки.

Последний покачал нам головой на перроне, он так и не верил в то, что мы купим, как и в то, что генерал когда-либо продаст имение. Он питал тщетную надежду уехать из этой дыры, которая порядком ему надоела.

Под предлогом того, что сумма в двести пятьдесят тысяч была для нас слишком большой, мы отказались от Глубокого и продолжили наше путешествие по Волыни. Но в Волыни мы не находим ничего подходящего, ничего, кроме имений с «комбинациями», тогда как мы хотим трудиться, а не комбинировать.

Еще три осенних месяца мы провели без сна и отдыха. Мы посетили все стóящие места и все, что продавалось именно в западных губерниях, может из-за добрых воспоминаний, а может не могли забыть засуху и голод, с которыми мы в юности столкнулись с сестрой в восточных губерниях.

В октябре мы с мужем вернулись обезнадеженные к родне в Петербург и решили успокоиться до следующей весны. Но у Виктора не было работы и не было никакого занятия, а с его живостью и энергией проводить время, ходя по гостям и наслаждаясь театром, невозможно. Он собирался поехать в этот раз в Киев один посмотреть какое-то небольшое имение, которое нам расхвалили, и взял билет на вечерний поезд на Ровно. За четверть часа до отъезда пришла телеграмма из Вильны, в которой говорилось, что генерал согласен уступить Глубокое и просит нас о встрече.

– Я поеду в Ровно через Вильну, – сказал муж, – между двумя поездами я заеду к генералу, и мы просто поболтаем, не принимая пока решения.

Несколько дней спустя муж умолял меня приехать к нему в Вильну. Он убеждал меня в том, что Глубокое самое милое имение, так как имение в Киеве совсем бы мне не понравилось, и что он согласен с тем, что Глубокое неудачно расположено. Действительно, путь из Свенцян утомителен, но в четырнадцати километрах от Глубокого есть Крулевщина, еще одна железнодорожная станция, на этот раз на магистральной линии Седлец – Бологое.

При наличии лошадей несложно проделать путь в четырнадцать километров. Винокурня? Но спирт из Глубокого чаще всего отправляли в Англию для изготовления алкоголя или взрывчатки, а не для того, чтобы травить и губить местное население.

В конце концов, Виктор ответил на все мои возражения и вдобавок заверил, что в десяти минутах ходьбы у нас будет поезд, с которым мы сможем доставлять сельскохозяйственные продукты. И не надо бояться избытка фруктов, овощей, пшеницы и сена, у нас будут пути сбыта. Мы сможем смело работать и разводить птицу и скотину в любых количествах, не боясь переизбытка. Нет парка? Но мы разобьем сады и посадим множество деревьев. Обустроим и обставим дом.

К тому же мы не можем сбросить со счетов то преимущество, что в десяти минутах ходьбы находится железнодорожный вокзал, почта, телеграф, в двадцати минутах – рынок, лавки, аптека, больница, школы и т. д. Гордон был совершенно прав. Я уступаю. Конечно, это не Сарны, это ферма, и мы будем работать как фермеры.

Девятнадцатого октября мы совершили сделку и еще раз поехали в Глубокое, в этот раз вдвоем с сестрой и уже как хозяйки имения. Муж отпустил управляющего генерала, который был безумно рад уехать в Вильну, и выписал нашего управляющего из Минска, ставшего во главе хозяйства и сохранившего оставшихся людей, что нам показалось правильным. Мой муж сиял от радости, что смог удовлетворить мои капризы.

Глава 48. Мы победим немцев

С конца октября хозяйство вел Фомич, наш бывший управляющий, приехавший из Минска, так как генерал спешил избавиться от хлопот, связанных с имением. Тогда как Виктор торопился начать работы, поскольку он считал сельскую жизнь очень интересной даже зимой, особенно из-за винокурни, которая работала только зимой.

Винокурня – это отдельный маленький мир, самый важный в имении, к которому были привязаны все ниточки хозяйства для ее успешного функционирования. Бельский, помощник управляющего, знал ее очень хорошо, но наш старик подводил итоги и разъяснял все вопросы, касавшиеся усовершенствования, которое мы находили важнейшим для подъема других отраслей хозяйства. И поскольку мы возвращались на зиму в Петербург, то все доверили ему. Он человек очень порядочный, в чем мы могли убедиться. Однако это не мешало ему иметь сложный характер, быть брюзгой и всегда пребывать в скверном настроении.

Договор был окончательно подписан в Вильне только в декабре 1913 года.

Конечно, наше с сестрой состояние было уже почти истрачено и не приносило никакой прибыли. У нас осталось сто десять тысяч, которых было недостаточно, чтобы купить Глубокое. Генерал уступил, и вся сделка вместе с необходимыми расходами составила двести сорок пять тысяч: девяносто три тысячи в Петроградском банке в Туле и сто пятьдесят две тысячи наличными. Состояние Тетушки и моего брата составляло тридцать пять тысяч, плюс наши сто семь тысяч, итого сто сорок две тысячи. Нам надо было занять десять тысяч в банке в Вильне.

Я настаивала на деталях в виду их важности, которую они приобретут, увы, чуть позже. Мы провели зиму в Петербурге, пока обустраивалось наше будущее гнездо. Муж приказал сделать белый дом как можно удобнее. Там сделали ванную, а затем все побелили или перекрасили. Антося, моя экономка, которая приехала с нами из Сарн, занялась молочным хозяйством и домом.

В конце концов мы с Витей приехали в Глубокое в первые дни мая. Стояла прекрасная погода, и мы не могли не констатировать, что этот старый дом столетней давности приобрел совершенно новый вид. Особенно балкон, перекрашенный в светло-голубой, доставлял мне огромное наслаждение, как и пышные кусты розовых пионов, которые цвели сразу перед крыльцом. Мы проводили целые дни, радуясь этому огромному счастью, в котором мы купались. Дом, свое хозяйство и наконец-то имение. И только в глубине души я все еще жалела о Сарнах.

Фомич показал нам все планы по усовершенствованию, над которыми он работал или мечтал зимой. Самый важный был план амбара, о котором муж говорил с ним, уезжая. Но Виктор посоветовал ему строить амбар из бетона, а Фомич хотел из камня и кирпича. Только амбар выходил шесть тысяч рублей. Это было дороговато, поскольку нам надо было еще построить дом для работников и многое отремонтировать во дворе. Кто-то посоветовал нам послать за Макаром, знаменитым каменщиком, работавшем в Березвечском монастыре. Приехал Макар, понял нас с полуслова и тотчас же уехал в Петербург, откуда привез очень простую машину для производства бетона. Первого июня мы приняли его на службу, и он приступил к работе с огромным желанием, и вскоре нам доставили два вагона цемента, заказанного в Риге.

Спустя три недели стены амбара были возведены на одной из песчаных лощин, окружавших озеро. Работа была сделана великолепно и издалека привлекала внимание своей красотой и прочностью и, надо сказать, относительной дешевизной. Каменные стены (двадцать пять сажен в длину и восемь в ширину) обошлись бы около двух тысяч рублей, а бетонные менее тысячи.

Только старый Фомич не верил ни в прочность бетона, ни в смекалистость Макара. И буквально выходил из себя. Чувствуя, что шалит печень, он попросил двухмесячный отпуск, чтобы поехать на лечение в Карлсбад, как раз на то время, как растают эти бетонные стены и ветер разнесет цементную черепицу, которой Макар покрыл крышу. Но Макар был полностью уверен в своих действиях. Господин управляющий уехал, и Макар продолжил работать над домом для работников. Он снискал наше доверие. Макар был энергичный, всегда жизнерадостный, увлеченный, открытый, в отличие от Фомича, который ворчал и жаловался по любому поводу. Мы вставали на заре и даже до того, как пить наш утренний кофе на цветущем балконе, забирались на гору посмотреть на работу Макара, управляющего дюжиной мальчишек, которых он взял себе в помощь.

После кофе мы объезжали поля, торфяники и брали кабриолет, если работы происходили далеко. Фомич умолял нас продать Леоныча, чтобы покрыть долги в десять тысяч, которые мы наделали. Но видя в сиянии майских солнечных лучей это место, окруженное лесом, куда мы часто ходили, просто чтобы любоваться, мы были против продажи этого участка земли с лесничим домом. Скряга и большой эконом, он бранился, вздыхал и сетовал, что мы разоримся, так как у нас у нас не выплачены проценты. Но мы не хотели следовать его советам и не хотели продавать Леоныча, поскольку там было слишком красиво, хотя и не доходно. И мы найдем однажды возможность покрыть долги. Но тем временем наши дни были исполнены счастья. Мы были счастливы, что можем работать, надеяться и чувствовать себя крайне полезными всему, что нас окружало. Вокруг нас были люди, полюбившие нас. Даже местные евреи стали нам родными. Это было такое счастье, как когда в сердце светит солнце и посылает вокруг свои лучи, лучи которые освещают и согревают все, что раньше было мрачным и холодным.

Были и соседи, жившие в окрестных владениях, но мы были вынуждены отложить все визиты до осени, пока не закончатся работы и обустройство дома, хозяйства и прочее. Но пока мы наслаждались полнейшей свободой и радовались при мысли о том, что Тетушка и Ольга приедут к нам провести осень, как только брат с семейством вернется в Петербург.

Но повторюсь, полное и сильное счастье не может длиться долго. Каждый его час будет оплачен по счетам и оплачен дорого. Прошло около трех месяцев нашего спокойствия и счастья, особенно после отъезда Фомича, так как никто не спутывал наши планы, как это делал он, никто не бранился и не пыхтел в комнате направо от входа, где муж сделал свою приемную и встречал там людей, приходивших по делам. Была середина июля. Мы мечтали посадить землянику уже с прицелом на следующий год.

Садовник, которого мы пригласили из Вильны, был бравый немец, уже пожилой, но трудолюбивый и энергичный. Он подготовил отличные грядки для посадки земляники, которую заказал заранее и решил сам за ней съездить. Муж поехал с ним, поскольку у него всегда были дела в Вильне. Я ждала их возвращения со станции Сеславино к полудню. В тот день ранним утром я ездила верхом в поле, где Бельский окучивал сорок десятин картофеля для перегонки спирта на винокурне. Но работа была внезапно прекращена, так как всех лошадей приказали привести в город для прохождения какой-то непонятной комиссии.

По возвращении домой я стала поджидать мужа. Он задерживался. Я приказала подавать ужин на балконе, и поскольку моя повариха готовила с огромным вкусом, я заранее радовалась при мысли о том, как, приняв ванну, Витя сядет за стол наслаждаться любимыми яствами. С озер принесли огромный улов раков и рыбы. Егерь поймал белых куропаток и собрал много лесной земляники, которую Витя обожал. Но проходили часы, а их все не было. Я переживала до слез. Наконец они вернулись живые и здоровые, слава Богу. Задержался поезд, и муж провожал садовника с огромным мешком земляничных кустов на спине. Они прошли все круги ада, чтобы уехать из Вильны, где все было перевернуто вверх дном. Началась война.

Офицеры, которых они встретили по дороге, не хотели в это верить. Война!? Это было как удар молнией, гром среди ясного неба! Никто не ждал этого, никто даже не думал. Война! Как все быстро поменялось. Желание спасти Отечество охватило всю Россию, и в унисон с этим энтузиазм, патриотизм проснулись даже в нашем городишке, таком мирном и уникальном в том, что касалось личных интересов. Война! У людей просили лошадей в армию, а те в ответ сожалели, что не могли дать нужное количество. Фронту нужны были мужчины, и солдаты запаса уходили на фронт, полные надежды и отваги. Те, кто оставался, завидовали. Оплакивавшие их семьи, пряча слезы, прощались, может быть, навсегда, сдерживая стоны и рыдания. Они вернутся. Они одержат победу над немецкой армией и вернутся через три месяца.

Мы оба поехали верхом по Докшицкой аллее, под тенью вековых берез за будущими солдатами! Наши работники и наши лошади тоже уезжали… Мы обещаем не забывать их семьи, хранить их очаг и в случае беды заботиться о сиротах. Но сотни других семей просили о помощи и спасении. Мы немедленно организовали комитет помощи всем нуждающимся семьям, оставшимся без кормильцев и сыновей. Мой муж был избран главой этого общества. И мы приступили к работе с энтузиазмом. Немногочисленное общество городка, духовенство, учителя гимназий, нотариусы, служащие почты и акцизного бюро собирали пожертвования, организуя с этой целью концерты и спектакли.

Наши дела и наше хозяйство больше нас не занимали. Бедный старый садовник едва успел посадить землянику, как его отправили вглубь России. У него не было семьи, которая бы плакала по нему, но на нем было страшное преступление быть немцем, то есть нашим врагом, хотя он ни разу не был в Германии. Зато Фомич был арестован в Карлсбаде и его семья, оставшаяся при нас, оплакивала его так, как будто он уже отошел в мир иной.

К концу августа с фронта начали приходить скорбные вести. Два корпуса погибли в Пруссии. Их принесли в жертву ради спасения Франции и Бельгии. Народ не знал причины этой жертвы. Говорили о предательстве. Надежда, доверие, энтузиазм, сменилось недоверием. Только король Альберт[317], похоже, сиял как блистающая звезда на фоне мрачных окутавших всю Европу туч, вот-вот готовых разразиться громом.

В начале сентября муж был мобилизован как офицер запаса, и несмотря на свои сорок четыре года, он был вынужден вступить в чин корнета кавалерии, который получил в возрасте двадцати двух лет, но брак с Алиной вынудил покинуть военную службу. Я проводила его, не проронив ни одной слезы. Могла ли я осмелиться показать свою слабость? Тетушка с сестрой приехали поддержать меня в Глубокое. Сначала Виктор провел два месяца в Вильне, что крайне докучало ему. Он тоже хотел сражаться с немцами, и праздная жизнь в абсолютном бездействии в Вильне приводила его в отчаяние. Когда я приезжала его навещать, он очень жаловался и нисколько не был рад проводить вечера в кино или в доме Шванебаха, где он виделся со своей родней: Кехли и их свояки, Эксе-Маврос и другие. Он был почти удовлетворен, когда в ноябре его переправили в Польшу.

Его первые письма из Спалы и Скерневице были полны новых впечатлений. Виктора назначили командиром милицейского войска. У него появились обязанности, дела. Свободное время он проводил с друзьями, которые жили вместе с ним во дворце в Скерневице.

Глава 49. Немцы наступают

Я могла быть почти спокойна за моего бедного мужа, но три месяца с начала войны прошли, а победа над немцами все еще не была одержана! Захват Бельгии, пожар в Левене (мой брат был вне себя, узнав, что известная знаменитая Левенская библиотека разорена), бомбардировка Реймса, это были потери и неизгладимые воспоминании. А потом наступила холодная и дождливая зима. Тысячи наших защитников были в грязи, без крова, под снегом и дождем. Господи, когда же наступит день и час, когда можно будет все забыть, простить и радоваться жизни.

В декабре Скерневице пришлось эвакуировать. Витя был переведен под Варшаву. Его письма еще были полны оптимизма, но служба становилась все тяжелей. Весь день в седле, несмотря на холод, он был уже счастлив, если мог провести ночь в какой-нибудь еврейской лавочке. Что до меня, то я переживала за Витю ужасно. На фоне этой ужасной катастрофы и кошмара, которому не было названия, я все время дрожала от страха, что он погибнет, и клянусь, что любила его как в первый день после свадьбы и даже сильней.

В январе 1915 года я ездила к нему в Варшаву, и он тоже приезжал верхом из Надажина. Я никогда не забуду атмосферу, царившую тогда в Варшаве. Мы встретили тогда там много друзей и знакомых. Среди прочих был племянник моего мужа Глеб, тогда пациент госпиталя, а также кузен моего мужа Кехли, адъютант князя Туманова со своей молодой женой и многие другие. Больше всего в этой роскошной жизни в Варшаве шокировал ее контраст с поражениями и бедствиями на фронте. Похоже, все старались забыться в этой суете, это было единственным способом стереть из памяти все ужасы и мрак войны.

Макар был против моего отъезда в Варшаву. Он вообразил себе, что Витя хотел бы, чтобы тот поехал меня сопровождать, но муж поспешил ему отправить телеграмму и успокоить, так как появление Макара в Варшаве порядком напугало его. Макар стал цербером с тех пор, как уезжая, муж доверил ему имение и меня, потому что Фомич еще не вернулся. Этому крупному мужчине повезло, может быть, из-за его огромной седой бороды, что его выслали из Карлсбада, но ему предстояло сделать огромный путь через всю Румынию, чтобы вернуться в Россию.

«Ты отвечаешь передо мной за хозяйку», – сказал Виктор Макару, уезжая, и Макар принял эту шутку всерьез. Он ходил за мной, как сторожевой пес или даже более того, как гувернантка, и иногда мне это ужасно надоедало. Строительство амбара и дома для работников было закончено, но предстояла еще большая работа в других многочисленных постройках на дворе. Им требовался ремонт. Макар брался за любую работу и стал всеобщим любимцем. Он окружил меня самой тщательной заботой. И в итоге взял на себя заботу о хозяйстве, и даже когда наконец-то приехал Фомич, он оставил за собой бразды правления, ведь именно ему хозяин доверил имение, как говорил он с гордым видом.

К тому же Фомич чувствовал себя разбитым после заключения и долгого путешествия из Румынии. У него остались силы только на то, чтобы держать книгу и беседовать с теми, кто приходил его навестить, но это не мешало ему смотреть с подозрительным видом на работу Макара на дворе, особенно учитывая то, что бетон не растаял, и что люди из дальних деревень приходили посмотреть на постройку. Бедный старик опять почувствовал печеночные приступы, когда узнал, что ко всему прочему я решила реорганизовать все хозяйство. И что вместо того чтобы фермеры-арендаторы, как и раньше, возделывали землю старым примитивным способом, я собиралась нанять работников, которые будут культивировать по-новому действительно очень плодородную землю, используя хорошие инструменты, хорошие семена и хороших лошадей.

Но хуже того, Макар хотел встать во главе этих новых свершений и, не теряя времени, унавозил землю, приготовленную на весну. Я составила подробный план всех угодий в имении, подлежащих возделыванию. Когда я была одна в Глубоком, то проводила долгие зимние дни за изучением книг по агрономии в богатейшей библиотеке имения. Каждый вечер Макар приходил за советом и читал мне свой дневник, так как по окончании дня он записывал очень подробно все произведенные работы. По его словам, он вел этот журнал для хозяина, которого считал героем с тех пор, как тот ушел на фронт. Вдохновленный этим героизмом, он сожалел, что сам не мог пойти на войну бить немцев и обожал моего мужа, как обожают и завидуют всем героям, которые оказались на фронте, особенно Крючкову, небезызвестному казаку, прославившемуся на фронте. Он настолько его любил, что хотел себя считать казаком и почти родственником Крючкова. К тому же у него и вид был казачий в его огромной шапке из серой цигейки.

Его радость усилилась, когда в конце января, взяв двухнедельный отпуск, приехал Витя под предлогом привезти своего любимого коня. Это был удивительно кроткий жеребец, которого мы купили на сельскохозяйственной выставке. Двое солдат сопровождали мужа, чтобы помочь перевезти жеребца, незнакомого еще с такого рода путешествиями в вагоне. Но эти недели прошли, как во сне. Надо было видеть, с каким победоносным видом Макар показывал Вите, какой порядок мы навели в столь важной отрасли хозяйства, как возделывание земель. Я пригласила Гордона и заказала сорок рабочих лошадей.

– Только бы не совершить ошибку, – сказала я ему. – Я ничего не понимаю в покупке лошадей и полностью Вам доверяюсь. Сделайте так, чтобы я не пожалела.

– Ну что Вы, сударыня, волк никогда не нападает рядом со своим логовом. У меня всегда есть возможность обмануть где-то еще.

Лошади, которых он привел, были, и правда, отменные, без всякого мошенничества. Мы начали заранее нанимать работников. Каждый имел в пользовании пару лошадей, за которых нес ответственность, а также за инструментарий: телегу, упряжь, и т. д. Все было пронумеровано и вверено каждому из них.

Я с трудом приучила Макара к такому педантизму. Но как только урок был усвоен, он сам начал этим гордиться. А я старалась всеми способами бороться с отчаянием и негодованием, которые охватывали меня при виде обозов, идущих на фронт или с фронта, составов с ранеными, безмолвно отдавшими свою кровь и жизнь, бедных лошадей, падавших от усталости. А потом пошли дожди, дороги развезло, наступили холода и выпал снег, а люди мучились под открытым небом в траншеях или на дорогах. Мы старались сделать все возможное, чтобы помочь проходящим войскам, обеспечивая их теплой одеждой, едой и кровом. Мы предоставили наши конюшни, хлев и амбар, чтобы защитить несчастных оголодавших лошадей, но все это было лишь каплей в океане бесконечных страданий, которым нет названия.

Некоторое время спустя после отъезда муж предложил мне навестить его в Варшаве, но по дороге я остановилась в Вильне. В Вильну прибывали многочисленные составы с ранеными после ужасных сражений под Гродно. Госпожа Веревкина, жена губернатора, а также ее дочери были сестрами милосердия и оказывали первую помощь несчастным раненым, искалеченным, переломанными, обгоревшим, с выколотыми глазами и проломанными черепами. Они добровольно вступили в армию и участвовали в этом кошмарном спектакле в палатах Красного Креста. Я была в ужасе, и у меня больше не было сил продолжать дорогу. Говорили, что немцы должны вот-вот победоносно занять все железнодорожные пути, ведущие к Варшаве. И вид раненых в Гродно поверг меня в жуткое состояние.

Благослови, Господи, мужественных и героических женщин, сестер милосердия. Я восхищалась ими, завидовала им, так как сама теряла сознание при одном только виде раненых. Какой с меня был прок? Пусть будут прокляты те, кто провоцирует войну и хвалится этим. Пусть будут прокляты ученые, изобретающие газы, взрывчатку, ружья и пушки. Пуля уносит в мгновение ока мужчину крепкого, полного сил, которому едва исполнилось двадцать пять, и он еще не достиг мужского расцвета, а потом страдают его близкие: мать, жена, дети. Будь прокляты дипломаты, разжигающие огонь вместо того, чтобы тушить его, с их комедиями о мирных союзах, организованными по окончании войны. Если бы мы только могли осознать, что главы государств, которым доверено человечество, не имеют никакого права прославлять свои имена ценой жизни и безопасности тысяч людей и опустошением процветающих стран, разрушением культуры, которую едва привили.

Если бы не прославляли завоевателей, все было бы по-другому. Король Альберт настоящий герой, но монстры, которые разрушают, грабят, убивают, им нечем гордиться. Нет, нет!

Конечно, сражение – это естественно, поскольку мужчины все как петушки, которые, как только встают на лапы, кидаются друг на друга, вступая в бой. Им присуще от природы то слепое чувство, которым их наградили, как перьями и шпорами. Но есть и курица-наседка, которая объясняет им, когда действительно стоит клевать друг друга, поскольку она высиживала их три недели вовсе не для того, чтобы смотреть, как они перебьют друг друга.

Давайте заглянем в древность, в настоящую древность, еще до античного Рима и Греции. Тысячи лет мирного существования, которые создали великие цивилизации Индии и Востока с их почтенными старцами, друидами и магами. Женщина, курица-наседка, которая не была еще рабыней, во многом содействовала развитию цивилизации. Конечно, друидессам было бы непросто справиться с таким петухом, как Кайзер. Но они бы и не дошли до такого, и никогда бы человечество не увидело, не услышало и не пережило бы те зверства, которые принесла война в XX веке между цивилизованными странами, достигшими, быть может, наивысшей точки разрушения культуры.

А я была просто несчастная женщина, которая дрожала от страха за своего мужа и не была ни друидессой, ни сестрой милосердия. И я решаю еще раз пуститься в путь, чтобы увидеться с мужем в Варшаве. Когда я думала о разочаровании, постигшем его по приезде в Нодаржин верхом по холоду и не обнаружившем меня на месте свидания, я настолько горячо сожалела об этом, что решила лучше стать добычей немцев, нежели продолжать эти муки и отправила мужу телеграмму, что буду в Варшаве через два дня. Его ответ изменил мое решение. Он написал мне, что только что умерла его мать и что он немедленно выезжает в Петергоф, чтобы не опоздать на похороны, предложив мне приехать туда же.

Второго марта мы были вместе на печальной церемонии похорон бабушки Элеоноры. Ей сделали могилу на песчаном холме на Свято-Троицком кладбище в Петергофе на берегу моря, как и полагалось жене моряка и матери двух моряков. Вся семья была в сборе, они очень горевали, свекор плакал как ребенок, всегда такой спокойный и рассудительный. Было очень жалко бедную Ариадну, которая почти не разлучалась с матерью.

Бабушка умерла после продолжительной болезни легких, и Ариадна не отходила от нее ни на шаг. Она горевала. Не хватало только Елены, но она уехала в Галицию, во Львов сестрой милосердия. Сколько раз она говорила, что не сможет пережить свою обожаемую мать. Элеонора была очень строгая, но ее любила и уважала вся семья. Четверо сыновей редко выражали свое обожание. У Вити разрывалось сердце от горя. Он быстро приехал и так же быстро уехал в полном отчаянии.

Глава 50. Гнездо аистов

Война шла уже восемь месяцев. Не было никакой надежды на ее завершение. Нет, мы не разгромили немцев, и все женщины напрасно ждали возвращения наших героев. Вернутся ли они? Столько раненых, столько убитых! Смерть вошла в семью моего мужа. После бабушки настала очередь мужа Елены. Он был такой хороший, такой добрый и такой еще молодой. Его сразила случайная пуля не на поле битве. Он спокойно лежал в траншее и просто приподнял голову. Его тело привез с Кавказа сын Глеб, сам контуженный. Странное совпадение. Несчастье сделало вдовой Елену в тот же день, что она потеряла мать. Суеверие заставляло ждать третью смерть.

Я боялась за мужа. Его подразделение оставило Витю в запасе, но это не означало, что он меньше подвергался риску. Ни одна пуля не просвистела у его уха, ни один снаряд не разорвался под его ногами, ни один аэроплан не выследил его. В каждом письме он призывал меня оставаться с родней в Петербурге и просил навещать убитых горем свекра и Ариадну. Да у меня и не было уже сил ехать одной в Глубокое, и я осталась с семьей. Пасха не принесла ни радости, ни надежды. Город был охвачен трауром. Все это приводило в отчаяние.

Неожиданным образом к концу пасхальной недели, такой печальной и длинной, пришла телеграмма, что приезжает муж. Врачи решили, что у него слабое сердце, и отпустили в отпуск на четыре недели. Огромная радость от встречи с ним омрачилась щемящей тревогой за ослабленное миокардитом сердце. По приезде мы обратились к самым известным докторам Петербурга. Ланге и другие врачи вселили в нас надежду. Они полагали, что случай не слишком серьезный, нужно было просто поменять образ жизни. Витя уже не был двадцатипятилетним подпоручиком, способным день и ночь сидеть в седле. Но победа над немцами не была пока одержана, и не было никакой надежды уйти от усталости и психологических страданий.

Он не хотел лечиться и мечтал просто побыть в Глубоком, чтобы насладиться отпуском. Макар пригласил его приехать на апрельский посев и посмотреть на работников и новых лошадей в деле. Эта причина была убедительней, чем то, что в Петербурге было не слишком радостно. Он увиделся с сыном, но, похоже, это его не слишком обрадовало. Его брат Дмитрий, улан, участвовал в тридцати сражениях и был серьезно контужен. Его демобилизовали из Галиции и лечили в клинике Виллие. Мой свекор и Ариадна остались одни на даче в Петергофе. Мы любили их и очень переживали.

«Если ты хочешь, чтобы я поправился, отвези меня в Глубокое», – умолял меня опечаленный муж. Он даже не хотел читать газеты, сводки в которых были удручающие. Я пыталась отложить отъезд, чтобы быть поближе к врачам, так как у меня в голове все еще крутилась мысль о третьей жертве. Холодный и дождливый апрель не обещал ничего радостного, особенно, когда на сердце скребли кошки. Но мне пришлось согласиться.

Накануне нашего отъезда, когда ремни на чемоданах уже были застегнуты, Витя сходил попрощаться на могилы матери и своей родни. Опечаленная разлукой с моими родными, я искала предлог отложить отъезд, но это удалось только на пару дней. Мы сидели в столовой, когда меня позвали к телефону. Незнакомый голос из министерства спрашивал адрес моего мужа, который был на фронте. Я спросила о причине звонка.

– Дело в том, что предводитель дворянства в Свенцянах Мордвинов покинул свой пост. И так как Ваш муж вписан у нас кандидатом на пост предводителя в Вильне, мы хотели бы знать, согласиться ли он вступить в эту должность.

– Согласиться ли он? Конечно да, но он состоит на военной службе, – ответила я.

– Тогда попросите его прийти завтра в полдень к нам.

Ох, какой же молодец господин Кондратьев, какое счастье пришло к нам, благодаря его вмешательству. Спустя две недели, которые мы провели в Петербурге, тот же голос Кондратьева по телефону сообщил мне, что назначение моего мужа предводителем дворянства в Свенцянах подписано министром.

Все формальности были улажены, Витя даже провел несколько дней в больнице, где доктора освободили его полностью от военной службы. Эти две недели были волнительны для нас. Так как решение не зависело от нас. И удар был бы слишком сильным для Виктора, сердце которого было еще не совсем здорово. И даже когда появилась надежда покинуть военную службу, он находил еще причины для беспокойства, что не может поехать в Глубокое на посев, который из-за холодной и дождливой весны еще даже не начался. Тогда я отправила телеграмму Макару, чтобы он тотчас же приехал и успокоил Витю, рассказав ему все, что тот хотел услышать. И, конечно же, вечер, когда Макар прибыл в спешном порядке, муж провел в разговорах с ним в персидском кабинете. Макар успокоил его и привел в уравновешенное состояние. Все шло чудесно в Глубоком, и даже задержка посева обещала хороший урожай, учитывая обильные дожди. Макар уехал на следующее утро, а Виктор теперь с нетерпением ждал своего отъезда. Он поедет в Глубокое по дороге в Свенцяны.

Третьего мая мы смогли покинуть Петербург. Красота этой белой ночи, лесной аромат, соловьиная песня и Витя рядом со мной после пережитых страданий в разлуке. Значит, счастье было еще на этом свете, как казалось, а не только скорбь, слезы и невыносимые страдания? «Для меня война закончилась», – сказала я мужу, повторив слова одного пленного немца. Раненые, жестокость, пожары, ужасы и безумие войны, мы живем в этом вот уже десять месяцев, не успевая перевести дыхание. Заливались соловьи. Можно продолжать жить и вдыхать этот напоенный ароматом леса воздух. Счастье еще было на этой земле.

Но, увы! Война еще не закончилась даже для нас, так как мы не могли спрятаться и забыть о горе, охватившем нашу несчастную родину. Это был только солнечный лучик, который на мгновение проник сквозь завесу, окружавшую нас. Победа одержана не была. Потери, трагедии и отступление нашей армии, ужас кампании в Галиции с бесчисленными жертвами, наступление врага, пролитая кровь и канонады никак не могли позволить нам купаться в счастье.

Для меня было счастьем видеть, что мой муж, такой нервный и впечатлительный, с таким нежным сердцем, вырвался из этой ужасной военной жизни. Счастьем было знать, что он занят делом, что он приносит пользу и доволен своими новыми обязанностями, а также тем, что он может быть рядом со мной, так как он довольно часто приезжал из Свенцян, пользуясь маленькой частной железной дорогой. Какое счастье было, несмотря ни на что, видеть его, ждать его, готовить ему ванну и любимые блюда, садиться с ним в седло и ехать на прогулку по полям, которые благодаря хорошему лету были великолепны. Трава выросла по пояс. Макар был горд, что мог спрятаться до подбородка в пшеницу, набравшую невероятную силу. Было много дождей, и стояла жара, но и Макар много работал и хорошо удобрил плодородные земли.

Лето было теплым и с грозами. Однажды, когда мы с мужем засиделись на балконе, выходившем во двор, ударила кошмарная молния, сломала верхушку столетней березы, затенявшей аллею, ведущую к конюшням, и с верхушки этого дерева свалилось гнездо аистов. Там были уже подросшие птенцы. Муж приказал подобрать их, положить обратно в гнездо и привязать гнездо к старой березе. На следующее утро взрослые птицы выкинули отпрысков из гнезда, и те валялись теперь мертвые в траве.

Меня охватили суеверные страхи, скорее всего навеянные моей доброй Антосей, нашей экономкой. Ей так и не удалось спасти бедных аистят, которых погубили родители, жестоко выкинув из гнезда. Неужели мы тоже потеряем наше гнездо? Ведь если верить старикам, такое случается, когда несчастье приходит к аистам, которые жили долгие годы в гнезде рядом с твоим домом. Никогда нельзя разорять их гнезда, это приносит несчастье. Вернуться ли взрослые аисты, пережив горе, которое им причинила гроза?

– Даже если немцы захватят наше имение, мы будем защищать наш дом до последнего вздоха, не так ли? – спрашивала я мужа.

– И если его сожгут, мы построим заново, – ответил он.

Конечно, дело не в старинном белом доме, которым мы так дорожили, а в том, что это был наш дом, наше жилище, наше гнездо. Это чувство, которое заставляет птиц прилетать из дальних краев к заброшенным гнездам. А ведь тысячи семей были лишены сейчас этого.

Глава 51. Беженцы

Посвящение недостойному

С вокзала доносились все более тревожные вести. Враг продвигался к Варшаве, которую в прошлом году героически освободили войска Сибирской армии. В скором времени у нас появились несколько беженцев. Потом приехали из Ковно с просьбой укрыть тридцать вагонов сельскохозяйственных машин. Похоже, нам с трудом удастся разместить весь урожай по амбарам, но мы были счастливы уступить бетонный амбар, который к тому же смог вместить состав, прибывший из Ковно: паровые машины, молотилки, веялки, плуги, сеялки и другие. За ними прибыли беженцы, которые тоже просили спрятать домашнюю утварь. Никто не хотел согласиться с тем, что Глубокое было в опасности. Казалось невозможным, чтобы немцы захватили трассу Петербург-Варшава. Только мой брат покачивал головой: «Нет, сердце мне подсказывает, что они проделают тот же путь, что и Наполеон, – говорил он с тоской, – и Глубокое окажется на их пути».

Да и никто не принимал этого. Мы тешили себя большой надеждой на то, что эти вандалы XX века до нас не доберутся, но надо было срочно делать все, что от нас зависело, чтобы закончить сбор урожая. И муж привез паровую машину для молотьбы пшеницы.

Нашим работникам на помощь пришли литовцы, приехавшие от графини Олсуфьевой из окрестностей Ковно. Мужа графини убили на фронте, а она осталась в Москве. Ее усадьба была захвачена и разорена врагом. Управляющий Олсуфьевых Бруно едва спасся и увез с собой прислугу и скот, который ему удалось сохранить и спасти, правда, только тридцать голов отменных экземпляров датской породы Фьюме, которых привезли к нам с просьбой сохранить, пока не минует опасность. В августе просвистел свисток к началу работ в старых амбарах, и Бруно, который занимался всем винокуренным заводом, пришел со своими работниками. Вместе с нами они дни напролет работали в течение двух недель с таким рвением и такой радостью, что, казалось, забыли о причинах спешки. Дни стояли хорошие, уже было свежо, особенно ранним утром. Фомич нас покинул, на этот раз со всей семьей, полагая, что он будет в большей безопасности, уехав на Волгу, в Казань, к родне его жены, принявших их, как беженцев с фронта.

Зато Макар и Бельский работали за десятерых, так как помимо сельскохозяйственных работ оставалось множество проблем с беженцами и новой железнодорожной линией из Глубокого в Сеславино. Эти четырнадцать верст были очень важны. И чтобы соединить два магистральных пути, поспешно приступили к строительству. Инженерам-строителям нужны были курьерские лошади, так как железнодорожный путь проходил совсем рядом с усадьбой, и в том числе десять километров по нашим полям. Они просили срубить лес, красивейшие ели. Беженцы прибыли из Ковно, уже оккупированного немцами, прося крова и помощи. Стада породистых коров и подводы с груженными телегами каждый день приезжали издалека. Подвода из имения Тотлебена прибыла ночью в проливной дождь. Привезли экипажи, ковры, серебро. Но какие сокровища, какая коллекция картин и библиотека остались в имении и оказались во вражеских руках! Под уздцы вели отменных лошадей английской породы.

Мордвиновы тоже приехали к нам, отвезя детей в новгородскую губернию. За ними прибыл обоз с великолепными жеребцами. Кучеры вели их под уздцы. Им нужно было проделать тысячу километров до Окуловки на тракте Петербург-Москва, где находилось имение их сестры.

Затем приехали Утины, Завиша, Фански и другие. Они проделали сотни верст в экипаже и сделали остановку в пути у нас, убегая от врага, но не зная точно, что им предпринять в поиске крова на зиму и средств на прокорм лошадей и скота. После двух дней передышки они продолжили путь к Полоцку или Витебску в надежде найти кров в каком-нибудь фольварке по соседству, так как Глубокое было очень близко к врагу и к тому же переполнено. Приезжали из Двинска, Сувалок, Вилькомира, Щавлий и других мест. Все постройки на дворе были заняты сундуками, корзинами, домашней утварью, но не хватало лошадей, и пожитки нельзя было увезти с собой. Пианино, горшки с цветами, мебель в стиле Жакоб, коробки с книгами, посуда, ковры, тулупы, все везли вперемешку со скамейками, мешками с бельем и старыми пожитками, все было свалено в амбарах и погребах, сараях и кладовых.

Нам пришлось возложить на Бельского обязанность составлять список и охранять чужое добро, чтобы не сойти с ума от такого количества. Бельскому было присвоено имя «хранитель чужого добра». Он целый день крутился с этими несчастными людьми, которые прибегали с вокзала, умоляя дать лошадей для перевозки своих вещей к нам. Но надо было еще найти место для них, внести их в список и разложить по порядку, чтобы потом их можно было найти.

