Цыганская песня: от «Яра» до Парижа

Автор-составитель Максим Кравчинский

Эта книга посвящается недавним и грядущим юбилеям выдающихся мастеров русской и цыганской культуры:

60-летию со дня рождения Алексея Дулькевича

70-летию со дня рождения Петра Деметра, Александра Колпакова, Николая Эрденко

80-летию со дня рождения Николая Сличенко

90-летию со дня рождения Николая Жемчужного

100-летию со дня рождения Алеши Димитриевича

Предисловие

Я не социолог и не исследователь, но, думаю, не ошибусь, назвав одну главную, на мой взгляд, причину огромного внимания к цыганскому искусству: наша песня вобрала в себя вековую тоску и гордую непокорность, самозабвенную жажду раздолья и всепобеждающую радость вольного бытия. Они пробились через века, через расстояния, через скитания по всему миру, сохранив свое своеобразие, неповторимость.

Помните, Федя Протасов в «Живом трупе», слушая цыганское пение, говорит: «Это степь, это десятый век, это не свобода, а воля…» То есть сама природа, стихия! А какая здесь любовь!

Загадка неослабевающего интереса к цыганскому искусству таится, на мой взгляд, и в его глубокой связи с русским народным творчеством. Поэтому оно так близко и понятно людям. Цыганская песня – такая, какой мы ее знаем, – выросла на русском фольклоре, на широте, напевности, мудрости русской народной песни. Я имею в виду, конечно, творчество цыган, поселившихся на территории России. Оно абсолютно самобытно, поскольку родилось от союза с русским народным творчеством.

Народный артист СССР Н. А. Сличенко

Надо сказать, что, начиная с первого цыганского хора, возникшего в конце XVIII века, цыгане пели очень часто русские народные песни. В их исполнении эти песни зажили своей, «цыганской» жизнью. Старые Москва, Петербург полюбили их за искренность, задушевность и неуловимость интонаций, присущих цыганским исполнителям.

Русские поэты XIX века, очарованные песнями и плясками цыган, стали посвящать им свои стихи, а цыгане – петь песни и романсы на слова русских поэтов: Державина, Дмитриева, Пушкина, Лермонтова, Апухтина, Кольцова, Фета, Григорьева… Многие из этих песен, романсов сохранились до нашего времени. Наверное, все хоть раз в жизни слышали «В час роковой» или «Очи черные», где соединилось все – тоска, страстность, азарт… Основа цыганских романсов – это всегда высокая русская поэзия. Но главное, конечно, душевность. Умение открыто выражать страдание и сострадание, понимать боль другого. Русские песни переосмысливались и становились своими, цыганскими, именно потому, что в них вкладывались своя философия, свое понимание жизни, мировосприятие.

Поразительно, но нас, русских цыган, принимали всегда и везде более восторженно, чем других. Зрители впадали в какое-то неистовство, причем в странах, где люди отличаются сдержанностью. Нас предупреждали, например, перед гастролями в Японии: народ сдержанный, не ждите непосредственных реакций. А этот закрытый народ после концертов кричал по полчаса, занавес не давали закрыть…

Судьба, выпавшая на долю цыганского народа, не могла не отразиться в его искусстве, в песне, где почти нет середины: от чрезмерно грустной до неудержимо веселой, от песни-плача до озорной, и тоже до конца, до полной раскрепощенности, до обнаженного проявления восторга, радости. Если радость, то до предела, до ликования, если грусть, то горькое отчаяние, до стона.

Уж таков национальный темперамент нашей песни, что чувства в ней предельно накалены.

…Цыганские романсы просты и мелодичны. Вот, кажется, и пой их себе на здоровье без всякого сомнения и не прикладывая к тому особого труда. Но так только кажется. На самом же деле здесь нужны самые высокие мерки, самые жесткие требования к исполнителю, не то легко скатиться до худших образцов цыганщины. Как же осторожно надо подходить к народному искусству, как бережно надо обращаться с народными традициями, создававшимися веками, чтобы донести его сегодня до зрителей. Утратив народное начало в своем искусстве, оторвавшись от корней, оно перестанет быть искусством именно этого народа.

Цыганская песня складывалась под влиянием особых условий жизни народа, кочевой жизни, полной трудностей и опасностей. Но сегодня, когда жизнь цыган коренным образом изменилась, цыганская песня, сохраняя свои лучшие народные черты, традиции, отражает и новые качества, близкие уже сегодняшнему времени. Это взаимообогащение песенных культур не может не осуществляться, оно продолжается. И идет, с одной стороны, по пути дальнейшего освоения народного творчества, с другой – сближения с современной песней. В этой неразрывной связи традиций и современности видится успешное развитие национального цыганского песенного искусства. В этом единстве залог того, что оно не исчезнет и не растворится в другой песне, развиваясь, обретая черты современности, сохранит и свое своеобразие, свою неповторимость.

Огромная ответственность в сохранении народного искусства, его национального своеобразия лежит на театре «Ромэн», потому что, даже несмотря на колоссальные перемены последних десятилетий, он по-прежнему концентрирует в себе многое, что несет в себе веками народ, потому что на него смотрят как на носителя лучшего, ценного в искусстве цыган и, наконец, потому что он во многом определяет пути развития этого искусства, его перспективу.

Выход книги об истории цыганского пения особенно важен сегодня, в эпоху мировой глобализации, когда многие национальные культуры рискуют потерей своей самобытности. Рассказ о богатейших традициях русских цыган, о выдающихся мастерах песенного жанра, об их полных драматических сюжетов судьбах, несомненно, будет способствовать возрождению интереса к теме.

Художественный руководитель театра «Ромэн»

народный артист СССР Н. А. Сличенко

От составителя

Как автор-составитель не могу не сказать несколько слов о том, как появилось предисловие Николая Сличенко.

Когда начиналась работа над книгой, автор идеи ее создания и главный редактор издательства ДЕКОМ Я. И. Гройсман сразу дал установку: «Можете писать о каких угодно артистах, но если в книге не будет Николая Сличенко, я ее в печать никогда не подпишу…»

Пожелание, конечно, было разумным. Но, признаться, звонить и общаться с Николаем Алексеевичем я немного робел.

С детских лет я помнил его выступления в каждом мало-мальски значимом концерте, будь то День милиции или новогодний «Голубой огонек». Помнил рассказ мамы о том, как в 1965 году она с подругами прорвалась на концерт Сличенко, проходивший в ее родном Воронеже… на стадионе. Ни один самый большой зал города не мог вместить всех желающих.

«Он был очень красиво причесан, волосы уложены волной… А одет в такой светло-песочный костюм, который очень ему шел. После концерта, представь себе, девчонки выбежали на поле и кинулись к нему… Я думала, порвут на клочки, но он сел в “Волгу” и дверь закрыл, так они на руках пронесли машину со стадиона до улицы. Сличенко по всему Союзу гремел!»

А еще вспомнилось, как друг нашей семьи, известный ученый-физик дядя Виталик, почитавшийся мною в школьном возрасте за небожителя, потому что ездил на «Ситроене» и всегда привозил мне жвачку из зарубежных командировок, каждый раз, бывая у нас в гостях, взахлеб рассказывал одну и ту же историю о том, как ему посчастливилось, выйдя из квартиры коллеги в сталинской высотке, застрять в лифте с самим Сличенко и провести наедине с народным артистом полтора часа. «Он мне потом открытку подписал», – хвастался академик.

Немудрено, что, когда возникла необходимость набрать номер и попросить к телефону Николая Алексеевича, я занервничал.

Впрочем, напрасно. Внимательно выслушав сбивчивое объяснение о работе над книгой и просьбу об интервью, народный артист ответил согласием, но посоветовал перед встречей ознакомиться с содержанием буклета, выпущенного к его 75-летию. «Приезжайте завтра в “Ромэн”, пакет будет ждать вас на вахте».

Открывая тяжелую дверь, я, честно говоря, допускал мысль, что обо мне забыли. Но охранник сразу же протянул мне аккуратно упакованный сверток. Не удержавшись, вскрыл его прямо на улице и обалдел от увиденного: огромный, альбомного формата, сверкающий глянцем том, с обложки которого смотрел на меня сидящий за роялем Сличенко.