Все это было очень трагично, хотя не без комических ноток. Так, например, одна дама привезла к нам весь свой курятник и доверила его Бельскому, пришедшему в полный ужас от своей новой обязанности. Уезжая в Петербург, она серьезно наказала ему прислать ей замороженную и хорошо выпотрошенную птицу к Пасхе и Рождеству. Мне пришлось поручить их Антосе, так как Бельский не захотел ими заниматься. И вот Антосе не хватало только еще цесарок, которые были гордостью курятника этой дамы. Драма соседствовала с комедией. К несчастью, комические нотки были неуместны, когда приходилось пристраивать вереницу разоренных беженцев, сбежавших из родного дома, зачастую больных и невероятно несчастных. «Чем мы так провинились перед Богом, что он ниспослал на нас такие несчастья?» – говорили они.

Тысячи людей бежали на восток. История этого бегства ужасна особенно в южных губерниях и должна найти своего историка, который дополнит список всех ужасов войны. Она должна быть отображена на полотнах чередой могил вдоль дороги на Голгофу, по которой шли эти несчастные, которые смогли сохранить только свою жизнь.

Меж тем взяли Ковно, и приближение врага к Вильне взбудоражило даже самых ярых оптимистов. Беженцев становилось все больше и больше. Под покровом темноты евреи собирали пожитки и потихоньку уезжали, увозя добро. Транспортный обоз проехал через город, не останавливаясь у нас, увозя из Вильны в Дисну, уездный город на Двине, все архивы и губернские бумаги. Губернатор Вильны Петр Веревкин[318] вывез свою библиотеку, представляющую большую ценность, в Березвечский монастырь. Его племенных коров приютили в районе Свенцян у Красовского, предводителя виленского дворянства. Губернаторские экипажи и сорок лошадей привезли к нам. Бонна с собаками тоже поселилась у нас, так как вся семья Веревкиных ушла на войну: старший сын убит в Галиции, а жена с дочерями служили сестрами милосердия. Среди прочих приехали к нам укрыться два молодых агронома из Вильны. Они привезли архивы, и Виктор поручил им заниматься полевой кухней, которую мы организовали для беженцев, брошенных на произвол судьбы.

Ранним утром 26 августа 1915 года, как гром среди ясного неба, в Глубокое пришел приказ Синода снять все колокола с церквей. Другой приказ из акцизного бюро обязывал немедленно уничтожить весь алкоголь и вывезти медь с винокуренного завода в Полоцк для дальнейшей реквизиции.

Настоятельница и монахини были в отчаянии, и службу на Иоанна Крестителя 25 августа провели в скорбной тишине, без звона колоколов, что оказалось еще более бессмысленным, когда по окончанию службы другой пришедший из Синода приказ аннулировал первый. Можно ли было надеется, что опасность миновала? Контрприказ пришел и из акцизного бюро, но тоже, как и предыдущий, слишком поздно. Чтобы снять колокола, потребовалось два дня. Колокольни в Глубоком и Березвече были огромные, и задача стояла не из легких, и Макар был единственным, кто смог это сделать. И водрузить их обратно на колокольню так же быстро не представлялось возможным. Медь уже увезли в Полоцк, и наш винокуренный завод навсегда прекратил свое существование. Алкоголь мы уже давно вернули короне и не переживали по этому поводу, но тысячи ведер спирта, хранившиеся в огромных казенных ящиках неподалеку от вокзала, уже три дня сливались в колодцы, овраги и сточные канавы. Народ, как рой черных мух, бегал около, толкаясь вокруг этих луж, пытаясь накачать спирт и напиться. Пьяные крики разносились по всему городу, обычно мирному. Смех, ссоры, грабежи, в общем, все, что обычно следует за такой невоздержанностью, и это на фоне пребывающих поездов, переполненных беженцами.

Немцы, захватив железнодорожную станцию Подброджие, продвигались к Свенцянам. Нужно было быстро эвакуировать беженцев, поселившихся в Глубоком, чтобы вновь прибывшим было где разместиться.

После тысячи обращений и сотни телеграмм, посланных мужем в комитет поддержки фронта, вопрос о бесплатной перевозке беженцев был решен. Бруно и литовские работники уехали одними из первых к своей хозяйке в Москву. Они оставили нам стадо из тридцати голов коров породы Фьюме и пообещали быстро за ними вернуться. Восемьсот семей несчастных евреев тоже эвакуировали вглубь России.

На следующий день по приказу полиции пригнали сотни телег, чтобы отвезти оставшихся беженцев на вокзал в Сеславино, когда вдруг появился приказ, расклеенный на каждом столбе, согласно которому путь в Сеславино был закрыт из-за опасности, грозившей этому участку железной дороги. Оставалось только отходить в направлении Дисны или Полоцка. Эта новость привела народ в смятение, поскольку бесплатно доставить беженцев с их скарбом можно было только до вокзала, находящегося в четырнадцати километрах. А Дисна и Полоцк были в семидесяти километрах, и крестьяне, которых привезли по приказу полиции, не могли оставить их семьи, так как поползли все более и более тревожные слухи. Мелкие составы, циркулировавшие по узкоколейке, ходили теперь бесперебойно. Помещики, врачи, служащие, учителя и жители крохотного городка Свенцяны пользовались железной дорогой, если у них не было лошадей и машин, чтобы не ехать на поезде, где можно было задохнуться, так как вагоны были переполнены от пола до потолка или точнее до крыши. И муж остался в Свенцянах. Он известил меня, что приедет позже, но не мог сказать, когда именно.

Уже накануне тридцатого августа городок Свенцяны был охвачен волнением после известия о том, что взяли Подброджие. И поскольку генерал Потапов спокойно шел по городу с казачьим отделением, мой муж задал ему вопрос в категорической форме: грозила ли городу опасность? Потапов так не считал, несмотря на возражения моего мужа, однако согласился с тем, что необходимо вывезти казну, что и было сделано к двум часам.

Мой муж отдал приказ вывезти канцелярию, а пока служащие упаковывали документы, он продолжал реквизировать лошадей и скот, который в огромном количестве привезли в тот день ранним утром. Работа продолжалась весь вечер. Люди падали от усталости, когда послышались отчаянные крики: «По коням, донцы (донские казаки)! Путь отрезан!»

Враг дошел до Свенцян, и община Михайловская была охвачена пламенем. Началась неописуемая потасовка, но благодаря все еще запряженным телегам, которые только что реквизировали, Витя со служащими смогли второпях добраться до вокзала и сесть в последний поезд на Глубокое.

Было одиннадцать вечера. У них было достаточно времени, чтобы спасти все бумаги и документы канцелярии, но личные вещи пришлось бросить в городе. Можно было брать только то, что удавалось унести на себе. Маленькие вагоны были перегружены, даже на крыше сидели люди и состав двигался крайне медленно.

Он шел в хвосте дюжины других поездов, груженных доверху, которые плелись, как черепахи. Быстрый и нетерпеливый Виктор, конечно же, томился в крошечном купе, а его присутствие было так необходимо в Глубоком. Так прошла ночь и целый день. Наконец ему удалось дозвониться до меня и попросить прислать лошадей на маленькую станцию в двенадцати километрах от Глубокого, где предположительно он сойдет с поезда, которому не удастся доехать до вокзала в Глубоком из-за сотни скопившихся на путях составов из Ковенской губернии. И таким образом муж добрался до дома к пяти часам. Беженцам из Свенцян удалось добраться намного позже. Среди них были незнакомые дамы, коллеги моего мужа, чьи имена ускользают из памяти. Хорошо я помню только Мордвинова, который оставил свое родовое имение графов Маврос, занятое уже врагом, его соседа литовца Корнелиуса, члена Думы, и братьев Назимовых, один из которых, командир этапа, занял со своим батальоном целый двор и весь дом. В том, что нам грозит опасность, сомневаться больше не приходилось. Вражеская кавалерия, захватившая Подброджие, продвигалась вперед с невероятной скоростью. При наличии броневиков и пулеметов немцы в скором времени прошли Свенцяны и оккупировали следующие станции вдоль узкоколейной дороги, идущей в Глубокое.

Глава 52. Исход

Я не смогу описать день первого сентября в Глубоком. Сумасшедшая суета. Множество людей приходили за советом или чтобы получить сведения, а также за помощью и спасением. Просили лошадей, бесплатные билеты на поезд, которые муж бесперебойно раздавал, просили укрыть вещи, которые невозможно было взять с собой. Матушка настоятельница из Березвечского монастыря пришла умолять, чтобы ей выделили вагон для монахинь, которых она везла в Елец. Мордвинов, Корнелиус и генерал Андреев рискнули, несмотря на оборону, добраться до Сеславино. Им удалось сесть в проходящий поезд.

Дом и двор были полностью заняты этапным батальоном Назимова, назначенным начальником города. Мы обязаны были беспрекословно ему подчиняться. Поэтому, когда он решил сжечь амбары и склады, где были заперты двенадцать тысяч пудов зерна, формально я воспротивилась этому, позабыв о всякой дисциплине, но так как Назимов был благородным человеком, он подчинился воле упрямицы.

В глубине души мы все еще не хотели верить в надвигающуюся опасность. Нам представлялось совершенно бесполезным и невозможным думать о том, чтобы упаковывать наши вещи, так как весь день нужно было думать о том, как накормить всех этих людей, куда положить спать. Дело дошло до сеновала, так как комнаты были уже заняты. В саду и во дворе было полно солдат, ржущих лошадей и лающих собак. Антося рассовывала наши вещи, белье, посуду по коробкам и корзинам, а мы с Витей не могли уделить этому ни минуты нашего внимания, так как должны были разместить людей и решить вопрос с прислугой. Одни хотели уехать на случай вторжения врага, другие предпочли остаться, и Бельский, «хранитель чужого добра», отправил семью, а сам тоже решил остаться.

В семь вечера мы помчались с Витей на вокзал. Просили помощи по телефону. Некоторые члены реквизиционной комиссии остались на одной из соседних станций и просили о помощи. Муж отправил за ними незамедлительно срочный поезд и спросил у инженера Хитрово, работавшего на новой ветке железной дороги, насколько реальна опасность. Хитрово, похоже, удивился такому видению вопроса. Новая ветка, которая связывала Глубокое и Сеславино, была настолько важной для жизни фронта артерией, что защищать ее будут любой ценой. Сибирская армия уже прорвалась из Лиды на помощь, чтобы не подпустить врага к Глубокому. Дирекция железной дороги, идущей на фронт, держала прямую связь со ставкой, и доказательством безопасности было, прежде всего, то, что никогда бы не стали рисковать кассой дирекции, так как там были миллионы. Этот ответ показался нам убедительным, и в этом случае можно было отложить отъезд. Но два часа спустя эта же самая дирекция железной дороги отправила нам депешу, сообщающую, что телефонная линия перерезана: «Нас отрезали от Молодечно. Спасайся, кто может».

Мы приняли все меры, чтобы избежать паники, но отъезд нельзя было больше откладывать, так как враг наступал с двух сторон. «Антося, пакуйте багаж», – все, что я смогла сказать своей преданной экономке, а Витя раскладывал по коробкам и корзинам целый ворох бумаг из канцелярии. К полуночи почти все было собрано, и после ужина мы заставили всех отдохнуть. Но в час ночи город проснулся согласно предписанию генерала Потапова, который приказал эвакуировать немедленно Глубокое и подорвать станцию с подвижным составом. В городе поднялось жуткое волнение, и уже в два часа ночи Хитрово покидал Глубокое с кассой, и все служащие железной дороги уходили с ним. Почта, духовенство, монастырь, все акцизное бюро, учителя гимназий, служащие, жители города, все поднялись и отправились в путь. Назимов тоже сел в машину и покинул нас со своим батальоном. К восьми часам утра наш поезд был готов к отъезду. Сердце разрывалось, глядя на прощания и слезы людей, слыша их рыдания. Почему же мне не остаться? Я знала немецкий, я могла бы обезоружить врага и спасти все и всех. Но как разлучиться с мужем, который не имел права попасть в плен, ни он, ни канцелярия. Это было бы предательством. И мы уехали.

Во главе нашего длинного обоза шли две белые козочки, затем овцы, за ними коровы и все хозяйство, работники графини Олсуфьевой с пастухами-мальчишками с длинными кнутами и молоденькие литовки в белых косынках. Табун лошадей Веревкиных с погонщиками продолжал процессию. Кучеры вели под уздцы трех отменных жеребцов. Все пятьдесят лошадей были запряжены, так как мы везли канцелярию из Свенцян, наши работники с семьями, многочисленные беженцы, отставшие монахини, несколько женщин, приехавших из Свенцян, занявшие наши экипажи, и в самом конце плелась наша повозка, запряженная четырьмя лошадьми. Это наше пристанище, наш дом, все, что нам осталось от нашего очага. Кто-то назвал этот длинный обоз исходом Авраама.

Начальником обоза назначили Макара. Он ехал верхом на одной из наших кобыл. Мой муж с большим трудом уговорил его покинуть имение. Он отправил свою семью, но хотел дождаться врага и мужественно встретить его, рискуя жизнью. Мужу не нужны были подобные жертвы, и он назначил его начальником вверенного обоза. С большими трудностями нам удалось выехать из города. Городские дороги стали совсем разбиты, так как крестьяне гнали по ним лошадей и скотину для реквизиции. Нас остановили евреи, плача и прерывая рыданиями слова. Они умоляли нас не уезжать и клялись спасти нас. Я была готова выскочить из повозки и спрятаться в какой-нибудь еврейской лавочке, только чтобы не уезжать. Но мой муж. Могла ли я с ним расстаться?

Мы продвигались к Дисне по широкой песчаной дороге, по краям которой росло два ряда старых берез. Было не протолкнуться из-за телег и скота, принадлежащего беженцам из нашего длинного обоза. Макар советовал нам свернуть направо по дороге на Полоцк, чтобы подъехать с другого берега Дисны, которая, похоже, единственная смогла остановить победоносно шествующего врага. Пока это было нашей единственной целью, а то, что произойдет дальше, никто не знал.

По-прежнему стояла отличная погода и, когда мы въехали в великолепный Плисский лес, побежали за грибами. Но нам пришлось зарядить оружие, так как беженцы, которых мы встретили, заверили нас, что видели немцев, притаившихся в мелколесье. Мы проехали десять километров по прекрасному лесу и, минуя деревню Плисса, остановились на берегу речушки. Мы распрягли и накормили лошадей. Луг на берегу реки был еще совсем зеленый, и наша скотина могла спокойно пощипать траву. Мы разожгли костры, чтобы приготовить ужин. Гуси, которые Антося приготовила в дорогу, были уже выпотрошены, ощипаны и зажарены. Мы сварили грибной суп. Антося взяла из погреба все запасы старки, и мы отдали ему должное. Но пока мы почти повеселели со всеми этими приготовлениями, три коротких, но очень отчетливых, удара привлекли всеобщее внимание. Они шли издалека, из Глубокого. Подорвали станцию? Маленькое облачко дыма поднялось в той же стороне… И целый день это маленькое темное облако висело позади, заставляя нас оборачиваться. Несомненно, это было охваченное огнем Глубокое. Несколько раз Макар верхом на великолепной черной кобыле подъезжал к дверцам нашей повозки с намерением нас утешить. «Не стоит утешать нас, Макар, – сказала я ему, – мы очень счастливы, и будем счастливы пока мы вместе, как одна дружная семья. Все изменится, когда придет час разлуки».

И я стала представлять себе жизнь вместе с прислугой и скотиной подобно той, что вел Авраам, и которую вели многочисленные польские помещики, покинувшие свои богатые имения в Ковно и нашедшие убежище в окрестностях Витебска и Пскова. Но я говорила совершенно искренне, что пока мы все вместе, пока мой муж с нами, со мной, мы будем счастливы. Единственным горем могла бы быть разлука. Опустилась ночь, и мы прибыли в деревню Зябки, которая находилась в тридцати пяти верстах от Глубокого. Мы с большим трудом взобрались на высокую крутую песчаную гору, на вершине которой виднелся домик батюшки, у которого мы попросили убежища. Но он без обиняков отказал нам, сказав, что собирает пожитки и всей семьей обращается в бегство. У него был озабоченный и не слишком приветливый вид, что бывает редко среди компаньонов по несчастью.

Безусловно, мужу с его худощавым телосложением было комфортно в тесноте нашей маленькой повозки. Но там надо было еще проводить ночь, поскольку на улице было очень свежо. Наши дамы, уютно завернувшись в плед, тоже ночевали в коляске или фаэтоне. Уже смеркалось, и весь наш лагерь, расположенный на склоне горы и освещенный во тьме ночи пламенем костров, имел фантастический вид. Мы прижимались друг к другу вокруг костра, но глаза по-прежнему были обращены в ту сторону, где вот уже двенадцать часов висело темное облако, которое постепенно становилось красным и освещало уже половину неба. Это было в Глубоком. Но что горело? Город? Имение? Всю ночь, эту ужасную ночь на третье сентября, мы смотрели в сторону Глубокого, охваченного огнем, сидя под темно-красным небом и представляли себе, что там происходит. Резня, массовые убийства, истязания и раненые, оставленные умирать? К рассвету наш лагерь утихомирился и только одна монахиня, сестра Макара, в огромной серой шапке из цигейки, чтобы ее приняли за брата, и вооруженная огромной палкой, несла караул.

Появление мужчины на коне привлекло внимание мужа, который наблюдал за отблесками пожара, лежа в повозке. Всадник ехал из имения Красовских, захваченного накануне немцами. Скотина Веревкиных была спасена, но управляющий взят в плен и нам об этом сообщили, так как люди Веревкиных, кучеры и другие были с нами. Гонец ничего не мог нам больше сказать о том, что произошло в Глубоком. Но судя по тому, что он видел в пути, Глубокое, как город, так и имение, сгорело. Мы вздыхали, слушая его, но никто не жаловался и не плакал.

На следующий день была такая же чудная погода, что и накануне, как бывает солнечной осенью. Мы продолжили путь. Дорога шла по холмам и становилась все живописней. Привал и ужин мы устроили на берегу широкого ручья, пересекающего луг напротив имения или уже в самом имении графа Забелло. Там царила паника, и они тоже в спешке собирали вещи и уезжали. И снова мы разожгли костры, ощипали гусей (их была целая стая), приготовили капусту и овощи для супа. Антося была во главе наших приготовлений, особенно в вопросе дойки коров и распределения молока, которого ей приносили полные ведра. Нам оставалось до Полоцка каких-то семнадцать верст, когда в деревне Ветрино, мимо которой мы ехали, нашу повозку остановила толпа крестьян, умоляя посоветовать, что им делать: бежать или остаться ждать врага. Они спрашивали совета у моего мужа, узнав, что он предводитель дворянства, но щемящее чувство боли заставило меня вмешаться. «Оставайтесь, оставайтесь! – кричала я им. – Не покидайте свой кров, здесь есть лес и непроходимые болота, где вы можете укрыться, но не уходите из дома, чтобы не пришлось вернуться туда гостями!» А крестьяне из Ветрино посоветовали нам не ехать в сторону Двины, так как чтобы объехать озеро под Полоцком, нужно не меньше четырех дней, поскольку подходы к реке перекрыты армией, перебирающейся на другой берег. Они объяснили нам, как добраться до другого озера близ Вулы. Но надо было ехать окольными путями и делать семидесятикилометровый крюк.

По зрелому размышлению мы последовали их советам и свернули с главного пути на объездную дорогу, которая оказалась отвратительной. До наступления темноты мы едва успели проехать четыре километра и остановились на ночлег неподалеку от какой-то уже заснувшей деревеньки. За ночь погода переменилась, и к рассвету пошел прохладный моросящий дождь. Ранним утром мы продолжили свой путь по этой ужасной, мокрой от дождя дороге, не надеясь добраться до Вулы раньше, чем через два дня. Один из беженцев, раненый солдат, который ехал с нами еще от Глубокого, попросился покинуть обоз. Он не мог больше продолжать с нами путь, так как был легко одет и весь дрожал, но самое ужасное, что ему нечем было укрыть своих детей, один из которых заболел. Он знал объездную лесную дорогу, которая вела к железнодорожной станции, где он попытался бы найти приют для своего небольшого семейства. Солдат был не единственный, кого измучил этот ледяной дождь, к тому же с нами было много детей. Он утверждал, что дорога до станции Фариново, последней перед железнодорожным мостом через Двину, была не больше четырех километров.

По всеобщему согласию мы решили свернуть в лес и, следуя указаниям этого солдата, добрались до Фариново по неезженой дороге, слишком узкой для упряжки четверкой лошадей. Да и канавы по краям были заполнены водой. Но все относительно в этом мире. После такой дороги, на которой мы легко могли переломать оси экипажей и тряслись на ухабах под ледяным дождем, маленький железнодорожный вокзал на станции, расположенной в лесу, показался нам раем. Служащие уже сбежали, а станцию занял железнодорожный батальон, который готовился ее подорвать. Неожиданным образом командир батальона полковник Забаровский, немного знавший мужа, стал нашим спасителем, так как там был поезд, который должен был доставить его батальон в Полоцк. Этот бесконечный состав насчитывал шестьдесят вагонов. Полковник любезно предоставил нам пятнадцать товарных вагонов и многочисленные платформы для переправы через реку. Это была большая удача для нас. Можно сказать, что нас всех спасла болезнь малыша.

Дождь прошел, и целый день мы потратили на погрузку. Сначала солдаты батальона грузили все, что не сожгли из станционного имущества. Это заняло много времени. Потом очередь дошла до нас. Мы грузили телеги и экипажи на платформы, рабочих лошадей и жеребцов загнали в вагоны, там же разместилась прислуга и работники с котомками, коробками и корзинами. К сожалению, взять с собой в поезд животных, стадо коров и лошадей оказалось невозможно. Но провидению было угодно, что в Фариново прибыл унтер-офицер и выручил нас из столь затруднительного положения. Он шел из самих Свенцян с огромным стадом, которое пригнал с другого берега Двины на реквизицию в Полоцк. С ним шли многочисленные погонщики лошадей и крестьяне, которым принадлежала скотина. Было решено доверить им наш скот для сопровождения до парома на Двине. А мы бы ждали их на другом берегу в Полоцке. К вечеру состав был загружен и готов к отправке из Фариново, опустевшего, как и многие поселения на юге Двины, взятых немцами. Нас переправили через реку по железнодорожному мосту.

Мы с мужем остались в своей повозке, погруженной на платформу, и сидели там, прижавшись друг к другу. Какая же бурная и мрачная река несла под мостом свои воды к Балтике, какое темное и глубокое звездное небо было у нас над головой, и какой грустью наполнялось сердце при мысли о сгоревшем и разоренном Глубоком. Быть может, мы никогда туда не вернемся, как и аисты, лишившиеся своего гнезда.

Путь из Фариново в Полоцк через Двину занял не меньше часа. Уже стемнело, когда мы добрались до места, но начальник города (или вокзала) заявляет нам, что не следует сходить с поезда и останавливаться в Полоцке. Враг надвигается, и по приказу о немедленной эвакуации города мы двигаемся дальше. В этом небольшом городке была такая сумятица, что не стоило даже и соваться.

– Вас куда толкнуть? – спросил начальник Виктора.

– В сторону Петербурга, – ответил муж.

И наш поезд отправили в направлении Бологое – Петербург. Только наши агрономы остались в Полоцке дожидаться скотину, подлежащую реквизиции, в том числе и коров породы Фьюме, так как было невозможно получить вагоны для животных и трудно было найти корм для скотины. Если бы мы прибыли всего на день раньше, мы сошли бы с поезда и продолжили свой исход и остались бы, как праотцы в древности с прислугой и скотиной практически только под навесом, защищающим от непогоды, но судьбе было угодно оставить в поезде полковника Забаровского. Поезд потихоньку тронулся в направлении Петербурга. Прошло шесть дней, а мы так и не добрались до места. Мы ехали по узкоколейной дороге и иногда подолгу стояли в пути, чтобы пропустить встречный поезд.

Было холодно, часто шел дождь, и товарные вагоны, хотя и неудобные, были для нас с мужем и всех тех, кто ехал с нами из Глубокого, убежищем. Мы все еще были в повозке. Мне в ней было очень хорошо, а вот муж едва мог вытянуть ноги.

Часто во время долгих остановок, если погода позволяла, мы ходили прогуляться. Леса и озера у истоков Волги были чудесны. На большом подносе нам приносили ужин и чай, как в обычном вагоне. Я представляла, какой странный спектакль являлся курьерскому или почтовому поезду, проходившему мимо. Ужин для беженцев вокруг костра, и еще ко всему прочему туалет, который я совершала стоя, рядом с повозкой на платформе, а трое горничных держали мне тазик, мыло и полотенце. Мы добрались наконец до Бологова, находившегося на магистральной линии Москва-Петербург. Муж отправил вперед почтовым поездом секретаря и служащих, чтобы подготовили все, что необходимо для выгрузки всего нашего состава в Петербурге, а мы даже не стали сходить с поезда, так как высока была вероятность либо остаться на дороге, либо отъехать в Рыбинск. Понадобились вся энергия и авторитет Виктора, чтобы добраться до конечной точки нашего путешествия.

На станции Торбино мы провели несколько часов, выгружая людей и лошадей Веревкиной в имение ее невестки С. Эллис. Они ничего не знали о семье Веревкиных. Вильна была уже оккупирована, и Веревкин с женой оставался там до последней минуты. Было ли у них время убежать? Где они сейчас?

Уже за двенадцать километров до столицы наш состав отогнали на запасной путь и отцепили паровоз. Муж пешком дошел до ближайшей станции и заставил вернуть паровоз и отправить наш поезд по назначению, иначе о нем просто забудут, и он простоит в полях до второго пришествия. В итоге к девяти часам вечера мы добрались до северного вокзала в Петербурге после восьми дней странствий.

Глава 53. Беженцы

В ответ на прошение моего мужа, как члена Татьянинского комитета, которое он отправил с секретарем из Бологова в Петербург, комитет с готовностью пришел нам на помощь. К нашей радости поезд прибыл на северный вокзал, куда комитет предполагал прибыть за нашей прислугой и беженцами с семьями. Машины ждали уже на перроне. Их отвезли на временные квартиры, накормили и приютили на семь дней, по завершении которых они нашли бы постоянное жилье, а также работу или какое-то занятие. Некоторые, получив бесплатный билет, уехали в Сибирь к семье, другие, как, например, наш любимый работник с винокурни Юрка с матерью и невестой, предпочли уехать работать в шахты на юг. Третьи остались в Петербурге и стали дворниками, сторожами, санитарами, посыльными и т. д. Комитет обеспечил их всех теплой одеждой и деньгами.

Наша личная прислуга поступила на службу к нашим друзьям. В итоге весь обоз был расформирован. С нами остались только Макар и Антося, наши самые важные люди, с которыми мы никак не могли расстаться, хотя у самих не было крыши над головой. Но Антося просила отпустить ее на некоторое время в Борисов под Минск, откуда, как подсказывало ей сердце, ее замужняя дочь вот-вот должна была уехать, поскольку враг надвигался, а Борисов находился на Наполеоновской дороге. Макар же, напротив, со всей своей семьей, старшим сыном Колей, шурином и одним из сторожей остались при четырех лошадях, жеребце из Варшавы и трех породистых кобылицах, которых мы решили сохранить любой ценой.

Нам дали два вагона, и Макар со всей семьей уехал в Саратов в имение моего брата, приютившего их на всю зиму. Мы тоже поселились у брата в его квартире в Академии Наук.

Но что такое привычка? Мне было трудно покинуть повозку, которая была для нас убежищем и домом в течение всего путешествия. Наши лошади не смогли перебороть страх перед машинами и трамваями на Невском проспекте, и карету запрягли двумя наемными лошадьми и отправили в Академию. Я села в повозку одна в этот раз, так как она ехала медленно, след в след за нашими людьми и багажом. Я не слишком торопилась начать новую жизнь, а муж был слишком взбудоражен и слишком занят, чтобы разделить со мной удовольствие (увы, очень печальное), которое я находила в размышлениях о том, что от порога Глубокого до порога дома моего брата я не покидала эту карету, ставшую нашим последним кровом.

Брат принял нас у себя. Моя невестка смеялась и говорила, что сделала нам одолжение, уступив бельевую комнату на последнем этаже под канцелярию моего мужа, немаленькую, к слову сказать. Секретари и служащие канцелярии нашли приют у друзей и их родни. Но было невероятно трудно привести в порядок канцелярию и упорядочить груду бумаг и документов, и едва мы занесли ногу за порог академии, как поток людей, приехавших из Свенцян, стал ходить к нам ежедневно за счетами и деньгами, которые мы должны были им предоставить для реквизиции. Приходили и за помощью, просили выручить деньгами или просто осведомиться. Таким образом, вся квартира брата была набита битком, народ толпился в коридорах и на лестнице. Невестка устала. Земские начальники и служащие канцелярии спускались часто к ним позавтракать или выпить чаю. Царила такая суета и шум, что только при их доброте они не выставили за дверь предводителя и всю его свиту. Но мы не знали, как нам быть зимой, так как наша квартира на первой линии была недавно ликвидирована. Закончилось тем, что мы переехали в гостиницу «Париж» на Морской. Как же я ненавидела жить в гостинице…

Постепенно жизнь наладилась. Пришли новости от тех, кого считали пропавшими, либо попавшими в плен, либо погибшими. Говорили, что четыре дивизии баварской кавалерии при поддержке артиллерии заняли район Свенцян и наступали на Минск и Борисов. Появился Бреверн, земский начальник, которого считали погибшим. Он был взят в плен, но ему удалось спастись, он переоделся и ходил с протянутой рукой, прося милостыню. Мадам Киссель, которая попала в плен со всей своей свитой, прислугой и скотиной, выжила, немцы с ней хорошо обращались, и она смогла вернуться к себе в имение (это была моя мечта, которую я тщательно скрывала, лишь тихо вздыхая).

Слухи, которые ползли со всех сторон, были очень странные и разные. Мы получили известие, что Глубокое было цело и невредимо, и что ни имение, ни городок не сгорели, что нас ждали туда как можно быстрее. И три недели спустя после нашего отъезда один из беженцев принес нам письмо от егеря. Он не покидал Глубокого и подтвердил эти слухи. Он умолял нас вернуться как можно скорее, в противном случае, добавил он, Бельский разворует все имение. Ни городок, ни имение не сгорели, а немцы заходили только на пару часов. Мы едва ли верили этому, потому что своими глазами видели с вершины холма в Зябках, как пламя полыхало над Глубоким в ночь на третье сентября. Тетушка с сестрой, которые провели осень дома и только что приехали в Петербург, тоже прочли в газетах, что Глубокое сгорело дотла и стерто немцами с лица земли.

Получалось, что письмо егеря было неслыханной выдумкой. Но он оказался прав. Ужасный пожар был вызван взрывом. Генерал Потапов отдал приказ взорвать станцию Глубокое с пристройками, а также триста железнодорожных вагонов, огромный склад боеприпасов, имущество беженцев, баки, бочки, ну и наконец, всю обстановку акцизного бюро. Горело хорошо, и пожар был виден за сорок верст в округе, но каким-то чудом город и имение не загорелись. Мы не могли в это поверить и едва могли усидеть на месте. Я хотела увидеть Глубокое любой ценой. Но муж не мог оставить свой пост. Он исполнял теперь обязанности отсутствующего Красовского, предводителя губернского дворянства. Витя отправил телеграмму Макару, который готовился провести зиму со своей семьей тихо и спокойно у моего брата, находясь при лошадях. Сразу по возвращении Макар тоже не хотел верить своим глазам, читая письмо егеря, и мой муж отвез нас тем же вечером на вокзал.

Мы сели на почтовый поезд Седлец-Бологое и через тридцать три часа добрались до последней станции перед Сеславино. В Сеславино нам посоветовали не выходить из поезда, поскольку штаб первой армии занял станцию, и будет трудно найти почтовых лошадей.

Сойдя с поезда, Макар нашел нам транспорт и пару лошадей, и мы тронулись в путь. Нам предстояло проехать чуть больше двадцати верст. Утро первого октября (после месяца нашего отсутствия) было великолепно. Подморозило, сияло солнце, воздух был свежий и бодрящий. Сердце бешено колотилось.

– Были ли немцы в Глубоком? – наконец спросила я ямщика.

– Нет, конечно. Они побоялись столкнуться с казаками.

– Значит, казаки были в Глубоком?

– Нет, конечно. Они побоялись столкнуться с немцами и предпочли объехать и разорить окрестности.

Значит, все осталось целым и нетронутым. Однако кавалеристская часть из Баварии была в Глубоком. Авангард появился в день нашего отъезда, но в страхе перед казаками они решили спрятаться в городе и предпочли, вооружившись биноклем, наблюдать за дорогой в Сеславино, которая связывала Глубокое с недавно построенной французами магистральной линией железной дороги, откуда могли появиться русские войска. Спустя несколько дней после пожара, они осмелились войти в город и крайне подозрительно спрашивали, где же казаки. После того как немцы пополнили свои запасы в еврейских лавочках, они вернулись в имение за овсом для лошадей.

Дрожа, как осиновый листок, Бельский открыл им склад. Они вежливо попросили овса и протянули Бельскому чек на семьдесят сотен, которые нужно было обналичить в национальном банке Вильны, подписанный неким ротмистром пятого гусарского полка. Они открыли несколько сундуков, которые беженцы прятали на складе, взяли оттуда белье, теплые вещи, ковры. Вернувшись в белый дом, открыли все шкафы (пустые), все еще в поисках казаков, но ничего не тронули и сели играть на фортепьяно. Визит продлился три часа и, судя по тому, что мы увидели, и что рассказали нам другие, они вели себя, как настоящие рыцари. Городские евреи умоляли их, стоя на коленях, пожалеть город и имение, которое кормило их. И баварские офицеры пообещали им, так как, говорили они, смеясь, хорошо знали, что любимый ими Страсбургский паштет из печени обязан своим вкусом исключительно гусям из Глубокого. И даже, добавляли они, если бы однажды им пришлось бомбить Глубокое, они бы скидывали бомбы по сторонам от дома таких знаменитых гусей. Можно спокойно спать в Глубоком, находясь в полной безопасности, никогда его не станут бомбить. Если это и не правда, то хорошо придумано. Доблестные рыцари продолжили путь по Докшицкой аллее и только один раз им встретились казаки, к тому же встреча было безобидной: казаки отняли у них толстую свинью, которую те поймали у беженцев.

Войска сибирской армии и артиллерия, которые прибыли в Лиду для освобождения Глубокого, перекрыли им путь, и в десяти километрах от городка состоялось сражение. Канонада с двух сторон была такой, что земля дрожала, так как к немецкой кавалерии присоединились артиллерия и броневики. Наши вой ска одержали верх и отогнали врага вглубь на шестьдесят километров от Глубокого, до передовой под Поставами. Немецкие войска окопались в заранее подготовленных траншеях и решили провести там зиму.

Какое счастье было снова увидеть Глубокое! Ничего, кроме станции с подвижным составом и помещений акцизного бюро, не сгорело. Только Глубокое превратилось в настоящий военный лагерь. В городе был полно военных. Все дороги были забиты обозами. На них доставляли на фронт, находящийся в шестидесяти верстах, провиант и боеприпасы для поддержки войска и вывози ли уволенных и раненных.

Имение тоже было полностью занято. Белый дом был отдан руководству Красного Креста. В пристройках на дворе разместились сотни упряжных лошадей. Сельскохозяйственные машины из Ковно, запертые в бетонном амбаре, были вытащены наружу по приказу командующего, и амбар теперь стал казармой для проходящих войск. Он был двухэтажный, с чугунной печкой и внутренним освещением и мог вместить до тысячи солдат. Макар был страшно горд. А не для них ли он работал, для настрадавшихся героев войны, которые были рады найти приют в этом прекрасном амбаре, который превратили в настоящую казарму? Ему даже не жалко было смотреть, как рубят забор и ломают живую изгородь, а также мостики и скамейки, которые украшали сад, чтобы развести костер. Конечно, Глубокому был нанесен некоторый урон, но это было все то же Глубокое. И даже я не обращала никакого внимания на то, что хранилище, где было двенадцать тысяч пудов пшеницы, почти опустело. Ключи были у Бельского, но его заставили под страхом смерти, как он сказал, открыть хранилище, чтобы накормить сотни голодающих. Господь с ним! Но Макар хмурился и повторял, что предупреждал хозяина, чтобы тот оставил его в Глубоком, тогда ничего подобного не произошло бы.

Мне вернули мою спальню в доме, полном военных, и генерал Багенский любезно предложил мне присоединяться к ним за ужином по вечерам. Единственной женщиной в имении, кроме меня, была молодая девушка, секретарь генерала, которая уделяла мне много внимания. Эта совсем новая для меня жизнь казалось очень интересной, но вскоре я затосковала и почувствовала себя там настолько бесполезной, в то время, как мой муж и родня ждали меня в Петербурге. И потом эти люди такие дружелюбные оказывали мне такое гостеприимство. Я приняла его с благодарностью, но с чувством неловкости и смущения, поскольку это я была хозяйкой дома, и я должна была оказать им такой прием. Мир, как мне казалось, перевернулся. Когда сбегаешь из собственного дома, всегда возвращаешься как гость. Еще я очень сожалела о том, что вырубают наш замечательный лес. Из древесины делали доски для фронтовых дорог. Десятки верст. В итоге, чувствуя свою полную никчемность в Глубоком, я вернулась к мужу.

Наши апартаменты в гостинице «Париж», состоявшие из большой гостиной и двух смежных комнат, были даже элегантны, и наша жизнь приобрела светский оборот, поскольку друзья и родня навещали нас с утра до вечера. У мужа было много дел, и представители виленского общества, многие из которого нашли пристанище в Петербурге, были самыми частыми нашими гостями в ту пору.

Был также специально организован польский комитет. Я познакомилась со многими польскими семьями, родственниками со стороны мужа, приехавшими из Вильны. Это был очень интересный мир, но все мы были беженцы, наше будущее виделось смутно, и мы с нетерпением ждали дальнейшего развития событий. Помимо нашей гостиной, где было всегда полно народа, приходившего в основном по делам, поскольку она служила еще и приемной мужа, было много гостей и у тети мужа, дамы польского происхождению, госпожи Кехли, которая занимала номер в гостинице «Париж» со своим спаниелем Белеццо. Ей нравилась гостиничная жизнь, она была крайне довольна, так как при ней была ее дочь Шванебах и сын, женатый на одной из Эксе. Все они, Эксе, Маврос, Мордвиновы, сбежали в Петербург, оставив имения, дома и родню в Вильне.