Мелькнула мысль: «Жаль, что с такой красотой придется расстаться». Из разговора я почему-то понял, что содержание надо будет изучить, а материалы вернуть. Оказалось – напрасно, потому что на форзаце я обнаружил теплую подпись Николая Алексеевича.

Так напутствие главного редактора было наполовину выполнено.

Но главным делом было все-таки пообщаться с человеком-легендой.

Месяц спустя, вклинившись в плотнейший график художественного руководителя театра «Ромэн», я преуспел и в этом.

Улыбчивый, моложавый, такой, каким помнил его с детства, предстал передо мной народный артист СССР и, выслушав, любезно согласился написать несколько страниц для предисловия к книге об истории цыганской песни.

Спасибо Вам большое, дорогой Николай Алексеевич!

А теперь несколько слов о структуре книги.

Повествование разбито на пять частей. Первая посвящена «золотому веку» цыганской песни – историческому периоду с конца XVIII до начала XX века. Вторая – цыганской песне в годы нэпа, времени борьбы с пресловутой цыганщиной. Третья – артистам, которые отправились после революции в эмиграцию петь в парижских кабаре. Четвертая – возникновению театра «Ромэн». Пятая заключительная – посвящена новым звездам цыганской песни.

Несмотря на хронологически и тематически выстроенную конструкцию, книга ни в коей мере не претендует на полное отражение огромного и многогранного явления по имени «цыганская музыка» или даже только «цыганская песня». Думаю, что для ее реального масштабного отображения понадобится сто томов. Отдельно – о танце, песне, цыганской скрипке, гитаре… О никем и никогда не разгаданной тайне «цыганской ноты»… Не говоря уже об огромном количестве невероятно одаренных, талантливых артистов разных времен и стран.

Наша книга посвящена в основном историям жизни и творчества знаменитых российских цыганских исполнителей XIX–XX вв.

Для установления хоть каких-то рамок пришлось разграничить артистов, исполнявших «цыганские романсы», на тех, кто имел отношение к «кочевому племени», и тех, в ком цыганской крови не было: иначе я просто рисковал утонуть в океане имен. Поэтому вы найдете здесь лишь краткое упоминание о «белых цыганках» И. Юрьевой, Н. Дулькевич, Т. Церетели, Р. Терьян…

Подробный разговор о них отложен мною для будущей книги.

Не удалось уместить в одну книгу и подробный рассказ о выдающихся инструменталистах, прежде всего гитаристах и скрипачах, но ряд имен все-таки нашел свое отражение на этих страницах.

Понимаю, что мне удалось запечатлеть лишь немногих из достойных артистов, но все же надеюсь, что книга выполнит свою задачу – всколыхнуть у широкого круга читателей интерес к цыганской культуре.

Как всегда, читателю предлагается большое количество уникальных фотографий, многие из которых были предоставлены потомками знаменитых артистических династий Москвы, Петербурга и Парижа.

И, конечно, главным дополнением книги стал компакт-диск с известными и новыми песнями в исполнении любимых артистов.

Редактор серии «Русские шансонье», автор-составитель М. Э. Кравчинский

Часть I

Цыганомания

Хор графа Алехана

«Едва ли есть русский, который бы мог равнодушно слышать цыган», – написал полтора столетия назад известный собиратель фольклора И. В. Киреевский.

С этим трудно поспорить. Цыганское искусство, как никакое другое, созвучно именно нашему характеру. В «старушке» Европе цыгане никогда не были особенно популярны. Исключение составляют лишь балканские страны. В России же во времена оные бытовала даже шутливая присказка: «Русский человек умирает два раза: за родину и когда слушает цыган».

О происхождении цыганского народа этнографы спорят не одну сотню лет. Сегодня большинство ученых полагают, что родина кочевого племени – Индия. В пользу этой версии говорит тот факт, что в языке хинди (на котором говорит большинство индусов) и цыганских диалектах немало общих слов.

В России «рома» (как называют себя сами кочевники) появились в эпоху Петра I. По крайней мере, имеются исторические свидетельства об участии «певчих цыган» в монарших увеселениях. В 1733 году Анна Иоанновна разрешила цыганам селиться в окрестностях Петербурга.

Городские цыгане. Старинная гравюра

Считается, что моду на цыган ввели фавориты Екатерины Вели кой братья Григорий и Алексей Орловы. «Выходом из табора “русские” цыганские пляски всецело обязаны графам Орловым, которые, по преданию, в 1740 году при постройке Ледяного дома выписывали попарно из каждой губернии «поющих, красивых, пляшущих»… Из Алексинского уезда Тульской губернии было выписано несколько пар цыган, которые по окончании церемонии и торжественных процессий обосновались за Нарвской заставой, где своими веселыми налетами в кабачки (в которых кутила и играла в карты аристократия того времени) создавали веселое настроение, – за что обычно получали “на водку”.

Позже цыган стали приглашать на ассамблеи в знатные дома, где появляться в ободранных таборных костюмах было уже неудобно. Тут на помощь пришли опять те же братья Орловы – они изобрели специальные костюмы для цыган, которые как псевдонациональные сохранились до сих пор: мужчины стали носить казакины ярких тонов, женщины, кроме национальных юбок и кофт, начали надевать монисты, шали и всевозможные побрякушки. Если теперь таборная цыганка тратит на свою юбку не менее 10 метров материала, то такой расточительностью она всецело обязана традициям прошлого…» — утверждал музыкальный критик Р. Блюменау[1].

Законодатель моды на цыганское пение граф Алексей Орлов

Известный краевед М. И. Пыляев в книге «Старая Москва» сообщал: «Чесменский герой, граф Орлов… слышал в Молдавии капеллы лаутаров (кочевых цыган). Выйдя в отставку в 1774 году и поселившись в Москве, он выписал из Молдавии одну из подобных капелл, главою которой был цыган Иван Трофимович Соколов. Цыган поселили в имении графа и записали крепостными деревни Пушкино, что в тридцати километрах от Москвы по Ярославской дороге». Долгое время озвученная Пыляевым и многократно повторенная другими исследователями байка о покупке «графом Алеханом» бессарабских хористов кочевала по книжным страницам. Однако не так давно историк Николай Бессонов поставил сей факт под сомнение. Дескать, русские имена и фамилии хористов никак не вяжутся с их молдавским происхождением. Исследователь выдвинул версию, согласно которой труппу Орлова составляли представители сложившейся к тому времени этногруппы «русска рома», то есть обрусевшие цыгане.

Руководителем хора был Иван Трофимович Соколов, а самой известной солисткой – певица Степанида (Стеша) Солдатова. Коллектив нельзя было назвать «домашним оркестром» для избранных. Напротив, хор выступал на балах, в собраниях, на званых вечерах.

Вскоре мода на цыган распространилась из белокаменной на берега Невы, где тамошние вельможи Потемкин и Безбородко обзавелись своими труппами. Как написал Г. Данилевский в романе «Княжна Тараканова», граф Орлов скончался от рака под пение своего хора. Умирая, он так кричал и ругался от боли, что наследники, желая соблюсти благопристойность, приказали музыкантам играть и петь как можно громче. Предчувствуя скорый уход, барин дал своим любимцам вольную. В 1807 году управление хором перешло от Ивана Соколова к его племяннику Илье. В «Записках» С. П. Жихарева находим рассказ о выступлении легендарного хоревода летом 1806 года на гуляниях в Сокольниках: «…После скачки перед беседкою графа Орлова пели и плясали цыгане… Среди них выделялся полный молодой мужчина в белом кафтане с золотыми позументами…Он как будто и не плясал, а так просто, стоя на месте, пошевеливал плечами, повертывал в руках шляпу, изредка пригикивая и притопывая по временам ногою, а между тем выходит прекрасно: ловко, живо и благородно…»

Другой скетч о популярном артисте находим на страницах «Северной пчелы»: «…Хоревод, знаменитый Илья – весь пламя, молния, а не человек. Он запевает, аккомпанирует на гитаре, бьет в такт ногами, приплясывает, дрожит, воспламеняет, жжет словами и припевами. В нем демон, в нем беснующаяся мелодия… Смотря на него и слушая его, чувствуете, что все нервы в вас трепещут, а в сердце кипит что-то невыразимое».

Зарисовку про Илюшку-цыгана оставил в 1831 году и А. С. Пушкин:

Так старый хрыч, цыган Илья,

Глядит на удаль плясовую

Да чешет голову седую,

Под лад плечами шевеля…

Пели цыгане русские песни, порой сами их сочиняя. Но пели по-другому, на особый манер, изменяя мелодику, темп, подчас меняя по-своему текст, вставляя в него цыганские слова, отчего песня представала для слушателей в абсолютно новом свете.

«Что увлекает в этом пении и пляске – это резкие неожиданные переходы от самого нежного пианиссимо к самому разгульному гвалту, – писал Д. А. Ровинский. – Выйдет, например, знаменитый Илья Соколов на середину с гитарой в руках, мазнет раз-два по струнам, да запоет какая-нибудь Стеша или Саша с такою негою, таким чистым, грудным голосом, – так все жилки переберет в вас. Тихо, едва слышным, томным голосом, замирает она на последней ноте… И вдруг, на ту же ноту, разом обрывается весь табор с гиком, гамом, точно вся стройка над вами рушится…»

Об одном из последних выступлений легендарного хоревода «Северная пчела» сообщала: «…Илья Соколов – блистательный остаток веселой старины. Ему теперь 68 лет от роду, а он пляшет как 18-летний юноша и своим напевом одушевляет и хор свой, и публику. Он точно знаменитость в своем роде!»

В день смерти Ильи Соколова 30 марта 1848 года московские цыгане объявили траур на Садовой и в Грузинах.

Русская Каталани[2]

Звездами первой величины соколовского хора были солистки Стеша и Таня, певицы с прекрасными голосами и драматическим талантом.

На протяжении пятидесяти лет русская пресса внимательно следила за выступлениями этой труппы. В ноябре 1838 года «Северная пчела» так откликнулась на выступления цыган в Павловском воксале: «…Вошел хор цыган. Женщины сели, полукругом, посредине залы… Мужчины стали позади стульев, а в средине полукруга стал, с гитарою в руках, хоревод, известный Илья Осипович! Запели, сперва заунывную песню. Соловьиный голосок прославленной покойным Пушкиным Тани разнесся по зале и зашевелил сердца слушателей. Потом пошли разные песни, заунывные и плясовые… Радость и веселье лились в душу вместе с родными напевами, с удальством русской песни… При лихих напевах, при бурных порывах мелодии это хор вакханок! Глаза горят, лица воспламеняются каким-то восторгом… Цыганки поют и действуют, обращаясь одна к другой, будто в споре, в жарком разговоре. Не слыша слов, вы подумаете, что эти женщины совершают какое-то языческое таинство перед идолом».

Русская мемуаристика полна изъявлений восторга и свидетельств необычайной популярности соколовского хора и особенно цыганки Степаниды: «В 1817 году ее нарочно ездили слушать в Москву из всех концов России», – пишет Щербакова, автор уникального труда «Цыганское музыкальное исполнительство и творчество в России».

Стеша стала первой цыганской певицей, вошедшей в историю музыкального быта России в качестве «несравненной» исполнительницы русских народных песен и романсов. В «Записках» Жихарева найдем одно из самых ранних упоминаний о ней. «Мы ездили слушать ее, – писал Жихарев о 1805 годе, – Степанида, что твой соловей, так и разливается».

Известны строки Пушкина, адресованные княгине З. А. Волконской и посланные ей вместе с поэмой «Цыганы»:

Певца, плененного тобой,

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой…

Поэт говорит здесь о цыганской певице, чья известность в начале XIX века была поистине легендарной: «Степанида по справедливости принадлежала к отличным артисткам нашего отечества и всей Европы… Я слышал в Степаниде самую Каталани. Нет! К удивлению, которое возбуждала сия последняя в своих слушателях, Степанида присоединяла выразительность, влагала чувство в каждую мысль, мысль в каждое слово!»

«Она родилась в 1787 году в цыганской семье и с юных лет пела в крепостном хоре графа Орлова. Ее первым наставником был Илья Соколов. Необычайная музыкальность и тонкий слух Стеши обращали на себя внимание: могла из целого оркестра показать того, кто сделает малейшую ошибку»[3], – рассказывает Т. Щербакова.

Голос необычайного диапазона поражал красотою тембра, волнующей теплотой звучания. Слушатели называют его «трогательным», «томным», «грудным», «соловьиным», «сердечным».

Особую роль в судьбе цыганки сыграла блистательная примадонна итальянской оперы в Петербурге Тереза Маджорлетти. Весною 1803 года она дала несколько концертов в Москве. «16 лет от роду, она (Стеша. – Прим. ред.) услышала однажды Маджорлетти в концерте, и душа ее как будто пробудилась ото сна: она почувствовала свой талант и – недостатки. К счастью, познакомилась она тогда с одним богатым любителем и знатоком музыки. Он употребил все средства к образованию ее необыкновенных способностей и вкуса»[4]. Занятия с педагогом итальянской школы помогли Стеше «изобрести собственную пленительную методу» пения. Слушателей озадачивало и восхищало в ее искусстве счастливое сочетание блеска и виртуозной полетности звука с густыми, затененными красками низкого регистра; ясная мысль, одушевленное слово и пламень темперамента артистки поражали и властно увлекали. «Все это задевало за какую-то звонкую, но редко задеваемую струну», – пишет Щербакова.

В 1806 году Степанида выступила со своей концертной группой, куда вошли кроме нее гитарист, скрипач и три хористки. Стеша была одной из первых певиц России, популяризировавших «российские песни», первые романсы Лубянского, Плещеева, Голицына.

Слава о «русском чуде» докатилась до Европы. Вторгшиеся в сентябре 1812 года в Москву французы мечтали услышать на праздничном банкете звонкие голоса красавиц-цыганок. А особенно пение примы соколовского хора Степаниды.

«Говорят, что слава ее известна была и самому Наполеону. По приказанию его Лессепс, бывший губернатором в Москве, рассылал повсюду цыган для отыскания ее, обещал им значительную награду; но цыганка с негодованием отвергла счастие заслужить дань уважения императора французов, и осталась в Ярославле во все время пребывания неприятелей в Москве и талантом своим заставляла на театре забывать на несколько часов несчастие московских жителей», – писал П. П. Свиньин.

Известно, что в годы Отечественной войны «русска рома» не скупились и щедро жертвовали на нужды армии солидные суммы, а молодые цыгане даже записывались добровольцами в гусарские полки.

Зимой в 1821 году на вечере у П. Свиньина Степанида исполняла прекрасный романс на стихи Жуковского «Дубрава шумит, собираются тучи…».

Никто не смел дышать, и, конечно, у всех стеснилось сердце; у всех также затрепетало оно, когда отчаянным голосом окончила она второй куплет: «Жила и любила, и друга лишилась»…

Между строк этих воспоминаний современника – сочувствие трудной судьбе Степаниды, преданно любившей и пережившей разорение и смерть благодетеля.

Умерла певица в возрасте тридцати пяти лет осенью 1822 года.

«…Все полагали ее богатою, судя по тем подаркам, которые она получала за пение свое, но вышло совсем противное; вышло, что она ничего не имела и даже похоронили ее единоплеменники на общественный счет. Причиною сего была ее великодушная щедрость: она содержала не только всех своих родных, но и более 20 других бедных семейств!» – горько вздыхал в некрологе П. П. Свиньин.

Цыганская примадонна

После ухода Степаниды примадонной хора стала Татьяна Демьянова. Она родилась и выросла в среде московских цыган-музыкантов. С юных лет Танюша со Степанидой, ее дочерью Ольгой, дядей Александром разъезжала по Москве, привычно пробуждаясь среди ночи на громкий стук любителей «цыганской забавы».