Однако мы все время думали о брошенном имении в Глубоком. И несколько раз за зиму мы с мужем наведывались туда, надеясь вернуться «к себе домой». Но это было невозможно. Передовая по-прежнему оставалась под Поставами. Наши войска вели наблюдение. Казалась, война приостановилась, и жизнь по обе стороны переместилась в траншеи. Печально и утомительно было таким образом проводить долгие зимние дни. Глубокое продолжало быть местом боевых действий, привалом, где офицеры могли развеяться, возвращаясь с фронта или отправляясь к месту боевых действий. Да и музыка, танцы и пение очень отвлекали их. Редкий вечер в городке проходил без балов и концертов, часто не хватало пианино, и приезжали за нашими инструментами.

Зимой руководство Красного Креста перевезли в Полоцк. Штаб первой армии был перемещен и уехал в Дисну. Все пристройки были отданы под конюшни и лазарет, а в доме расположилась столовая Красного Креста, которой занималась госпожа Боголюбова, сестра милосердия, дама в возрасте, но полная энергии, и ее товарищ граф Бжезецкий. У них был целый штат, да и сестры милосердия приходили им помогать. В нашей бывшей гостиной был устроен дортуар. Еду, которую готовили на нашей кухне, увозили на санях на станцию. Два вагона напротив многострадального разрушенного вокзала служили столовой, и офицеры по пути на фронт или с фронта могли вкусно поесть или выпить чаю на сгоревшей станции.

Видеть всех за работой доставляло истинное удовольствие, и я должна признаться, что многое отдала бы, чтобы променять светскую жизнь гостиницы «Париж», которую я по-прежнему ненавидела, на жизнь в Глубоком. Там я бы занималась делом и приносила бы пользу. Но муж не мог покинуть должность и не хотел даже слушать о моих намерениях. Он даже дважды снаряжал в Глубокое экспресс-поезд, чтобы отправить меня туда, как гимназистку на каникулы. И из-за того, что Витя был очень занят и окружен большим количеством людей, и я бы добавила, купался в признании, он прекрасно обходился без меня. Бесконечные визиты, полдники и ужины в Петербурге порядком мне наскучили, а в Глубоком я была счастлива, что могла чудесным зимним днем поехать на санях на станцию (Макар в итоге купил пару лошадей, которым требовались экзерсисы) встречать составы с фронта. На фронте все было спокойно, царило абсолютное затишье, и тем не менее каждый день привозили больных и раненых. Надо было видеть, как сестры милосердия, зачастую совсем девочки, привычно вскакивали в вагон, чтобы отнести ужин, хлеб и т. д. Никого никогда не обделяли в столовой, солдаты уходили хорошо подкрепившись и при табаке. Неудивительно, что мужу так сложно было вернуть меня в лоно семьи.

Глава 54. Третье сентября

Я вернулась в лоно семьи первого марта экспресс-поездом, который послал за мной муж, известив меня, что вернулась его невестка Елена из Галиции и нашла нам замечательную квартиру с обстановкой на Мойке. Это все меняло. Я больше не буду чувствовать себя, как на мельнице, приходя домой. И потом тетя Кехли уже не будет в двух шагах от нас, и она не сможет заходить по пять раз на дню именно тогда, когда меньше всего этого хочется.

Тетя Полина, кузина моей покойной свекрови, была очень приятная и обходительная, но когда она начинала о чем-нибудь разглагольствовать с невероятным апломбом, требовалось огромное терпение, чтобы слушать ее. И я не слишком-то радовалась ее расположению, поскольку однажды чуть с ума не сошла, слушая, как она в деталях описывала роскошные туалеты, которые носили сорок лет назад элегантные дамы высшего света, с которыми она общалась. Я ее перебила, выказав крайнее нетерпение: «Я их не знала и не видела этих дам, что мне с того, сколько воланов было на их юбках и локонов на парике?» Это было слишком неуместно. И я это прочувствовала, особенно когда «не видела, не знала» стало частенько повторяться в нашем кругу.

В общем, я была неимоверно счастлива, что мы съезжаем из гостиницы и будем жить в очаровательной квартире, которую нам нашла тетя Елена. Квартира находилась на втором этаже и имела хорошее расположение. Все пять комнат были уже обставлены. Елена, все еще полная энергии, помогла нам обустроиться и больше месяца прожила с нами. Казалось, мы заново начинаем семейную жизнь после развода. Разводом мне показались четыре месяца в гостинице «Париж». И поэтому три весенних месяца на Мойке, 14 мы провели как молодожены.

Только в июне 1916 года мужу пришлось ехать на фронт по делам комитета, а я отправилась в Глубокое с большим другом нашей семьи господином Жешовцом, польским домовладельцем, имение которого находилось в соседнем уезде. Мы ждали возвращения мужа с фронта в Глубоком. Витя приехал на машине. Он был очень занят своими делами. К нему приезжали со всех сторон, но нам все же удалось провести десять счастливых дней вдвоем в белом доме. Мы занимались столовой Красного Креста. С нами была еще госпожа Боголюбова. К концу июня мужа вызвали в Петербург принять участие в различных конференциях. Я решила провести время со своей родней, поскольку разлука с ними всегда была для меня пыткой. Мы отправились в путь по новой железной дороге, построенной зимой до Сеславино, и, доехав до Полоцка, расстались.

Сколько раз нам приходилось это делать, но в этот раз у нас обоих глаза были на мокром месте. Нам было до слез грустно расставаться. «Ну-ну, через две недели я вернусь в Петербург. Не стоит расстраиваться. Да и мои не станут настаивать, чтобы я оставляла тебя больше, чем на две недели», – пыталась я утешить моего любимого мужа, хотя нам обоим было грустно. И даже по приезде в Саратов, возвращаясь в родовое имение, к родным, которых я всех очень люблю, все-таки странное чувство по-прежнему щемило мне сердце.

Едва закончились две недели, как я уже была готова ехать, но мужа вызвали на фронт по делам Татьянинского комитета[319]. На него были возложены обязанности по ревизии, и мне пришлось отложить отъезд и ждать его возвращения. Да и брат умолял меня еще побыть у них.

Витя задержался на фронте. Потом он заехал в Глубокое, где обнаружилось, что Макар тяжело заболел дизентерией. Я умоляла позволить мне приехать в Глубокое, поскольку боялась, как бы Витя не заразился. Но телеграмма приостановила мой отъезд. Муж отправил мне документы для сопровождения двух вагонов для перевозки лошадей и людей, прибывших из Глубокого в сентябре прошлого года. И мне вновь пришлось отложить отъезд. Витя по-прежнему был в Глубоком. Но поскольку от меня скрывали его болезнь, то только много позже я узнала о ней. С ним случился сердечный приступ, и он был вынужден лежать в постели. Витя жил в комнате по соседству с Макаром и был на волоске от смерти.

Наконец, после бесконечного волнения, которое я испытывала и сердцем чувствовала, что он скрывал свою болезнь, ничего не говоря в телеграммах, я смогла привезти лошадей и людей, которые пробыли целый год у моего брата. И вот стоило мне выехать, как и он отправился в Петербург.

Август был в разгаре…

У меня нет ни сил, ни смелости рассказывать здесь о том горе, которое постигло меня в Петербурге. Скажу лишь пару слов. По всей видимости, Витя подхватил дизентерию, охватившую всю армию. Он заболел в дороге, и третьего сентября покинул нас всех навсегда.

Иматра! Какие незабываемые воспоминания связывают меня с Иматрой. Муж вернулся из Глубокого накануне моего приезда. Он не хотел оставаться один в Академии, поскольку семья еще не вернулась. Он положил багаж и уехал в Выборг, где ему рекомендовали хороший обувной магазин. На вокзале в Выборге он выпил стакан молока, ставший для него смертельным. Врач не смог его поселить в Выборге, так как город был занят войсками четвертой армии, и посоветовал ему доехать до Иматры и остановиться в маленькой гостинице напротив вокзала.

Нет, я не могу и не хочу описывать те дни и ночи, которые я провела с умирающим мужем. Я ни с кем не хочу делиться незабвенной печалью, которая до сих пор неотступно следует за мной, сжимая мне сердце. Но поскольку я посвятила эту рукопись Диме, я не могу упустить нюансы, которые касаются мальчика. Мы давно не виделись. Я знала только, что он продолжал учебу в корпусе и жил с матерью и что каждое лето он проводил в Подольске у тети Терезы.

Чувствуя приближение своей кончины, муж попросил привезти сына. Приехали его сестры Елена и Ариадна, приехал мой брат. Но Дима не смог приехать, сославшись на больное горло. Виктор был очень огорчен. Он умер в полном сознании и, как он говорил, полностью смирившись с мыслью о смерти: мать позвала.

Накануне смерти он долго говорил со мной, давая мне указания, которые я слушала, стоя на коленях у его кровати, напрасно стараясь скрыть слезы. Я не смогу описать, какое это было мучение. Он снова сказал мне о чувстве благодарности, которое испытывал к моему брату Алексею, отдавшему все, что имел, для нашего спасения. Я успокаивала Витю, поскольку Леля нисколько не волновался за свой небольшой капитал, вложенный в Глубокое, и который, к тому же, приносил ему твердые шесть процентов. Вите было очень плохо, он слабел, и у него совсем не было сил говорить. Предполагая, что он переживал за судьбу сына, я обещала позаботиться о нем и о его матери.

– Я даже не знаю, – перебил меня Виктор, – не в этом дело.

И он сделал жест настолько безнадежный, что я не знала, что подумать. Он продолжил говорить возбужденным голосом, несмотря на слабость.

– Никогда не ставь себя в зависимость от него, заставляй учиться, сделай из него мужчину, который будет служить, работать, но не давай ему денег, никогда.

– Но твоя доля в Глубоком, – пыталась я протестовать.

– Если ты считаешь, что у меня еще что-то осталось в Глубоком, верни все своим племянницам. Верни им все в благодарность их отцу, который всегда был так добр ко мне.

Эти слова моего мужа немало удивили меня. Я говорила со своими родными позже о том, почему муж хотел лишить наследства своего сына. Может быть, думала я, потому что тот не приехал к нему в Иматру, когда он позвал его попрощаться в последний раз. Но это от того, что Дима, как и никто другой, не ожидал столь быстрого конца. Здоровье Вити, за исключением его сердечного приступа в Глубоком, на который никто не обратил внимания, было отменным.

На похоронах слезы текли рекой из глаз Димы, склонившегося над безжизненным телом отца. Они, несомненно, лучше всего говорили о его горе.

Тело мужа доставили в Петергоф и похоронили на Свято-Троицком кладбище рядом с матерью. Погода стояла божественная. Море искрилось на ярком сентябрьском солнце. Много друзей и родственников пришли на похороны. Все были опечалены неожиданной смертью человека, которого они так ценили, любили и уважали. Предводитель дворянства в столь тяжелые времена, он сделал все, что мог, чтобы помочь людям, и заслужил лившиеся слезы скорби. По окончании церемонии все возвращались на железнодорожный вокзал через английский парк, еще такой красивый в сентябре.

Опершись на белый крест на могиле, рыдал Дима и с ним две женщине в трауре. Это была Алина и Ива, которых я давно уже не видела. Я подошла к Алине, обняла ее и пообещала, что в память о дорогом муже не брошу ее и буду слать пожизненную ренту, которую Виктор при жизни выделял ей ежемесячно. «Мне недолго осталось, – ответила она мне, – самое большее два года, по мнению врачей, но не бросайте Диму. Я вверяю его Вам». Бедная Алина выглядела постаревшей и больной. Я не знаю точно, чем она болела, но врачи считали, что она в тяжелом состоянии. И Дима, осиротев после смерти отца, мог потерять и мать.

Я была убита страшным горем, свалившимся на мои плечи. Но во мраке, окутавшем мою жизнь, мне показалось, появилось просветление. В моей опустошенной жизни появилась цель. Быть может, поэтому я осталась на этом свете: я пережила любимого мужа и своего собственного ребенка. Может быть, этим горем я должна была искупить огромное счастье, которое я испытала, любя и будучи любимой таким мужчиной, как Витя? На его свежей могиле я поклялась, что отныне отдам все свои силы на то, чтобы подарить счастье ребенку, у которого я похитила отца, и женщине, благодаря которой я познала рай. Я забуду о себе и посвящу себя мальчику, который был еще слишком юн, я сделаю все от меня зависящее, чтобы им гордился отец и чтобы моя жизнь стала доказательством всей глубины чувства, которое в течение шестнадцати лет заставляло пылать мое сердце.

Как же я была права той ночью третьего сентября, когда утверждала, глядя с вершины холма в Зябках на пожарище в Глубоком, что мы вовсе не были несчастны, потому что все еще были вместе. Это было за год до смерти Виктора.

Глава 55. Мучительные угрызения

Возвращаясь к воспоминаниям о катастрофе, которая разбила мне жизнь, невозможно не вспомнить о доброте и внимании по отношению ко мне в ту пору. Мои родные разделили со мной боль утраты, после которой я жила с семьей моего брата в Академии. Тетушка и сестра тоже туда приехали, чтобы не расставаться со мной. Пачка писем и телеграмм с соболезнованиями тоже напоминали мне о горе и скорби, которые принесла эта неожиданная смерть в жизнь многочисленных друзей и коллег Вити. Можно ли забыть панихиду, состоявшуюся вечером в Польском комитете в день похорон? Служил русский священник, и польская колония слушала его и молилась, стоя на коленях. А я повторяла про себя, ничего больше не существует для меня и ничего мне не осталось. Я думала, что перестала чувствовать, мне казалось, что моя душа улетела вместе с ним, но молитва этих людей, имен которых я не знала, тронула меня до слез. Возможно ли забыть внимание этих малознакомых людей, которые поддерживали меня во время болезни мужа: семья Чеховец, печаль которых была настолько настоящей и искренней и чья дружба в память о покойном муже стала доказательством для меня много позже, когда я в ней так нуждалась.

Новость о его смерти потрясла Глубокое, и после службы и молитвы в Березвечском монастыре Макар отправил ко мне монахиню, свою сестру, чтобы умолять меня вернуться с ней. Я вернулась в Глубокое одна, в трауре, вдовой. Я узнала подробности болезни сердца моего мужа, которые от меня скрывали. Он лежал в комнате, в которой жил Фомич, поскольку весь дом был занят. Госпожа Боголюбова и сестры милосердия ухаживали за ним, а добрая Раиса приходила к нему каждый день из Березвечского монастыря. Еще раз я пропущу подробности, которые до их пор терзают мне душу. Я никогда их не забуду, но не хочу делиться ими с равнодушным читателем или недостойным, как тот, кому посвящен этот труд.

По возвращении в Петербург я была огорчена тем, как тетя Полина и особенно невестка Елена, единственные из всех, были суровы и несправедливы ко мне. Да простит их Господь на земле и на небе, но я была ужасно оскорблена, когда они сказали мне, что я наслаждаюсь своей свободой и мечтаю о новом замужестве, и что вряд ли мой траур продлится больше месяца. Они мне подыскали в качестве будущего мужа «какую-то моль из Академии». Мне стало плохо от злости и огорчения, и я не хотела их больше видеть и только благодарила Господа, что меня приютили в моей семье, в которой никогда бы не позволили подобных высказываний и делали все возможное, чтобы меня утешить.

Пытаясь меня оскорбить, они добрались до того, что мой муж сказал о сыне. Я говорила с Еленой об этом, потому что она была в комнате умирающего, и я даже думала, что она слышала его слова и поскольку они меня крайне удивили, я спросила ее о причине такого поведения. Они обрушились на меня, тогда как единственным моим желанием и целью было быть полезной этому мальчику, который напоминал мне отца, хотя совсем не был похож на него чертами лица, но он был тонкий, стройный и худощавый, как и Виктор в его годы. Ну и потом это был его сын, а было ли у меня что-то дороже на этом свете, чем воспоминания о моем усопшем муже?

Короткая записка на французском языке, которую я отправила тете Полине, должна была заставить ее задуматься о неоправданной несправедливости в отношении меня. Я могу процитировать, так как у меня сохранилась копия. Пятого ноября 1916 года: «Сударыня, мне грустно узнать, что Вы находите удовольствие, нелицеприятно высказываясь обо мне с теми, кто хочет это слушать. Включая абсолютно незнакомых людей, вменяя мне жестокость по отношению к бедному Диме, хотя он единственный, благодаря кому я еще живу, надеясь, что смогу быть ему полезной. Прости Вас Господь, сударыня, так как Витя видит, что происходит в наших сердцах и разделяет со мной мою печаль. Несправедливость по отношению ко мне не принесет Вам счастья».

Алина первой сообщила мне об этих пересудах. Она пришла ко мне однажды взбудораженная и сказала, что была в ужасе, узнав о гадостях, которые распустили эти дамы относительно того, что я хотела заставить Диму отказаться от наследства отца. Она прекрасно знала, что у него не было никакого состояния. Но ее брала оторопь от страха, что до меня дойдут эти слухи, и я буду иметь полное право почувствовать себя недостойной женщиной. Она добавила, что если нечаянно об этом узнает Дима, то огорчится и устроит этим дамам скандал, так как он прекрасно знает, что у отца не было состояния, и что он испытывает ко мне абсолютно слепое доверие. Я успокоила Алину и решила управиться с этими змеями, не обсуждая этот вопрос с госпожой Кехли, которую больше не хотела видеть, но которая утверждала, что эти сплетни распустила Елена.

Елена в очередной раз уехала со своими сестрами милосердия в Киев. Только письмо, которое я ей отправила туда, не было деликатным. Она тоже не хотела меня больше никогда видеть, поскольку именно она меня оклеветала. А тетя Полина лишь передала ее слова, и на ней не было большой вины, тогда как Елена, которую я так любила, поскольку ее красота и живость так напоминала мне мужа, утверждала, что я хочу заставить Диму отказаться от наследства отца.

Дело в том, что в июле этого злополучного года, когда я гостила у родных, дожидаясь возвращения мужа с фронта, адвокат сообщил нам, что у нас есть право на получение доли по завещанию дяди по материнской линии, который умер в июне того же года. Мы с сестрой поехали в Москву на встречу с кузиной, на имя которой было составлено завещание моего дяди. Мой брат предвидел надлежащие расходы на налоги, адвоката и заставил отложить сумму в две тысячи рублей на эти цели, а так как у нас ее не было, мы поехали из Москвы в Петербург переговорить с адвокатом и взять с текущего счета моего брата в долг эти две тысячи рублей. Брату по завещанию тоже полагалась доля в этих ста тысячах рублей. Но поскольку Витя был единственный, кому везло и кому хватало энергии иметь дела с адвокатами (и Сарны это доказали), то только на него мы могли положиться и доверить это дело. Было уже заведено, что мы сестрой хранили все деньги на текущем счете мужа, и тогда мы опять положил эти две тысячи рублей на его счет в Центральном банке в Петербурге. Но Витя отошел в мир иной, и мы не могли трогать эти деньги, которые надо было потратить.

В целом, с момента покупки Глубокого у нас были только мелкие суммы на текущем счету, и те мы почти истратили за два года войны. И когда в октябре адвокат попросил деньги на необходимые расходы, он счел, что теперь только у Димы, наследника Вити, были права на счета, но он был несовершеннолетний. Он должен был иметь опекуна, чтобы иметь разрешение на получение этих денег. И вот эти разговоры, касающиеся сложностей с получением денег, которые принадлежали лишь моему брату, послужили полотном, на котором вышили все эти толки, что Диму хотели лишить наследства, заставить его отказаться получать. Бог мой! А еще говорят, что только правда ранит. Где же была правда в этом вопросе? Но я чувствовала себя оскорбленной.

Однако, несмотря на все эти инсинуации со стороны родни моего мужа, ничего не интересовало меня в этом мире, кроме того, что связывало с Виктором. Я находила жестокое утешение в общении с его родней, с которой до того момента редко виделась. И если мне казалось, что Елена была похожа на Витю своей красотой и живостью, то его младшая сестра Ариадна напоминала чертами лица, мягкостью и хорошим характером, который привлекал к ней, а также красивыми карими глазами, как у газели. Она вела затворническую жизнь с отцом в Петергофе, оплакивая свою мать. Золовка совсем иначе, чем Елена, относилась ко мне, и ее дача, которую я раньше никогда не ценила особо, теперь казалась мне самой красивой в мире. Я часто ездила туда, поскольку милая тропинка, ведущая через красивый английский парк, покрытый инеем, вела от дачи на холм на берегу моря, где рядом покоились мать и сын.

Дача стала мне дорога, родня Вити, с которой я была мало знакома, тоже стали мне дороги, особенно Ариадна и ее отец, адмирал Анатолий Андреевич, такой спокойный всегда и рассудительный. Остальных членов семьи разбросало по свету. Анатолий, морской военный, были с женой в Ревеле, Андрей, тоже моряк, женился на англичанке и жил в Шанхае, Дмитрий, полковник, был контужен и уехал с женой и шестью детьми служить на персидскую границу, почти в рай. Елена уехала в Киев, ее сын Глеб вернулся на военную службу в Крым. Кроме свекра и Ариадны, в Петербурге из родственников Вити остались только Дима с матерью и тетей Ивой.

Алина волновалась за судьбу сына, так как через год он заканчивал кадетский корпус. Я изо всех сил утешала ее и обещала участвовать во всех расходах. Дима был там, так как я хотела видеть его и узнать лучше. Но эти визиты мало помогали мне узнать его характер, мысли, так как Алина все время говорила о своем расшатавшемся здоровье, финансовой нужде, а страсть Ивы к кошкам была так сильна, что она подбирала их на улице, кормила и говорила только о том, какие они очаровательные. Но я считала, что этого было слишком мало. Я хотела приподнять завесу, которая скрывала прошлое. Все, что могло поведать о ранней юности Вити, приносило мне радость. А еще я хотела знать о происхождении его семьи. Я запоминала и записывала все, что мне рассказывала тетя Полина о родственниках Виктора со стороны матери, которой она очень дорожила. Они были сербы из рода Рачкович и происходили от прекрасной венецианки Корнелии-Пепиты, дочери последнего венецианского дожа Фоскари, которую вырастил Рачкович из Катарро, а потом Ромео привез девушку в Одессу. Но родня со стороны отца Вити оставалась неизвестной. Госпожа Кехли не беспокоилась по этому поводу. Тогда мой брат, опережая мои желания, дал мне редкий экземпляр генеалогии Вольф на польском. Я не знала этого языка и по настоятельной просьбе брата взяла словарь и принялась за перевод той части, которая касалась нашего достопочтенного князя Рюрика, к которому имели отношение предки Вити.

Этот перевод с иностранного языка, который меня заставил изучить брат, был первым шагом к борьбе с моей скорбью. «В память о Викторе, который был наполовину поляк», – говорила мой брат. Он счел перевод, по сути, очень длинным, хорошо выполненным и всячески побуждал меня продолжить мои занятия, обращая внимание на различные исторические и генеалогические трактаты, которые имели отношение к вопросу, ставшему единственным моим интересом, а именно Рюрик и все ветви, относящиеся к нему. Для меня это было отвлекающим средством, и вечера, которые мы проводили вдвоем с братом в его рабочем кабинете, казались мне такими сладкими после горечи слез. Но можно ли забыться, погрузившись в далекое прошлое, когда настоящее грохочет за окном?

Наступили дни смуты, великой смуты. К счастью, мы были все вместе, под защитой моего брата и Академии, которая, как Ноев ковчег, качалась по волнам, и его выбрасывало то к Азорским островам, то, как Атлантиду, уносило в пучину.

Но наступило лето, и пришла пора расставаться, так как меня охватывало отчаяние, как только я начинала думать о нашем родовом поместье, где я проводила прошлое лето, а мой муж тем временем лежал одинокий и больной в комнатушке Фомича. Если бы я приехала, как хотела, после двухнедельных каникул. Если бы я приехала, как только получила известия о болезни Макара. Если бы! О, если бы! Мучительные угрызения и бесконечные «если бы» не давали мне ни покоя, ни отдыха. И теперь я только хотела вернуться в комнатушку Фомича в имение и остаться одной навсегда.

Да простит меня Господь за эту горечь и отчаяние, отдалившие меня даже от родных, доброта которых ко мне была безгранична. Они тоже удалились от меня, уехав в наше фамильное гнездо, которое я обожала всю свою жизнь. Я не хотела ничего знать кроме могилы на холме в Петергофе и Глубокого, где Витя провел последние дни своей жизни в одиночестве и болезни. Я решила побыть какое-то время без родных, которые, как обычно, уехали на лето в Саратовскую губернию. А я уехала в Глубокое, где занимала три комнатки, в которых раньше жил Фомич, с балконом, выходящим в сад. Дом был занят благотворительной организацией при Думе, во главе которой стоял некий Манеков, поселившийся там с женой, маленькими детьми, прислугой и друзьями. Они были хорошие люди, особенно потому, что не обращали никакого внимания на меня, что не помешало им удивиться, когда я просила их не рушить мои постройки и не рубить деревья в саду.

Немцы по-прежнему оставались за тем же огневым рубежом, который стал границей между Поставами и Сморгонью. Они не продвигались, но это не мешало им палить из пушек дни напролет. Мы уже привыкли, и когда пришли и сказали, что немцы наверняка прорвут границу и войдут в Глубокое, я подумала, что буду счастлива, если меня расстреляют или даже сожгут заживо, как и полагалось вдове. Как в Индии. Но я не смогла побыть в одиночестве, как хотела, за изучением того, что убеждало меня в существовании загробного мира в книгах, которые мне дала сестра. Единственное занятие, которое меня утешало.

Глава 56. Сторожевой пес

Мне не удалось побыть в одиночестве, так как одна особа из наших минских друзей приехала меня навестить и, посчитав, что ей будет на пользу отдохнуть на воздухе от своего занятого мужа, осталась у меня на лето. Ей выделили комнатку, смежную с моей, а большой балкон, выходящий во двор, стал для нас гостиной, кабинетом и столовой. Обставили его тоже для этих целей. Прислуживала нам жена Макара, так как бедная Антося не вернулась. Она простудилась и умерла, едва приехав в Борисов к дочери. Мы вели уединенный образ жизни, не имея ничего общего с Манековыми, они были слишком молоды, а я ничего не хотела знать, кроме своей печали, но наша минская подруга потихоньку начала устраивать встречи с Манековыми в большой кухне. Изучение рецептов блюд сопровождали эти встречи. Потом она стала пить чай в компании наших милых соседей на голубом балконе, а в скором времени они уже совершали прогулки на автомобиле с детьми. Короче говоря, она уже не могла обойтись без наших соседей и была крайне довольна. Я не вписывалась в их уклад жизни, но ее жизнерадостность и живость была такой заразительной, что ей удалось даже рассмешить меня несколько раз, поскольку их паясничанье, танцы и кокетство действительно были веселыми. Ей даже удалось развеселить Макара.

Макар теперь имел вид и поведение медведя в дурном настроении. Он не мог привыкнуть к этой новой жизни в Глубоком, абсолютно бесцельной, даже праздной, поскольку круг его обязанностей сузился, да и к тому же он переживал, как и я, из-за смерти Виктора. Его голос не имел больше веса, и он ничего не значил на дворе, полном народа. Слишком близко к амбару зажигали костер, рискуя устроить пожар, ломали ветки деревьев, привязывали лошадей к фруктовым деревьям, брали мебель и пожитки беженцев на складе, ключ от которого у него забрали, и отвозили вещи, не говоря ни слова, в соседние деревни. Если он протестовал, на него смотрели с искренним удивлением или начинали смеяться, даже не слушая его. Что-то изменилось даже в воздухе. Эти бедные солдаты уже не были героями войны, о которых мечтал Макар, даже Крючков, похоже, был забыт. Он считал жизнь, которую вели вне фронта, слишком веселой, пили, распевали песни, танцевали, не прекращая. И это становилось уже неприлично. И еще если бы хотя бы была надежда на прекращение войны, но конца не было видно. И это длилось уже долгих три года. Жизнь, похоже, застыла в ожидании, но все были в замешательстве, так как по-прежнему раздавался грохот канонад, и вражеские аэропланы часто совершали налеты.

Глубокое разочарование и невероятное уныние охватили нашего бедного медведя. Он приходил поворчать под наш балкон, но наша минская подруга выплясывала перед ним на цыпочках с такой грациозностью, что, в конце концов, он подумал, что не такое уж это ничтожное занятие, как казалось ему сквозь его темные очки. Особенно он проникся к сестрам милосердия. Мне легко было ему говорить, что они все такие, что их партнеры по танцам и поклонники рисковали жизнью каждый день, обычно очень молодые, что и не пожили почти, и что лишить их радости, любви, веселья было бы жестоко. Кто знал, не последний ли это был бал в их жизни. Смерть всегда беспощадна и, может быть, уже поджидает их? Но медведь качал головой и говорил, что если им грозит смерть, то не следует танцевать.

Он опять взял на себя обязанности моего сторожевого пса ввиду отсутствия других дел и с подозрительностью следил за каждым моим движением. Изменения, которые произошли у меня в душе, были тяжелыми и серьезными, но с ним все было еще хуже. Я никогда не выезжала в город, кроме как в воскресенье на службу или навестить мою дорогую Раису, но, если кто-то навещал нас, прельстившись жизнелюбием нашей минской подруги, медведь нес караул под балконом, сидя на краю большого фонтана, сморкался, кашлял, бормотал что-то и бранился.

Однажды полковник, живший в окрестностях, человек очень почтенный, наведывавшийся к нам время от времени, пригласил нас к себе на фейерверк, который он устраивал в нашу честь, как он уверял. Мне пришлось согласиться. Но когда настал вечер, запрягли коней и мы были готовы к отъезду, Макар резко перегородил мне путь: «Не ездите туда, я прошу Вас. Это не фейерверк, это ужин и бал сестер милосердия».

И поскольку я посмотрела на него с досадой и удивилась его повелительному тону, он смягчился и стал меня умолять во имя моего мужа, который был бы недоволен. Ради мужа? С меня упала шляпа, а подруга уже уселась в наш шикарный автомобиль из желтой кожи и с розовыми фарами и, абсолютно расстроенная, уехала одна. Она вернулась очень поздно, в очень веселом расположении духа, но Макар не ошибся. Бал, танцы и военный оркестр сопровождали фейерверк, и мое присутствие в трауре было бы неуместно. Она помирилась для начала с медведем, которым была возмущена, и наша мирная жизнь потекла по-прежнему вплоть до дня, когда немцы, которым, по всей видимости, наскучило сидеть неподвижно в окопах, устроили такие не прекращавшиеся даже ночью канонады, что наша дама, напугавшись, убежала со всех ног. Теперь она в большей степени чувствовала себя под защитой, находясь со своим мужем, от которого она хорошо отдохнула.

Я осталась в имении, погрузившись в свои чувства вдовы индийской или скифской, и с удовольствием слушала зловещий грохот со стороны Постав. Иногда мне казалось, что все должно было сейчас умереть, погибнуть и рухнуть. Больше ничего не было нужно, поскольку наша Родина была потеряна для нас. У меня была какая-то жажда смерти и желание уйти в небытие, жажда физического страдания, которое заглушит страдания душевные. Увы! Не все подвластно нашему желанию.

Как только я получила от брата телеграмму, что он вернулся в Академию в конце августа, я поехала в Петербург на две недели повидаться с ним и обсудить, где и как провести зиму. Немцев ждали даже в Петербурге, и брату было поручено спасать из Академии Наук ценные рукописи, их перевезли в Саратовский университет. Но огромная опасность, грозившая Петербургу, побудила нас к тому, чтобы обсудить вопрос о том, чтобы не проводить зиму в Петербурге. Брат был готов рисковать собой, защищая Академию до последнего вздоха, но он боялся за свою семью. Он решил, что Наталья, моя золовка, проведет зиму с девочками в Аткарске, городе в соседнем уезде, а не в Саратове, где жизнь становилась слишком неспокойной. И занятия девочек не будут прерваны, там была отличная гимназия с очаровательной дамой во главе. Моя маленькая семья, отныне состоящая только из Тетушки и Ольги, тоже решила поехать в Аткарск с Натальей, чтобы успокоить брата, который очень переживал по поводу предстоящей разлуки и очень волновался за их судьбу, так как время было предгрозовое, и многие землевладельцы уже переехали в Аткарск в поиске убежища.

А я решила остаться с братом, чтобы ему не было грустно и одиноко. Но прежде чем обосноваться в городе, я еще раз съездила в Глубокое, на этот раз вместе с Димой. Это был первый раз после лета в Сарнах, когда я увидела его не во время визита. Он был закрытый и тихий. С нами поехал еще один молодой человек, который хотел отдохнуть и подлечиться молоком. Мы провели вместе два осенних месяца, занимая комнатки Фомича и балкон. Дима по-прежнему был вежлив, сдержан, но крайне учтив и внимателен ко мне. Что я могла еще о нем знать?

Время от времени мы ходили с ним в городскую церковь, и отец Николай служил нам заупокойную. Мы ездили и в прекрасный Березвечский монастырь. Однажды я отпустила его с Манековыми на машине на фронт, на котором было затишье, и чтобы занять его, я попросила помочь мне разобрать счета. Имение приносило слишком маленький доход, потому что сельскохозяйственная деятельность была прекращена, но Макар не мог сидеть, сложа руки, и купил коров. Мы только что получили крупную сумму за древесину и, не зная, что делать в мое отсутствие накануне моего приезда в июне, он купил с присущей ему решительностью двадцать коров и организовал молочное хозяйство. Дела пошли хорошо, они взбивали масло, которого так не хватало в Петербурге. Макар старался изо всех сил, чтобы обеспечить мне провизию, так как цены росли, продовольствие исчезало, и у нас были все шансы умереть с голода в Петербурге. Надо было еще снабдить моего брата, и Дима со своими близкими тоже должны быть обеспечены, и Ариадне с отцом нужны и сахар, и масло. Семья Пушкаревых умоляла прислать им продукты. С удивительным мастерством Макар находил возможность зарабатывать деньги на сене, лесе, остатках винокурни, но надо было выплатить банку около шести тысяч рублей.

Еще летом, получив деньги от реквизиции лошадей и скота, я оплатила десять тысяч рублей долга Вильненскому банку, а также восемнадцать тысяч банку Тулы, с намерением снизить проценты. Нам оставалось заплатить по купчей уже пятьдесят четыре тысячи, а не девяносто три. Но приходилось еще думать о том, на что жить. Жалованье моего брата едва покрывало расходы на семью. Его владение в Саратове было убыточным, полученные сто тысяч наследства мы положили в банк, которые, как и следовало ожидать, были списаны. Но меж тем надо было как-то жить. Тетушка уже была в возрасте и ослабла, моя младшая сестра, такая мягкая и добрая, уже экономила на основном. Они доверились мне и отдали все свои деньги, средства к существованию были вложены в Глубокое, которое не могло их спасти теперь. Настал час лишений.

Я позвала Макара. Он должен был мне помочь. Я не могла не покрыть расходы наших дорогих близких, которые были далеко от меня, в чужом городе. И я не могла вернуться с пустыми руками в Академию. Макар хорошо это знал. Я хотела, чтобы он продал коров, а он настаивал на том, что это верный доход и прибыль, так как сена мы имели достаточно, не стоило лишаться этого единственного дохода. Мы решили тогда продать участки земли, не имеющие большого значения. Набежала толпа покупателей. У нас появились деньги, много денег, благодаря высоким ценам на сельскохозяйственную продукцию. Близость фронта тоже имела большое значение. Я была счастлива покончить с моими моральными мучениями, я продала все, что меня умоляли продать за границами центральной части имения, участки и полосы земли в удаленных районах, необходимые крестьянам в соседних деревнях.

Как только сумма, которая мне показалась достаточно крупной, чтобы покрыть расходы моей семьи на зиму, была получена, я прикрыла лавочку. А поскольку наступление зимы приближалось, мы с Димой отправились в Петербург. Дорога оказалась непростой, и только чудом мы доехали целые и невредимые, обвешанные котомками и корзинами с провизией. Дима тоже участвовал, конечно же. Он хорошо поработал, помогая мне целыми днями, разбирая полученные чеки и купчие наших покупателей. Мы говорили об этом подробно, чудом оказавшись в маленьком купе, в котором даже невозможно было двигаться, вагоны были битком забиты людьми, так как армия отступала, а дороги и составы брали приступом.

Глава 57. Вторжение немцев

Зима была тяжелая и грустная. Мы провели ее в Академии вдвоем с братом. Я пропущу ее и перелистну эту страницу. Пройдя через невероятные трудности, нам удалось добраться до Аткарска на Рождество к нашим дорогим родственникам. Но что за печальные новости и какое отчаяние!

К середине января 1918 года мы вернулись в Академию и опять остались вдвоем настороже в ожидании немцев. Еще раз на Пасху брат, опечаленный тем, что его семья была так далеко от него, поехал к своим под предлогом привезти Тетушку и Ольгу, тогда как Наташе нужно было дождаться окончания занятий в гимназии прежде всего, да и она думала остаться на лето в Аткарске, чтобы продолжить учебу в школе без перерывов, так как из-за того, что поезда были переполнены, движение становилось часто невозможным. Их природная любезность вызывала симпатии, что было хорошо для Наташи и девочек, которых очень любили в гимназии и которые не жаловались на новую для них жизнь, хотя очень скромную и полную забот.

Я готовилась принять мою маленькую семью после Пасхи и хотела, чтобы они провели лето на даче Рест в Петергофе, у моего свекра. Тем временем мой брат прислал мне из Аткарска известие, что накануне приезда в свое убыточное имение, куда он поехал, вооружившись документами, которые позволяли ему спасти очень ценную библиотеку, архивы и документы, банда мерзавцев разворовали имение и сожгли его ночью во время бури, которая помешала прибежавшим крестьянам спасти библиотеку. Поджог совершили в кабинете Тетушки, настоящем музее, и библиотека погибла в пламени. А также и то, что было так дорого: портреты, альбомы, переписка, воспоминания, предметы искусства и многое другое. Моя сестра тоже потеряла все, что невозможно было заменить, все, что было смыслом жизни, что хранило воспоминания, еще не напечатанные музыкальные дневники, портреты и картины, в которые она вложила весь свой талант. О, бедная Тетушка, всегда такая благородная и щедрая, милая моя сестренка, такая добрая, мягкая и самоотверженная. Они не проронили ни слезы и ни разу не пожаловались на судьбу. Все переживали те же невзгоды, так как победа над немцами так и не была одержана. Бедный брат. Какие муки он испытал, увидев дом, где провел детство и юность, и от которого остался пепел и куски кирпича. Он опоздал только на один день, чтобы спасти дом, который невозможно было заменить.

Но эти грустные, страшные, приводящие в уныние воспоминания нужно было запрятать в дальние уголки своей души, поскольку у кого сейчас было на сердце легко? И по какому праву нужно было свешивать этот груз на плечи близких. Это только еще больше бы омрачило и без того темное небо над их головой.

Я не останавливаюсь на этом подробно, а лишь скажу, что огромная печаль охватила меня. Несчастье моих дорогих родственников вырвало меня из моей скорби. Я должна была прийти им на помощь, я должна была забыть о себе и посвятить всю себя им. Я совсем забыла о них в своей эгоистической скорби, я бросила их, хотя знала, как они грустили в разлуке со мной. Если бы я вовремя подумала о них, я бы смогла увезти, спрятать, спасти все, что им было дорого, а я проводила время в слезах на своем балконе в компании танцующей дамы.

Как жестоко я сожалела об этом. Я пообещала окружить их заботой, в которой они так нуждались сейчас, когда потеряли свой очаг. Я больше никогда их не брошу. Я сделаю все возможное, чтобы скрасить им жизнь. Пожилая Тетушка и сестра со слабым здоровьем. Такое решение вернуло мне силы, и я решила трудиться, не покладая рук, без отдыха, так как они должны получить все, чего их лишили, но, увы, только то, что можно было купить, а им нужны были ковры, посуда, белье, пианино и многое другое. Они не разорены, у них будет свой дом в Глубоком. Половина этого дома принадлежала только им. Я повторюсь, что мы с сестрой купили Глубокое в равных долях, по пятьдесят тысяч каждая, и имение было записано на нас двоих. Но поскольку ста тысяч было недостаточно, мы взяли в Виленском банке в кредит десять тысяч, тридцать пять тысяч заняли у Лели и Тетушки. И было бы справедливо, если бы сестра и Тетушка приехали в Глубокое, как к себе домой в свое собственное имение.

Только принадлежало ли нам еще Глубокое? За всю зиму мы не получили ни одного известия, так как Глубокое было уже в Германии. Как это произошло? Да очень просто. Я всегда считала, что молитвы отца Николая в нашей замечательной городской церкви могут осуществить любое желание, и, уезжая с Димой в конце октября, мы, как обычно, отстояли благодарственный молебен Святому Николаю Угоднику, прося его хранить наше многострадальное Глубокое, которому постоянно грозила опасность из-за его расположения на пути всех армий.

После нашего отъезда ноябрь прошел худо-бедно, немцы все палили из пушек, но не наступали. Думская организация по-прежнему была в имении и делала много полезного. Но неожиданно в город пришло смятение. Начались мирные переговоры с немцами, и войска Красной Армии, как поговаривали, выводили с фронта. И как только это известие и другие, по видимости, дошли до Манековых, они в мгновение ока собрались и той же ночью сбежали, погрузив пожитки в машину и на телегу, запряженную лошадью, что есть духу, оставив невероятное количество продовольствия, медикаментов, обуви, теплой одежды и многого другого. Я не слишком вдавалась в подробности всех этих политических вопросов, и так и не поняла причины этого беспорядочного бегства, но то, что последовало за ним, все прояснило. Пятьдесят солдат 15-й части Красной Армии, придя с фронта, тотчас же оккупировали имение, а вся думская организация навсегда исчезла во тьме декабрьской ночи.

Макар претерпевал трудности со своими работниками, которые однозначно хотели организовать рабочий комитет, самостоятельно выбрать главу, отставив Макара в сторону. Теперь он чувствовал себя спокойнее. Рабочий комитет был забыт. Все вернулось на круги своя. Ничто не радовало Макара, и особенно враги, которые попытались бы перерезать ему глотку, как он себе это представлял. В городе тоже все постепенно успокоилось, и лесник Петуш привез нам в Академию целый запас продовольствия, а также известия от Макара, что все было в порядке. Но это продлилось только до конца января 1918 года, когда прошел слух, что немцы, которые все еще сидели в окопах под Поставами, устав от мороза, наверное, приняли решение прийти погреться в Глубокое. Тогда крестьяне, заслышав об этом, решили, что будет хорошо продемонстрировать свой патриотизм. Сдать имение немцам? Нет. Враг ничего не получит. Лучше пусть достанется все нам, а не врагу.

Это было решение Назимова или Растопчина, но только наполовину, так как они, лишив врага трофея, ничего не оставили и себе, тогда как отважные жители деревни были гораздо практичнее и предпочли воспользоваться чужим добром, а не разрушить или поджечь его. Только обитатели городка и особенно евреи взбунтовались. Как это!? Уступить крестьянам имение, благодаря которому они жили!? Но это ж их имение, и они не уступят его крестьянам, собравшимся унести все, вплоть до последнего кирпичика.

Они обратились к властям за поддержкой и пригнали даже армию и пушки. И когда одним прекрасным солнечным зимним днем толпа из нескольких сотен крестьян пришла к нам на двор, как на веселый пикник с женами и котомками за плечами, в которые они планировали сложить добро, город отправил военных предупредить их, что в ход пойдут пушки, если только они лишь осмелятся что-нибудь тронуть. Добрые люди оставались в нерешительности, задаваясь вопросом, что делать, так как пушки нацелились с другого берега реки. Время тянулось, терпение терялось. Может быть, потому что они не были уверены в своих действиях. Отправили за членами совета. А мятежники, которые находились в нескольких верстах, чтобы убедиться, что у них есть право разрушить постройки имения, танцевали и прыгали на снегу, чтобы согреться, и смотрели вдаль, выжидая возвращения гонцов. И вот на аллее, ведущей на вокзал, неожиданно появились пять-шесть велосипедистов в сопровождении немецкого дозора. Они неторопливо шли на разведку. Но при виде их, толпа пришла в такой ужас, что, забыв о своих мешках и не взятом добре, бросились к озеру бегом по льду к своим деревням. Дозор стоял в изумлении на пороге белого дома в пустынном дворе. Только Макар и кучеры, которые заперлись с лошадьми, отважно вышли им на встречу в ответ на их просьбу показать короткий путь к городу. Велосипедисты тоже притихли и смотрели во все стороны, изучая ситуацию и, по всей видимости, не веря своим глазам, шли по улице, которая вела к мэрии. Начальники и служащие, предупрежденные кем-то, ждали их на крыльце, держась совсем по-военному, если верить соседям. Поговорили, поиграли с телефоном, и в тот же вечер, без малейшего сопротивления, Глубокое было сдано немцам.

С какой-то стороны это было даже неплохо. Пушки затихли, аэропланы не бомбили больше, и больше не ждали чего-то страшного и ужасного, что угрожало в течение трех последних лет. Можно было вздохнуть, да и немцы оказались людьми, а не жестокими чудовищами. Общий язык был найден, и люди поняли друг друга. Макар нашел возможность отправить мне письмо, где сообщал, что я должна вернуться, поскольку стало возможно жить в Глубоком.

Но мое желание было трудно осуществить. Во-первых, я ни за что на свете не бросила бы моих дорогих людей. Мой опечаленный брат никак не мог забыть о пожаре и приехал с ними прекрасной апрельской ночью, которую я проводила в ожидании их приезда, сидя у окна моей комнаты в Академии Наук, которое выходило на Неву, и были видны Адмиралтейский шпиль и дворцы с другой стороны реки. Всю ночь вверх по Неве двигались большие корабли. Мы болтали до утра. Я перечитала послание Макара. Тетушка попросила отвезти ее в Глубокое. Моя сестра хотела того же. У нас будет молоко, кофе, и мы сможем договориться, чтобы поселиться в комнатах Фомича, и у нас будут деньги, так как наши подходили к концу. Наш отъезд был делом решенным. Но надо было получить разрешение на въезд в Германию, пересечь границу, на которой был на каждом шагу караул.

И вот когда лето пришло, мы не смогли получить это разрешение. Брат ездил навестить своих в Аткарск, Тетушка и Ольга пали духом и поселились на даче в Петергофе, окруженные заботой приехавших из Киева Ариадны и Елены.

Морской военный, старший из сыновей моего свекра, попал в плен в Ревеле и был вывезен в Россию к отцу, а его жена осталась в Ревеле, чтобы ликвидировать мебель и сундуки. Анатолий и мой свекор имели дела в морской администрации и уезжали ранним утром в Петербург. Я тоже ездила туда, как на службу, пытаясь получить разрешение на въезд, которое мне так до сих пор и не дали, выстаивая в очереди перед всеми консульствами, и не было никого, кто мог бы мне разъяснить, как поступить. Многим удавалось перейти границу, просто удосужившись провести пару недель в деревне или городке неподалеку от границы. Именно таким образом члены семьи Чеховец, ставшие нашими близкими друзьями, смогли вернуться к себе в Сурвилишки, находившиеся в том же уезде, что и Свенцяны, красивое поместье, которым они владели, как и многие польские помещики. Но опасаясь за здоровье Тетушки и особенно за ее измотанную нервную систему, я не взяла на себя смелость повесить на нее ярмо нелегального пересечения границы. Я надеялась все еще найти возможность получить законное разрешение.

Глава 58. Граница

Прошло три летних месяца, исключительно посвященных нашему отъезду всей семьей в Глубокое, а я так и не получила законного официального разрешения. В довершение всему весной мне прислали письмо из Глубокого, в котором говорилось, что Макар запил, и я должна срочно приехать, поскольку он начал распродавать земли. Каждую секунду новые мученья. Накануне Пасхи, видя, что финансы подходят к концу, я измучилась, что не могу достаточно давать Алине, которой явно не хватало той пожизненной ренты, которую я ей выплачивала ввиду постоянного повышения цен.

Дима окончил корпус и получил офицерский чин. Он предложил отпустить его с товарищами в Глубокое. Они бы проверили слухи, которые ходили относительно Макара, уговорили бы его не пить и отдохнули бы после утомительного учебного года. Я была рада, что отправила Диму, обеспечив его деньгами. Он хотел попробовать пересечь границу в районе Пскова. Но прошло шесть недель, и Дима вернулся. Он просидел в приграничной деревне, поскольку не смог перейти границу, так как это было очень опасно. Мне пришлось утешаться той мыслью, что бедный мальчик, совсем исхудавший, поправился, поскольку смог хорошо питаться.

Позднее Алина подняла вопрос об отъезде в Подольск к тете Терезе, как и обычно. Там можно было найти хлеб. Отъезд был назначен на конец июня. Дамы продали всю свою обстановку и в один прекрасный день семья отправилась в путь. Они поехали в Киев, а затем в Подольск. Письмом она сообщила о своем прибытии в Подольск. Я продала бриллиантовую брошь, доставшуюся мне от матери, чтобы покрыть их дорожные расходы, возвращаясь все время к мысли, что Дима должен быть под моим покровительством. Закончив корпус, он все еще не состоял на службе и вот еще и уехал. Как узнать, что он собирается предпринять, если я не получала никаких новостей, а почта больше не работала.

В конце июля один из наших больших друзей в Академии узнал из достоверного источника, что через пару дней немцы займут Петербург. И поскольку я только что получила письмо от брата, который предложил приехать к нам помочь получить разрешение на выезд, я совершила крайне необдуманный поступок, который был, вероятно, роковым. А может, так и должно было быть, а может я просто была нетерпелива, и меня подтолкнул к этому страх остаться без гроша в осажденном городе и без продовольствия. Я доверилась словам большого друга, который советовал мне покинуть город, не теряя времени, и предостерег моего брата от приезда в Петербург, если тот не хочет разлучиться с семьей, так как немцы наступали.

Я тотчас же отправила брату телеграмму и пошла на вокзал за билетами на поезд в Москву. Все было сделано за секунду. С порывистостью, не свойственной мне от природы и в которой я раскаиваюсь до сих пор, поскольку моя Тетя не хотела, чтобы с ней обращались как с куклой, не приняв решения самостоятельно о том, что делать. Большой друг мог и ошибиться, подобная паника была необдуманной. На деле же не паника меня толкала, а страх остаться без средств и сесть на шею брату, который должен был думать о своей семье. Не я ли провела три месяца, понапрасну надеясь получить разрешение на выезд? А в Москве сидел генеральный консул Германии и, обратившись к нему, я могла бы надеяться достичь своей цели. Короче, два дня спустя мы покинули дачу Рест. Но, скрепя сердце, я вспоминаю об этих трех неделях в августе, которые нам пришлось провести в Москве.

Тетушка несла караул, как и мы все, поселившись у друзей. Леля приехал нам на помощь в Москву, но его усилия были безуспешны. Долгие ожидания в генеральном консульстве Германии, долгие очереди по каждому запросу и в итоге после таких мучений, отказ официальный и категорический, так как трижды мы настойчиво просили это «Erlaubnis»[320], мой брат даже привез письмо от Ледницкого. Ничего не помогло. У них были разумные причины, говорили они, закрыть границу всем без исключений. Кровь прилила у меня к голове:

– Благодарю Вас, сударь, – сказала я, обращаясь к типу, сидящему с видом всемогущего Бога (может быть, это был сам консул или его секретарь).

– Уверяю Вас, что смогу перейти границу и без Вашей помощи.

Бог улыбнулся мне сочувственно.

– И отправлю Вам einen Gruß aus Deutschland[321], – продолжила я, повернувшись к нему спиной, слишком разозленная, чтобы слушать его ответ, который он и без того пробормотал сквозь зубы.

– Уезжаем, уезжаем, – сказала я ошеломленному брату, который, однако, не горел желанием, чтобы Тетушка уехала в Германию. Она бы не смогла быстро вернуться. И мы решили уговорить ее поехать в Аткарск с Ольгой к семье Лели, который тоже приедет к ним после краткого визита в Академию, поскольку немцы еще были не в Петербурге. Ну а я должна была попасть в Глубокое любой ценой: деньги на исходе и еще и спивающийся Макар. С тех пор как я пообещала консулу, что пройду границу без их «Erlaubnis», я чувствовала себя вполне правомочной это сделать. Из Глубокого мне отправили адреса нескольких типов в Полоцке, которые могли бы перевести меня через границу по лесным тропам и болотам. Но надо было расстаться на неопределенное время, и было грустно до слез отвозить Тетушку и мою сестру в Аткарск, где они так переживали из-за потери всего, что имели. Но они боялись оставаться в Петербурге одни, да и брат тоже хотел, чтобы они были при нем. После долгих переговоров моя маленькая семья уехала в Аткарск, и я, сгорая от желания, чтобы они были обеспечены на зиму, направилась к границе.

Какой ужасной была дорога до Смоленска в перегруженных вагонах, где задыхались люди! Я не могла дышать, пока мы не повернули на Полоцк. Но по дороге в Витебск мне в голову пришла мысль, что, может быть, молодые Кехли все еще были там, так как он состоял на службе и был адъютантом при каком-то генерале. Между двумя поездами, чтобы отвлечься, я пошла к ним в гости.

Оказалось, они были там и готовились уезжать в Вильну, которая тоже уже была немецкой. И предложили перейти границу с ними, что мне, конечно же, показалось уникальной возможностью, поскольку я не знала, что меня ждет в Полоцке, и в глубине души мне казалось унизительным переходить границу, крадучись в ночи темными тропами, как хулиган или контрабандист. Я кипела и глотала слезы ярости, и единственным утешением была надежда послать консулу «einen Gruß» с другой стороны границы. Кехли осчастливил меня своим предложением. Его духа хватало на четверых. Под защитой и руководством такого мужчины ко мне вернулась смелость, которую я потихоньку теряла по истечении трех недель, что я была в разлуке с родными. Мне повезло, что Кехли оказались там, да еще и с такими намерениями. Вскользь, не останавливаясь, я скажу только, что мы прошли границу неподалеку от Орши таким же образом, что и Журден говорил прозой, не зная того (Мольер).

Кехли все подготовил, все предвидел: в полдень, прекрасным сентябрьским днем, два нанятых фаэтона обогнали нас на границе, молодая жена Кехли, ее преданная горничная Ганса и я. Пред нами ехала большая повозка с поклажей в более чем тридцать пудов. У меня был минимум, поскольку я собиралась переходить границу пешком. Дорога вела со станции Орша к границе по великолепному хвойному лесу. Граница была обозначена чем-то похожим на ограду из длинных и тонких кольев. Старый солдат немец, обритый наголо и с длинной трубкой, нес караул у калитки. Это была граница. Даже подумать было немыслимо, что мне пришлось пройти через такие мучения, такие неприятности, потерять столько времени, чтобы проникнуть за эту крошечную дверцу.

Старый солдат любезно открыл нам дверь, пока госпожа Кехли показывала ему бумаги, которыми ее снабдил муж. Он уехал накануне вечером и уже был по ту сторону границы. Два офицера выбежали нам навстречу, чтобы поприветствовать и поздравить. Пока мы перевозили багаж, старик крестьянин подошел ко мне и плача спросил, как ему попасть в Россию. У него там был сын, и он не знал, что делать в Германии.

Я показала ему на старого солдата с трубкой.

– Дай ему что-нибудь в благодарность, – сказала я ему на ушко.

И к моему огромному удовольствию через пять минут он перешел границу, но в обратном направлении. Добрый старый немецкий солдат был тысячу раз прав, не приумножая число несчастных. Ему хватило разума понять, что нельзя перекрывать дороги, что нельзя разлучать семьи, что это против природы, против Бога.

Ночью поезд, на который мы сели в двух верстах от Орши, привез нас в Минск, но тут нам пришлось расстаться, так как если бы Минск тоже находился в Германии, это не означало бы, что мы спокойно могли добраться до Вильны или Глубокого. Понадобилось бы еще одно официальное разрешение, которое еще сложней было получить, иными словами, платить еще больше: тысячу или две.

Кехли не расстроились из-за таких пустяков. Крупная сумма позволила им тем же вечером отбыть в Вильну. У меня таких денег не было, чтобы уехать таким же способом, и я осталась в Минске. К счастью, меня по дружбе приютила та танцевавшая дама и ее муж, почтенный врач, которого моя семья и мой покойный муж очень любили. Дама больше не танцевала. Ее обокрали, и она провела в Минске долгие трагические месяцы. Но она по-прежнему была добра, любезна, и для меня это была большая удача провести у них десять дней, пытаясь получить разрешение, чтобы добраться до Глубокого.

Немецкое руководство никак не могло понять, к какому району приписано Глубокое.

– Обратитесь в литовский комитет, – убеждали они меня.

Литовцы пожимали плечами:

– Обратитесь в Польский комитет.

В последнем тоже ничего не знали.

Тогда меня отправили в Белорусский комитет. Естественно, Глубокое находилось теперь в Белой Руси. Тип, который представился как Зьевр, любезно выдал мне разрешение, но, увы, немцы рассмеялись мне в глаза.

– Белорусское разрешение? Das ist lächerlich?[322] – сказали они мне и отправили искать Курляндский комитет, который я даже не смогла найти.

У меня текли слезы от гнева, когда я спускалась по административной лестнице. И я решила найти какого-нибудь еврея, который поможет перейти мне границу по лесам и болотам пешком, когда на повороте столкнулась нос к носу со старшей дочерью Веревкиных. Крайне удивленная моими сложностями, она снова поднялась со мной в администрацию, позвала брата, сказала ему что-то на ухо, улыбнулась еще кому-то, подмигнула третьему офицеру. И вот выяснилось, что Глубокое находится ни в Польше, ни в Литве, ни в Курляндии или Белоруссии, а в Германии, в районе десятой армии, и завтра утром за гроши мне выдадут официальное разрешение на въезд в Глубокое.

Я смогла уехать. К вечеру я останавливаюсь в Сеславино. Станция замерла, стала мрачным публичным местом и не более чем стратегической линией. Прекрасный лунный свет и особенно страх проводить ночь на станции, подтолкнули меня к тому, что я наняла типа с большой серой лошадью, запряженной в двуколку, и мы уехали. Я не была уверена, что мне не перережут горло по дороге, и я даже с трудом узнавала дорогу в четырнадцать километров. Этот спуск в лес всего два года назад мы проезжали с мужем, слушали соловьев и были так счастливы. Я перевела дыхание, только успокоившись при виде света в Глубоком. Большая серая лошадь остановилась у порога дома Макара, который, оторопев, закричал, признав меня:

– Слава Богу! Теперь я могу спокойно умереть!

Глава 59. Глубокое при немцах

Я остановилась у Макара в доме, который подарила ему в память о моем муже. Он был небольшой и разделялся на две части прихожей. Три комнатки направо от входа занимала семья, а три других налево были приготовлены для меня. Мне даже принесли пианино, а белый дом полностью опустел и обветшал. Все оттуда вынесли.

Дом Макара был не во дворе имения, а на краю фруктового сада, который примыкал ко двору другого дома, который нам принадлежал и стоял на самой окраине городка. Его называли почтовым домиком, так как однажды его занимала почта. Теперь даже он был отдан в наем и выглядел гораздо лучше белого дома. Просторный, с окнами на озеро, он расположился между имением и городом.

А я думала только об одном: как устроить своих, так как все еще надеялась как можно скорее их привезти. Мы наняли каменщика и столяра, чтобы приготовить комнаты белого дома, но в штабе немецкой армии нам сказали, что в белом доме разместится сотня солдат. Я не стала спорить и решила, что мои родные поживут в доме Макара, в тесноте, конечно, но ведь только до осени, когда освободится почтовый домик.

Макар принес мне около десяти тысяч рублей, которые он выручил от продажи земель. Один из беженцев, пожилой литовец, который жил у нас с семьей с тех пор, как сбежал из Ковно, решил пробраться в Петербург, что было не так уж сложно тогда. Эту сумму денег мы зашили в спинку его пиджака, и так он поехал в Академию, чтобы передать средства моему брату, который надеялся воссоединиться со своей семьей и с Тетушкой и Ольгой тоже к зиме. Все было прекрасно выполнено, и я даже позволила себе немного успокоиться, поскольку в Глубоком было очень хорошо при немцах.

Однажды комендант, немец с надменным и очень суровым видом, вызвал меня в комендатуру. Я по-немецки ему ответила, что у нас не принято вызывать на прием женщину, дамы обычно принимают у себя, если есть в этом необходимость. Господин Эгер прибыл ко мне и с тех пор был крайне вежлив. Но идиллия не длится долго. Внезапно исчез Макар, и тогда мне пришлось поверить в то, что писали о нем. Да, он пил.

Он не становился ни грубым, ни злым, совсем напротив. Вино веселило его, но он терял разум и когда был пьян, уходил прятаться и спал на сеновале в амбаре. Это была болезнь, от которой он очень страдал, говорят, в молодости. И сейчас она вернулась, поскольку ему особо нечем было заняться. Я была этим совсем опечалена. Я так ценила его за благородство, ум и все его переживания. И вот он напился, как скотина. Я его увещевала, бранила, умоляла, упрекала. Он плакал, просил прощения, стоя на коленях, и на следующий день напивался еще больше. И так каждый день. Он был для нас потерян. Макар исчез, когда я больше всего в нем нуждалась, поскольку куча народу приходили умолять меня продать им землю.

Мне предлагали хорошие деньги. Это объяснялось тем, что жители Глубокого заработали неплохие деньги благодаря военному времени и близости к фронту, и они спешили что-то купить реальное в обмен на обесценивающиеся бумажки. В ту пору не было даже представления о фиксированной цене, война диктовала рост цен, и если земля до войны стоила сто рублей, то сейчас цена удвоилась или даже утроилась, это было нормально, но надо было продавать, так как немцы возвращали всю эту местность советам.

А эти не признавали никакой собственности. И стало ясно, что мы разорены и нет никакой надежды на возвращение имущества, однако нужно было продолжать жить.

Когда я думала о трудностях и лишениях, которые ожидали мою семью, если мне не удастся обеспечить их деньгами, сердце сжималось, и я решила продать столько земли, сколько это было возможно. Я составила подробный план всего, что шло на продажу, кроме центральной части, назначила цену и принялась за дело, поскольку положиться я теперь могла только на себя. Съезжались со всех сторон, выпрашивали каждый участок. Была земля, которую я продала за пятьсот рублей, и те участки, которые граничили с вокзалом даже за тысячу за десятину.

Десять лет спустя мой пасынок упрекнет меня в том, что я отдала землю за бесценок. Подобные упреки могли быть предъявлены, только если человек забыл о голодных зимах и когда не познал страх, от которого сжималось сердце, думая о том, что твои близкие голодают и лишены молока, масла, сахара, когда ты видишь, что они слабнут, бледнеют… Как я благодарна Господу, что осмелилась продать землю за бесценок. Сколько раз я думала о нем, о Диме. Я ничего не знала о том, где он был тогда, поскольку уже давно от него не был вестей.

Два месяца прошли в Глубоком. Я целыми днями была занята продажей земель, а вечерами вела учет и подсчитывала вырученные деньги. Сумма задатков становилась существенной, и мне хотелось уже вернуться в семью, но как было оставить имение на человека, который напивался и подшофе мог по доброте своей все раздать? И потом Глубокое должно было вернуться советам, как и вся эта местность. А пока жгли имения. Длинная вереница имений, больших и маленьких, богатых и бедных, начиная от Дисны и Полоцка и вплоть до Глубокого стала добычей огня. Эти пожары начались в назначенный день и час, точно не было известно, кто, но ходили слухи, что банды, пришедшие издалека, неизвестных в стране людей, к которым примешались местные подонки, устраивали поджоги.

Я никогда не забуду ночь на пятое ноября. Небо было багровое от огня. Грабили и поджигали в имении графов Моль за двадцать верст от нас. Макар, как обычно исчез. Жена с дочерью, вооружившись длинными палками, искали его на дне всех колодцев, не зная, что Коля, их старший сын, который остался при лошадях в амбаре на дворе, положил его в свою комнату. Это была одна из незабываемых ночей, когда я себе сказала: «Все, я больше не могу, отпустите меня, я хочу к своим». За той ужасной ночью наступили другие чудовищные ночи и дни. Вооруженные банды совершали набеги, убивали владельцев и прислугу. Выследили семью одной школьной учительницы, которая везла лошадей из их горящего фольварка, убили и выкинули на дорогу, а раненая мать и брат бежали через Глубокое в Вильну.

Там невозможно было больше оставаться, и длинный обоз вооруженных землевладельцев двинулся к Вильне. Ко мне пришли умолять присоединиться к обозу, так как очередь дошла и до поджога Глубокого, срок был назначен к двадцатому декабря.

Зная, что при мне есть крупная сумма денег, меня убьют по дороге, если я поеду одна. Но я не смогла уехать, я хотела остаться и увидеть, как сожгут мое имение. Это был идефикс, от которого я не могла отделаться. И потом, как я могла уехать навсегда, не сделав, может быть, того, что обязана была сделать. Как я могла не уговорить отца Николая набраться смелости и похоронить школьную учительницу, которая валялась на дороге абсолютно нагая? Как я могла не поехать на вокзал и не попрощаться с комендантом Эгером, который уезжал в Германию, сидя на бочке в товарном вагоне? Времена стали другие, и немцы тоже. Бедный комендант, грустный, он совсем потерял свой гордый и почтенный вид. Солдаты отправили его в отставку. Могла ли я не сходить в белый дом, полный солдат, чтобы побранить их за то, что они забыли всяческое милосердие?

Передовая приближалась, и накануне два фольварка по соседству сгорели. Немцы смеялись и не пошли на помощь, хотя у них были под рукой наши водяные насосы. Я была настолько возмущена, что, видя, как они ломают сосновые ветки у крыльца, орала на них по-немецки все, что мне приходило на ум от страха, типа Donnerwetter[323].

– Уже четыре года имение оккупировано сотнями русских солдат, и ни одного дерева не был сломано, а пришли вы «Kulturträger»[324] и все мне тут порушите.

Солдат смутился и стал оправдываться, говоря, что это был приказ офицера.

– Ну, приведите мне тогда этого офицера, – продолжала я.

Но никто из офицеров не пришел на мой призыв. Только когда я ушла со двора, я встретила на аллее двух офицеров, которые спросили, что мне было нужно.

– Я требую, чтобы не рубили мои деревья, ответила я, чтобы мне вернули мою машину с розовыми фарами, увезенную в Полоцк, хотя, по всей видимости, это под вашим руководством мое имение сожгут двадцатого ноября, – сказала я с умыслом.

– Вы ошибаетесь, сударыня, – ответили они, грустно глядя на меня, – уже давно мы живем в вашем доме и не сожжем его. Мы все уезжаем двадцать второго ноября утром, в девять часов, и в полдень Красная армия займет Глубокое. Она положит конец этой анархии, и Вы будете спасены. Я вам гарантирую это, так как наши офицеры стоят во главе этого.

Могла ли я уехать, забыв про евреев, которые всегда были к нам добры? У них не было права на землю и на пастбища. Это была большая несправедливость, которую нельзя извинить. Я позвала некоего N и объяснила, что хотела бы, чтобы городские евреи получили собственные пастбища, и что им даны на них соответствующие документы. Они покупали десятины земли, прилегающие к городской границе, на сумму X на многолетний срок и заплатили пять рублей задатку.

Мне еще осталась одна забота, и это был Макар, который продолжал пить. Я вызвала трех городских сторожил, пользовавшихся наибольшим уважением в городе, и вверила им опеку над имением и «больным» Макаром с отстранением от должности до полного его выздоровления.

Но как ехать в Петербург по дорогам, полным мошенников? Две недели назад я тщетно просила в комендатуре Вебера «einem Ausweis»[325]. «Он затерялся в отделении», – говорили там.

И потом было невозможно вообще понять, что происходит в мире: то ли, говорили они, англичане заняли Петербург без сопротивления, то ли негры только что его освободили, в общем, бардак был еще хуже, чем война. Паника, тревожные слухи, темные грозовые ночи, багровое небо от пожаров и разграбление всего края. Немцы уходили навсегда. Штаб, находившийся в монастыре, ретировался, обобрав до нитки бедных монашек. «Пора уезжать, – сказал мне Вебер, которого я встретила на дворе, – мы возьмем Вас с собой безо всякого Ausweis в Вильну с последним эшелоном. Если задержитесь, то уже не сможете выехать из Глубокого. Вас возьмут в заложники».

Это было двадцать первого ноября. Мне больше нечего было делать в Глубоком, так как советский комитет уже занял имение.

В девять часов утра на следующий день последний немецкий эшелон покидал Глубокое. И точно в полдень Красная армия вошла в город с воинствующим видом. Мне выделили место на платформе товарного вагона в хвосте немецкого поезда, идущего в Поставы. Потом в офицерском вагоне, так как было холодно и шел снег. Я завернулась в старое пальто моего мужа, которое он оставил в Глубоком. К счастью, со мной ехал молодой Мирман, он прибыл накануне из Вильны, куда сбежали его родители, и сейчас возвращался к ним, чтобы успокоить их, что мельницу не сожгли. Мы проделали этот путь вместе, и он взвалил на себя мой багаж, который прилично весил, несмотря на то, что был маленьким с виду.

После тысячи приключений мы приехали в Вильну на следующую ночь. Мост взорвали, как только проехал наш поезд. К счастью, Мирман отвез меня к родителям, так как в противном случае мне негде было бы остановиться в Вильне с учетом, что мы прибыли туда в два часа ночи, а все гостиницы были заполнены вплоть до чердака.

На следующий день я пошла искать себе пристанище, что было не просто, так как немцы заняли все комнаты в частных квартирах. Шванебахи владели прекрасным домом и квартирой, но и у них все было занято. Дэби, жена Шванебаха, болела и лежала в кровати. Я пришла ее навестить на следующий день, чтобы узнать новости и вернулась в Мирманам расстроенная. – Можете занять эту комнату, – сказал мне Шванебах, хорошо зная, что офицер рассказывал им побасенки и уезжал навсегда, как и все немецкие офицеры.

На следующий день я переехала в удобную комнату офицера, и в моем распоряжении была еще бонна, жившая в комнате по соседству. Она, по приказу баварского офицера, который по каким-то соображениям оставался еще в Вильне, могла сделать мне утренний кофе, растопить печь и пополнить запасы продовольствия.

Таким образом, после четырех месяцев скитаний и жизни на биваке, ужасов и волнений разного рода, я наконец оказалась в укрытии, хорошо устроившись в окружении людей, с которыми виделась каждый день в гостинице «Париж» в Петербурге в год нашего бегства (1915-1916): тетя Кехли, мать Баби, молодая чета Кехли, Мавросы и их ближайшие друзья. Они каждый вечер приходили поболтать, выпить чаю или сыграть партию в бридж.

Тетя Полина, как всегда, разглагольствовала, но у меня больше не было желания говорить ей «не видела, не знала». Мы заключили мир после объяснений, которые заставили ее понять, о каком наследстве в Центральном банке она слышала. Я должна добавить, что мне удалось изъять эту сумму в две тысячи рублей, которые я смогла вернуть брату. Меня сделали опекуном Димы и дали доверенность на Корнелиуса, бывшего члена Думы, литовца по происхождению, которой смог вернуть мне эти деньги.

Единственное, что печалило меня, что я не получала известий от Димы и его матери. На мои письма они не отвечали, деньги, которые я попыталась им выслать, вернулись обратно, и долгое время я ничего не могла o них узнать.

Однажды в Глубоком немецкие офицеры спросили, есть ли у меня сын, попавший в плен в Германии. Был ли это Дима? Я ничего не знала, но я заверила, что есть, потому что так, может быть, они бы мне его вернули. Спустя несколько недель пленный с такой же фамилией был освобожден в Германии и отправлен в Глубокое к матери. Это был не Дима, а его мать в Глубоком была лишь предлогом для его появления. Благослови Господь этого бедного молодого человека, который носил такое красивое имя Ромуальд и который был польским землевладельцем в совсем другой губернии.

Глава 60. Глубокое при советской власти

В декабре я еще была в Вильне, ставшем для меня западней, так как из-за взорванных мостов движение было прервано, так же, как почтовое и телеграфное сообщение. Я не могла ни предупредить родных о своем местоположении, ни получить от них весточку. У меня сжималось сердце от того, что они там волновались за меня, пребывая в неопределенности. Я плакала каждый вечер, как только оставалась одна, и клялась никогда больше не уезжать от них. Но как же им подать признаки жизни? Они вполне могли себе вообразить, что меня уже не было в живых, поскольку даже в Вильне мы не были в безопасности. Грохотали пушки. Литовцы захватили Вильну, немцы покидали город, легионеры приходили на оборону Вильны, в общем это был бесконечный шум и гам, и Шванебахи, как и многие другие, решили, что будет разумно заранее сбежать в Варшаву.

Но у меня и у тех, кто остался, не было никакого желания туда бежать, и мы решили ждать дальнейшего развития событий, по завершении которых мы сможем вернуться в Россию, от которой мы были оторваны самым жестоким образом, и где у каждого из нас осталась семья и друзья.

Тот маленький круг, который сформировался вокруг нас, поддерживался Петром Веревкиным, который поначалу занимал комнату в квартире Елизаветы Маврос. Но ее охватывал ужас при мысли о том, что ее повесят за то, что сам губернатор жил у нее, и тот обрадовался, когда его пригласили занять великолепную спальню в доме исчезнувших Шванебахов. Назовем этот маленький круг общиной, каждый из нас платил Гансе, которая на пару с кухаркой готовила нам ужины и подавала чай. В общем, мы могли бы быть практически довольны, если бы у каждого из нас не скреблись на сердце кошки, в моем случае, они исцарапали его в клочья.

Семья Чеховец тоже были в Вильне, но они очень переживали за их младшую дочь, которая подхватила скарлатину. У них был племянник, легионер, молодой человек, полный воинственного энтузиазма, что особенно бросалось в глаза, когда на нем был костюм легионера. Он приезжал гарцевать под наши окна, и очарованная Ганса держала коня под уздцы, пока всадник поднимался к нам рассказать о своих чаяниях и будущих подвигах. Дамы всегда смеялись над рассказами этого красивого молодого человека, но Веревкин смотрел на него с жалобным видом, как слушают болтовню ребенка, который хочет допрыгнуть до Луны. Он собирался не только освободить Вильну, но и всю Россию.

Однажды утром он пришел попрощаться и сказал, что легионеры уходят навстречу приближающейся Красной Армии, и что будет кровавая битва в тот же вечер, и что Вильну никому не отдадут. Его тетя, очаровательная госпожа Чеховец, смотрела на него с большим сомнением. Она была права, так как той же ночью выяснилось, что легионеры были далеко от Вильны, но в противоположном направлении.

– Удрали, – вздыхали разочарованные жители. Они представили себе, что эта блестящая молодежь, оседлав таких прекрасных коней, создана, чтобы пролить кровь, защищая их лавки, тогда как эти молодые герои поняли или им дали понять, что они дети отсутствующего Пильсудского, и что без него они не могут пойти ни на оборону Вильны, ни в сражение за Россию. Таким образом, все эти молодые так хорошо воспитанные люди отставили в сторону свои мечты о славе и повернули коней в сторону, противоположную от Красной армии, чтобы явиться к своему военачальнику Пильсудскому в Варшаву.

А Красная армия, не встретив никакого сопротивления, заняла Вильну в свое удовольствие. Их радостные крики и громогласное «ура» дали понять оторопевшим горожанам, что завоеватели заняли город.