Татьяне не был близок виртуозный концертный стиль Степаниды. Ее исполнительская стихия проявлялась в бытовой песне.

В январе 1833 года П. В. Киреевский писал Н. М. Языкову: «…Я наконец первый раз слышал тот хор цыган, в котором примадонствует Татьяна Демьянова, и признаюсь, что мало слыхал подобного! Едва ли есть русский, который бы мог равнодушно их слышать. Есть что-то такое в их пении, что иностранцу должно быть непонятно и потому не понравится…»

Известно также, что Анджелика Каталани, посетив Москву в 1830 году, слушала хор Соколова и одарила Таню шалью, которую некогда получила в награду за пение от папы римского.

Таня Демьянова. 1870-е

Что пела цыганка Таня?

«Романсов в то время почти вовсе не пели цыгане, – утверждает Мещерский, – первый романс, который в тридцатых годах наделал много шума, был романс А. А. Алябьева “Соловей”, исполнявшийся знаменитой цыганкой Танюшею». О том же говорила и сама певица: «Романсов мы тогда не пели, все больше русские песни народные… Однако, когда я уже петь стала, были в моде сочиненные романсы».

Именно за романсами в исполнении кареокой чаровницы приезжал в Москву, к цыганам, Александр Сергеевич Пушкин.

Пушкин и цыгане

Многие русские классики были страстными цыганоманами, но, пожалуй, больше других был связан с кочевым племенем А. С. Пушкин. Еще в Лицее юный поэт начинал писать роман «Цыган» – текст его, к сожалению, не сохранился.

Оказавшись весной 1821 года в Кишиневе, Александр Сергеевич неоднократно отправлялся кутить в табор, а однажды провел там две недели кряду. Именно в Молдавии он начинает работу над прославившей его поэмой «Цыганы», фрагменты из которой еще при жизни поэта превратились в популярные романсы.

В Москве Александр Сергеевич даже стал крестным отцом внучки упомянутой выше цыганской певицы Стеши – по мнению большинства пушкиноведов, это единственный известный случай его крестного отцовства. «Он был своим человеком, любимым гостем, кумом и сватом у московских цыган в Грузинах, где и до сих пор цыганские хоры имеют постоянное пристанище», – пишет А. И. Куприн в очерке «Фараоново племя».

«Новый год встретил я с цыганами, – признается Пушкин князю Вяземскому в письме от 2 января 1831 года, – и с Танюшею, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню, в таборе сложенную, на голос: “Приехали сани”…Знаешь ли ты эту песню?»

Впервые увидев африканские черты поэта, молоденькая певица Таня Демьянова тихо произнесла подругам по-цыгански: «Смотри, смотри, как нехорош, точно леший!» Но Александр Сергеевич понял, что речь о нем, потребовал перевода. Гостю объяснили смысл фразы, и он нисколько не обиделся, а позднее говорил приятелю: «Они сказали мне, что я похож на обезьяну. Но представь: они знают наизусть моих “Цыган”. Я был доволен, уверяю тебя».

Известно, что на людях Александр Сергеевич плакал лишь трижды. В третий и последний раз – в 1831 году, накануне свадьбы, после исполнения песни Таней Демьяновой.

Цыганская певица умерла в преклонном возрасте, надолго пережив гения.

Известный публицист того времени Б. М. Маркевич сохранил для нас воспоминания певицы о встречах с поэтом.

…И стал он <…> часто к нам ездить, один даже частенько езжал и как ему вздумается, вечером, а то утром приедет. И всё мною одной занимается, петь заставит, а то просто так болтать начнет, и помирает он, хохочет, по-цыгански учится… Тут узнала я, что он жениться собирается на красавице, сказывали, на Гончаровой. Ну и хорошо, подумала, господин он добрый, ласковый, дай ему Бог совет да любовь! И не чаяла я его до свадьбы видеть, потому, говорили, все он у невесты сидит, очень в нее влюблен. Только раз, вечерком, – аккурат два дня до свадьбы оставалось, – зашла я к Нащокину с Ольгой. Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили и в сени вошел Пушкин. Увидал меня из сеней и кричит: «Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!» – поцеловал меня в щеку и уселся на софу. Сел и задумался, да так, будто тяжко, голову на руку опер, глядит на меня: «Спой мне, – говорит, – Таня, что-нибудь на счастье; слышала, может быть, я женюсь?» – «Как не слыхать, – говорю, – дай вам Бог, Александр Сергеевич!» – «Ну, спой мне, спой!» – «Давай, говорю, Оля, гитару, споем барину!..» Она принесла гитару, стала я подбирать, да и думаю, что мне спеть… Только на сердце у меня у самой невесело было в ту пору; потому у меня был свой предмет, – женатый был он человек, и жена увезла его от меня, в деревне заставила на всю зиму с собой жить, – и очень тосковала я от того. И, думаючи об этом, запела я Пушкину песню, – она хоть и подблюдною считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому она будто, сказывают, не к добру:

– Ах, матушка, что так в поле пыльно?

Государыня, что так пыльно?

– Кони разыгралися… А чьи-то кони, чьи-то кони?

– Кони Александр Сергеевича…

Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую и голосом то же передаю, и уж как быть, не знаю, глаз от струн не подыму… Как вдруг, слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребеночек плачет… Кинулся к нему Павел Войнович (друг поэта П. В. Нащокин. – М. К.): «Что с тобой, что с тобой, Пушкин?» – «Ах, говорит, – эта ее песня всю мне внутрь перевернула, она мне не радость, а большую потерю предвещает!..» И недолго он после того оставался тут, уехал, ни с кем не простился…

«В табор! К цыганам! Гони!..»

Новый, XIX век ознаменовался повальной цыганоманией среди просвещенной публики.

«…Во дворцах аристократов, в усадьбах помещиков, домах потомственных дворян распевали цыганские романсы, песни. Одеваясь под цыган, учились плясать как цыгане, играть на гитаре. Семиструнная гитара стала любимым инструментом почти в каждой семье… После 1812 года в Москве вошли в моду парадные обеды в трактирах, на которые обязательно приглашался хор цыган, – рассказывает патриарх цыганской культуры И. И. Ром-Лебедев. – Это было очень красивое зрелище: цыганки приходили празднично одетые, в расшитых золотом шалях, пристегнутых к одному плечу, в монистах и серьгах из мелких золотых монет. И плясали и пели с огромным воодушевлением».

В конце XVIII века в «Сборнике русских простых песен с нотами» Трутовского, дополненном Львовым и Иваном Прачем, помимо русских народных песен впервые в отдельный раздел были вынесены песни цыганские.

Какие песни звучали в первом московском цыганском хоре? Все те же русские «Во поле береза стояла», «Ах вы, сени, мои сени», «Из-под дуба, из-под вяза» и т. п. Авторы сборника писали: «Песни сии, также русскими сочиненные, переменили название свое и образ своего напева по причине употребления их нашими цыганами, которые придают им пением своим такой живой наряд, в котором они весьма отличны от русских и для скорой пантомимной пляски стали несравненно оных удобнее, будучи и для голоса лучше многих простонародных. В них более прочих мелодии, более веселости…»

Тройка у ресторана «Эльдорадо» в Москве

К 1820-м годам открываются первые трактиры и рестораны, где вечерами чаруют слух гостей плачем скрипки и услаждают взор жаркой пляской.

Обладатели первейших в империи фамилий любят на борзой тройке умчаться ночью в табор[5], где богатым гостям всегда рады и готовы петь и плясать с ними хоть до рассвета.

Когда в Москве первопрестольной

С тобой сойдемся мы вдвоем,

Уж знаю я, куда невольно

Умчит нас тройка вечерком…

Так со знанием дела написал Алексей Николаевич Апухтин в 1873 году в посвященном А. И. Гончарову стихотворении «О цыганах».

Наследники миллионных состояний кидали под ноги Стешам и Грушенькам пачки ассигнаций. Смуглянки, сверкая агатовыми очами, угощали прибывших шампанским. За каждый бокал, каждую песню и каждый танец полагалось платить отдельно.

В зарисовках сцен купеческого быта писателя Горбунова находим выразительные строчки о лихом кутеже:

Хор цыган во время ярмарки в Харькове. Гравюра Л. Серякова. 1871

Вот она, жизнь-то моя! Капиталу много, а тоски и еще больше!

Спрятался месяц за тучки,

Больше не хочет гулять.

Кабы в этом разе цыганов не было – помирать бы пришлось. Фараоны в линию! Конокрады по местам!

…Как чумовой бросился в Грузины, да две недели без просыпу там и орудовал. От коньяку шею свело!.. Два протокола составили! В тюрьме сидел за безобразие! В сером пальто ходил! Одно только таперича и осталось: фараоны в линию! Конокрады по местам!

Спрятался месяц за тучки,

Больше не хочет гулять…

А вот еще одна яркая картинка угарного веселья, обнаруженная мною на страницах популярного дореволюционного журнала «Столица и усадьба» за подписью некоего Дон-Жуира:

В глубокой тарелке принесли водку, подали бокалы, и наша дама приступила к мистерии. Высыпав золото в тарелку, она стала вынимать по монете и бросать в бокалы, которые тут же наполнялись вином. Когда все было окончено и пятьдесят бокалов были полны, цыгане должны были пить. Кто выпивал сразу, брал золотой, кто не допивал – не получал его и должен был начать сначала. Эта игра продолжалась несколько часов…А цыганка пела с непередаваемым надломом:

Расставаясь, она говорила:

Не забудь ты меня на чужбине.

Одного лишь тебя я любила

И любовь сберегла, как святыню…

И слезы блестели на глазах, и их не было стыдно. Цыгане, вино, бессонная ночь, – но эти слезы были святою данью чистому искусству, и после этой минутной дани такому настроению бурным вихрем влетал оргиастический мотив —

Живо, живее,

Целуй меня скорее…

И комната тонула в бешеной пляске, где все и пили, и плясали. Три дня мы не уезжали от цыган…

Из газеты «Утро России» от 10 июля 1910 года:

«В Петербурге много говорят о необычном случае похищения из одного из известных увеселительных заведений 17-летней очень красивой цыганки Вари Д., за которой одновременно ухаживали двое молодых людей высшего петербургского общества. На днях, когда цыгане целым табором под утро возвращались из сада домой, на одной из улиц красавица-цыганка вдруг упала в обморок. Неожиданно тут же появился автомобиль, шофер которого предложил отвезти ее домой. Лишь только цыганку уложили в автомобиль, как шофер дал полный ход и быстро скрылся из вида. Говорят обморок был симулирован, а шофером был один из молодых людей. В течение двух дней поиски цыганки не дали никаких результатов. Сегодня вечером второй претендент В. выехал вслед за бежавшими за границу».

Просадить состояние на цыган, по словам Льва Толстого, считалось особым шиком. Лев Николаевич даже придумал особое слово для обозначения поголовного увлечения искусством цыган – «цыганерство». По молодости лет он и сам частенько наведывался в табор, а двое его близких родственников – брат Сергей Николаевич и дядя Федор Толстой-Американец, знаменитый авантюрист, картежник и бретер, – взяли в жены цыганских певиц. Женились на цыганках поэт Афанасий Фет, князья Витгенштейн и Массальский, уральский миллионер Нечаев…

Певица Зинаида Хлебникова

Но просто так сосватать цыганку было невозможно. В хорах царила железная дисциплина и культивировалась строгая нравственная атмосфера. Вступить в законный брак было возможно, только заплатив главе семьи огромный выкуп в 50 000 рублей (в то время как, например, крепостной крестьянин стоил 150).

Игра стоила свеч. Цыганские жены были не только красивы и ласковы, но верны и преданы своим супругам в любых ситуациях.

В канун свадьбы Толстой-Американец проиграл в карты 60 000 рублей. Его невеста певица Авдотья Тугаева для выплаты долга, не раздумывая, продала бриллианты, которые он же ей раньше и подарил.

В путевых заметках о России Теофиль Готье свидетельствовал:

Цыганки воздержанны <…> и целомудренны… Их добродетель славится в России. Никакой соблазн не приводит к желанному исходу, и молодые и старые господа растрачивали на цыганок баснословные деньги, нисколько не приближаясь к цели. Однако в их поведении нет ничего дикого и непримиримого. Цыганку можно взять за руку, за талию, иногда она возвращает похищенный у нее поцелуй. Если для всех недостает стульев, она фамильярно садится вам на колени и, когда начинается пение, кладет вам свою сигарету в зубы, а затем забирает ее обратно…

Маркиз де Кюстин в книге «Россия в 1839 году» делится впечатлениями от выступления цыганской труппы, которое он лицезрел, будучи в Нижнем Новгороде:

В тот вечер, когда я вместе с губернатором смотрел представление на русском языке в совершенно пустом зале, встретился мне, по выходе из театра, один знакомец и повел в трактир с цыганками, расположенный в наиболее оживленной части ярмарочного городка. Близилась полночь, но внутри было еще людно, шумно и светло. Цыганские женщины показались мне очаровательны; одеяние их, внешне то же самое, что и у других русских женщин, выглядит как-то необычно; во взгляде и чертах у них есть нечто колдовское, в движениях же изящество сочетается с величавостью. Одним словом, у них есть своеобразный стиль, как у сивилл Микеланджело.

Пели они примерно так же, как и московские цыгане, но, на мой вкус, еще выразительней, сильней и разнообразней. Говорят, что душа у них гордая; они страстны и влюбчивы, но не легкомысленны и не продажны и зачастую с презрением отвергают выгодные посулы…

Новые песни

«А хочешь пари, что я заставлю спеть, и ты не узнаешь: песня это или романс?…Давай пари. Что, заробел?»

Л. Н. Толстой. «Живой труп»

Менялись времена, менялись песни…

Постепенно места дворян в зале стали занимать купцы, чиновники, студенты… Отныне вкусы купеческого сословия диктуют репертуар. Центр цыганского хорового пения постепенно сместился в рестораны.

Благо к 1850-м годам их в Петербурге, Москве и других крупных городах открывается огромное количество. В 1846 году распахивает свои двери переехавший с Кузнецкого на Петербургское шоссе легендарный уже тогда воспетый Пушкиным «Яр». Вскоре конкуренцию ему составят «Стрельна», «Мавритания», «Эрмитаж»…

Но если в шикарных залах фешенебельных заведений звучали песни в исполнении лучших семейств хоровых цыган, то в заведениях попроще раздавались напевы, ужасавшие публику, знавшую других цыган:

Хорошо песни цыганочки поют,

Еще лучше с купцов денежки берут.

Молодая только глазом поведет,

Он тотчас ей депозитную дает.

Когда ж станет весь кошель его пустой,

Тогда купчик просим милости домой.

Я весела всегда бываю,

Когда со мною ты, мой свет,

Когда ж я деньги получаю,

Тебя милей на свете нет!

«Было время, когда на Руси ни одной музыки не любили больше цыганской, когда цыгане пели русские старинные хорошие песни: “Не одна”, “Слышишь”, “Молодость”, “Прости” и т. д. и когда любить цыган и предпочитать их итальянцам не казалось странным, – напишет о золотом веке цыганского пения Л. Н. Толстой. – Теперь цыгане для публики, которая собирается в пассаже, поют водевильные куплеты: “Две девицы”, “Ваньку и Таньку” и т. д. Любить цыганскую музыку, может быть даже называть их пение музыкой, покажется смешным. А жалко, что эта музыка так упала. Цыганская музыка была у нас в России естественным переходом от музыки народной к музыке ученой».

«Неизвестно, к чему привел бы кризис, если бы уже в 1830-е годы не появился новый жанр – романс. Ему суждено было постепенно окрепнуть и оставаться основой репертуара вплоть до запрета уже во времена советской власти», – соглашается с классиком Т. Щербакова.

Хоревод Иван Васильев (гитарист, дирижер, композитор)

В середине XIX века в Петербурге были известны хоры племянника Ильи Соколова – Григория Ивановича, позднее лучшим коллективом стал хор Шишкина. На Москве гремели коллективы Николая Хлебникова, Федора Соколова, Ивана Васильева. Последний считался преемником Ильи Соколова. Современники считали, что он, будучи человеком иного темперамента, лишил прославленный коллектив былого огня, заставил звучать его более меланхолично, тягуче. Но так ли это?