В девять вечера русские офицеры пили чай у Штраль. Эта бескровная победа не повлекла за собой ни беспорядков, ни бесчинств, ни грабежей, только цены на продовольствие выросли в два раза, но горожане могли считать себя в полной безопасности, и поскольку я была из их числа, то так и поступила. Только сон ко мне больше не шел. Мне нечего было делать в Вильне, и у меня не было никакого занятия, кроме жгучего желания увидеться с моими брошенными родственниками. Это чувство полностью овладело мной. Целыми днями я искала возможность увидеться с ними или написать письмо. Но только в Двинске или Смаргони в семидесяти верстах от Вильны можно было перехватить какой-нибудь поезд. Я не смогла найти лошадей, разрешение мне не дали, и у меня было только старое пальто моего мужа, которое могло меня укрыть от холода. Но тем не менее я успокоилась, когда евреи из Глубокого приехали навестить меня и сказали, что там все в абсолютном порядке, анархия и поджоги прекратились, как и говорил немецкий офицер. При их посредстве мне удалось, наконец, отправить письмо в Петербург. Десять дней спустя заработал телеграф, и мой брат отправил мне телеграмму, чтобы уведомить об их судьбе, и попросил приехать как можно скорее. Я еще раз сорок сходила за пропуском, но, увы, получила отказ с объяснениями, что поезда уже давно не доходят до Вильны.

Я оповестила об этом Макара, который, по словам евреев, был назначен управляющим в Глубоком, советском имении Дисненского района, и получал тысячу рублей жалования в месяц. Представляю, как он смеялся в душе над опекунами, которых я ему снарядила. Но он бросил пить, что уже было счастьем. В ожидании ответа я побывала на свадьбе. Петр Веревкин пришел ко мне на утренний кофе и поделился со мной своей озабоченностью по поводу романа своей старшей дочери. Следует ли ему соглашаться на брак дочери с товарищем брата, несмотря на отсутствие матери, которая осталась с младшими детьми в Петербурге? Я всегда была за браки по любви и живо убеждала его дать свое согласие, не предполагая, что должна принять в этом участие, а именно, два дня спустя мне пришлось быть посаженной матерью и благословлять прекрасную молодую девушку. После заключения брака состоялся великолепный ужин, который подруга или кузина давала в честь молодых.

В ответ на мое письмо Макар послал мне Станислава Станкевича. Это был его большой друг, сын мелкого землевладельца в окрестностях Глубокого. Он служил в акцизном бюро, если я не ошибаюсь, механиком или кем-то в этом роде. Он был готов отвезти меня в Петербург по документам, взятым на имя его тетки. По зрелому размышлению мы решили сначала поехать в Глубокое. Надо было проделать двести верст вместо семидесяти, но…

Вся наша община взбунтовалась. Такое решение казалось абсурдным, как, впрочем, и сама идея ехать по холоду с человеком, который показался им подозрительным. Он, должно быть, предатель, добычей которого я рискую стать. Меня оберут, арестуют и, несомненно, убьют. Макар, поскольку находится на службе у большевиков, отправил за мной, чтобы взять в заложники и обобрать меня до нитки. Мирман разделял негодование нашей маленькой общины и заявлял, что хорошо знал Макара и Станкевича, и что ни тот, ни другой не внушал ему доверия, и что они не могли иметь никаких намерений, кроме самых темных, а мое доверие вызывало у него жалость. Но я стойко держалась, так как, несмотря на гнетущие чувства по поводу пьянства Макара, я не считала его потерянным человеком и хотела с ним помириться.

Вся неделя прошла в спорах. Станкевич прекрасно понимал причину такой задержки. Бесполезно было скрывать ее от него. Он был задет, но тоже скрывал это. Что касается меня, то ни за что на свете я бы не хотела упускать возможность вырваться из своей мышеловки, и хотела также страстно, хоть мельком, увидеть Глубокое, которое я покинула, думая, что на этот раз уже оно потеряно для меня навсегда. Несмотря на все крики взбунтовавшейся общины, мы все-таки отправились в путь.

Мы купили кривую заезженную лошадь и сани без оглобель и сиденья. Хозяйка умолила нас взять ее с мальчиком лет шести до Свенцян, чтобы встретиться с мужем, и мы поехали, несмотря на тесноту, всей компанией. Стоял прекрасный зимний день, светило солнце, мороз был двадцать градусов. Конечно, я бы умерла от холода, если бы госпожа Чеховец, всегда такая добрая, не дала бы мне свою шубу на лисьем меху, а ее муж – валенки. Такой разодетой мне и северный полюс не страшен.

Пока мы ехали по Антоколю, нас четырежды остановил патруль, но Станкевич так естественно и так ласково отвечал, что везет тетю в Глубокое, потому что врачи, черти, не смогли ее вылечить, что нас отпускали. Он бежал почти всю дорогу, потому что медлительность нашей кобылы была несносной. Так мы провели в дороге пять дней и проделали двести верст. Станкевич хорошо изучил путь, когда ехал в Вильну. Деревни, в которых было опасно, так как обокрали евреев, ехавших со своей поклажей, мы объезжали, несколько раз меня опрокинули в придорожную канаву, но в целом путешествие было очаровательным, погода великолепная, несмотря на сильный мороз. Вечером пятого дня наша ленивая кривая кобыла привезла нас к порогу дома Макара.

Я зашла к нему, умирая от счастья, что снова вернулась в Глубокое, я вдыхала этот воздух, который давал мне столько энергии, что казалось, что ее излучает солнце в Глубоком. Сразу по приезде я отправила брату телеграмму, чтобы успокоить их. Он ответил и сказал, что Ольга, как узнала, что я в Глубоком, решила ехать мне навстречу за компанию с каким-то литовцем, который по случаю оказался в Петербурге. Нужно было представлять себе трудности на железной дороге в ту пору, чтобы оценить это решение моей сестры, такой боязливой и такой нежной.

Я уговаривала ее отложить поездку, но Ольга выехала в тот же день, слишком опечаленная такой долгой разлукой. К тому же она сомневалась, смогу ли я приехать в ближайшее время, да и Тетушка была огорчена и взволнована. Одним словом, она поехала меня выручать, боясь, как бы я снова не отложила свое возвращение в лоно семьи. Она ошибалась, не зная, до какой степени я страдала от этой разлуки. И, конечно же, я бы уехала в Петербург в тот же день. А вместо этого задержалась из-за ее приезда на десять дней. Я хотела, чтобы она отдохнула после путешествия, подкрепилась молоком, которое она так любила и которого она была лишена зимой. Я заставляла ее совершать прогулки пешие и на санях. Каждый день мы ходили к Раисе в Березвечский монастырь и на молебен Николаю Чудотворцу, мы навещали моих крестниц, и я побывала на крестинах третьей крестницы в той же семье. Мы бы еще остались, чтобы развеяться в Глубоком, но мой брат вызвал нас под предлогом слабости здоровья Тетушки и ее обеспокоенности нашим отсутствием.

Сестре было очень жалко уезжать из Глубокого, но я пообещала привезти их с Тетушкой снова, как только наступит весна и даже раньше, поскольку та уже начала ненавидеть Петербург. Любезный Станкевич проводил нас до Полоцка. Дорога была тяжелой, в нашем купе ехало четырнадцать человек, но все прошло хорошо, и в один прекрасный день двенадцатого февраля мы прибыли в Петербург. Какая же это была радость снова увидеться с родными! Я представляла, что моя родня мучилась от голода, а у меня были деньги, и я не могла им ничем помочь. Но приехав после обеда в Петербург, мы обнаружили в залитой солнцем столовой Академии Наук семью, дружно сидящую за накрытым столом: нас ждали пирожные, так как была масленичная неделя. Все были в добром здравии и очень обрадовались, увидев нас. И нам стало легче на душе.

Вскоре после нашего приезда железнодорожное сообщение было прервано. Задержись мы еще на несколько дней, мы бы разлучились с семьей на другом берегу, так как густые облака отделили нас от Вильны и Глубокого, и мы бы тщетно пытались прподнять эту плотную завесу. Только раз летом того самого девятнадцатого года Станкевич приехал повидаться с нами и привез огромную корзину съестного. Советский управляющий все продумал: чай, сахар, масло, мука, свечи, там было все.

Уже не в первый раз Макар отправлял нам гостинцы, и мои друзья по Вильне, с которыми мы тоже были разлучены, очень бы растерялись, узнав, что меня не придушили и не ограбили, но что еще наш молодец Макар и Станкевич помогали нам. С моей стороны было бы преступлением отказаться ехать тогда с ним из-за недоверия. Конечно, зачастую мнение окружающих ценно, но все-таки основной советчик – это собственные чувства, однозначно добавила бы я.

Целое лето девятнадцатого года Макар управлял нашим имением как советский управляющий. Благодаря ему, работникам, которые мечтали еще о своем комитете и о разделе имения между собой, пришлось испытать разочарование. Иногда, как лучик во тьме, до нас долетали слухи, но не было ни письма, ни гонца, так как поезда были переполнены. Мы узнали Бог знает как и через кого, что советское Глубокое стало польским, и поляки провели там всю следующую зиму. Но красные не хотели отступать. Как только сошел снег и отпустил холодный зимний ветер, в начале мая двадцатого года, они вернулись подышать живительным воздухом Глубокого и остались бы там с тем же удовольствием, что и я, если бы полякам не пришло в голову выдворить их оттуда через три недели и снова там обустроиться.

Что до полурусского полупольского населения, они плохо понимали, чего им лучше хотеть, и не забывали мудрости «если сомневаешься – воздержись». Жители оставались абсолютно пассивными и воспринимали смену немцев, поляков и советов, как картинки в кинематографе. Они опять сомневались, в очередной раз, что они в Польше, когда в конце июля красные опять устремились в Глубокое. И в этот раз вовсе не для того, чтобы их опять выдворили. Произошла кровавая бойня на узких и холмистых улицах Глубокого, и прошел слух, что имение сгорело. Огромный амбар взорвали поляки при отходе, поскольку там был большой запас продовольствия и амуниции.

Бедное Глубокое. Что от него осталось? В этот раз красные решили положить конец попыткам со стороны поляков и даже более того: если молодежь Вильны мечтала о завоевании востока, то красные – запада, но поскольку Европа начиналась с Польши, то первым делом надо было захватить Варшаву. Как и следовало ожидать, сильные войска Красной армии двинулись широкой поступью к Аршаве, как называли Варшаву русские солдаты. Одно из этих войск, а именно, первый Петроградский батальон, остановился в Глубоком на отдых. И поскольку имение находилось на пути, они зашли во двор. Макар вышел им навстречу, чтобы любезно поприветствовать.

– Кто ты? – спросил его командир батальона с боевым видом.

– Макар, управляющий, – ответил тот.

– Макар? Родственник адмирала Макарова?

– Может быть, – ответил Макар, вероятно едва трезвый.

– Кому принадлежит это имение?

– Самому известному академику самой выдающейся академии в Петербурге, – заявил осмелевший Макар, даже не поморщившись.

– О, да мы в гостях у нашего академика в имении? Вы слышали, братки? Ничего не трогаем, отдадим ему дань уважения, я знаю имя этого академика.

И уставшие солдаты остались на бивак прямо на траве вокруг дома, а потом, отдохнув, продолжили свой путь на «Аршаву».

Меж тем считалось, что поляки народ капризный. Они не захотят снова садиться в стремя, так как им это уже порядком надоело, и они решили защищать свою свободу. Поэтому, когда у красных, несмотря на их браваду и браваду их генералиссимуса, оставалось восемнадцать верст до Варшавы, им показали сильный кулак, и им пришлось вернуться назад, да еще и бегом. Преследовали ли их? Никто этого не знал, но бежали они, что есть духу, пешком, верхом, на телегах, автомобилях, как будто гонимые ветром. Они даже не остановились в Глубоком, которое, между тем, было уже советской территорией. Только какой-то философ, больной или в дурном расположении духа, тоже убегающий от поляков, растянувшись на сене в телеге, ехал неспешно по дороге под столь же неспешный цокот своей уставшей лошади. Переезжая церковную площадь в Глубоком, он заметил Раису, идущую на службу с монахинями.

– Когда же у этих дурочек монашек что-то появится в голове, и они перестанут бормотать свои бессмысленные молитвы! – воскликнул он разгневанным голосом, подняв растрепанную голову (вероятно, его шапка покоилась где-то в придорожной пыли).

– А вы, мой дорогой, по всей видимости, уже потеряли голову, не так ли? – живо крикнула ему Раиса в ответ.

Этот намек на потерянную шапку был настолько прозрачен, что философ-брюзга отправил ей крайне сомнительные комплименты. Но Раиса была далека от того, чтобы услышать его. Бедная Раиса осталась одна во главе своего монастыря и была вынуждена покинуть Березвеч, когда его оккупировали поляки. Макар любезно приютил их в белом доме в имении, которое по чистой случайности было свободно от непрекращающейся вереницы гостей. Но затравленные со всех сторон монахини еще пару раз то переезжали на новое место жительства, то возвращаясь в Березвеч, то в белый дом.

Однако Раиса никогда не падала духом и считала, что все, что с ними происходит, происходит по воле Божьей. Она была счастлива, когда ее и оставшихся от монастыря двенадцать монашек укрыли в Вильне в подвале Свято-Троицкого монастыря, рядом с Остробрамской иконой Божьей Матери. У них были только иглы, чтобы прокормиться и покрыть свои ежедневные расходы, но им было так хорошо и спокойно! Польские власти никак их не преследовали, им оставалось только молиться и благодарить Господа Бога.

Я не смогу сказать, когда Вильна стала польским городом, но что касается Глубокого, то это произошло четырнадцатого октября 1920 года, поляки захватили его в третий раз и на этот раз пустили корни. Глубокое превратилось в Głębokie, что произносилось как Глембокие, Zemia Wilenska, pov. Dzisnienski, и оказалось в Польше, и добавляли только «na Kressach», что означало «на восточной границе».

Глава 61. (XII)[326]

Вопрос о паспорте представлялся мне все же еще в самом жутком свете: подписка о невыезде, донос и суд 22-го года!.. Но получение визы ободрило меня. Вопреки всем опасениям близких моих, я решилась подать прошение о паспорте и… без всяких недоразумений получила его! После трехлетних терзаний это было большое моральное успокоение! Затем все остальное мне казалось уже пустяками, хотя эти пустяки терзали меня еще целых два месяца. Судя по визе, я ехала не в Глубокое или Либаву, куда я стремилась, а в Бельгию! При этом в Латвийском консульстве мне пояснили, что я не имею права пробыть в Риге более 12 часов, а о Либаве не должна даже и помышлять. В тот же день приезда в Ригу я должна была вечером продолжать свой путь на Эйдкун и Берлин: еду в Брюссель? Что за ирония судьбы?

Совершенно случайно я жаловалась на такое горестное обстоятельство в обществе нескольких друзей наших. «Неужели не найдется в Польше кого-либо из друзей брата Вашего? – окликнул тогда профессор Б. – Припомните, например, Бодуэн де Куртенэ в Варшаве?» Я не знала Бодуэна де Куртенэ[327] и никого из друзей брата в Польше, иначе бы давно им написала, но belle-sœur[328] моя знала Бодуэна и мы тогда обе написали ему, прося выручить меня… из Брюсселя! Лене представлялось, что я должна буду там сидеть, души не зная, и проживаться, пока кто-нибудь не вызволит меня оттуда… Бодуэн любезно ответил нам, обещая содействие свое, хотя добавлял, что теперь это очень трудно. Свирепые же латвийцы тормозили мне даже транзит! Требовали миллион анкет, полдюжины фотографических карточек и, главное, германскую транзитную, чтобы я часа лишнего не пропадала в Риге!

В свою очередь и германский консул не знал, как мне выдать транзит в Бельгию, когда с июня того года писали в газетах, что русских более в Бельгию не пропускать! Он заставил меня телеграфно запросить в Брюссель, имеет ли силу еще виза, высланная мне в мае? Только когда через шесть дней пришел удовлетворительный ответ, германский консул выдал мне транзит на Эйдкунен и Берлин, а на него глядя и латвийцы разрешили въезд в Ригу, хотя все же всего на 12 часов!

Я очень серьезно и добросовестно проделывала все эти хлопоты в то же время, когда все мои проводили перечисленные дни конца июля на «бабушкиной даче» в Петергофе, где в те ясные теплые дни было просто чудесно. Уже все налаживалось, а я все еще не была покойна за то, как мне придется проживать одной в Брюсселе? Елена Адамовна успокаивала меня и наконец телеграммой от 28 июля просила указать день выезда, т. к. она с Димой встретит меня в Риге, где «все устроено». Дима с Настей уже с 15 июля приехали в Либаву на морские купания и ожидали моего приезда и свидания.

То были радостные, счастливые дни, когда я без всяких затруднений в Дерутра[329] получила билет на Ригу и когда… августа милые девочки племянницы мои проводили меня вечером на Варшавский вокзал… Купе 2-го класса было такое красивое, освещенное электричеством, на платформе было так спокойно, такой порядок… Я не ездила так уже столько лет…

В 6 часов утра 25 июля/8 августа 1925 года поезд прибыл в Ригу. Встретили меня и Елена Адамовна, и Дима, немного опоздавший к прибытию поезда, так стремительно, через всю залу буфета, бросился ко мне на шею, с таким порывом, весь в слезах, что я просто была смущена и тронута. Я гладила его по голове и успокаивала в то время, когда Елена Адамовна, глядя на нас, плакала. Я не плакала, но была тронута. Так встретить мог лишь родной сын, и я мысленно повторяла себе – о, я буду ему матерью, больше матери!

В хорошенькой гостинице «Марс» немедленно приступили к хлопотам о том, чтобы мне разрешили хоть два дня пробыть в Латвии. Доктор, хотя и с большими колебаниями, выдал мне свидетельство о необходимости отдыха, а в мэрии нашелся сослуживец Вити: разрешение мне было дано и вечером, вместо Эйдкуна, мы уехали в Либаву, где Дима рассчитывал мне выхлопотать двухнедельную отсрочку. Я уже чувствовала себя покойнее и вновь написала Бодуэну, прося его выслать польскую визу в Латвию. Утром следующего дня, не доезжая одной станции до Либавы, мы сделали перерыв, чтобы заехать к Дмитрию Адамовичу, на его мызу. Дм. Ад. с мальчиками вышли нас встречать, на станцию Гаведен, опять с букетами в руках. Adèle и Настя нас ожидали тоже на мызе. Утро было великолепное и вообще встреча с родными была радостная и сердечная. Меня, конечно, очень интересовала Настя, которую я видела мельком девочкой в Глубоком. Она мне очень понравилась. Видимо, она очень любила своего юного мужа, безусого, худенького, но души в ней не чаявшего, и вообще оба представляли из себя горячо любящих друг друга, счастливую парочку.

Весь день мне показывали мызу и огород, на котором целыми днями пропадала Adèle, ее маленькую ферму, молоко от восьми коров ежедневно доставлялось в Либаву… Угощали, занимали рассказами о пережитом. Радостью родителей были дети. Толя стал художником, Дима – музыкантом, играя на старинном рояле, стоявшем в углу. Оба они прекрасно учились в гимназии. Жоржик уже кончил курс весной и искал место. Один Коля еще только начинал учится: из хорошенького кудрявого ребенка он превратился в довольно нескладного подростка.

О делах, о Глубоком, почти не говорилось, откладывая «деловые разговоры» до возможной поездки в само Глубокое, где у некоего Ивана Ивановича Ушакова хранились все счета и отчеты. Но, между прочим, мне сообщилось, что Глубокое пришлось перевести на имя Димы, так как ожидался декрет, что русским совсем нельзя владеть в Польше землей. Это было сказано Димой таким тоном, что я должна была понять, что для меня этим ничего не изменится, одна лишь формальность, ибо вместо купчей у меня на руках будет закладная. А все-таки невыразимое чувство сжало мне тогда сердце:

– Когда же была написана эта купчая?

– В начале июня.

– Но мне в мае уже была выслана виза. Отчего же меня не подождали?

– Это нужно было сделать экстренно, заблаговременно, до получения декрета…

Я помолчала…

– Но отчего в продолжавшейся переписке ни разу никто даже не намекнул, что меня ожидает такой сюрприз? – Все же не могла я удержаться.

– Да потому что тебя ожидали со дня на день, – получилось в ответ.

Мне стало даже стыдно чувства, которое точно клещами тогда сжало мне сердце, и я усилием воли отогнала все то, что могло бы омрачить радость свидания с родными, которые положили столько хлопот и трудов, чтобы спасти мне состояние. Вечером мы были в Либаве и остановились в прелестном особняке по Курзальской (№ 11), который Дима с Настей заняли на время морских купаний. На другой же день любезный врач, без всяких колебаний, не как было в Риге, выдал мне свидетельство на двухнедельное пользование морским если не купанием, то воздухом.

Август стоял дивный; город казался мне прелестным, море, хотя уже холодное для купания, было красиво, огромные сады, зелень… Ласка, внимание всех родных.

Неужели в Диме я имела родного сына? А в Насте тем самым – дочь? Они просто трогали меня своим отношением ко мне. Но нет полного счастья! Неотвязно терзало сомнение – что ответит Бодуэн? Теперь получить визу, говорят, невозможно. Попаду ли я в Глубокое? С каждым днем надежда отодвигалась… Мучительное то было состояние!

Наконец, 1/14 августа поздно вечером получилась телеграмма Бодуэна: виза будет и посылается мне прямо в Либаву. О! Благословен будь Бодуэн!! Затем я получила от него письмо, в котором он с радостью и гордостью сообщает мне, что, хотя въезд русским в Польшу в настоящее время совсем запрещен, «но сестре А. А. Шахматова сделано исключение». Мне стало совсем легче на душе. Значит, после семи лет отсутствия я попаду в Глубокое! Слезы щекотали в горле. От счастья я не знала, как отблагодарить своих дорогих родных – моих поверенных! Поэтому, когда мы провели в Либаве еще неделю в ожидании визы и Дмитрий Адамович накануне отъезда нашего обратился ко мне с просьбой выручить его, дать ему четыреста долларов взаймы, я с полной готовностью обещала немедля выслать их ему, как только я приеду в Глубокое, осмотрюсь и увижу, чем я там располагаю! Но Дмитрий Адамович не хотел дожидаться. Он настаивал, чтобы я ему ссудила четыреста долларов из тех, которые весной были отосланы Димой Олафу Ивановичу[330].

(Хочет сказать он: «Я напишу тебе расписку – отказную от наследства, ‹…› в случае смерти Димы, я один являюсь его на следником,… а здоровье его такое слабое…» Я того не знала, но отказалась и колебалась.)[331]

Колебалась немного. Опять мне стало стыдно за себя: не выручить Дмитрия Адамовича за все то, что он сделал для меня!? И я немедля написала Олафу Ивановичу, прося его перевести телеграфом четыреста долларов Дмитрию Адамовичу в Либаву, а письмо это я передала Дмитрию Адамовичу. У мена осталось триста золотых, которые Дима мне передал уже в Либаве, сверх той суммы, которую я перевела своим в Петербург.

Готовясь к отъезду в Глубокое, я не хотела знать бедную Елену Адамовну в денежных тисках. Она решительно все заложила с себя и после отъезда семьи Дмитрия Адамовича в Говеден оставалась в Либаве одна, как говорят французы vis-à-vis de rien[332]. Ни дела, ни смысла, уже ненужная семье брата и, кажется, в контрах с ней. Я отдала ей эти триста рублей золотыми, чтобы она могла ехать в Бельгию к сыну. Ведь и ей надо было стать счастливой, ведь она мне выхлопотала визу! Радость ее была безгранична. Она выкупила все заложенное ею и быстро собралась с нами в путь. 7/20 августа все вместе мы выехали из Либавы в Ригу. На станции Гаведен опять мы остановились, но не выходя из поезда, который там стоял довольно долго, Дмитрий Адамович со всей семьей вышел нас встречать, опять с букетами.

О! Эти букеты!.. В Либаве Дмитрий Адамович и члены семьи его постоянно заезжали к нам в пансион на Курзатской, но сознаюсь, меня удивляла в отношении их ко мне странная сдержанность. Ведь все они прожили все лето прошлого года в Глубоком, широко пользуясь моим гостеприимством и средствами, а вспоминали они о Глубоком, как о нечто совсем чуждом для меня. Adèle вела все разговоры о климате, здоровье и т. п. О мальчиках я не говорю, хотя сотни рублей моих пошли на их образование, экипировки, катанья в Глубокое и обратно. Дмитрий Адамович казался еще самым из них сердечным и простым, но телеграмма Бодуэна о польской визе так смутила его, он так ее не ожидал… Теперь, когда вся семья пришла на вокзал, он отошел с Димой от нашего вагона, и я не могла не заметить, что они горячо и взволнованно о чем-то спорят. Потом Дмитрий Адамович подошел ко мне проститься, и, повторив, что все отчеты ожидают меня в Глубоком у Ивана Ивановича Ушакова, взволнованно и тихо произнес: «Tout comprendre c’est tout pardonner»[333] (понять – простить).

Я взглянула на него с удивлением. Мне и жаль его стало, и сердце екнуло: что же прощать? Что же меня ожидает в Глубоком? Растрата? Но поезд двинулся. До Риги мы ехали весь день. И «дети мои», как я теперь называла Диму с женой, и Елена Адамовна больше дремали, видимо, что-то переживая, о чем им не хотелось со мной говорить. Мне стало грустно. Я пряталась за букеты, чтобы это скрыть. И тщетно пыталась понять краткий счет, переданный мне Дмитрием Адамовичем как отчет «Парцелляций». Судя по нему, в центре было продано городской и полезной земли всего на… Из этой суммы… ушло на накладные при продаже расходы (причем, тысячу рублей стоили адвокаты), было удержано моими доверителями…, и всего тринадцать тысяч причиталось мне. Темные, неясные мысли поднялись во мне, отравляя то счастье, которое ожидало меня с приездом в Глубокое… Еще темнее, тяжелее стали эти мысли, когда Елена Адамовна тихо заговорила со мной, тоже закрываясь своим гаведенским букетом. Я не помню нашего разговора… Но когда остановились в Риге, опять в хорошенькой гостинице «Марс», уже за полночь мы возобновили этот разговор, я так взволнованно поставила ей вопрос ребром, что как ни была сдержанна Елена Адамовна, я поняла, что должна сперва прибыть в Глубокое и дать себе отчет, чем я там располагаю, а потом уже давать эти четыреста долларов Дмитрию Адамовичу.

Она была права, и на другое утро в Риге я прежде всего пошла на почту и телеграфировала Олафу Ивановичу не спешить с исполнением моей просьбы, пока я не напишу ему из Глубокого. Затем мы провели еще два дня в Риге. Прелестный город утопал в зелени и цветах! Чистота, порядок – поразительный! Ушакова, жена того Ивана Ивановича в Глубоком, у которого хранились все отчеты, шестнадцатилетний сын ее Борис, а также старый друг наш Скр[ынченко], еще более скрасили наше пребывание в этом чудесном городе, пока Елена Адамовна представляла свою визу в бельгийское консульство. Вечером мы с ней выехали почти одновременно и с одного вокзала, она – в Брюссель, на Берлин, а мы – в Вильну.

Я не ожидала, что с такой радостью увижу снова Вильну – Остробраму, замок Гедимина, Георгиевский проспект… В последний раз я их видела (в годы лихолетья!) во время германского, литовского и большевистского занятия, а теперь в лучах августовского солнца все было так нарядно, так красиво! Мы обедали у Шванебах, которые собирались надолго в Париж. Дэби, все такая же «обаятельная» сильно пополнела и похорошела. Федор Федорович был все также пискляв и суетлив. Он настоял, чтобы я сверх частной расписки выдала ему нотариальную расписку в том, что я получила от него долг в десять тысяч, полученные мной с Симой. Об этом он послал мне и всем родным еще в Либаву (!), и я еще из Либавы должна была ее выслать ему, понятно, не добавляя, что присланные им «те же пятисотки» через три года уже ничего не стоили!

Приехал брат Дэби и С. М. Кехли из деревни. Он снял в аренду имение Тараново, майорат Эксэ в Лидском уезде, и был очень занят хозяйством, так же, как и жена его Ольга Дедар (рожденная Эксэ), все так же влюбленная в него. К обеду вышла и сама Мария Дмитриевна Эксэ, мать, теперь совершенно слепая, но как всегда любезная и внимательная. Я улучила минутку остаться с Дэби одной на балконе. По словам Дмитрия Адамовича, это она вовремя предупредила их о готовящемся декрете в виду ее больших связей в земельных учреждениях. «Неужели ожидается такой декрет? Неужели нельзя было меня дождаться? Писали купчую в начале июня, а ведь в мае уже была моя виза в Риге?» – допрашивала я. Дэби подтверждала: «Да, польское правительство конфискует земли русских… Советских тем боле…»

11/24 августа вечером, день рождения Димы, которому минуло в этот день 26 лет, поезд наш остановился на станции Глубокое!.. В темноте мелькнуло несколько знакомых лиц: евреев местечка, Макарихи… Мы торопливо прошли к ожидающей бричке у крыльца. Юрка (!) сидел на козлах, а у меня билось сердце, как никогда. Я боялась потерять сознание. Но свежесть августовской ночи придала мне силы перебороть себя. Лошади полетели… До усадьбы пять минут. Аллея к подъезду темная; густые деревья казались еще выше. С обеих сторон горели плошки и фонарики до самого подъезда и веранды; и сама веранда была вся расцвечена разноцветными фонариками и обвита гирляндами. В столовой был накрыт ужин, стояли блюда с цыплятами, цветной капустой, воды с фруктами. Кроме «детей моих», за столом было два незнакомых мне еще лица: Адриан, одна из теток Димы, вдова Герасимова, дочь той tante[334] Therèse Кондрацкой, у которой Дима с матерью обыкновенно проводили лето в Каменец-Подольске, эми грантка, и тот Гевлев, с женой которого я познакомилась в Риге – маленький, седенький, лысенький, возраста неопределенного, бывший капитан, теперь тоже эмигрант, занимавшийся отчетами и делами в имении. Это он с Адриан устроили такую иллюминацию и приготовили такую встречу. Также и в саду они оба распорядились тщательно вымести дорожки и оправить все цветники.

Когда я на другое утро вышла на веранду и в сад, меня совершенно поразили чистота и порядок. Ведь я уехала в 1918 году, когда немцы отходили, все возвращая большевикам, и тогда немецкий штаб покидал усадьбу в невозможном виде после трех лет военного постоя! Я теперь ожидала найти усадьбу сильно изменившуюся, но она была еще красивее! Веранда и подъезд – новые, дом отремонтирован, сад не только цел, но страшно разросся, и яблони сплошь покрыты фруктами. Все дворовые постройки также приведены в порядок. Стояли лишь, как после пожара, каменные стены амбара без крыши. Отступая, поляки взорвали его со всем оставленным в нем имуществом (в 1919 году), да сгорел хозяйственный двор. Но следы его были совершенно заметены разбитой по нем плантацией земляники. Все мостики в саду были новые и заново окрашенные. Были возобновлены все изгороди, поставлены при въезде в аллею к дому новые ворота, а при въезде в нее стоял столб с плакатом, что усадьба принадлежит Дмитрию Масальскому, а живущих в ней было указано 150 душ (так же, как помнится у нас было до войны). […][335] выметены, цветники полны цветов, все мостики возобновлены и выкрашены заново так же, как и ворота при въезде. Возобновленным и свежевыкрашенным был и балкон, и подъезд. И хотя каменный амбар был взорван отступавшими в 1919 году поляками, но запрятанные зеленью за решеткой сада его развалины не портили вида; конный двор и прачечная Антоси тогда же, но все следы пожарища были закрыты земляничной плантацией, уже приносившей доход. То были разведены кустики той крупной и белой земляники, которую Витя привез из Вильны в день объявления войны. Погибли поколения людей, города со всеми ценностями были сметены с лица земли, а кустики земляники, затоптанные конскими обозами, всё-таки выжили!

С невыразимой радостью с раннего утра того счастливого дня 12 августа я обходила с Димой каждый участок усадьбы: он с гордостью показывал мне то, над чем он работал с такой любовью. Слезы счастья и умиления поднимались у меня к глазам: этот худенький тихий мальчик (в этот день ему уже минуло 25 лет, но совершенно безусый он казался гораздо моложе своих лет), этот скромный, бледный Димочка так восстановил все то, что за эти десять лет было погублено, казалось, безвозвратно. Как было отблагодарить его?!

К полдню стали являться визитеры, и день прошел в приеме и разговорах с ними. Много пережили глубочане за эти годы, когда городок переходил из рук в руки семь раз. Уже после войны сгорела часть города, но высланные американцами солидные суммы на помощь восстановили ту часть города лучше прежнего. Теперь уже жилось гораздо легче, опять кипела торговля, по всему нашему участку, прилегающему к городу, были разбросаны хутора. Заботливо расспрашивали меня, как мне жилось в России и дивились, что я не жалуюсь и будто даже не стараюсь тогда, когда все мои – ушли! Да, это ужасно…, но что, что же мне было делать – incurable[336]!

Одним из первых пришел ко мне или, вернее, притащился мой бедный Макар с забинтованной головой. Он страдал воспалением ушного нерва, страдал уже давно. Энергичный наш Макарыч стал почти калекой, поседел, осунулся, одно время даже терял способность речи. Красивое лицо его исказилось от страданий. Болезнь его была неизлечима и могла кончится, говорили доктора, самоубийством, до того страдания его были безнадежны и невыносимы. Теперь летом он временно чувствовал себя легче и уже принялся за постройку второго этажа бетонного дома нотариуса у Дашицкого тракта. Благодаря своей болезни, он, по-видимому, помирился со своим изгнанием, так поразившим и меня. Но теперь, сказал мне Дима, их отношения стали добрососедскими и, хотя он с Колей выстроился на своем хуторе в сорок десятин, он со своей семьей продолжал жить в городском доме и также ссориться с Бровко, а Коля уже женатый и счастливый отец прелестного мальчика на хуторе. У меня уже голова начинала кружиться от приема глубокских гостей: Станкевича, Фредкина и других, когда Настя отозвала меня, говоря, что Дима очень страдает и тревожится и должен со мной говорить неотложно и наедине. Меня это смутило. Ведь прошло три недели со времени моего приезда, и Дима не находил этого нужным…

Я отослала Макара, пересиживавшего остальных гостей, и уже вспоминавшего Антоленский монастырь, и заперлись в спальне. Дима действительно был бледен и взволнован. Прерывающимся голосом он стал мне говорить, что на душе у него тайна, которую он ото всех скрывает два года, но которая душит его…

Елена Адамовна как-то писала мне зимой: с Димочкой надо быть осторожной, припадки бывают… И я с тревогой смотрела на его бледность и волнение, заставлявшее его дрожать с ног до головы. Да, у него была тайна… Тайна, касавшаяся дядюшки. Я многое ожидала плохого, но не так. Дима сильно разочаровался в дядюшке и окончательно с ним разошелся. Я слушала в большом смущении, Дима говорил несвязно, слова его складывались как-то неясно… Ясным мне было одно теперь, что означало понять – простить, просьба. Да, у вагона в Гаведене! Значит, бедный Митя сознавал себя виноватым. Как его винить? Ведь он поднимал на ноги четырех сыновей, не имея средств. Нужно было понять и простить что-то очень важное… Но у подъезда уже стояла запряженная бричка, и Настя нам стучала в дверь, пора было ехать к званому обеду родителей. Я уже поднялась на ее упорный зов.

– Значит, – хотела я переменить исповедь Димы, – центральные участки да двадцать шесть тысяч. Из них тринадцать были истрачены Вами, а тринадцать остались мне? Но касса абсолютно пуста… Где же эти тринадцать тысяч?

– Уж это Вы спросите у дядюшки, – совершенно неожиданно решительны тоном заявил Дима.

– Как у дядюшки? Вы же в Либаве мне говорили, что они у Ушакова… Но доверенный мой, пленипотент[337]. Ведь ты, Дима, не Иван Иванович, которого я первый раз вижу?

– Нет, я давно уже отошел ото всех дел, уезжал, давно умыл руки и снял с себя всякую ответственность за действия дядюшки, – возразил Дима все так же решительно.

У меня мутилось в голове и темнело в глазах.

– Вы дали дяде Мите доверенность, – продолжал Дима теперь уже не дрожащим, а тоном обвинения, – Вы ему больше доверяете, чем мне, Вы с ним переписывались помимо меня, за моей спиной, игнорируя меня!.. А я не судья моего дяди…

Теперь Настя стучала еще решительнее: «Лошади не стоят, мы опаздываем к обеду, нас ждут!»

На полуслове мы вышли из спальни на крыльцо, и молодые лошади, подхватив нас, понесли нас через весь город к Игнатовичам, к тестю и теще Димы, теперь родных нам. Ласково, растроганно они обняли меня, новую родственницу свою, а обед у них был на славу: чудная индейка, пломбир, домашнее яблочное вино и пр. Приходилось быть любезной, иначе меня сочли бы недовольной и браком, и родством.

Я понимала тогда, как можно сразу поседеть, упасть в обморок или закатить истерику. Но, к сожалению, со мной ничего этого не случилось, как не случалось никогда: я сжала себя в железные тиски и решительно отгоняла от себя все то, что поднималось, как ужас, за словами Димы, и только вечером, оставшись одной в спальне, пыталась сообразить, припоминая все слова Димы, все то, что я с таким трудом могла понять? Но за что же он меня упрекал? Я дала доверенность дяде? Да. Но не по его ли, Диминой, просьбе? Как же он теперь упрекает меня за это? По этой доверенности он должен был перевести имение на имя Димы в случае его сноса, что он и сделал. В продаже центра он участвовал только по передоверию Димы. Доверенности, которую он у меня так упорно просил, я так ему и не дала. Я переписывалась с Дмитрием Адамовичем за его спиной? Нет, я писала им всегда обоим вместе, а если адресовала Дмитрию Адамовичу, так это же было понятно. Начиная с 1924 года, Дима писал мне только поздравительные и пустые письма, предоставив дядюшке деловые темы, на которые требовался ответ дядюшки. Дима принципиально ненавидел записи и корреспонденцию. Ему было в тягость записать расходы в книге, а дядюшка в этом деле являлся ему помощником, держал всю контору и писал мне тогда, когда Дима предпочитал месяцами молчать, ссылаясь на ревматизм руки. Только в Либаве я узнала, что болела у него левая рука, а не правая, и главным образом ‹…› в марте, а рука вовсе не была парализована, как мне писалось. Я более доверяла дядюшке? Такая ревнивая выходка просто удавила меня своей нелепостью! Чем выражала я свое недоверие Диме?