Трудно судить об этом, не имея возможности сравнить.

Быть может, стареющему поколению екатерининских времен просто казалось (как это обычно бывает), что все лучшее осталось в прошлом. «…Да, были схватки боевые, да, говорят, еще какие…»

Однако, читая воспоминания современников о выступлениях цыган, верится в стремительный упадок едва ли. Тот же Лев Николаевич Толстой в «Живом трупе» вкладывает в уста Афремова слова, ну никак не стыкующиеся с внезапной «заунывностью», якобы зазвучавшей вдруг в цыганской песне: «…Когда я умру… понимаешь, умру, в гробу буду лежать, придут цыгане… понимаешь? Так жене завещаю. И запоют “Шэл мэ верста”, – так я из гроба вскочу, – понимаешь?..»

Да и не все слушатели и тогда были согласны с тем, что «цыгане уже не те». Так, журнал «Пантеон» в рецензии на выступление труппы Ивана Васильева весной 1853 года писал: «Хор их, состоящий теперь только из одиннадцати человек (6 женщин и 5 мужчин), значительно улучшился. Нет уже диких, неистовых криков, осталось одно тихое, звучное, приятное пение, дышащее родною, русскою заунывностью. Да и надо отдать полную справедливость дирижеру их, Ивану Васильеву. Обладая небольшим, но довольно гибким голосом, он искусно умеет употребить свои преимущества».

Правнук И. В. Васильева – музыкант и певец Николай Васильев (с гитарой) – в фильме «Жестокий романс» Э. Рязанова спел дуэтом с Никитой Михалковым знаменитый романс «Мохнатый шмель на душистый хмель»

Годом позже на страницах того же издания читаем рецензию на выступление васильевского хора в Сокольниках: «Кто из наших отъявленных любителей цыганских хоров не помнит молоденькой певицы Маши, Ивана Васильева, а тем более старой Матрены, с ее бронзовым лицом, покрытом будто бы ржавой латунью, и с ее седыми, вечно висящими на ветру волосами. Эта певица, удивлявшая, может быть, наших отцов, особенно нынче вошла в моду <…> своими неистовыми телодвижениями и своим резким, нисколько теперь уже не женским голосом. Старая певица, более похожая с виду на древнюю пифию, возбуждает каждый раз неистовые рукоплескания, когда после возгласа знатоков цыганского пения – “Матрена, чхни” – тотчас же исполнит это судорожное движение и, некартинно делая немецкий книксен, произносит хрипло французское мерси. Это мерси производит такой фурор, какого вероятно не производили у нас никогда самые лучшие места Марио и г-жи де Лангранж…»

Имя Ивана Васильева неразрывно связано с рождением такого «заунывного» танца, как «Цыганочка», и с появлением бессмертной «Цыганской венгерки» А. Григорьева, что, согласитесь, не вяжется с каким бы то ни было упадком жанра. Впрочем, о рождении легендарных композиций мы поговорим ниже, а пока устроим небольшой перерыв и предоставим слово счастливцам, лично лицезревшим и слышавшим цыганские хоры старой России.

«Наконец-то повеселимся!»

Французский журналист и писатель Пьер Жюль Теофиль Готье (1811–1872) посещал Россию дважды, в 1859 и 1861 годах. Оба раза ему посчастливилось услыхать хоровых цыган.

Москва. Бал-маскарад… Несмотря на некоторые скромные попытки запустить парижский канкан, праздник несколько скучен, и медные взрывы музыки не очень-то согревали атмосферу. Ожидалось прибытие цыган, бал сопровождался их концертом. Когда цыганские певицы показались на помосте, глубокий вздох удовлетворения вырвался у всех из груди: «Наконец-то повеселимся!» Начинается настоящее развлечение. Русские страстно любят слушать цыган. Их песни, полные ностальгии и экзотики, заставляют вас мечтать о свободной жизни на лоне природы, вне всякого стеснения, вне всякого закона, божьего или человеческого. Я разделяю эту страсть и довожу ее до бреда. Итак, я поработал локтями, чтобы пробраться к помосту, где стоят музыканты.

Их было пять-шесть молодых особ, суровых и диких, с тенью испуганной растерянности на лицах – так яркий свет действует на таящиеся и бездомные ночные существа. Можно было подумать, что с лесной поляны неожиданно прямо в гостиную ввели ланей. В их одежде не было ничего примечательного, они, вероятно, чтобы прийти на этот концерт, сняли свои национальные одежды и приоделись «по моде». Так они походили на дурно одетых горничных, но достаточно было движения бровей, взгляда черных диких глаз, туманно окинувших публику, чтобы цыганки мгновенно обрели всю свою колоритность.

Началась музыка… Хоры прерывались чечеткой и выкриками… Иногда мотив песни был заимствован от вульгарной мелодии, которую бренчат на пианино от нечего делать. Но в звуках, расцвеченных трелями, игрой голоса, подвластной капризам темперамента, впечатление вульгарности исчезало: оригинальность вариаций заставляла забыть о банальности мотива. Нет слов описать энтузиазм столпившейся вокруг помоста публики. Разразилась буря аплодисментов, выкриков, люди покачивали головами, перебрасывались словами восхищения, повторяли припевы. Эти таинственно-странные песни действительно обладали колдовской силой, от них у вас кружится голова и вы начинаете бредить, они ввергают вас в самое непонятное состояние духа, слыша их, вы чувствуете смертельное желание исчезнуть навсегда из окружающего вас цивилизованного мира и отправиться бродить по лесам в сопровождении одной из этих колдуний с кожей сигарного цвета, с глазами как горящие угли. Магически соблазняющие цыганские песни – это сам голос природы, подхваченный на лету одинокой душою…

Москвы цыганский уголок

Переселившиеся в Москву цыганские хористы расселились относительно компактной группой на Козихином болоте и в Грузинах – на Большой и Малой Грузинских улицах, на Медынке (ныне – Зоологическая улица) и на Живодерке (ул. Красина). Большинство московских цыган было приписано к мещанскому сословию.

Хор ресторана «Стрельна» И. Лебедева. Фото начала XX века

Этнограф Л. Н. Черенков[6] так описывает быт московских цыган: Они жили в наемных и собственных деревянных домиках, имея до 1861 года нечто вроде местного самоуправления в лице выборного и утверждаемого полицейскими властями «бурмистра». В его обязанности входило рассмотрение и разрешение мелких конфликтов, возникавших в цыганской среде, поддержание должного санитарного уровня вокруг цыганских домов, недопущение краж и прочих правонарушений и т. д. Судя по воспоминаниям московских цыганских хористов, власть «бурмистра» не отличалась особой строгостью. Гораздо большим авторитетом среди цыган пользовались хореводы. Подавляющее большинство московских цыган в то время работали в хорах. Первое время для выступлений хора снимались вскладчину так называемые «мирские» залы, позднее – с ростом популярности цыганских хоров среди московской публики – их стали приглашать владельцы трактиров и ресторанов. Репертуар московских (а позднее и петербургских) цыганских хоров с самого начала их возникновения состоял из русских песен и романсов известных русских композиторов. Таборная цыганская песня (которая, кстати, тоже возникла под огромным влиянием русской крестьянской песни) проникает в цыганские хоры довольно поздно с появлением в хорах деревенских цыган из Подмосковья и ближних к Москве губерний. Именно благодаря такому репертуару цыганские хоры завоевали огромную популярность и у московского купечества, и у дворян (особенно офицеров), и у разночинной интеллигенции. Эта популярность была причиной того, что богатые рестораны обязательно приглашали для вечерних и ночных выступлений цыганские хоры. Особенно славились цыганскими хорами рестораны «Яр», «Стрельна», «Мавритания», «Эльдорадо», располагавшиеся в Петровском парке и его окрестностях… Туда со временем и переселяется большинство московских цыган, и их поселения возникают в Зыковском переулке (в советское время – Красноармейская улица) и в 4-м Эльдорадовском переулке, который до 1951 года назывался Цыганский уголок. Быт московских хоровых цыган практически ничем не отличался от быта зажиточных русских мещан. Богатые цыгане из хористов (особенно хореводы, которые зачастую на паях владели ресторанами, где концертировали) имели собственные дома, держали русских кухарок, горничных, дворников, посылали детей в частные гимназии. Их родственники победнее жили во флигелях этих домов. Цыганский хор вплоть до конца XIX века воспроизводил структуру традиционного цыганского сообщества – табора. Так, заработки от выступлений в ресторанах, дорогие подарки и другого рода подношения благодарных зрителей считались общим достоянием хора и распределялись в зависимости от степени участия каждого члена хора в их приобретении. Определенную долю получали даже старики, больные и инвалиды, которые уже не могли участвовать в выступлениях. Именно поэтому нищенства и попрошайничества в среде московских хоровых цыган не было.

Ресторан «Яр» на Петербургском шоссе

Ресторан «Яр», главный подъезд

Постоянные контакты с образованными представителями русского населения, особенно с писателями, художниками, актерами, благотворно влияли и на культурный уровень московских хоровых цыган. Уровень грамотности среди них был не ниже, а в определенные периоды истории их существования – даже выше, чем у окружающего русского населения. В Москве возникли династии хоровых цыган, широко известных не только высоким уровнем исполнительства, но и композиторскими талантами.

Династии московских хоровых цыган (Шишкины, Васильевы, Соколовы, Лебедевы и пр.) имели близких родственников и в северной столице и много поспособствовали расцвету цыганского хорового искусства в Санкт-Петербурге. Интересно, что вплоть до конца XIX века на афишах, объявляющих о концертах петербургских цыганских хоров, последние именовались «московскими цыганами», хотя их члены родились и жили в Петербурге…

Афиша о выступлении московских цыган

Присутствие «кочевников» уже в первой половине XIX века стало неотъемлемой частью городской жизни и, конечно, народных праздников в Марьиной Роще, на Новинском или Сокольниках.

По этому поводу широко известный поэт, композитор, литературный критик и ярый цыганоман Аполлон Александрович Григорьев (1822–1864) восклицал: «В Москве, если “вам хочется звуков”, вам хочется выражения для этой неопределенной, непонятной, тоскливой хандры – и благо вам, если у вас есть три, четыре сотни рублей, которые вы можете кинуть задаром, – о! тогда, уверяю вас честью порядочного зеваки – вы кинетесь к цыганам, броситесь в ураган этих диких, томительно-странных песен, и пусть тяготело на вас самое полное разочарование, я готов прозакладывать мою голову, если вас не будет подергивать (свойство русской натуры), когда Маша станет томить вашу душу странною песнею, или когда бешеный, неистовый хор подхватит последние звуки чистого, звонкого, серебряного Стешина: “Ах! ты слышишь ли, разумеешь ли?..” Не эван, не эвоэ”, – но другое, скажете вы, распустивши русскую душу во всю распашку…»

Цыганским пением увлекались не одни только подпившие гуляки: как упоминалось, знаменитая итальянская певица Каталани была в восторге от легендарной Стеши, прозванной газетчиками в ее честь «русскою Каталани».

Другую популярную певицу Веру Зорину современники звали «цыганскою Патти».

Одна из первых исполнительниц цыганских романсов на большой сцене певица Вера Зорина. 1870-е

По легенде, прибывший на гастроли в Россию Ференц Лист так заслушался пением цыган, что опоздал на собственный концерт. Газеты писали, что он был в таборе.

«На самом деле Лист провел это время, слушая цыганские песни, на квартире у Ильи Соколова, – пишет И. И. Ром-Лебедев. – Гениальный композитор и пианист настолько увлекся ими, что, прибыв все-таки к месту выступления, вместо объявленного концерта – неожиданно для переполненного зала – заиграл импровизацию на цыганские темы».

П. Вистенгоф в «Очерках московской жизни» (1842) вспоминал: Если вы, катаясь по Москве, заедете в Грузины и Садовую, то в маленьких, неопрятных домах увидите расположенные таборы цыган. Они среди шумного, образованного города ведут ту же дикую буйную жизнь степей; обмены лошадьми, гаданья, музыка и песни, вот их занятия. Любопытно видеть, когда ночью молодежь, преимущественно из купцов, подъехавши к маленькому домику, начинает стучать в калитку. В то же мгновение огоньки метеорами начинают блестеть в окнах, и смуглая, курчавая голова цыгана выглядывает из калитки. На слова кучеров: встречайте, господа приехали! цыган с хитрою, довольною улыбкой отворяет ворота и, величая всех поименно, произносит иногда имена наудачу, желая тем показать свое внимание к посетителям. Вы вошли в комнаты и уже слышите аккорды гитары, видите, с какою живостью цыганки набрасывают на себя капоты, блузы и пестрые платки; там под печкою цыган ищет свои сапоги; в одном углу разбуженный цыганенок, вскочив, спешит поднять своих собратов, а в другом старая цыганка, прикрыв люльку, собирает изломанные стулья для хора, и в пять минут весь табор поет, стройный, веселый, живой, как будто никогда не предавался обычному отдохновению тихой ночи. Разгульные песни цыган можно назвать смешением стихий; это дождь, ветер, пыл, и огонь – все вместе. Прибавьте к тому: сверкающие глаза смуглых цыганок, их полуприкрытые, часто роскошные формы, энергическое движение всех членов удалого цыгана, который поет, пляшет, управляет хором, улыбается посетителям, прихлебывает вино, бренчит на гитаре и, беснуясь, кричит во все горло; сага баба, ай люди! Ничто не располагает так к оргии, как их буйные напевы; если горе лежит у вас камнем на сердце, но это сердце еще не совсем охладело к впечатлениям жизни, то свободная песнь цыган рассеет хоть на минуту тоску вашу.

Московский хор под руководством Ивана Григорьевича Лебедева

Талантливый хоревод Илья Соколов был не чужд сочинительства, его перу принадлежит музыка популярных тогда сочинений: «Хожу я по улице», «Гей, вы, улане», «Слышишь – разумеешь» и многих других.

Знаменитые исполнительницы Стеша Солдатова, Олимпиада Федорова (о которой по сей день вспоминают словами: «Что за хор певал у “Яра”, он был Пишей знаменит!») или любимица Пушкина Таня Демьянова пели только по-русски.

Именно за особое, со слезой и куражом, исполнение русских песен, за неистовую пляску полюбил народ цыганских исполнителей.

А. А. Григорьев уверял читателя[7]:

Цыгане – племя с врожденною музыкально-гармоническою, заметьте, гармоническою, а не мелодическою способностью; и я думаю, что роль их в отношении к племенам славянским заключается в инструментовке славянских мелодий, что они и делают или, по крайней мере, делали до сих пор. Всякий мотив они особенным образом гармонизируют, и у них, кроме удивительно оригинальных, иногда удивительно прекрасных ходов голосов и особенности в движении или ходах голосов, также ничего нет, хотя именно эти ходы и это особенное движение, которое можно уподобить явно слышному биению пульса, то задержанному, то лихорадочно-тревожному, но всегда удивительно правильному в своей тревоге, составляют для многих обаяние цыганской растительной гармонии…Ни одного романса, хорошего или пошлого, будет ли это «Скажи, зачем?», «Не отходи от меня» Варламова, или безобразие вроде романса «Ножка», не поют они таким, каким создал его автор: сохраняя мотив, они гармонизируют его по-своему, придадут самой пошлости аккордами, вариациями голосов или особым биением пульса свой знойный, страстный характер, и на эти-то аккорды отзывается всегда их одушевление, этой вибрацией дрожат их груди и плечи, это биение пульса переходит в целый хор…

Из этого следует, что цыгане важны как элемент в отношении к разработке музыкальной стороны нашей песни… Их манера придает некоторым из наших песен особенный страстный колорит.