Он отошел ото всех дел, он снял с себя всю ответственность. С каких же пор? И как же? Сохраняя полномочия моего пленипотента и широко тратя сам мои средства? При этом уже в прошлом октябре Дмитрий Адамович покинул Глубокое, о чем никто мне и не писал. Нет, я ничего не понимала!.. Поняла я только в этот вечер 12/25 августа, что значит просьба Дмитрия Адамовича понять – простить. Об оставшихся на мою долю тринадцати тысячах никто ничего не знал. Иван Иванович вытаращил глаза, когда на следующий день заговорила с ним об отчетах и деньгах, оставленных у него. Он был отставлен от всех дел в январе 25 числа, дядюшкой же, когда осенью он сломал себе ногу. Ему оставили тогда лишь сбор аренды с ‹…› в городе. Получая десять процентов за этот сбор, он был счастлив и благодарен Диме, который оставил за ним стол и дом. А так как Дима же вытащил Ушакова из концентрационного лагеря в Познани, то преданность его была действительно глубокая, искренняя. Дима продолжал с ним советоваться, доверял ему слепо, считая человеком испытанной честности.[338] Он был готов следить и за всем хозяйством в Глубоком, но хозяйством и запашниками командовал Юрчель, прежний приказчик Дерезвеческого монастыря, и Юрчель ненавидел Ушакова, а Дима был под сильным влиянием Юрчеля.

Все эти подробности выяснились мне, конечно, позже, а тогда я была ошеломлена, поражена, но если в то чудесное утро после долгих лет я почувствовала непередаваемое словами счастье, то к вечеру того же дня я уже хорошо знала, что мне его вторично уже никогда не испытать. Да, в Глубоком усадьба была сохранена и возобновлена, это остается для меня счастьем и удовлетворением, но чем мне-то жить, когда от проданной второй половины центра не осталось ни гроша! Все было продано, кроме этих двухсот десятин: и далекая Бутвиловщина, и При[…]ой луг, Леониха, вновь сданная Макаром на 36 лет, была возвращена и выкуплена путем откупных и продажных взамен луга у озера, который я так особенно любила и берегла, и через который тропинка вела в церковь. Все, все было продано, касса пуста, усадьба за Димой… Я не могла, как ни выдрессировала меня жизнь, не чувствовать остро и больно, что случилось что-то непоправимое в моей жизни.[339] Вернуть потраченные деньги так же было мудрено, как собрать пролитую воду… Но нельзя падать духом! Надо бороться, надо думать, что делать, что предпринять! Из разрешенного мне визой двухмесячного времени уже прошло три недели.

Глубокое точно захотело мне только на миг показаться во всей своей красе, чтобы захватить меня за сердце, а затем закрылось тучами и сетью беспрерывных дождей. Грязь стала непроходимой. Приходилось сидеть дома. Я спросила приходно-расходную книгу, чтобы заняться обзором всего случившегося, никого не упрекая, все еще не веря, что у меня ничего от Глубокого не осталось, что я этим самым теряю и смысл своей жизни, и цель ее – прийти на помощь стольким обездоленным, ведь Тетя и Оленька оставили мне все свое состояние, которое я считала своим долгом всецело отдать их друзьям, родным и близким…

Но не успела я расположиться на своем бывшем, чудом сохранившемся письменном столе, как дети прервали мои занятия, горячо прося прежде всего уладить вопрос, который грозил расстроить их семейное счастье. Злобой дня была тетя Ива. Еще в Либаве они жаловались на нее: тетя Ива ненавидела Настю, бранила и оскорбляла ее, поэтому ее пришлось удалить от распоряжения хозяйством. Она держала у себя в комнате шесть кошек, а рядом в коридоре три собаки. При них была отдельная прислуга, ее обязанность была не только варить всему этому зверью обед и ужин, но, сверх того, еще разносить порции мяса и молока еще целому ряду пансионеров – чужим кошкам и собакам во дворе и в городе, не говоря о том, что сама Ива, сидя у окна, бросала котлетами в мимо бегущих и беглых собак. Счета у мясников становились чудовищными, и все молоко от восьми коров исключительно для кошек. Теперь молодая хозяйка решила отделить ей несколько кварт молока для кошек, а остальное доставлять в больницу, что уже являлось доходной статьей.

Кроткая Настя, слыша бронь тетки по своему адресу, никогда на нее не возражала, терпеливо сносила издевательства над ее происхождением, причем, Ива, как безумная, повторяла: поп, поп, поп!

Целый ряд скандалов не давал никому покоя. То обед был невкусен, то порции были малы, которые ей носились в ее апартаменты, так как она уже не входила к детям. То она бежала на вокзал и делала вид, что бросится под поезд, то с визгом догоняла Юрчеля, чтобы вылить ему молоко на голову, то ее приносили на руках, якобы в обмороке с берега озера, в котором она пыталась топиться, причем она досадовала, что дядюшка несет ее за плечи, а не за ноги, иначе бы она ухитрилась ногой вышибить ему зубы. Ей была отведена отдельная комната с отдельным входом и кухней (превращенной из нашей ванной). И дверь к ней из гостиной заставили шкафом, да еще и щели замазали глиной от кошачьего духа. Вся первая неделя, проведенная мною в Глубоком, по настоянию детей исключительно была посвящена этому злосчастному вопросу. Ива никогда не входила к детям, но каждое утро подходила к моему окну и начинала свои жалобы, слезы и обвинения. Она требовала от Димы денег, несколько тысяч за им прожитые с ней в дороге серьги ее. Больше того, она и у меня выпрашивала, грозя доносом, что я будто рисковала быть арестованной на границе. Эти деньги требовала она за то, что привезла ко мне в Глубокое Диму, «спасителя Глубокого».

Только с помощью адвоката Бруяка был, наконец, улажен этот жгучий вопрос. Иве было положено выдавать двадцать пять рублей в месяц на содержание, чтобы избавиться от ежедневных столкновений с Настей из-за меню обедов и с прислугой дома. Сверх этих двадцати пяти рублей полагалось еще молоко, дрова, капуста, картофель и помещение, которое она занимала. Все эти условия были выработаны далеко не сразу и после бесконечных сцен и переговоров. После того не менее жгучим являлся вопрос дядюшки.

Послав Олафу Ивановичу телеграмму, я предупредила, что, найдя кассу в Глубоком пустой, никоим образом не могу выручить его, так как эти деньги в Норвегии пока последнее, что мне осталось и чего не могу лишаться, ничего не имея на эту зиму. Тогда полетели ко мне письма и телеграммы от Мити и Adèle, отчаянные просьбы! Они умоляли их спасти от полного разорения, прислать им хоть четыреста долларов срочно, немедленно. Эти четыреста долларов должны были вырвать их из рук кредиторов, они дадут им возможность сохранить мызу, иначе пойдет с молотка и тогда угрожает им умереть в нищете, в чужом углу. Более отчаянных и убедительных просьб я никогда в жизни не получала. И от кого же, от брата моего мужа, для которого, думалось мне, я готова была все сделать! Никогда в жизни я бы не отказывала такой мольбе! Но где же теперь я могла достать эту сумму так легко, так немедленно? Дима, истратив сам немало денег в Латвии, на морских купаниях, сидел сам без гроша и показывал мне векселя на большие проценты, которые дядюшка, уезжая осенью, оставил ему в наследство для погашения.

Без столь обычной жалости в таких случаях, даже в глубине души, без колебания, я твердо отказала ему. Да, не давая ему даже надежды на помощь в будущем.

(Как ни странно, и это меня крайне удивляло, дядюшка, отличавшийся спокойным характером, тактичностью и добродушием, никому не угодил в Глубоком и поднял столько воркотни и нареканий, а Диму, горячего и капризного мальчика, все любили и жалели; особенно, конечно, родители Насти и домашние – Адриана и Иван Иванович. Последние, надо сказать, не показались мне довольными своей судьбой, хотя жаловаться мне, понятно, не сочли возможным. Даже Макар помалкивал и только на вопрос мой о сходстве Димы с отцом горячо возразил: «Похож на отца? Ни чуточку!» И даже обиделся, что я могла это находить. И он был недоволен дядюшкой и женой его и детьми – избалованными и невоспитанными: они сорили деньгами (?). Утешением в это время явились мне вести от Елены Адамовны.)[340]

Она устроилась в предместье Брюсселя в ‹…› в приличном пансионе, утопавшем в саду в фруктах и цветах. Наконец-то хоть она счастлива! Она устроилась с сыном, бывшем шофером. Но вскоре затем получилось и от него письмо. Твердый его почерк и решительный тон его стиля сперва очень мне понравились. Но кончилось письмо просьбой также немедленно прислать ему четыреста долларов для того, чтобы купить себе автомобиль в собственность. Увы! Опять четыреста долларов! И ему они нужны… С необычной мне твердостью я отказала и ему.

Великое было у меня счастье – большое состояние, возможность помочь, поддержать, поставить на ноги людей. Но я уже теперь была лишена этого и должна была подумать о том, чтобы еще самой не оказаться семье моей в тягость! Что делать, что делать? Через месяц я уезжаю уже. В Либаве дядюшка мельком упомянул о необходимости закладной на Глубокое. Не его ли это было дело? Судя по записям его в приходно-расходной книге, он получил шесть тысяч за ведение моих дел. Не его ли это было дело, переведя имение на Диму, обеспечить меня? За что же он получил шесть тысяч? Все окраины были запроданы еще мной и Димой, продажа оформлена Димой. Он же продал только центр участка, деньги за который остались где-то в пространстве… И почувствовала я себя такой беспомощной и одинокой, хотя Дима с Настей окружали меня полным вниманием, но что могли они мне теперь посоветовать, когда дядюшка, по общему мнению, безжалостно разорял меня, вырывая и творя все, что может! Бедный Димочка! Ведь я просила дядюшку помочь, направить, удержать Диму от излишеств его еще не установившейся натуры, а именно он, по словам многих, толкал Диму на кутежи и необдуманную трату денег!.. Даже тот факт, что после нескольких сцен и крупных разговоров дядюшка еще с осени совсем покинул Глубокое! Впрочем, это не помешало ему приехать опять в конце мая по телеграфному ‹…›[341]

Там, за рубежом, мы были виноваты, что мы не пролетарского происхождения, мы покорялись тому, что у нас все было отнято – имение, деньги, все ценности. Этого требовала ‹…›. За нашими предками числились преступления против нравственных законов… А здесь опять являлась вина, что мы принадлежим к гонимому, всеми презираемому племени русских! Что мы не бежали, а остались жить среди предателей и убийц! А постановление взорвать православный собор в Варшаве подтверждало то, не говоря о вине прошлого!.. Усмирение восстаний 30-60-х годов, конфискация имений, казни, ссылки, всяческие преследования, ограничения. Чего стоит один Муравьев-вешатель. Он и здесь в Глубоком расправлялся с ему обычной жестокостью.

Все это требовало возмездия! Таков закон природы, и его не избежать! Поэтому отобранные дома конфискуются у новых владельцев, русские школы закрываются, постановление взорвать православный собор в Варшаве, чудо искусства и красоты, подтверждает этот гнев польского народа… Преследуется даже русский язык.

Приехавший в Глубокое к крестьянам судья объявляет, что в суде можно говорить по-польски и по-еврейски, но отнюдь не по-русски, и мне, «иностранке на востоке», советской подданной, владеть землей не разрешается… Закон возмездия… Однако отец мой, прокурор в Воронеже, в 1864 году, рискуя своей службой, вопреки своему начальству, срывал кандалы, в которых гнали польских студентов в Сибирь после восстания, и настоял перед министром на решительной отмене столь позорного обращения с молодыми интеллигентными патриотами… А брата моего как уважали именно польские ученые… Но когда бедствие общее, нельзя быть исключением, и мы должны страдать за наших предков!.. И хотя ни мы, ни отцы и деды наши никогда не преследовали людей за их национальность (Леля тому яркий пример), все мы должны по закону возмездия покориться карающей руке. Я думала, что там, на Западе, еще есть справедливость, но где же та справедливость, когда бросают упрек, комья грязи и презрения с высоты своей культуры в несчастную страну, залитую кровью…

И особенно вспомнился мне тогда рассказ о незнакомом мне Мещеринове, которого публично в театре, в Париже, оскорбили с эстрады словом предатель! Тогда, когда он с братьями проливал кровь за эту самую Францию! Что мог он ответить режиссеру, который отказывался поднять занавес, пока в рядах партера сидел он, предатель, русский офицер! Тогда Мещеринов вышел из театра и тут же застрелился. Как сочувствовала я ему! То был единственный достойный ответ на такое низкое незаслуженное оскорбление! И чем далее я возвращаюсь к этому трагическому концу, тем яснее складываются у меня мысли о самоубийстве, как выходе от незаслуженного, несправедливого унижения! И во мне исподволь назревает такая обида, такое оскорбление и за себя лично, и за эту нацию, к которой я принадлежу, сознание такой незаслуженной несправедливости, что ответ Мещеринова не выходит у меня из головы.

В те осенние ночи, когда мне казалось, что я уже верчусь на сковороде… Закон возмездия, кровавые события, которые десять лет кошмаром терзавшие все человечество… Все пережитое в этом же доме, ужасные картины военных событий 1914-1915 годов, огонь, кровь, страдания… За что? За что? Наконец, через десять лет здесь известное умиротворение и все-таки нет мира и покоя! Вражда, вражда везде… Как жить, к чему жить?!

Мещеринов был сто раз прав, ответив так на оскорбление, лишавшее его чести, но и я не в силах жить, лишенная чести принадлежать к нации, которую я любила! И вынужденная терпеть враждебное, презрительное отношение ко мне как к русской, во-первых, а во-вторых, выявлявшей свою солидарность с теми, кто погиб… Я не могла бросить своей семьи, уйти тогда с Симой, отряхнув прах с ног своих, я предпочла покой и комфорт своей неразоренной квартиры, с близкими мне… Не взяла на себя бремя спасения и управления Глубоким в тяжелые годы разрухи, все взвалив на своих родных и теперь еще может быть в претензии, недовольной!.. О, лучше умереть, умереть, чем видеть то, с чем помириться я не могла…, потому что в глубине души, почти бессознательно, я страшно была сверх всего задета тем, что брат моего мужа, тоже лишившийся чести, так поступил со мной, обманув мое доверие…

Но будет! Будет утомительно для возможно в будущем (когда меня не будет) читателя те отчаянные мысли, которые, как рой мух, преследовали меня… Тогда в длинные, дождливые, уже почти осенние темные ночи, когда я тщательно искала выхода из создавшегося положения… А днем? Те же дожди, сырая холодная погода и непроходимая грязь!

Дима с утра курил, курил, без конца посвистывая. Иногда принимался мне читать вслух Краснова, от белого Орла до красного Знамения[342] и продолжение, эту новую, переживаемую нами «Вой ну и мир», которую он перечитывал в четвертый раз, которой он восхищался. К раннему обеду и ужину приходили Ушаков и Адриан, весь день где-то хлопотавшие по хозяйству. Но они держали себя так сдержанно и молчаливо, что мало вносили оживления в эти тоскливые дни. Вечером Адриан обычно садилась за рояль. Хотя и не нудно она играла разные миниатюры и баркароллы; шумку,[343] падеграс[344] не могла! Я русская и поэтому не имею права считать себя владелицей Глубокого! Дмитрий Адамович не раз мне это писал. Я все это пропускала мимо ушей, медлила с приездом и теперь еще колебалась с признанием купчей в июне! И если не в претензии на Димочку, то с Дмитрием Адамовичем не могу помириться. Тринадцать тысяч (из двадцати шести) меня ожидают в конторе Ушакова… и ни гроша! А доверенность, которую я послала ему тогда в ноябре 23 числа послужила ему орудием лишить меня… Глубокого!.. Что мне делать?! Никто не мог мне ответить в тот день.

Сродни Гофмана, Щелкунчика. Грусть ее игры объяснялась ее разбитой жизнью. Потеряла мужа любимого (Герасимова), была в разлуке с матерью, той ‹…›, у которой Дима с детства всегда проводил лето, в имении Каменец-Подольской губернии. Она оставалась у себя в имении по ту сторону реки Сручь и ожидала только случая переправиться чуть ли не вплавь через Сручь к своей дочери и внуку, божеству матери и бабушки в пятнадцать лет Вавой, на окончания образования которого у них не было теперь средств, а Дима помогал своему юному кузену кончать в Вильне гимназию.

Иногда Адриан, почти не меняя тона грустного, начинала играть танцы. Настя открывала бал. Тогда танцевали Дима и Ушаков. К ним присоединились соседи из города, молодой помощник нотариуса, хорошенькая черноглазая сестра Насти и другие. Я смотрела на них, казалось мне, как вернувшаяся с того света, всем чуждый человек. Они не знали ни Вити, ни меня десять лет тому назад, и я была для них, танцующих и веселящихся в моем доме, я действительно казалась фантомом. Ощущение совершенно своеобразное. Ведь я вернулась в свой дом, уже ставший домом другого поколения. Вероятно, когда переход естественен, нормален, такого ощущения не бывает, но прибыть через десять лет в дом, где жизнь идет совершенно независимо от меня, где я являюсь совсем излишней, ненужной, где мне даже не разрешено пребывание больше двух месяцев визы и где я не имею права считать себя хозяйкой, потому что я русская, советская! И вот под эту самую русскую музыку, меланхоличную в исполнении Адрианы, то горячую, увлекательную в исполнении Карузо, музыканта соседа, еще больнее переживалось невыразимые словами чувства отчаяния, сомнения, колебания, и все естественнее было лишь одно желание уйти, уйти! Но не только из Глубокого… Что представила, что теперь вся жизнь моя, лишенная той цели и смысла, которые придавались ей обладанием Глубоким и возможность ‹…› прийти на помощь родным и друзьям, обездоленным, несчастным и в пользу которых Тетя и Оленька оставляли мне все свое состояние… А я доверила его брату мужа! Конечно, военные события унесли большую часть состояния, но все же осталось еще многое, чем утереть слезы несчастных… Если бы я тогда ушла с Симой, ничего бы не было подобного; я смалодушничала!.. И сознание своей вины перед моими дорогими ушедшими, стыд за лояльность любимого брата Вити, все слилось в одно острое…

Казалось, бесповоротное решение уйти, уйти… навсегда, туда, откуда не возвращаются… не исполнив доверенной мне задачи! В Петербурге меня ожидала любящая семья… Я не была совсем одинока, хотя и потеряла своих самых близко-дорогих, но и перед ними моя вина была огромная, неизбывная, они лишь…

Приложение. Исповедь Е. А., сестры А.А. Шахматова, другу его Вл. Д. Бонч-Бруевичу[345]

…Когда в конце июля 1920 года брата моего Алексея Александровича вынесли из Академии в карету скорой помощи, увозившую его в клинику, где его ожидала операция и смерть, он стал диктовать мне свои последние желания и распоряжения относительно семьи. Старшая дочь Ольга уже начала служить, вторая, Соня только что поступила в университет, а младшая Катя должна была доучиться в школе. В случае беды он указывал обращаться к Вам, как к единственному другу, который не даст семью его в обиду. Особенно же настаивал он на том, чтобы я не уезжала от них: овдовев в 1916 году, я с тех пор жила у брата, а в этом 1920 году, всего на протяжении восьми месяцев, мы с ним похоронили и тетю-мамочку нашу, и младшую единственную сестру, а теперь скончался и он сам…

«Не оставляй моей беспомощной семьи, – говорил тогда брат, положив голову свою на мои колени, – не уезжай в Глубокое! Не бросай моей семьи! Живи с Шунечкой! (belle-sœur)[346]. Я горячо обещала, стараясь успокоить брата. «Она тяжелая, – проговорил он немного спустя, – нервы, капризы, но она добрая… Самолюбье, честолюбье, а все-таки добрая… Успокой меня, что ты не уедешь…» Я еще и еще обещала, и просьба брата, последняя его просьба перед смертью, глубоко врезалась мне в душу. Получая вместо своей личной, ушедшей семьи семью брата, я твердо решила всецело ей посвятить себя и жить только для нее. К тому же belle-sœur была добрая, милая женщина, а девочки – прелестные. Но не имея ни службы, ни пенсии, я должна была думать о том, чтобы не стать в тяжесть этой семье и всеми мерами продолжать ей помогать в эти тяжелые годы. И хотя я больше не допускала мысли уехать от них, вернуться в Глубокое, но это именье, единственное мое достоянье я не могла бросить. И все мысли мои постоянно возвращались к белому дому в саду на берегу озера в Виленской губернии, из которого мы с мужем (свенцянским предводителем) были эвакуированы при наступлении немцев в 1915 году.

Когда в следующем, после кончины брата, году началась реэвакуация беженцев в Польшу, которой стала Виленская губерния, я отказалась уезжать. Меня стали усиленно вызывать в Глубокое, грозя, что в случае неприезда, Глубокое, как «бесхозное» имение, будет конфисковано, а местные власти уже назначили его к заселению «насадниками» т. е. поселенцами из Галиции после войны. Эта перспектива приводила в отчаянье местных жителей и крестьян, и за мной неоднократно посылались переводчики, чтобы нелегально перевести через границу, потому что хотя, с одной стороны, польские власти грозили конфискацией, с другой – они же отказывали в выдаче визы, т. е. права въезда в Польшу «на́зло» – (кому?) свирепо заявлял Рыбалтовский, секретарь консульства, потому что я просила визу съездить, устроить свои дела, а не переселилась туда и не приняла польского подданства.

Тщетно я обивала всякие пороги, подавала прошения, но визы мне не хотели давать, если я не уезжала навсегда!

После бесконечный тревог и колебаний я решила обратиться к своему далекому другу в Осло, профессору Олафу Ивановичу Броку. Нас связывали с ним десятки лет дружбы, а в последние годы мы с братом особенно заинтересовались связью исторических саг Скандинавии с историей Руси до XI века и по этому поводу вели переписку с Броком. Он обещал нам разыскать эту связь в своих архивах и уже подыскал нам с этой целью специалиста. Но теперь я просила Олафа Ивановича спасти Глубокое от конфискации, как достояние всей нашей семьи, потому что визы мне не давали, а нелегальный переход границы означал потерять право возвращения в Ленинград.

Горячо откликнулся на мою просьбу Олаф Иванович. Подготовил ряд своих друзей вступиться за Глубокое, вошел в переписку с польскими властями и профессорами (Эйсмонт Розвадовский, Гулькевич[347] и др.), а норвежский посланник Эйде в Варшаве вошел в переговоры с виленским адвокатом. Из Варшавы мне даже была выслана виза, но здесь, в консульстве не выдана из-за пограничных ссор, сказали мне, но за судьбу Глубокого я теперь могла быть покойна. И так прошло благополучно три года. Но вдруг до меня дошел слух, что профессор Брок написал, неожиданно для всех, брошюрку о СССР, совершенно недостойную того гостеприимства, с которым он был принят во время его приезда в 1923 году в Ленинград. Конечно, я не читала этой брошюрки, которая и не проникла сюда, будучи написана на норвежском языке, но и слуха о ней было достаточно, чтобы так огорчиться за Олафа Ивановича, что я сочла нужным порвать с ним свою 35-летнюю дружбу и прекратить с ним все отношения и переписку. Олаф Иванович был смущен, отношения были прерваны, а тогда и отношенье его к Глубокому совсем изменилось! И снова мне дали знать о возможности конфискации!

Пришлось искать человека, который захотел бы взять на себя заботу об имении, уже разоренном во время мировой и гражданской войны, тем более? что в это время прибежал в имение, ища приюта, бежавший из России юный пасынок мой, потерявший в Подолии мать свою. Совершенно больной, всего натерпевшийся, полуодетый он прибыл в сопровождении старой польки Ивы, сестры матери своей. Я почти совсем не знала Димочки, пасынка своего, но узнав о бедственном положении беглецов, написала своему верному приказчику Макару (сумевшему спасти и дом, и усадьбу от беспрестанных нападений) принять их, в память моего мужа, как родных. К счастью, казалось мне тогда (как напрасно!) объявился брат моего мужа Дмитрий, живший с семьей в Либаве. Он предложил мне свою родственную заботу о Глубоком и о больном племяннике. Получив согласие, дядюшка, очень бедствовавший в Либаве, переехал в Глубокое и занялся всеми делами. Так как количество земли превышало норму, в последнее время допускаемую в Польше, что вызвало недоразумение с властями, я должна была ему послать ему полную доверенность и просила отпродать всю лишнюю землю. Просила его, не жалея денег, всем обеспечить беглецов и восстановить здоровье Димочки, которому нужны были операция, водолечебница и пр., пр. Просила я Дмитрия и брать известную долю из отсылаемых нам денег на образование своих четверых сыновей, которые кадетами Одесского корпуса были долгое время затеряны в степях юга во время гражданской войны, потом присланы к нам в Академию, где проживали у нас в доме целую зиму, пока не удалось их выслать родителям в Либаву. Словом, полное благодушье и самые родственные отношения между двумя семьями…

Дмитрий крайне лестно отзывался о моем пасынке, перечисляя его достоинства, которыми он завоевал общее уважение, а я, в припадке сентиментальности писала beau-frère[348], что буду считать пасынка своим родным сыном и, со временем, когда обеспечу своих племянниц, закреплю за ним или обеспечивающий его участок земли, или усадьбу, потому что он горячо принялся за спасение от продолжавшихся попыток конфискации. Поселившись в усадьбе и став польским подданным, он тем самым спасал имение от конфискации…. Я же все еще не могла получить визы! Теперь дядюшка хлопотал о визе на Ригу, но и в Ригу мне визу не давали! Только в 1925 году, случайно узнав, что профессор Бодуэн де Куртене в Варшаве (брат Алексей Александрович еще в до военное время высвободил его из тюрьмы), именем брата просила его выхлопотать мне визу. С визой от Куртене я наконец попала в Глубокое! Увидев свой дом и усадьбу целыми и невредимыми, с любовью украшенными Димой после десяти лет всевозможных опасностей в прифронтовой полосе, мне казалось, я переживаю искреннее, глубокое счастье… Дима совсем оправился, окреп и за год перед тем женился на очень милой девушке. Это была нежная, любящая парочка. Дима горячо выражал мне свою благодарность, только Ива пришла требовать с меня пять тысяч за то, что она привезла ко мне «спасителя», да и смущала меня какая-то ссора Димочки с дядюшкой, который счел нужным выехать из Глубокого, якобы закончив свою миссию. Но увы! Большое искренне счастье мое было катастрофой! Незадолго до моего приезда, прослышав о возможности моего приезда, Дмитрий все под тем же предлогом возможной конфискации и якобы вынужденный спасать именье, перевел все на имя Димы, и я приехала в «чужое именье». А вероятно взамен, все деньги, вырученные от продажи участков, от которых за покрытием всех расходов на леченье, образованье, обмундированье, восстановление дома и усадьбы, мне оставалось пятнадцать тысяч, все были истрачены и даже не внесены в расходные книги, то, что я всегда требовала…

Я ставлю здесь точку. Описанье двухмесячного пребыванья тогда в Глубоком (за границей!) составляет целый очерк, и я не хочу Вас им утомлять. Скажу только, что вернулась в Ленинград примиренной со всем случившимся, в наилучших отношениях с невесткой, любящей парочкой. Во всем был виноват только Дмитрий! Но это был брат моего мужа… Не могла же я поднимать суд да дело, срамить его, бедного отца большого семейства?.. Я сжала зубы и только не хотела его больше видеть. Он же в это время и жена его писали мне отчаянные письма, что попали в беду, рискуют все потерять, если я немедленно телеграфом не переведу им две или три тысячи. Полная невозможность удовлетворить их отчаянные просьбы избавила меня от новой глупости. Димочка, замученный налогами, мог меня снабдить только деньгами на обратную дорогу, и я взяла племянницам в подарок из-за границы только три банки варенья (!) из садов Глубокого от любящих родственников. Впрочем, я везла им бумажки. Мне удалось с помощью нотариуса и землемера выкроить четыре гектара городской земли, и они были заложены на имя belle-sœur и трех племянниц в шестнадцатитысячную сумму долга, который оставался за мной брату, когда он выручил нас еще в 1910 году при покупке именья. На этом участке были постройки в аренде и огород. Чтобы получать с них какой-либо доход, я пригласила некоего Ивана Ивановича Ушакова, состоявшего у Димы не то приказчиком, не то поверенным и, понятно, дала ему доверенность от детей. Себе же я оставила право приезжать летом в свою усадьбу к молодым и еще… только вексель на четыре тысячи. О чем я тогда думала, себе не представляю. Очень что-то сложное… Но не прошло и трех месяцев, как из Глубокого стали приходить самые тревожные вести. С Димой, всегда крайне нервным, начались какие-то припадки. Он совсем изменился. Из скромного, доброго, деликатного 25-летнего молодого человека, заявив, что теперь ему море по колено, он превратился в форменного тирана с резкой манией величия. Он убеждал и себя, и всех окружающих, что ни семья брата Алексея Александровича, ни я, никогда и никаких прав не имели на Глубокое, потому что его не покупали, а это удельное княжество князей Масальских, его предков и он, получив именье от отца (у отца ничего, кроме службы не было), – единственный наследник его. Ушаков, осмелившийся почитать себя поверенным нашей семьи, с большим скандалом (окна были выбиты стеком и пр.) был выкинут из дома и лишен службы. Потом пошли самые невероятные выходки самодура, сатрапа XVII столетия. Молодая жена Настя была в отчаянии и умоляла меня приехать их спасти. Тетю Иву Дима с криками, срывая ее парик и нещадно колотя стеком, совсем выгнал со двора, перестреляв ее кошек и собак. Скандалы буквально со всеми повторялись без перерыва. Еще раз выручил Бодуэн визой, а паспорт мне дали немедленно. В июле 1926 года я вновь выла в Глубоком. Опять ставлю здесь точку, не умея кратко выражать свои переживания и опасаясь Вам ими надоесть. Теперь с Димой был припадок белой горячки и, чтобы не быть убитой, мне пришлось бежать из своего бывшего дома. Созванные доктора, лечившие этого dégénéré supérieur[349], как они его определяли, послали его лечиться в известную водолечебницу в NN (забыла название), но через два месяца леченья решили, что ошиблись и послали в Карпаты лечиться горным воздухом. А у меня нашлись друзья, которые спасли меня и убедили, что на свете еще есть и порядочные люди. Чеховичи увезли меня к себе в деревню, в Свенцянском уезде, где пережидала результат леченья и решенье адвокатов, что предпринять. Юрисконсульт магистрата Виленского Федорович вел все дело. Когда Дима вернулся в Глубокое, Федорович пытался вызвать его на третейский суд: условья теперь совсем изменились, он не исполнил ни одного пункта нашего договора 1925 года, который заставил меня тогда отказаться от намеренья оспаривать у него Глубокое судом. Тетка была выгнана и слонялась по городу, не имея ни хлеба, ни угла. Бедные евреи жалели ее. Ушаков, которого я брала с условием, что за ним остается служба, стол и дом у Димы, который и рекомендовал мне его, был изгнан; а могла ли я теперь приезжать по летам в усадьбу, когда я решительно не хотела более видеть Диму? Но Дима от третейского суда отказался, а прислал своего адвоката (третьего по счету) для переговоров, и в конце концов мои адвокаты выхлопотали мне некоторое увеличенье средств и вексель заменили закладной на один хуторов вблизи города. Все формальности под наблюдением опытных друзей были закончены в конце января 1927 года, и тогда, все также отказываясь от свидания с Дмитрием и Димой, я смогла вернуться в Ленинград.

Теперь у меня завязалась еженедельная аккуратная переписка с Ушаковым. Дима, оставшись без него, как без рук, усиленно звал его обратно, но Иван Иванович теперь понял и поверил, что я не мачеха, «повадившаяся приезжать из СССР», чтобы выклянчивать себе гроши на проживание (таково было общее мнение новых, окружавших Диму людей, прихлебателей двора князя, как неизменно величал себя Дима), поняв и поверив, что князь сел в чужие сами, решительно отказался вернуться в усадьбу и остался служить только мне, бедной «иностранке на востоке» почти безвозмездно, поселившись в домике на полосе Кати, и обрабатывая огород на полосе belle-sœur. И вот шестой год, что Иван Иванович все также обрабатывает этот огород, поддерживает постройки, платит налоги, караулит закладные от попыток перевести на них то банковский, то майонтровый долг, живет на гроши и умудряется еще высылать мне доходы свои от выращивания огурчиков. При этом он терпеливо выносит опалу двора, всевозможные оскорбленья и угрозы, а подчас и ночные нападенья с битьем стекол и выламыванием рам. Полиция присуждала «князя» к штрафам за нарушение тишины и спокойствия по ночам в тихом городке, местные жители, ненавидевшие его евреи, постоянно подавали на него в суд, потому что он со всеми цеплялся, но все кончалось благополучно для него, потому что говорит пословица: с сильным не борись, а в серьезных случаях доктора показывали, что он болен. Трудно представить, чем бы закончилась эта три года длившееся княженье больного безумца, как вдруг, плотно позавтракав, в один июльский день 1928 года, Дима пошел к озеру купаться… и как ключ пошел ко дну.

Волнений поднялось много, но всего более зашумели эмигрантские газеты. Почитая Диму за фашиста, «полезного для белогвардейцев» (его собутыльников в…[350]), они затрубили о его необыкновенных достоинствах, но не допускали, чтобы Дима мог утонуть. Говорили о каком-то отравлении и кивали на восток. Бодуэн, бывший в курсе всех моих злоключений в Глубоком, письменно запросил меня (в Ленинград) – неужели этот столь восхваляемый, трагически погибший мо лодой общественный деятель, фашист и есть мой пасынок? Конечно, да, ответила я ему: не трудно оказаться героем в глазах собутыльников, вероятно, ему подобных, а ни о какой деятельности Димы никто и никогда не слышал. Но под влиянием всей газетной шумихи местные власти до того взволновались, что велели вырыть тело Димы из земли и отправили на исследование все внутренности в Варшаву. В протоколе исследования стояло, что смерть Димы была вызвана параличем сердца, когда он, будучи опьяненный, бросился в воду, но пущенный слух об отраве не прекращался.

Здесь приходится вспомнить, что, обращаясь к Вам с исповедью, я до сих пор утомляю Вас одними рассказами. Но теперь я приступаю к исповеди, которая, как исповедь, должна остаться между нами!!

Алексей Александрович был прав: «Она тяжелая», – сказал он мне тогда в карете скорой помощи. Сначала, сгоряча, я этого не чувствовала. Кроткая, добрая Шунечка была олицетворением добродетели. Но так как мы живем не в раю, то и belle-sœur не могла не иметь des péchés mignons[351]. Таким péché mignon являлась ревность, ревность вообще ко всем и ко всему. Заметя ее по отношению ко всем своим родным, брат всегда ограждал нас от возможных столкновений на этой почве, ибо некоторые ее выходки бывали очень странны. Это объяснялось и наследственной болезнью зоба, и повышенной нервностью, чуть не доходившей до припадков при малейшем противоречии. Но при жизни брата мы жили мирно, а после его кончины даже очень дружно. Нас спаяло общее горе и забота о детях: отдавать себя всю любимым, а не безразличным ведь большое счастье. С нами еще осталась жить старая приятельница покойной сестры Мария Степановна П., со стажем 40-летней дружбы с нашей семьей. Она взяла на себя всю хозяйственную заботу и работу в доме. Belle-sœur была «мама», т. е. центр, предмет всех наших забот и попечений, а я «Исав» – вела все внешние дела, распоряженья, счеты, добыванье средств, которых, кстати, я еще имена достаточно и вносила в семью по мере необходимости и не скупясь: собралась замуж одна дочка, через год – другая. Снарядили мы их хорошо. Но когда уже в начале 1927 года я вернулась из-за границы после шестимесячного отсутствия, я нашла дома большую перемену. Точно что-то дрогнуло и оборвалось в отношениях belle-sœur ко мне, а что случилось, я не могла понять. Я чувствовала себя совершенно отстраненной от всего, я уже стала только на правах пансионерки (а их у belle-sœur было тогда несколько), вносившей за свой паек 100 рублей в месяц, и ничего более не касалась. У нее совсем изменился тон и с Марией Степановной, она постоянно повторяла: «Я хозяйка! Одна голова может распоряжаться!» Шуня стала полновластной и единоличной хозяйкой. Кто стал между нами, кто научил ее так измениться к нам, я не знаю и не доискиваюсь, много в семье появилось посторонних лиц… Я и всегда держалась в тени, скрывала вниманье ко мне друзей брата и нежную привязанность детей, особенно двух младших, а теперь я еще более отошла, ушла в другое дело. По настоянию детей и нескольких друзей брата я стала записывать для них (только для них) все, что могла вспомнить из детства и юности брата на основании с ним семейной переписки, которой хранился у меня целый архив.

Но когда Соня, не предупредив меня ни одним словом, списалась с Сабашниковым и послала ему мою рукопись, а затем в печати появилась моя «Повесть о брате», отношения belle-soeur ко мне совсем обострились. Она с гневом объявила мне, что запрещает мне писать биографию Алексея Александровича, в особенности же о нем после его выборов в Академию, потому что в ученой деятельности я ничего не понимаю и жила с ним она, а не я… Атмосфера в доме все сгущалась, и я невольно думала: «О! Зачем я послушала брата?! Зачем я осталась здесь и не уехала к себе? Иметь свой дом, состоянье и жить кукушкой!» Правда, я была бы лишена общенья с столь любимыми мной детьми брата, но теперь я могла бы быть им гораздо полезнее, мне было бы из чего им помочь, потому что и после разоренья войной именье мое, общее с покойной сестрой, представляло большую ценность, а единственными наследницами его были дети брата… Теперь же я их разорила, и мне предстояло нищенство!!..

Между тем и Мария Степановна, столь преданная нашей семье, стала чувствовать перемену Шуни к нам и в конце 1928 года с большим сожаленьем, заливаясь слезами, должна была нас покинуть. Она всем показывала письмо к ней брата, незадолго до смерти написанное, в котором он благодарит ее за согласие не покидать его семьи. Ей удалось выехать насовсем в Финляндию, она все грозит мне: «Тоже случится и с Вами! Высадят, выжав сок из лимона, выбросят, как сухую корку!» Я этому не верила и не верю до сих пор, но инстинктивно вначале смотрела на Диму, как на своего сына, к которому я смогу приехать так, как Мария Степановна к своему сыну, когда я почувствую себя лишней, в тяжесть и т. п. Но это оказалось невозможным…

С отъездом живой, всегда веселой, любезной, гостеприимной Марии Степановны точно счастье улетело из нашего дома. Сначала старший зять изменил Оле и отослал ее к матери, женившись на ее кузине. Затем второй зять был арестован. Мария Степановна считала все это возмездием судьбы за нее. Теперь все домашние заботы перешли к Шуне, до тех пор крайне избалованной. Она стала требовать мою помощь, а я, задетая удаленьем Марии Степановны и своим отстраненьем от своей прямой задачи, не пошла на новую деятельность, т. е. замену домашней хозяйки. Мария Степановна не хотела быть затычкой во все бочки, и сама отстранялась от всего, хотела добиться, чтобы Шуня-хозяйка не командовала, а сама работала. Этого добиться было очень трудно, и такая дрессировка сильно действовала на настроенье нас обеих. Целыми днями belle-sœur со мной не разговаривала. И брат Алексей Александрович, и я всегда предпочитали открытую ссору молчаливому дутью; брат прямо заболевал в таких случаях, а мне пришлось четыре года терпеть непрерывное дутье, игнорированье, молчанье… Все попытки детей изменить такое отношение ко мне разбивались об утвержденье, что «все это кажется», а чего уж и совершенно посторонние замечали и удивлялись моему терпенью. Но я терпела, потому что надеялась уехать в Глубокое: Настя, молодая вдова Димы, писала мне самые ласковые письма, и звала меня жить с ней. К ней присоединялся Иван Иванович, ставший после смерти Димы и ее поверенным. Он умолял меня приехать, потому что Дима не оставил духовной, разорвав даже ту, которую он написал жене, по моему настоянью, в 1925 году. В виду моего отсутствия на горизонте показалась целая банда наследников. Мое личное появление и вызов наследников на третейский суд заставили бы эту банду рассеяться. Наш милый юрисконсульт Федорович ушел на тот свет, Иван Иванович был крайне неопытен, а я не могла получить паспорт, и в январе 1930 года все именье, правда, теперь довольно незначительное, без протеста было закреплено, согласно польским законам за явившимся неожиданными «законными наследниками». То был брат мужа Дмитрий, его сестра Семичова и из пять уже выросших сыновей, латвийских и бельгийских подданных, об образовании которых я же заботилась! Впрочем, на семейном совете они выделили одну седьмую вдове Димы, да еще сочли нужным и мне присудить «наследство» – полосу полевой земли в 25 гектар, оцененную ими в семь тысяч, хотя я просила мне с Настей оставить 130-летний дом в саду, на берегу озера, в котором мы с мужем были так счастливы…

Нам это обещали, но вдруг отказали, а затем начались ссоры и драки наследников между собой и каким-то приглашенным ими «…[352] льником».

А в то время, когда над трупом моей несчастной усадьбы, как стая голодных волков, дрались наследники, разрывая ее на куски, уже продавая и пропивая ее, с новой силой возник слух об отравлении Димы. Но теперь уже определенно отравительницей назвали меня «иностранку на востоке». Этим объяснялось мое нежелание приехать к разделу – разделу своего же имущества (!) «Ты не должна была прятаться в СССР, за спиной наемника Ивана Ивановича», – писала мне Семичова, жалуясь на Дмитрия брата своего и находя, что ее интересы «ущемлены»!

Сам же Иван Иванович стал получать от наследников прямые обвинения в лицо, что он содействовал моему преступлению, потому что кто же их них не знал, что я с 1926 года в Глубоком не была! Совершенно взбешенный, Иван Иванович обращался к судебным властям, к прокурору, но что изо всего этого получилось, мне очень не ясно: все зарубежные друзья мои прекратили со мной переписку (отчасти по моему же желанию), а Иван Иванович, человек простой, из костромских крестьян, хотя и вполне интеллигентный, так сдержан и некрасноречив, что сообщая мне о возводимом на меня преступлении отравительницы, добавлял, сверх того наследники, а также Ива, взводят на меня еще и худшее преступление, о чем писать он даже не может… Только мой приезд и привлеченье всех их за клевету через прокурора может рассеять эти слухи.

Но этого разрешенья я не могла получить! Здесь же родные и друзья только пожимают плечами, не хотят даже верить, чтобы это могло меня огорчить, принимая все это за бред спившихся белогвардейцев, сумасшедших эмигрантов… Но если я могу презирать лживые сплетни негодных мальчишек и полоумной Ивы, тщетно заявлявшей и на свои права на наследство Димы, я не могла равнодушно переносить оскорбленья со стороны брата и сестры моего мужа, которого я страстно любила, а на них я долгие годы, после кончины мужа, переносила свою любовь. Дмитрий, кажется, давно предвидевший благополучно стать наследником слабого и больного бездетного племянника, гордо и решительно молчал и только вел свои оскорблявшие разговоры с Иваном Ивановичем…

Но Семичова в последнем письме своем из Брюсселя в сентябре прошлого, 1931 года, горячо назидала меня, уговаривая молиться и каяться мужу в содеянных мной преступленьях, ибо при жизни он принимал меня за ангела (позолота пилюли), а я оказалась демоном и забываю, что мне предстоит дать отчет. Дать за себя и за погубленного мной (?) дурака-поверенного (Ивана Ивановича).

В это время жизнь моя в Ленинграде казалась все нестерпимее… За год перед тем скончался любимый наш дедушка, не наш, а тех молодцов, которые теперь уничтожали мою усадьбу, отчим моего мужа. Это был единственный родственник со стороны мужа, с которым я сохранила дружественные отношения, и наши дети относились к нему, как к родному. Он жил на собственной даче (в аренде у него) под Петергофом, а во дворе у него во флигеле я устроила для девочек дачу, «бабушкину дачу», в память нашей мамочки, которая буквально обожала детей брата. Теперь, после кончины дедушки, и «бабушкина дача» кончилась. Я все думала, думала, чем ее заменить и списалась с Эллой Куцвинской, своей старой приятельницей, с которой в 1900 году мы вместе работали «на голоде», т. е. устраивали столовые и общественные работы в Бессарабии. Изнывая в полном одиночестве, она жила в своей небольшой усадьбе в Гудауте на черноморском побережье. Предоставив деткам (из которых две уже были мамашами и имели своих деток) дачу летом, я бы оставалась зимой у Эллы, освободив от себя Шунечку, но не разрывая с ней… Элла убедительно звала к себе насовсем! В это время стесненье жилплощади заставило меня продать кожаный кабинет мужа и на эти деньги в конце сентября прошлого года я уехала в Гудауту и перевезла все нужное для детской дачи на берегу Черного моря: складные кровати, гамаки, подушки, матрацы, посуду и пр. Я так была рада уйти на юг, на солнышко! Только красота природы могла бы вернуть мир душе моей. Уходили же люди, не желавшие больше иметь дело с миром, предпочитая иметь дело с животными и растениями! Мы с Эллой должны были всем этим заняться для девочек моих, чтобы они каждое лето приезжали к своим курочкам и огородам, цветам. Мои мечты, разделяемые детьми, были так радостны, только последнее письмо Семичовой, которую я всегда так любила, жгло меня, и я тщетно старалась его забыть… Я забиралась, не расставаясь с ним, точно им заколдованная, на вышку Ново-Афонских гор: «Я отравительница!» Я писала и ей, и Дмитрию, за неимением стола, на скалах… не оправданья, потому что до сих пор смутно представляла себе мои преступленья, дала себя обобрать, наградила всех их добром, которое им и не снилось, и я же в их глазах – преступница!.. Я прощалась и разрывала с ними навсегда, но грозила предать гласности и печати, так, как мне советовал покойный Федорович (скончавшийся еще до клеветы) все их деяния, если они не опомнятся и не захотят понять, какое они сотворили злое дело, разорив невинную семью Алексея Александровича и так клевеща на меня… И меня все тянуло уйти в небытие, с этих круч в глубокие, как пропасть, овраги. Много бывает в путешествиях несчастных случаев, и никто бы никогда не узнал, куда я ушла: пропала, умерла, где, как почему? И тогда близким, родным и друзьям не будет больно… Но южное солнышко, яркая зелень, горный воздух, виды на море с полоской берегов Малой Азии на горизонте понемногу вернули мне разум: что толку сгнить на дне оврага лесной кручи?!! А девочки мои и их детки? Нет, надо напрячь последние силы, чтобы для них хоть спасти закладные в Глубоком! Эти гроши так понадобятся теперь дочкам Алексея Александровича и его внукам в случае болезни и т. п. А между тем Иван Иванович писал, что негодяи наследники, проживая и пропивая свое наследие, уже протягивают свои жадные руки и к ним… И хотя закладные нотариальные и для крепости были проведены и записаны в ипотеке, ему теперь приходилось ездить в Вильну и тратить уйму денег, чтобы их спасти… О, прочь погубившую меня сентиментальность! Надо отомстить, как советовал Федорович! Письменного материала о столкновении с зарубежными негодяями у меня очень много, и я привезла его с собой в Гудауту; меня только останавливало то, что я многое, разыгравшееся в последнее время, не знала из-за краткости писем Ивана Ивановича, который субъективно описывал свои переживания и опасался меня раздражать подробностями, которые яснее подчеркнули бы весь ужас, связанный с этой семиголовой белогвардейской бандой. Нет! Я останусь жить, чтобы отомстить этим «князьям», так жестоко и безнаказанно отомстившим мне за любовь и добро! Отняли дом, состоянье, отняли цель и смысл жизни (мамочка и сестра завещали мне помогать целому ряду родных и друзей их в духовной), а теперь еще и доброе имя отнимают! Какое еще приписано мне преступленье, хуже отравы пасынка?? Я сейчас же примусь за эту месть!!

Я спустилась с гор Нового Афона и вернулась в Гудауту к не ожидавшей меня так скоро Элле. Здесь ожидало меня письмо Сонечки. Она сообщала, что муж ее, временно отпущенный, вновь арестован. Она умоляла меня вернуться в Ленинград! Я все бросила и уехала в Сухуми, чтобы найти место в автомобиле на Сочи и поезд в Ленинград… И вернулась к своей дорогой опечаленной девочке, а несколько времени спустя, и сама была арестована.

В бумагах арестованного профессора Б.[353] нашлось письмо Олафа Ивановича ко мне, осени 1923 года. Оно вызвало подозрение, что я «инспирировала» брошюрку Олафа Ивановича, брошюрку-памфлет, из-за которой я потеряла и друга в Броке, и хранителя состояния всей нашей семьи…

Я пробыла около пяти месяцев в ДПЗ, и только тогда мне стало легче на душе. Я благодарила следователя, что он избавил меня от давившего кошмара, потому что «уйти» все-таки продолжало меня преследовать. Но погибнуть в ссылке или быть расстрелянной, как говорят, мне предстояло, казалось мне гораздо легче, чем гнить разбитой на дне оврага, полусъеденной шакалами… и самоубийцей! Разве только зарубежная родня возликовала бы: то было бы явное возмездие за преступленья, это бы им служило доказательством справедливости их ложных показаний и обвинений: «Сам Бог ее наказал!» А им бы не грозила опасность видеть свои славные имена в литературе… Но весной, совершенно неожиданно, без всяких разъяснений, я была освобождена и дело мое было сдано в архив. Каюсь, я была почти разочарована. В ДПЗ я видела столько вниманья, столько симпатий, познакомилась с такими милыми людьми, что после беспрерывных нравственных мучений я чувствовала удивлявший меня отдых, душевный покой, вероятно, отчасти вызванный полной безответственностью, что там еще натворится за рубежом. Совесть же у меня была покойна, потому что даю Вам слово, что в сообщеньях норвежской брошюры я нисколько не была виновата, ни единым словом не дала Олафу Ивановичу повода вывести неподобающие и ложные выводы. Все это я пояснила в своем письменном заявлении следователю своему. Но я все-таки тогда ушла из давившей меня обстановки в новую жизнь, хотя и страшную, на фоне которой побледнели и подлость наследников, и наставленья Семичовой, и домашний гнет, я вырвалась, не прибегая к столь искушавшей меня насильственной мере, а как я через два месяца вернулась с Кавказа, так через полгода вернулась из ДПЗ, но вернулась на еще горшее испытанье.

Конечно, в семье было не весело. Муж Сонечки был сослан и все зимние переживанья были очень тягостны, да и я немало доставила хлопот и забот моей семье.

Много нужных вещей (книжный шкаф и пр.) было продано, много долгов было сделано на случай моей высылки и для передач в ДПЗ, но более всего меня огорчило уничтоженье моей заветной корзинки. В ней я хранила дорогие мне записи и письма брата и сестры, а также дневники мои за 25 лет. Непреодолимая привычка: я их писала с девяти лет. Но первая серия погибла во время разгрома в 1918 году, а вторая – теперь. Всего было записано изо дня в день 60 лет.

Если бы был обыск (а его у нас совсем не было), убедившись, что в дневниках ничего нет ни политического, ни контрреволюционного, мне бы их вернули (так всегда бывает), теперь же они были беспощадно и безвозвратно уничтожены. Натальей Александровной были уничтожены те вещи, по которым я все-таки, вопреки запрещенью, хотела продолжить не биографию брата, а хотя бы очерк его частной и семейной жизни, не касаясь ученой деятельности. Но, сверх того, до уничтожения все было перлюстрировано, и мне крайне было больно такое врыванье в мою душу! Дневники служили мне барометром, отдушиной. Я совершенно не помню, чтобы я в них жаловалась на свою bellesœur. Но в последние четыре года мне так было тяжело из-за ее дутья и молчанья, что, конечно, наверное, я пыталась таким образом облегчить душу. Посторонние мне лица, с которыми читались эти дневники, говорили мне, что belle-sœur, читая их, была очень недовольна, вырезала из них страницы на память; посылала их на обсужденье своим родным, словом, дневник, хотя и с охранительной надписью «В случае мой смерти сжечь, не читая», стали достояньем публики так же, как и дневники Марии Степановны П., оставившей их, уезжая, мне на храненье.

Как стыдно, как больно мне все это Вам писать! Простите меня, простите мою исповедь, Владимир Дмитриевич! И да простит меня брат! Ведь мы с ним одинаково виноваты: по слабости своей мы постоянно и во всем уступали Шуне, в постоянном страхе ее расстроить или вызвать нервный припадок. Дети ее, той же «голубиной породы», так же всецело ей покорялись. Мы все ее испортили: кроткую, милую, деликатную и добрую по натуре Шунечку превратили в капризную и властную женщину, не допускающую ни критики, ни малейшего противоречья: излишняя покорность создает тиранов. Этот вывод, хотя очень запоздалый и бесполезный, помнится мне, года два или три тому назад, был мной занесен в один их очередных дневников. Возможно, что и просьба брата в карете скорой помощи была мною занесена в оправданье себе того, что я не уехала. Скажите мне, если Шунечка крайне самолюбивая и злопамятная все это прочла, может ли она мне это простить? Никогда!! А могу ли я, если и простить, все же забыть, что в то время, когда я сидела в тюрьме, дневники мои ходили по рукам? Что посторонним предлагалось обсуждать то, что могло вырваться у меня, как в отдушину, но что теперь я даже решительно не могу вспомнить?! Об этом Шуня уклоняется говорить со мной, и только в первый день возвращенья моего домой объявила мне, что сочла нужным уничтожить все мои бумаги и дневники, за что ей очень все благодарны (??) Но значительный мой архив, очерки, воспоминанья и вся переписка моя, остались нетронутыми… И только заветная корзинка, в которой я хранила отдельно, на случай пожара и наводненья все, что касалось брата и мои личные воспоминанья, столь связанные с ним, только она была уничтожена! Неужели чтобы не сметь писать биографии брата? Я всегда говорила, что в записках своих я на свою память не полагаюсь, фантазировать не умею, а признаю только быль, подкрепленную оправдательными документами, а они-то теперь были безвозвратно уничтожены!

Для меня это был удар и удар тройной: гибель материала, перлюстрация и горькое из-за нее разочарование в belle-sœur и участвовавшей с ней Ольгой. Не ведали, что творили, судя по той простоте и откровенности, с которой в это дело были посвящены посторонние лица…

Пришлось все это перенести стоически. Со мной до сих пор не говорят об этом вовсе. Молчу и я, стараясь забыть, но забыть трудно. Что прочла Наталья Александровна, как реагирует, для меня совсем темно – молчанье, молчанье!.. Одного только не прочла она и сердцем не поняла, что именно к ней, жене моего брата и матери дорогих племянниц, у меня не могло быть ни зависти, ни ревности, как она объясняла родным своим мой отъезд на Кавказ, а напротив, я бы отдала за нее до последней капли крови, будь она ко мне чуть мягче, проще и справедливее. А теперь я только все тверже сознаю, всеми фибрами чувствую: надо уйти, уйти тем более, что мои средства иссякают, их хватит теперь уж на меня одну, поэтому помогать им существенно я не буду в силах… Чувствуешь себя постоянно в чем-то виноватой, чувствуя в Наталье Александровне какое-то постоянное стремленье унизить и раздражить. Положенье спасает только прелестная трехлетняя дочка Ольги. Своим умом, живостью и сходством с дедушкой Алексеем Александровичем она оживляет всю семью и, придавая смысл жизни, вызывает желанье помогать ей всеми силами. Отец ее, инженер, дает ей 75 рублей алиментов, но… одно молоко стоит 60 рублей в месяц…

Пока мы одиннадцатый месяц живем тихо, мирно. Нет ни окриков, ни презрительного тона, столь удивлявшего посторонних. Правда, belle-sœur со мной почти не говорит и не разговаривает вовсе, но дети, преимущественно внучка смягчают положенье. На Шипке все спокойно, а уйти надо, пока «сухая корка» не выброшена. Теперь я вижу, что и без меня прекрасно сумеют жить. В начале осени нас покинула домработница, и Наталья Александровна, оставив свою избалованность и капризы, сама принялась готовить. Давно ли несколько служанок не могли ей угодить, не успевали ее обслуживать, и все-таки она была недовольна и всем жаловалась на свою усталость. Также, разумеется, жалуется она и теперь, но теперь она действительно работает. Вот был бы удивлен и тронут Алексей Александрович. Невольно трогает это и меня: ей надо помочь! Помогите, Владимир Дмитриевич!

Ольга, исключительно занятая ребенком, совсем ей не помогает физически, что ужасно грустно, потому что объясняется болезнью сердца; Катя с утра до ночи на службе, а я, даже в своей роли «Исава», становлюсь все хуже: мне стали тяжелы очереди, беготня за провизией, я чувствую, что ужасно ослабела!.. Помощью с моей стороны является только Торгсин в придачу к проданным вещам, но субсидии в Торгсин от Ивана Ивановича все реже и ограниченнее: в Польше хозяйственный кризис, и он ничего не может продать из своих произведений, все огородные продукты пришлось зарыть.

Приехавшие из Москвы к чествованию Менделеева его старшая дочь с дочерью своей родственницы наши и «любимицы Кремля» пришли в ужас от тяжелого нашего положенья, настояли, чтобы Наталья Александровна немедленно принялась хлопотать об увеличении ее пенсии до 175 рублей, потому что жить на 100 рублей с дочерью (Ольгой, оставленной без средств) при теперешних ценах невозможно. Прошенье 19/10 послано в КСУ на имя Воронова, что же до меня касается, то мое положенье непоправимо ни с какой стороны.

Я никогда не понимала изреченье Ибсена: «Вечным остается нам лишь то, что потеряно». Но я его поневоле теперь все вспоминаю, когда для меня потеряны все следы жизни моей, а с ними и жизни брата… Хочется, пока я жива, спасти то малое, сохранилось, воспроизвести, закрепить: колесо жизни вращается так быстро, что остается лишь один туман. И, как нарочно, целый ряд друзей брата осаждают меня, требуя довести мою «Повесть о брате» до конца, т. е. до кончины Алексея Александровича (свидетельница Нонна Павлова).

Обещают помочь всячески, рассмотреть в Академии Наук все протоколы, познакомиться с обширной перепиской, вспомнить и записать, что вспомнят об Алексее Александровиче. Но приступить к работе под контролем и ревнивым взглядом Натальи Александровны я не могу, так же, как и поддерживать отношения с этими «помощниками», хотя никто, как сама Наталья Александровна, не мог бы мне дать более ценных и живых сведений!

Вот эти друзья-помощники и подняли вопрос о Доме ученых. Я-то могла бы мечтать только о богадельне… Очень принявшая к сердцу все эти переговоры опытная кума моя О. Д. Менделеева (Трирогова) сначала предупредила меня, что я могу получить шесть старух в мою комнату в богадельне и отнюдь не сохранить своего письменного стола (почему Ваши слова в письме Вашем так утешали меня «Дом ученых не богадельня, а Дом литераторов»), а затем у меня оказалось по ее мнению еще две вины: не то, что я вовремя не уехала в Глубокое, то что я до сих пор считаю большой ошибкой, а то, что я вовремя, тотчас после кончины брата, не начала хлопотать о пенсии себе. Только пенсионерки могут рассчитывать попасть в Дом ученых. Но я считала себя тогда не в праве просить пенсию, когда у меня еще было состоянье за рубежом, а я никак не могла ожидать такого грабежа со стороны белогвардейской гидры. Второй виной является иметь что-либо за рубежом. Об этом нельзя даже намекать, а я было написала в своем первом заявлении в Комиссию Совета Ученых, что все до копейки, что мне удастся ликвидировать в Глубоком, я все внесу в Комитет в погашенье расходов на себя. Заявленье это было разорвано Ольгой Дмитриевной Менделеевой-Трироговой как совершенно вредное, предосудительное. Но я все же поехала к Державину, который в ином виде представил мне все дело, хотя и советовал забыть о «за рубежом», и выразил полную готовность здесь все устроить, «если Москва…» и направил к Вам… Вы протягиваете мне руку помощи, а я просила И. А. Кубасова редактировать заявленье и Curiculum Vitae[354]… Что будет, то будет, все Вам высылаю.

Если я дождусь такого счастья, зная, что оно дается мне исключительно в память брата, я всемерно посвящу себя предпринимаемой работе, доставая до мельчайшего материала, все, что еще сохранилось о нем. У меня у самой еще имеется за рубежом один чемодан с письмами Алексея Александровича последних лет перед войной. Мне тогда в январе 1919 года пришлось ехать 200 верст из Вильны (мосты были взорваны отступавшими немцами) в санках на одной лошадке в Глубокое, чтобы сесть в поезд на Ленинград. виленские друзья, очень боявшиеся за меня, не дали тогда мне этого чемодана, он хранится у них, но увижу я его когда-либо?

Во всяком случае, до сих пор много помогая семье брата, я горевала, что теперь у меня осталась лишь одна «наследственная» полоса в 25 гектаров, и помогать им существенно больше не смогу! Если же у меня будет «стол и дом» в Доме ученых, в доме литераторов, я смогу всю ее, продав хоть за полцены, обратить в Торгсин и поддерживать семью Алексея Александровича, лишенную самых необходимых продуктов, и, наконец, имеется еще одна причина тому, что отъезд мой явится благодеяньем для семьи. У Кати (младшей) явился жених, хоть и без средств, но очень ценный для Натальи Александровны. Он одинокий, без придатка, свекрови и не увезет Катю из дома, напротив, обладая четырьмя с половиной метрами жилплощади, он будет принят в дом. Катя года два тому назад, уступившая свою комнату сестре с ребенком и потеряв свою площадь, перебралась в мою, довольно обширную комнату. Уйдя от них, я предоставлю свою комнату молодым и этим выручу всю семью. Таким образом, Алексей Александрович если бы был жив, был бы вполне доволен, почему я не ушла бы от его семьи (что все же неминуемо), а только удалилась бы, и отношения не были бы разорваны, как при отъезде «насовсем» к Элле или к другим, что так огорчало детей… Да еще я могла бы им помочь!!

1 марта 1932 года. Е. Масальская

Сноски

1

РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 8 7, 1920-е годы, 491 л.

2

РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 399, л. 5; НИОР РГБ, ф. 369, карт. 299, ед. хр. 42, л. 87-89.

3

Кубасов Иван Андреевич (1875 – 1937), русский и советский литературовед и библиограф, специалист по русской литературе XIX века.

4

РГАЛИ, ф. 318, д. 1, ед. хр. 398, л. 1.

5

Олаф Брок (Olaf Broch, 1867 – 1961), норвежский славист, первый профессор славянских языков Университета Осло (1900 – 1937), генеральный секретарь Норвежской академии наук (1924 – 1945), автор фундаментальных трудов по диалектологии и фонетике славянских языков («Studien von der slovakisch-kleinrussischen Sprachgrenze im östlichen Ungarn» [1897], «Описание одного говора из юго-западной части Тотемского уезда» [1907] «Очерк физиологии славянской речи» [1910] и др.); перевел на норвежский язык романы Л. Н. Толстого: «Анна Каренина» (1911) и «Братья Карамазовы» (1915). Автор публицистических работ, впервые переведенных на русский язык и опубликованных в Издательстве им. Сабашниковых в 2018: «Путевые заметки» (1902) и «Диктатура пролетариата» (1923).

6

NB, Brevs. 337: из письма О. Брока к А. А. Шахматову от 13.1.1900.

7

Олаф Брок. Диктатура пролетариата. М., Из-во им. Сабашниковых, 2018, с. 199.

8

Фортунатов Филипп Фёдорович (1848 – 1914), российский лингвист, профессор по кафедре сравнительной грамматики индоевропейских языков Московского университета, член Российской академии наук (1902), основатель московской «формальной» (или «фортунатовской») лингвистической школы, один из наиболее значительных лингвистов дореволюционной России, учитель А. А. Шахматова и О. Брока.

9

Северьянов Сергей Николаевич (1840-е – 1918), палеограф, специалист по старославянскому языку, ученик Ф. Ф. Фортунатова.

10

Ягич Игнатий Викентьевич (Vatroslav Jagić,1838 – 1923), филолог-славист, палеограф, профессор Петербургского (1880 – 1886) и Венского (1886 – 1908) университетов, учитель А. А. Шахматова и О. Брока.

11

Алексей Александрович Шахматов. Избранная переписка в трех томах. Том 1. Переписка с Ф. Ф. Фортунатовым, В. Н. Пертцем, В. М. Истриным. Санкт-Петербург, 2018, с. 325.

12

Здесь и далее текст воспоминаний Е. А. Масальской «История с географией» цитируется по настоящему изданию.

13

Отт Дмитрий Оскарович (1855 – 1929), профессор клинического института великой княгини Елены Павловны; с 1893 года – директор Императорского клинического повивального института.

14

Из семейной хроники: [Очерки] в 3-х частях. Е. А. Масальская-Сурина (Шахматова), Москва, 1907-1908.

15

РГАЛИ, ф. 318, д. 1, ед. хр. 400, л. 1-2.

16

Е. А. Масальская-Сурина. Памятники старины (Лекция). Минская старина, вып. 1, 1909.

17

А. А. Егорейченко. Древнейшие городища Белорусского Полесья (VII–VI вв. до н. э. – II в. н. э.), Минск, 1996, с. 4.

18

Е. А. Масальская-Сурина. Записки беженца, Пгр.,1916, с. 10–14. Этот рассказ был переиздан в книге Памяць. Глыбоцкі раен. Мнинск, 1995, с. 95–102, и использован в истории описания Березвечского монастыря. Незначительно переработанный вариант этого рассказа был использован Е. А. Масальской-Суриной в «Истории с географией», в главе «Глубокое».»

19

T. Lönngren. «Прошу не гневаться моим вопросам»: диалог переводчика с носителем языка (из переписки О. Брока с А. А. Шахматовым). Poljarnyj vestnik: Norwegian Journal of Slavic Studies, vol. 19, 2016, pp. 51-67.

20

РГАЛИ, оп.1, ед. хр. 1-11, 2385 л., 17, 7 л.; оп. 2, ед. хр. 12, 131 л.

21

Ольденбург Сергей Фёдорович (1863 – 1934), русский и советский востоковед, секретарь Петербургской Академии наук (1904 – 1929). Один из лидеров партии кадетов, член Государственного совета (1912 – 1917), министр народного просвещения Временного правительства (1917).

22

Из письма Е. М. Масальской-Суриной к С. Ф. Ольденбургу от декабря 1933: СПФАРАН, ф. 208, оп. 3, ед. хр. 375, 2 л.

23

Ф. Д. Ашнин, В. М. Алпатов. «Дело славистов»: 30-е годы. М., 1994.

24

Свет с востока (лат.).

25

Иосиф Юлиус Миккола (1866 – 1946), финский языковед, славист, профессор славянской филологии в Гельсингфорском университете. Вильо Йоханнес Мансикка (1884 – 1947), русский и финский филолог финского происхождения, диалектолог, фольклорист, действительный член Академии Финляндии. В феврале 1930 года Миккола и Мансикка были в Москве.

26

Из письма Е. М. Масальской-Суриной к С. Ф. Ольденбургу от декабря 1933: СПФАРАН, ф. 208, оп. 3, ед. хр. 375, 2 л.

27

РГАЛИ, ф. 318, д. 1, ед. хр. 399, л. 4.

28

Так русские друзья звали норвежца Олафа Брока.

29

Держали меня в напряжении (фр.).

30

Так звали в России жену Олафа Брока норвежку Нини.

31

NB, Brevs. 337 (незарегистр.): письмо Е. А. Масальской-Суриной к О. Броку, без даты, но исходя из содержания следующего письма, его можно датировать второй половиной сентября 1921 года.

32

NB, Brevs. 337 (незарегистр.): письмо Е. А. Масальской-Суриной к О. Броку от 10.10.1921.

33

Приселков Дмитрий Михайлович (1881 – 1941), российский и советский историк, декан факультета общественных наук (ФОН) Петроградского университета (1920–1921) и исторического факультета ЛГУ (1939–1940).

34

NB, Brevs. 337: из письма Д. М. Приселкова к О. Броку от 30.1.1923.

35

Маштаков Петр Лазаревич (1872 – 1942), преподаватель русского языка, ученый корректор ОРЯС.

36

Иван Иванович Вульфсберг, норвежский подданный, архангельский предприниматель, был хорошо знаком и сотрудничал с О. Броком и дипломатом-невозвращенцем К. М. Гулькевичем.

37

NB, Brevs. 337 (незарегистр.): письмо П. Л. Маштакова к О. Броку от 15.8.1923.

38

Год не указан, но он определятся по событиям, о которых идет речь в письме.

39

Личность не установлена, вероятно кто-то из жён скандинавских дипломатов в Петрограде.

40

Глубокий (фр.).

41

По этому поводу 6 января 1924 года Олафу Броку писал из Либавы (Латвия) родной брат покойного мужа Евгении Александровны Дмитрий Адамович Масальский-Сурин: «Глубокоуважаемый Олаф Иванович! Ваше письмо от 14/XII [1]923 получил; благодарю Вас за Вашу готовность исполнить просьбу нашего общего друга Ф. Ф. Шванебаха, которому я уже и сообщил о тех формальностях, кои необходимы о помещении его денег у Вас. При этом прилагаю письмо для Евгении Александровны, которое прошу Вас ей переслать. В середине января еду в Польшу, в имение Глубокое. В настоящее время нами уплачена наследственная пошлина и таким образом Евгения Александровна утверждена в праве наследства, с чем ее можно поздравить, т. к. это стоило нам громадных усилий и хлопот. Очередная моя задача провести в жизнь тот документ, который Вы нам послали в ноябре минувшего года, т. к. польские власти не примиряются с фактом владения земельным имуществом подданными советской России. Если будет от Евгении Александровны корреспонденция на мое имя, не откажите ее переслать на мой латвийский адрес, т. е. сюда, в Либаву. Это путь более надежный и более скорый. Искренне Вас уважающий Дмитрий Адамович Масальский-Сурин».

42

Шурин (фр.).

43

Державин Николай Севастьянович (1877 – 1953), филолог-славист, литературовед, историк, в 1922-1925 годах был ректором Петроградского университета.

44

Речь идет о поездке Олафа Брока весной-начале лета 1923 года в Москву и Петроград, где он собрал материал для книги «Диктатура пролетариата», изданной на норвежском языке в Кристиании (Осло) осенью того же года; впервые эта книга была переведена на русский язык в 2018 г. и вышла в Из-ве им. Сабашниковых.

45

Дух противоречия (фр.).

46

В феврале 1923 года после 32 лет вдовства С. Ф. Ольденбург женился вторым браком на Елене Григорьевне Головачевой, урожденной Клеменц (1875 – 1955). Елена Григорьевна была дочерью юриста, мирового судьи из Самарской губернии, и племянницей известного народовольца Д. А. Клеменца, который во время сибирской ссылки стал этнографом и археологом и по возвращении в Петербург работал в Музее антропологии и этнографии, а затем организовывал этнографический отдел Русского музея. Елена Григорьевна училась на Бестужевских курсах и познакомилась с С. Ф. Ольденбургом в 1898 г. в доме своего дяди. Позднее она вышла замуж за политического ссыльного статистика Д. М. Головачева и много лет работала учительницей в Сибири. В конце 1922 года. она приехала в Петроград, и вскоре был оформлен ее брак с С. Ф. Ольденбургом. Елена Григорьевна была энергичной и практичной женщиной, и некоторые родственники и друзья Ольденбурга имели к ней претензии.

47

Однако из письма Евгении Александровны С. Ф. Ольденбургу следует, что на этом вечере памяти он присутствовал: «Дорогой и глубокоуважаемый Сергей Федорович! Не могу не выразить Вам признательности за те горячие слова, которыми Вы вспомнили вчера моего брата! Чем дальше мы уходим от его кончины, тем дороже, ценнее, трогательнее каждое слово воспоминания о нем, как доказательство, что настоящие друзья его не забыли… Поэтому у меня и вырывается это – спасибо Вам! Ваша Е. Масальская». P.S. Олаф Ив[анович] Брок просил Вам передать, что он выбран генер[альным] секретарем Христ[ианской] Ак[адемии] Наук». Генеральным секретарем Норвежской Академии наук Олаф Брок был избран в 1924 году.

48

Видимо, оказался в числе арестованных по делу «Спасского братства» в начале февраля 1924 года.

49

При этом самая первая часть «При родителях» в издание включена не была, очевидно по цензурным соображениям. Опубликована была часть, вошедшая в издание 2012 г. под названием «Легендарный мальчик», в которой повествование начинается с 1871 г. В предисловии М. А. Цявловского к выпуску 1929 года дается лишь краткое изложение предыдущих глав.

50

РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 398, л. 4.

51

Бенешевич Владимир Николаевич (1874 – 1938), специалист в области церковного права, историк, византинист, палеограф, член-корреспондент РАН (1924); в 1925-1928 гг. был главным библиотекарем и хранителем греческих рукописей в Публичной библиотеке в Ленинграде. В 1928 был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Ватикана, Германии и Польши, осужден на три года и отправлен в Соловецкий лагерь. В 1930 был арестован в лагере, возвращен в Ленинград и привлечен к «Академическому делу». Видимо, тогда у него и было найдено письмо О. Брока к Евгении Александровне. В 1931 В. Н. Бенешевич был приговорен к пяти годам лишения свободы и отправлен в Ухта-Печерский лагерь; в 1933 году был досрочно освобожден по ходатайству В. Д. Бонч-Бруевича; 27.11.1937 снова арестован, обвинен в шпионаже, расстрелян 17.1.1938 по приговору особой ройки НКВД.

52

РГАЛИ, ф. 444, оп. 1, ед. хр. 150, л. 7: письмо О. Брока к П. Н. Сакулину от 18.6.1930.

53

Пешкова Екатерина Павловна (урожд. Вожина, 1876 – 1965), первая жена А. М. Горького.

54

Чудакова М. О. Рукопись и книга: Рассказ об архивоведении, текстологии, хранилищах рукописей писателей: Книга для учителя. М., Просвещение, 1986, с. 163.

55

Горяева Т. М. Одна из оригинальнейших и замечательных реализаций, осуществленная в СССР (к 70-летию РГАЛИ). Отечественные архивы. 2011. № 2, с. 2 7.

56

Из письма Е. А. Масальской к В. Д. Бонч-Бруевичу: НИОР РГБ, ф. 369, картон 299, ед. хр. 43, 1933 год, л. 3.

57

В 1991 г. улице было возвращено прежнее назнание Миллионная.

58

Комиссия содействия ученым: СЗ СССР 1931 г. № 26, ст. 212: Об образовании при Совете народных комиссаров Союза ССР Комиссии содействия ученым. Опубликовано в № 122 Известий ЦИК Союза ССР и ВЦИК от 5 мая 1931 г.

59

РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 399, л. 5.

60

Из письма Е. А. Масальской к В. Д. Бонч-Бруевичу от 27.5.1933: НИОР РГБ, ф. 369, картон 299, ед. хр. 43, 1933 год, л. 20 об.-21.

61

Из письма Е. А. Масальской к В. Д. Бонч-Бруевичу от 23.6.1933: НИОР РГБ, ф. 369, картон 299, ед. хр. 43, 1933 год, л. 22 об.-23.

62

РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 8 7, 491 л.

63

ГАРФ, ф. Р-8409. oп. 1, д. 639, с. 123–124.

64

РГАЛИ, ф. 318, д. 1, ед. хр. 399, л. 347-393.

65

Так в семье называли Алексея Шахматова, младшего брата Евгении Масальской. См.: Масальская Е. А. Воспоминания о моем брате А. А. Шахматове. – М.: Из-во им. Сабашниковых, 2012. – Примеч. ред.

66

Шахматова Ольга Николаевна (рожд. Челюсткина), тетя, заменившая детям Шахматовым рано умершую мать. Здесь и далее: в этом значении сохраняется написание с прописной буквы. – Примеч. сост.

67

Дворянский земельный банк был основан в 1885 г. для поддержания землевладения потомственных дворян. Выдавал ссуды под залог земли на длительные сроки и под низкие проценты.

68

Крестьянский поземельный банк – государственное кредитное учреждение, основанное в 1882 г. Банк выдавал долгосрочные ссуды крестьянам на покупку частновладельческих, прежде всего дворянских земель.

69

Хронологическая неточность. Волнения 1909 г. носили в большей степени экономический характер, и страдали от них преимущественно крестьяне, выкупившие землю в результате реформы П. А. Столыпина, начатой в 1906 г. Нарождающийся слой хуторян-фермеров испытывал противодействие со стороны крестьян-общинников, которое выражалось в порче скота, посевов и расправах с самими хуторянами. Только за 1909-1910 гг. полиция зарегистрировала около 11 тысяч фактов поджога хуторских хозяйств.

70

Аграрные беспорядки 1905 г.

71

Любовь Антоновна Иванова, урожденная Бистром, двоюродная сестра мамы.

72

Ложная тревога (фр.).

73

Академическая квартира А. А. Шахматова в Петербурге.

74

Петр Аркадьевич Столыпин был тогда саратовским губернатором.

75

Столыпин Петр Аркадьевич (1862 – 1911), Гродненский и Саратовский губернатор, министр внутренних дел и председатель Совета министров (1906 – 1911), автор аграрной реформы, главным содержанием которой было введение частной крестьянской земельной собственности.

76

П. А. Столыпин стал министром в 1906 г. – Примеч. ред.

77

Ольга Александровна, дочь двоюродного дядюшки Александра Ивановича Шахматова, замужем за Семеном Владимировичем Граве с 1920 по 1923.

78

Челюсткина Елизавета Григорьевна, племянница О. Н. Шахматовой, жена Евгения Николаевича Кандыбы.

79

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870 – 1920), русский политический деятель правых консервативных взглядов, один из лидеров монархической организации «Союз русского народа». Член II, III и IV Государственных дум. Во время Первой мировой войны организовал один из лучших в Русской армии санитарных поездов, был одним из участников убийства Григория Распутина.

80

14 декабря. Леля называл его «маленьким Декабристом» (14 декабря – день Рылеева). Сонечка поразила меня тогда своей сердечностью. Эта кончина ребенка была так неожиданна, что Отт назначил совет, чтобы выяснить, кто виноват: ребенок, мать или Институт? Виноватым оказался Институт: неуход, невнимание… Но как было его требовать в дни Московского восстания? Одновременно тогда погибло несколько младенцев (двадцать неудачных рождений).

81

Курлов Павел Григорьевич (1860 – 1923), генерал-лейтенант, губернатор киевский, минский, товарищ министра внутренних дел и главноначальствующий отдельного корпуса жандармов (1909 – 1911).

82

Письмо А. А. от 24.3.1908.

83

Семейное прозвище Натальи Александровны Шахматовой.

84

Суррогат (фр.).

85

Письмо А. А. от 3.10.1908.

86

Тысячу триста восемьдесят рублей за шесть процентов. Обязательство в двадцать три тысячи.

87

Зять Тети, Евгений Николаевич Кандыба, женатый на ее родной племяннице Елизавете Григорьевне Челюсткиной.

88

Внук Тети, Евгений Григорьевич Олсуфьев, сын племянницы ее Есиповой (в первом браке за В. А. Олсуфьевым, во втором – за С. А. кн. Святополк-Четвертинским).

89

Связи, довольно отдаленные, потому что у нас в Липягах не было усадьбы, и мы никогда с ними не жили. Это был остаток от когда-то большого имения наших предков, исподволь раздробленное и теперь уже все распроданное крестьянам.

90

При наделении крестьян землей в 62 году на душу давалось 4 десятины за выкуп или одну десятину на душу – даром.

91

488,5 + 51,5 в Липягах и отдельно 17 десятин леса = 557 десятин – 66 600 рублей

243 десятины в Губаревке и отдельно 17 десятин леса = 243 десятины – 24 000 рублей

278 десятин в Новополье и 52 десятины из лесного участка = 330 десятин – 30 000 рублей

Всего 1 130 десятин – 120 600 рублей

И осталось 128 десятин в Губаревке и в

Новополье 147 десятин

–

275 десятин

92

Троюродный наш брат Вячеслав Александрович Шахматов, брат Ольги Александровны Граве. Он служил в драгунском Иркутском полку в городе Борисове, и мы с ним часто тогда виделись в Минске, пока он в чине полковника не вышел в отставку.

93

Ольга Косьминична Родзевич, жена Д. В. Родзевича, председателя губернского управления в Минске.

94

Лидия Николаевна Сорнева, жена Степана Николаевича Сорнева, уездного предводителя в Минске.

95

Эрдели Яков Егорович (1856 – 1919), минский губернатор (1906-1912), член Государственного совета по выборам.

96

Гербель Сергей Николаевич (1856 – 1936?), начальник Главного управления по делам местного хозяйства МВД (1904 – 1912).

97

Шидловский Константин Михайлович (1872 – 1917?), минский вице-губернатор (1907 – 1909).

98

Минский церковный историко-археологический комитет (общество), созданное для изучения белорусской церковной старины при Минской епархии в 1908 г., действовал до Первой мировой войны.

99

Письмо Е. А. от 18.3.1908.

100

Письмо А. А. от 31.3.1908.

101

Скрынченко Дмитрий Васильевич (1874 – 1947), богослов, публицист, историк, педагог. В 1910-1912 гг. редактировал газету «Минское слово».

102

Острожский Константин Константинович (1526 – 1608), староста Владимирский и маршалок Волынской земли (1550 – 1608), воевода киевский (1559 – 1608), покровитель православной веры. Младший сын великого гетмана литовского князя Константина Ивановича Острожского (1460 – 1530). Основал Острожскую типографию, в которой работали первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец.

103

Письмо А. А. от 8.3.1908.

104

Татур Генрих Хризостомович (1846 – 1907), белорусский археолог, историк, краевед, коллекционер, член Минского статистического совета, уездный маршалок дворянства.

105

Срезневский Всеволод Измаилович (1867 – 1936), археограф, палеограф, историк литературы, библиограф, член-корр. ИАН, в 1891-1893 гг. работал в Императорской публичной библиотеке, с 1893 – в Библиотеке академии наук, где в 1901-1931 гг. был хранителем отделения славянских рукописей.

106

Срезневский Всеволод Измаилович (см. примечания).

107

Уварова Прасковья Сергеевна (рожд. Щербатова, 1840 – 1924), графиня, археолог, историк, председатель Московского археологического общества, жена А. С. Уварова, основателя Исторического музея, почетный член управления Музея.

108

Забелин Иван Егорович (1820 – 1908), археолог и историк, специалист по истории Москвы; член-корреспондент по разряду историко-политических наук, почётный член ИАН, инициатор создания и директор Императорского Российского Исторического музея. Автор ряда капитальных трудов по истории России.

109

Щукин Сергей Иванович (1954 – 1936), московский купец и благотворитель, коллекционер.

110

Щербатов Николай Сергеевич (1853 – 1929), князь, историк, археолог. Последний директор Императорского Исторического музея в Москве, брат графини П. С. Уваровой.

111

Тышкевич Бенедикт Ян (1852 – 1835), коллекционер из рода Тышкевичей, владелец Червоного (Красного) двора под Ковно.

112

В Ковенской губернии.

113

Радзивилл Николай Христофор по прозвищу Чёрный (1515 – 1565), государственный деятель Великого княжества Литовского, отец Николая Сиротко. Был прозван Чёрным из-за цвета своей бороды.

114

Радзивилл Кароль Станислав (Пане Коханку, 1734 – 1790), виленский воевода с 1762 г. Владел огромным поместьем, знаменитым Несвижским замком.

115

Графы Ходкевичи на Мыше и Шклове.

116

См. Довнар-Запольский. Путешествие по Пинскому уезду.

117

Муравьев-Виленский Михаил Николаевич (1796 – 1866), граф, участник Отечественной войны 1812 года, гродненский, минский и виленский генерал-губернатор (1863 – 1865). Известен решительным подавлением восстаний в Северо-Западном крае, прежде всего, польского восстания 1863 г.

118

Шахматов Александр Алексеевич.

119

О котором прочла случайно в его письме к матери.

120

Баторий Стефан (1553 – 1586), король польский и великий князь литовский. В 1579 выступил в поход на Московское государство, но после ряда побед над войсками Ивана Грозного, не смог взять Псков и заключил перемирие с Москвой.

121

Курбский Андрей Михайлович (1528 – 1583), русский полководец, политик, писатель, приближённый Ивана Грозного. Однако в 1564 г. в разгар Ливонской войны получил известие о предстоящей опале, бежал и поселился в Великом княжестве Литовском, откуда вёл с русским царём многолетнюю переписку.

122

Слава Острожских померкла, хотя род их погас значительно позже, в XIX в. Граф и графиня Блудовы, последние из их рода, пожертвовали громадные деньги на устройство целого ряда благотворительных и просветительных учреждений в городе Остроге.

123

Преподобный Авраамий был блестящий проповедник, иеромонах Успенского Собора Смоленской кафедры XII–XIII в.

124

Шляпкин Илья Александрович (1858 – 1918), филолог, палеограф, историк древнерусского искусства. Здесь имеются в виду его работы: Опись рукописей и книг Археологической комиссии при Псковском губернском статистическом комитете. Псков, 1879 и Описание рукописей Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря. СПб, 1881. – Примеч. сост.

125

Владимир Святославич (ок. 960 – 1015), князь новгородский (970 – 978), князь киевский (978 – 1015), пришедший к власти в Киеве после убийства своего брата Ярополка. Исповедовал язычество, принял крещение в 988 году, объявил христианство государственной религией, вошел в историю как Креститель Руси.

126

Рогнеда Рогволодовна (ок. 960 – ок. 1000), княжна полоцкая, дочь князя полоцкого Рогволода, одна из жён великого князя киевского Владимира Святославича, мать князя полоцкого Изяслава Владимировича – родоначальника династии Изяславичей Полоцких, великого князя киевского Ярослава Владимировича и первого князя волынского Всеволода Владимировича. Владимир сначала изнасиловал будущую супругу Рогнеду на глазах её родителей, а затем убил её отца и двух братьев. Рогнеду, просватанную прежде за Ярополка, он насильно взял в жёны.

127

Неточность: княжна Рогнеда из Полоцка никакого отношения к выходцам из французской провинции Нормандии не имела. По мнению некоторых исследователей правящая в Полоцке династия была варяжского происхождения.

128

Вокруг Заславля очень много курганов. Смотри раскопки Игнатьева (член Московского Археологического Общества) 1879 года. Предполагается, что здесь были поселения давно исчезнувших с лица земли народов, не родственных позднейшему населению XX век (теория Лели о финских племенах).

129

Нестор (1056 – 1114), монах Киево-Печерского монастыря, летописец, агиограф конца XI – начала XII вв., автор «Повести временных лет». Анализу летописания, в том числе Несторовой летописи посвящены одни из важнейших трудов А. А. Шахматова.

130

Письмо А. А. от 22.11.1908.

131

Минское отделение Белорусской железной дороги. – Примеч. сост.

132

A. A. 31.12.1908.

133

Россия Семенова, том IX.

Имеется в виду: Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Настольная и дорожная книга для русских людей. Под ред. В. П. Семенова, СПб.: А. Ф. Девриен, 1899-1914. Т. 9: Верхнее Поднепровье и Белоруссия (Смоленская, Могилевская, Витебская и Минская губ.), 1905. – Примеч. сост.

134

Обедневший и обрусевший потомок графов Шамборов.

135

Алексей Алексеевич Шахматов, брат отца, муж тетушки Ольги Николаевны.

136

Право ограниченного пользования чужим земельным участком, например, для проезда, прохода и т. д. – Примеч. ред.

137

Здесь: в подвешенном состоянии (фр).

138

Председатель губернской управы.

139

Крестьянский банк расплачивался 6 % именными обязательствами. Их можно было менять, но с большой потерей, не менее 20 %.

140

Поповы – наши родственники по Зузиным (сестра нашего отца за Н. А. Зузиным; сестра его – Ек. А. за А. В. Поповым. Сын их Ал. Алекс. Попов в то время был прокурором в Калуге).

141

Письмо А. А. от 28.1.1909.

142

Доставлять вам беспокойство (фр.).

143

Голицын Дмитрий Борисович (1851 – 1920), князь, генерал от кавалерии, герой русско-турецкой войны 1877-1878 гг., начальник императорской охоты. Последний дореволюционный владелец усадьбы Вязёмы под Голицыно.

144

Вячеслав Александрович Шахматов, наш троюродный брат. O нем см. главу 17.

145

Спасение в благотворительности (фр.).

146

«Русский архив» – ежемесячный историко-литературный журнал, издававшийся в Москве в 1863-1917 гг. Создателем и продолжительные годы редактором журнала был П. И. Бартенев (1829 – 1912), историк, археограф, библиограф. Этот журнал называли «живой картиной былого», поскольку он содержал преимущественно публикации неизданных мемуарных, эпистолярных, литературно-художественных и ведомственных документальных материалов, освещавших культурную и политическую историю России в XVIII и XIX вв.

147

Хомяков Николай Алексеевич (1850 – 1925), член Государственной думы II, III и IV созывов от Смоленской губернии, председатель Государственной думы III созыва (1907-1910).

148

Академия Наук.

149

Корш Федор Евгеньевич (см. примечания).

150

Корш Фёдор Евгеньевич (1843 – 1915), филолог-классик, славист, востоковед, поэт-переводчик, профессор Московского (1868 – 1905) и Новороссийского (1890 – 1892) университетов, Лазаревского института восточных языков (1892 – 1915), академик ИАН(1900), учитель А. А. Шахматова и О. Брока.

151

Речь идет о статье А. А. Шахматова «Из области новейшего творчества», опубликованной в 1909 году в журнале «Живая старина», т. XVIII, вып. 2 и 3, с. 164–167 и отд. оттиски. – Примеч. сост.

152

Село Коростень в Старо-Русском уезде на берегу Ильменя и село Лоховичи в том же уезде на реке Ловати.

153

Оленька пела его в 1903 году в благотворительном концерте в Петербурге, в зале Павлова.

154

В женском благотворительном обществе у барона Буксревдена, Корсаковой и пр.

155

Родоначальник Слуцких Олельковичей, князь Александр Владимирович был внуком Ольгерда в княжестве Литовском.

156

Последняя Слуцкая княжна София Олелькович вышла замуж за Яна Радзивилла.

157

Елизавета Николаевна Деконская, сестра Лихачева.

158

Губернский предводитель.

159

Константин Константинович (1858 – 1915), великий князь, внук Николая I, генерал от инфантерии, президент Императорской Академии наук, поэт, переводчик и драматург, творческий псевдоним К. Р.

160

Письмо А. А. от 9.4.1909.

161

Ольга Владимировна Градовская, рожденная Шидловская, мать Наташи. Сашенька – сын Лели, больной после менингита, без речи и движения.

162

По курсу 97½ рублей за 100.

163

Письмо А. А. от 24.4.1909.

164

Письмо А. А. от 28.4.1909.

165

Письмо О. А. от апреля 1909.

166

О. А. от апреля 1909.

167

Парцелляция – дробление земли на мелкие участки. – Примеч. ред.

168

Муж Натальи Петровны Шидловской.

169

Письмо А. А. от 5.5.1909.

170

Письмо А. А. от 10.6.1909.

171

Щетинник, итальянское просо. – Примеч. сост.

172

Письмо А. А. от 4.7.1909.

173

Письмо А. А. от 14.7.1909.

174

«Вывезет – хорошо; не вывезет – дожидайся случая. А между прочим, поглядывай. Какова пора ни мера – не упускай, а упустил – старайся быть». М. Е. Салтыков-Щедрин. Пошехонские рассказы.

175

Здесь: жертвы кораблекрушения (фр.).

176

Одно из многочисленных прозваний, которыми награждал меня Витя.

177

Fehler – недостаток (нем.).

178

Belle-soeur – невестки (фр.).

179

Имение великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича. Дмитрий Петрович Мещеринов управлял этим имением.

180

Для обломков кораблекрушений (фр).

181

От белорусского «щавель».

182

Которым Судомиры за горячими спорами не успели нас угостить.

183

Бессрочное, с возможностью передачи по наследству право аренды, близкое к праву собственника на землю. – Примеч. ред.

184

Для ее бедных, ради которых она и хлопотала, отдавая свои деньги в дело.

185

Свежая земля из-под леса.

186

В единстве сила (фр.).

187

Письма В. А. от 16.8.1909 и 17.8.1909.

188

Гебраист – специалист по древнееврейскому языку. – Примеч. сост.

189

Николая Николаевича и Петра Николаевича.

190

Романов Евдоким Романович (1855 – 1922), археолог, этнограф, историк, фольк-лорист, краевед, педагог, один из основоположников белорусской гуманитарной науки, создатель Могилевского областного краеведческого музея, открытого в 1904 г.

191

Письмо А. А. от 25.9.1909.

192

Адель и Владимир Михалевские – дети Надежды Николаевны Михалевской, сестры тети Ольги Николаевны. В молодости Владимир считался женихом Евгении Александровны, а Адель – невестой Алексея Александровича Шахматовых.

193

Он становится все более желчным (фр.).

194

Не раз говорил он мне это и на словах.

195

Кнолль Иосиф Грацианович (1859 –?), с 1890 г. на службе в Министерстве внутренних дел, был управляющим саратовского губернатора П. А. Столыпина, входил в Саратовское отделение Крестьянского поземельного банка, с 1908 г. директор канцелярии министра внутренних дел П. А. Столыпина.

196

Эту запись Екатерина II сделала в своем дневнике в 1780 г. по дороге в Могилев, где встречалась с будущим австрийским императором Иосифом II.

197

Соболевский Алексей Иванович (1856 – 1929), российский и советский лингвист, палеограф, историк литературы, славист, педагог. С 1888 г. заведующий кафедрой русского языка и словесности Петербургского университета, с 1900 – член ИАН. В 1908 г. Соболевский ушел из Петербургского Университета и переехал в Москву, а на его место был приглашен Шахматов.

198

В. кн. Константина Константиновича.

199

А. А. Шахматов был директором Русского отделения БАН и председателем в ОРЯС ИАН. Непростые отношения с Соболевским сложились у Шахматова с тех пор, когда он еще гимназистом позволил себе покритиковать некоторые положения магистерской диссертации Соболевского. Впрочем, это не помешало Шахматову в 1900 г. бороться за избрание Соболевского в ИАН.

200

Письмо Тетушки от 30.12.1909.

201

Предположительно, Аксаков Александр Петрович (1850 – 1917), публицист и литератор, или его брат Николай Петрович (1848 – 1909), богослов, историк и исследователь церковного права.

202

Алексей Алексеевич Шахматов.

203

Шварц Александр Николаевич (1848 – 1915), российский филолог-классик, заслуженный профессор Московского университета, министр народного просвещения (1908 – 1910).

204

При баллотировке (голосовании шарами, от фр. ballote – шар) положить направо белый шар означало проголосовать «за».

205

Флоринский Тимофей Дмитриевич (1854 – 1919), русский филолог-славист, историк, византинист, политический деятель, член-корреспондент ИАН(1898) по ОРЯС, заслуженный ординарный профессор Императорского университета св. Владимира в Киеве, действительный статский советник.

206

Кондаков Никодим Павлович (1844 – 1925), историк византийского и древне-русского искусства, археолог, создатель иконографического метода изучения памятников искусства, член-корреспондент ИАН, член-учредитель Русского собрания (1901).

207

Президентом Императорской Академии наук с 1889 г. был великий князь Константин Константинович.

208

Письмо А. А. от 16.1.1910.

209

Письмо А. А. от 19.1.1910.

210

Корш всегда останавливался у Лели, когда он приезжал из Москвы на заседания в Академию.

211

Письмо А. А. от 21.1.1910.

212

Бернович продолжал настаивать на 20 тысячах заработка.

213

Московский земельный банк – крупный акционерный ипотечный банк, основанный в 1872 г. Входил в банкирский дом Л. С. Полякова. Выдавал ссуды под залог земельных имений и городских имуществ.

214

Кузнец из Самоседовки.

215

Письмо А. А. от 16.3.1910.

216

Письмо А. А. от 22.3.1910.

217

Хозяина отеля «Гарни», польский помещик, очень уважаемый.

218

«Новое время» того года.

219

Волостное правление из Холопеничей.

220

Пополам с крестьянами. – Примеч. сост.

221

Персонаж романа.

222

Письмо А. А. от 24.6.1909.

223

София Алексеевна Нейпер, Соня Попова, сверстница и приятельница Оленьки, вдова.

224

«Лесной царь» – баллада Иоганна Гете.

225

Чтобы не злоупотреблять ее именем, «купчихой» мы называли одну молодую женщину, о которой Вячеслав вздыхал. Вряд ли умной и дельной молодой вдове из купеческого быта (здоровее нашего) мог нравиться наш бездельник, протранжиривший свое имение. Эполеты и шпоры не производили на нее должного впечатления, и она предложила ему работой вернуть потерянное состояние, получить место или приобрести имение. То и другое пока для Вячеслава было в области мечтаний.

226

Эти заведения (фр.).

227

Бобровников, женат на фрейлине Чичериной, попечитель Казанского округа.

228

Вдова с двумя детьми, Анна Георгиевна, подруга Оленьки по институту, гостила по летам.

229

Письмо А. А. от 25.9.1910.

230

Позже Леля, по-видимому, не отстававший от этой гипотезы, был очень заинтригован существованием реки Мордва (приток Вислы) в Виленской губернии, в 20 верстах от Глубокого, и когда зимой 1919 года я переехала ее в санях, Леля положительно тогда обрадовался тому, что она действительно и несомненно существует.

231

А. А. Шахматов доказывал единство восточного славянства и нарисовал картину образования русской, украинской и белорусской народностей и их языков на единой этнической основе. Позднее, совершенствуя и уточняя свою теорию, Шахматов изложил ее в одном из последних своих трудов – «Древнейшие судьбы русского племени» (1919).

232

Письмо А. А. от 17.10.1910.

233

Логиновой, рожденной Трироговой.

234

Долг Лели был обеспечен закладными на Пущу, продажа, разрешенная московским Земельным банком еще в марте.

235

Я, собственно, не знала, что это за такое. Может быть, место, но предполагалось, что с большим жалованием.

236

Письмо А. А. от 26.10.1910.

237

В оригинале письмо на французском. – Примеч. ред.

238

Здесь текст обрывается, часть текста утеряна. – Примеч. сост.

239

«Дед простил» (1884), поэма Арсения Аркадьевича Голенищева-Кутузова (1848 – 1913). – Примеч. сост.

240

Письмо А. А. от 24.12.1910.

241

Двоюродная тетя Л. Н. Толстого.

242

Толстая Александра Андреевна (1817 – 1904), фрейлина при императорском дворе, двоюродная тетя и близкий друг Льва Николаевича Толстого; состояла в многолетней переписке с писателем, оставила о нём воспоминания. Мемуаристка, приятельница многих русских писателей и поэтов, благотворительница. Переписка Л. Н. Толстого и А. А. Толстой была опубликована в 1911 г.

243

Кони Анатолий Федорович (1844 – 1927), российский юрист, судья, государственный и общественный деятель, литератор, судебный оратор, действительный тайный советник, член Государственного совета (1907 – 1917). Почётный академик ИАН по разряду изящной словесности (1900).

244

Предположительно, Екатерина Павловна Каменская (баронесса Леонгард Штейнгель, 1850 – не ранее 1929), дочь Марии Федоровны Толстой (1817 – 1898) и Павла Павловича Каменского (1810 – 1871). – Примеч. сост.

245

Михаил Николаевич Галкин-Врасский.

246

Графиня А. А Толстая была моей крестной матерью (см. часть III).

247

Письмо А. А. от 1.12.1910.

248

Неудивительно поэтому, что дворяне в Польше составляют 21 % всего населения, тогда как в России 1,2 %.

249

Проценты банку за 15 месяцев 6660. Повинности и страховка одна тысяча. 6 % по семейному и личному капиталу (со дня вложения его каждым из участников). Купчая с куртажом при покупке около 5 тысяч, то же при продаже мелкими участками 3 тысячи. Планы землемерам 1700, потеря на курсе 2 тысячи, инвентарь полторы тысячи, поездки по всем щавровским делам 500 рублей, поездки по приискании имений 800 рублей, и около 3 тысяч расходов на поверенных (Берновича, Горошко, Фомича). Комиссионерам, поверенным, судебные пошлины по разным обязательствам прочее: всего 30 тысяч.

250

Из Минска.

251

Ольга Владимировна Градовская, бабушка.

252

Письмо А. А. от 2.1.1911.

253

Гринкевич.

254

Письмо А. А. от 27.1.1911.

255

Письмо Тетушки от 16.1.1911.

256

Лев Аристидович Кассо, министр народного просвещения (1910 – 1914). – Примеч. сост.

257

В январе 1911 г. министр просвещения Л. А. Кассо издал циркуляры «О надзоре за учащимися высших учебных заведений», «О временном недопущении публичных и частных студенческих заведений», которые ущемляли университетскую автономию, запрещали проведение студенческих собраний и возлагали, по сути, полицейские функции на университетскую администрацию. В ответ на эти циркуляры на экстренном заседании совета Московского университета ректор А. А. Мануйлов представил совету доклад о создавшемся в университете положении и заявил, что при таких условиях он не видит возможности нести на себе обязанности ректора и подаёт прошение об отставке.

258

Часть текста на стыке листов утеряна. – Примеч. сост.

259

Письмо А. А. от 3.2.1911.

260

Местечко Волынской губернии.

261

В своем сочинении «Оринос» епископ Мелетий Старицкий, от лица православной церкви оплакивая изменивших русских вельмож, восклицает: «где неоцененные камни моего венца, где славные роды русских князей, мои сапфиры и алмазы?», а в числе перечисляемых и князья Чарторыйские (также и князья Масальские).

262

Неизбежность, предопределение (турецк.). – Примеч. сост.

263

Письмо Е. А. от 9.3.1911.

264

Карский Евфимий Фёдорович (1860/1861 – 1931), белорусский филолог-славист, палеограф и этнограф; ректор Императорского Варшавского университета (1905 – 1910), директор Музея антропологии и этнографии; с 1905 по 1917 главный редактор журнала «Русский филологический вестник»; в 1916 г. был избран действительным членом ИАН. В 1917 г. Карский стал профессором Петроградского университета. С 1920 г. он редактировал «Известия Отделения русского языка и словесности Российской Академии наук». В 1922 г. стал действительным членом Института белорусской культуры (теперь Национальная академия наук Белоруссии), а в 1929 – членом Чешской Академии наук.

265

Письмо А. А. от 19.3.1911.

266

Письмо А. А. от 23.3.1911.

267

Петр Матвеевич.

268

Шурина (фр.).

269

Письмо Тетушки от 3.6.1911.

270

Это было неизбежно (фр.).

271

20 десятин.

272

Имение Челюсткиных под Пензой.

273

Заботиться (фр.).

274

Тревоги (фр.).

275

Батальонов, много батальонов (фр.).

276

Кажется, мадам, эта гора родила мышь (фр.).

277

Они хотят чтобы вы, мадам, были мудрой женщиной и акушеркой одновременно (фр.).

278

Но вы окружены таким множеством акушеров (фр.).

279

Без вашего участия они просто теряют время, акушерка в первую очередь (фр.).

280

Облегчение (фр.).

281

Аренда в поселке была по 10 копеек за квадратную сажень.

282

Мое прозвище.

283

Княгини Оболенской и Алабушевой.

284

Письмо А. А. от 21.10.1911.

285

Письмо А. А. от 25.10.1911.

286

Письмо А. А. от 27.10.1911.

287

Бог из машины (лат.), т. е. неожиданная счастливая развязка. – Примеч. сост.

288

Ошибкой договора (лат.).

289

Субботний отдых, предписываемый еврейской религией. – Примеч. сост.

290

Прекрасный координатор (нем.).

291

Он забывал даже, что с первого октября на станции Сарны лежала мебель, высланная им для его кабинета, и уже третий месяц забывал выслать накладную, чтобы ее выкупить.

292

Изысканный и романтичный (фр.).

293

Текст обрывается на середине строки. – Примеч. сост.

294

Пристанищем (фр.).

295

На этой земле (фр.).

296

Письмо к Вяземскому. Октябрь, 1824 год. – Примеч. сост.

297

Фамилия пропущена. – Примеч. сост.

298

Кириопасха – именование православной Пасхи, исчисленной по александрийской пасхалии. – Примеч. сост.

299

Но более элегантный (фр.).

300

Бехтерев Владимир Михайлович (1857 – 1927), выдающийся русский психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии, один из основателей русской экспериментальной психологии.

301

Удовольствия (фр.).

302

На это мы, конечно, не согласились и продолжали ему платить по-прежнему шесть процентов.

303

Лучше несчастье, нежели скука (фр.).

304

Если смотреть с южной стороны.

305

В лоб (фр.).

306

У них было четверо детей: дочери Евдокия и Екатерина (за графом Шереметьевым), сыновья Борис (гусар) и Владимир.

307

Отчим Виктора Адамовича, Ковальский Анатолий Андреевич.

308

Московско-Брестская железная дорога. – Примеч. сост.

309

Его жена, рожденная Шахматова.

310

Угощать, праздновать. – Примеч. сост.

311

Еще с 1911 г. министр народного просвещения Л. А. Кассо начал попытки избавляться от ряда профессоров столичных университетов. При назначении профессоров в Петербургский университет Кассо руководствовался их политической благонадежностью. В 1912 г. последовали новые переводы и назначения. В академической среде нарастало чувство общего негодования и часть профессуры в Совете университета пыталась склонить остальных к отставке в знак протеста. Декан Петербургского университета Фёдор Александрович Браун писал А. А. Шахматову: «Нам уходить нельзя… наш уход бессмысленен… Мне бы не хотелось, чтобы и про нас говорили: сами виноваты, бросили дело, обидевшись…»

312

Письмо Е. В. Голицыной.

313

Перевод с французского И. В. Матвеевой.

314

Л.-А. Тьер, История консульства и империи.

315

Юзеф Корсак (см. примечания).

316

Корсак Юзеф (около 1590 – 1643), староста, затем воевода мстиславский, староста дисненский, радомльский, куриловский и филипповский. Происходил из рода Корсаков собственного герба – одного из старейших и богатейших в Полоцком княжестве, а позже в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой.

317

Альберт I (1875 – 1934), король Бельгии с 1909 г. С началом войны стал во главе немногочисленной бельгийской армии, оказавшей серьезное сопротивление превосходящим по силам немецким войскам. После потери Брюсселя, Альберту удалось перегруппировать свою армию и, затопив низменный берег Изера водой, остановить противника. В сентябре 1914 г. Николай II наградил «короля-рыцаря» орденом Святого Георгия.

318

Верёвкин Петр Владимирович (1862 – 1946), в 1882 г. окончил Пажеский корпус, с 1883 служил подпоручиком в лейб-гвардии Преображенском полку, после отставки в 1901 г. был Гродненским предводителем дворянства. В 1912 году назначен Виленским губернатором, а с 1915 – Эстляндским губернатором. Был женат на Софье Александровне Веревкиной, в семье было две дочери, Анастасия и Мария. В 1918 году эмигрировал с семьей в Литву.

319

Татьянинский комитет – общественная организация, находившаяся под покровительством великой княжны Татьяны Николаевны. Создана в 1914 году для помощи беженцам.

320

Разрешение (нем.).

321

Привет из Германии (нем.).

322

Это шутка? (нем.).

323

Черт побери! (нем.).

324

Носитель культуры (нем.).

325

Документ (нем.).

326

Глава, найденная среди документов Е. А. Масальской-Суриной, хранящихся в РГАЛИ. – Примеч. сост.

327

Куртенэ Бодуэн де Иван Александрович (Ян Игнацы Нецислав, 1845 – 1929), российский и польский лингвист, общественный деятель. Был одним из самых влиятельных лингвистов России конца XIX – начала ХХ вв., выступил основоположником фонологии и главным предшественником теории Н. С. Трубецкого. С 1910-х годов активно занимался политикой, принадлежал к кадетскому центру. После восстановления независимости Польской республики поселился там и продолжил политическую деятельность, отстаивая права национальных меньшинств.

328

Золовка (фр.).

329

В Европейской гостинице. Ленинград.

330

Олафом Ивановичем в России называли Олафа Брока (Olaf Broch), профессора университета Осло, друга А. А. Шахматова и его семьи. – Примеч. сост.

331

Текст в фигурных скобках написан на обратной стороне листа после знака вставки. – Примеч. сост.

332

Ни с чем (фр.).

333

Все понять – значит все простить (фр.).

334

Тети (фр.).

335

Часть текста испорчена. – Примеч. сост.

336

Неисправимой (фр.).

337

Уполномоченное лицо. – Примеч. сост.

338

На обратной стороне листа вставка: «Но прежде всего я должна это скрыть! Ведь Митя – брат Вити. Огласка, я не говорю суд, об этом не могло быть и речи, повредила бы его доброму имени, имени мужа моего! Нет, нет, я не смею сказать никому то, что так страшно стряслось в моей жизни… Силой воли я должна отогнать все это и решить бесповоротно кончить то, для чего я осталась жить – вернуть долг детям брата моего, устроить Диму с Настей, у которых ничего нет, кроме Глубокого: Дима оставлен мне Витей! Я хотела выразить памяти мужа моего всю силу моей любви к нему, поставив на ноги его сына, обеспечив его, осчастливив его… И я должна была это сделать». – Примеч. сост.

339

На обратной стороне листа вставка: «Волшебной сказкой назвала я тогда первый вечер с иллюминацией усадьбы и следующее утро своего приезда в Глубокое, но сказка, да еще волшебная, вероятно, редко соответствует действительности! На другой же день теплая, ясная погода сменилась холодным обложным дождем. И полили бесконечные дожди!» – Примеч. сост.

340

Текст в фигурных скобках вписан на обороте листа. – Примеч. сост.

341

Текст не читается. – Примеч. сост.

342

Речь идет о книге легендарного главы Войска Донского генерал-майора Петра Николаевича Краснова (1869 – 1947) «От двуглавого орла к красному знамени» (у Е. А. Масальской-Суриной в названии допущена неточность). Роман-эпопея охватывает период с 1894 по 1922 гг. и повествует о сложном и трагическом жизненном пути офицеров русской армии, вынужденных делать сложный выбор между белыми и красными. В 20-е годы прошлого века книга была очень популярна среди эмиграции. В 1926 г. этот роман-эпопея был в номинации на Нобелевскую премию по литературе.

343

Шумка – польский народный танец. – Примеч. сост.

344

Падеграс (фр. Pas de Grase) – бальный танец к. XIX-н. ХХ вв. – Примеч. сост.

345

НИОР РГБ, ф. 369, карт. 299, ед. хр. 42.

346

Невестка (фр.).

347

К. Н. Гулькевич был дипломатом-невозвращенцем.

348

Деверь (фр.)

349

Законченного выродка (фр.).

350

Слово не читается. – Примеч. сост.

351

Милых грехов (фр.).

352

Неразборчиво.

353

Бенешевич Владимир Николаевич. – Примеч. сост.

354

Биографическая справка (лат.).

Content

Евгения Масальская-Сурина
История с географией

Находка в Осло

Е. А. Масальская-Сурина и ее воспоминания

Часть I. Минск

Глава 1. Октябрь 1908. Перевод в Минск

Глава 2. Ноябрь 1908. Ликвидация земли

Глава 3. Декабрь 1908. Минское церковное историко-археологическое общество

Глава 4. Январь 1909. Шамордино

Глава 5. Февраль 1909. Кучково и Хоростень

Глава 6. Март-апрель 1909. Улогово-Лауданишки

Глава 7. Май-июнь 1909. Город Борисов – Альт-Лейцен

Глава 8. Июль 1909. Веречаты и Щавры

Часть II. Щавры

Глава 9. Август 1909. Запродажная

Глава 10. Сентябрь 1909. Купчая

Глава 11. Октябрь 1909. В Щаврах

Глава 12. Ноябрь-декабрь 1909. Обман Судомира

Глава 13. Январь-февраль 1910. Тревоги Алексея Александровича. Туровские рукописи

Глава 14. Март-апрель 1910. Утверждение первых купчих

Глава 15. Май-июнь. В стране утренней прохлады

Глава 16. Июнь-июль 1909. Драма Берновича

Глава 17. Июль-август. Вячеслав

Глава 18. Август-сентябрь 1909. Месть

Глава 19. Октябрь 1910. Страшно жить

Глава 20. Ноябрь 1910. Московский земельный банк

Глава 21. Декабрь 1910. «Дед простил» (Голенищев-Кутузов)

Часть III. Сарны

Глава 22. Январь 1911. Сарны. Запродажная

Глава 23. Январь 1911 года (продолжение). «Лесу нет»

Глава 24. Бар-град

Глава 25. Визит к Янихен

Глава 26. Март-апрель 1911. Перевод в Луцк

Глава 27. Май 1911. В Луцке

Глава 28. Июнь 1911. «Корветто»

Глава 29. Июль-август. «Еще двадцать пять тысяч»

Глава 30. Сентябрь 1911. Купчая на Сарны

Глава 31. Октябрь 1911. В Сарнах

Глава 32. Ноябрь 1911. Два проекта

Глава 33. Декабрь 1911. «Ни за что!»

Глава 34. Январь-февраль 1912

Глава 35. Март-апрель 1912

Глава 36. Апрель-май

Глава 37. Конец мая

Глава 38. Продажа Сарн. Июнь

Глава 39. Июль

Глава 40. Переезд в Петербург

Глава 41

Глава 42

IV. Глубокое (психологическое исследование)

Глава 43. Сарата

Глава 44. А нормальный ли он?

Глава 45. Сарны

Глава 46

Глава 47. Глубокое

Глава 48. Мы победим немцев

Глава 49. Немцы наступают

Глава 50. Гнездо аистов

Глава 51. Беженцы

Глава 52. Исход

Глава 53. Беженцы

Глава 54. Третье сентября

Глава 55. Мучительные угрызения

Глава 56. Сторожевой пес

Глава 57. Вторжение немцев

Глава 58. Граница

Глава 59. Глубокое при немцах

Глава 60. Глубокое при советской власти

Глава 61. (XII)

Приложение. Исповедь Е. А., сестры А.А. Шахматова, другу его Вл. Д. Бонч-Бруевичу

Сноски