…Племя бродячее, племя, хранившее одну только свою натуру (как данные) чистою и неприкосновенною, – цыгане по дороге ли странствий, на местах ли, где они остепенились, как у нас, захватывали и усваивали себе то, что находили у разных народов.

…Певцы, то есть поющие с некоторым искусством, обыкновенно аккомпанируют себе на каком-то инструменте, на балалайке или на семиструнной гитаре, до игры на которых, равно как и до некоторой степени искусства в пении, доходят они большей частью самоучкою…

Именно на годы, с которым некоторые связывают упадок цыганских хоров, приходится расцвет русского романса. На этой ниве начинают творить блестящие поэты и композиторы.

Понятие «романс» приходит в Россию в середине XVIII века. Тогда романсом называли стихотворение на французском языке, положенное на музыку.

«Полюбил барин цыганочку…»

В 1857 году на страницах «Сына Отечества» публикуется блок стихотворений Аполлона Григорьева «Борьба». Одному из произведений цикла выпало стать бессмертным романсом «Две гитары», который автор предпочитал называть «Цыганской венгеркой».

Уверен, внутри у вас невольно зазвенели струны и внутренний голос попросил:

Поговори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная.

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная…

А может быть, вспомнилось другое:

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой, ты ли?..

В. Н. Княжнин в очерке «Аполлон Григорьев и цыганы» (1917) реконструировал обстоятельства появления хита.

Аполлон Григорьев – едва ли не лучший литературный наш критик и весьма даровитый поэт, основательно, как всё не подходящее под общую мерку, забытый потомством, да и у современников носивший кличку «чудака», тесными узами связан с цыганством.

…История этой любви до самых последних дней оставалась тайной. Однако, прежде чем рассказывать эту историю, необходимо остановиться на очерке Фета, его рассказе «Кактус», в котором выведены Григорьев и молодая цыганка, увлекшая степенного Афанасия Афанасьевича своим пением. В 1856 году Фет проживал в Москве… Здесь, после 12 лет разлуки, он снова встретился со старым товарищем и однокашником по Московскому университету Григорьевым. Дело происходило летом. «Григорьев, – рассказывает Фет, – несмотря на палящий зной, чуть не ежедневно являлся ко мне на Басманную из своего отцовского дома на Полянке. Это огромное расстояние он неизменно проходил пешком и вдобавок с гитарой в руках. Смолоду он учился музыке у Фильда и хорошо играл на фортепиано, но, став страстным цыганистом, променял рояль на гитару, под которую слабым и дрожащим голосом пел цыганские песни. К вечернему чаю ко мне нередко собирались два-три приятеля-энтузиаста, и у нас завязывалась оживленная беседа. Входил Аполлон с гитарой и садился за нескончаемый самовар. Несмотря на бедный голосок, он доставлял искренностью и мастерством своего пения действительное наслаждение. Репертуар его был разнообразен, но любимою его песней была венгерка… Понятно, почему это песня пришлась ему по душе: в ней сквозь комически-плясовую форму прорывался тоскливый разгул погибшего счастья. Особенно оттенял он куплет:

Под горой-то ольха,

На горе-то вишня;

Любил барин цыганочку,

Она замуж вышла»[8].

Дальше в рассказе «Кактус» идет речь о том, как Григорьев возил своего друга в Грузины к Ивану Васильеву послушать пение влюбленной цыганки красавицы Стеши.

«Слегка откинув свою оригинальную детски-задумчивую головку на действительно тяжеловесную, с отливом воронова крыла, косу, она (Стеша) вся унеслась в свои песни…» О том, какие чувства испытывал в это время Григорьев, Фет не говорит ни слова. Между тем в год описываемых событий драма, начало которой было положено еще пять лет назад, приближалась к концу: та, которую любил Григорьев, вышла замуж.

…«Цыганская венгерка», написанная в 1856–1857 годы, была заключительным аккордом разыгравшейся драмы.

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

С голубыми ты глазами,

Моя душечка!

Замолчи, не занывай,

Лопни, квинта злая!

Ты про них не поминай…

Без тебя их знаю!

В них хоть раз бы поглядеть

Прямо, ясно, смело…

А потом и умереть

Плевое уж дело!

«Цыганская венгерка», «тоскливый разгул погибшего счастья», по словам Фета, была прощаньем с невозвратимым прошлым… «Для одной только женщины, – писал Григорьев, – в мире мог я из бродяги-бессемейника, кочевника, обратиться в почтенного и, может быть (чего не может быть?), в нравственного мещанина… Да нет! Зачем хочу я намеренно бросить тень насмешки на то, что было свято как молитва, полно как жизнь, с чем сливались и вера в борьбу, на чем выросла и окрепла религия свободы?.. Зовите меня сумасшедшим, друг мой, но я, и умирая, не поверю, чтобы эта женщина была не то, чем душа моя ее знала»…

Аполлон Григорьев – автор знаменитой «Цыганской венгерки»

В книге М. И. Пыляева о рождении песни «Цыганская венгерка» сказано: «…Иван Васильев, ученик Ильи Соколова, был большой знаток своего дела, хороший музыкант и прекрасный человек, пользовавшийся дружбой многих московских литераторов, как, например, А. Н. Островского, А. А. Григорьева… У него за беседой последний написал свое стихотворение, положенное впоследствии на музыку Иваном Васильевым».

Аполлон Александрович не искал в жизни легких путей. С юных лет его неудержимо влекло в цыганский табор, кабак или на гулянье в Марьину Рощу, поближе к городским низам. Только там он, по собственному признанию, находил интересные характеры и «смышленость».

В личной жизни счастья обрести ему не удалось, денег скопить тоже не вышло. В 1858 году художник расстался с нелюбимой женой и вскоре влюбился в проститутку. «Белошвейка», очарованная его искренностью, ответила взаимностью.

Полный надежды вырвать «гулящую» из порочной жизни, Григорьев сделал ее гражданской женой. Но на достойное существование элементарно не хватало средств. Бывало, семья неделями голодала. Из-за отсутствия лекарств умер их маленький ребенок. Не выдержав лишений, возлюбленная оставила его.

Знакомые отмечали: после случившегося Аполлон словно надломился, стал потерянным и равнодушным.

Свои скромные гонорары поэт тратил на вино, за последние годы жизни он пропил все имущество и влез в огромные долги. Дважды Григорьева приговаривали к долговой яме, откуда его выкупали добрые люди.

Незадолго до кончины он начал писать мемуары, но успел рассказать только о детских годах. Поздней осенью 1864 года Аполлон Александрович умер вследствие апоплексического удара.

«Наступи, раздави, раскрасавица!»

Если для заезжего иностранца зрелище удалого разгула было чаще всего лишь манящей яркими красками экзотикой, то отечественные авторы искали в увлеченности русского человека цыганским искусством гораздо более глубинные причины.

Ром-Лебедев вспоминал в мемуарах историю, широко известную в цыганской среде с середины XIX века:

«В одном цыганском хоре, работавшем в провинциальном ресторанчике, купец, владелец волжских пароходов и баржей, намертво влюбился в плясунью. Долгое время он богато одаривал свою неподатливую зазнобу, щедро угощал цыган, стараясь своей купеческой широтой, удалью забрать в полон душу цыганки.

Кончилось это тем, что купец разорился. Всесильная любовь превратила его в нищего. Вот тогда-то цыганка и вышла за него замуж и привела его в хор.

Бывший купец стоял позади хора с гитарой и подпевал. Надо сказать, что он принес хору “цыганское счастье”. Все волжские купцы знали эту романтическую историю и ездили кутить только к “своему”. Денег не жалели, каждый раз наказывали цыганам:

– Вы нашего – уважайте! Хоть он малость… и того… но душа у него – наша! Волжская!

И не раз я видел, как вместе с гитаристами и хористами стояли русские мужья цыганок и старательно пели…»

Еще при жизни почитавшийся за классика Николай Семенович Лесков очень образно демонстрирует это в романе «Очарованный странник» (1873), где главный герой простолюдин Иван Северьяныч, околдованный певицей Грушей, проматывает казенные деньги. Но объяснение с хозяином заканчивается не плетьми на конюшне, а неожиданным признанием князя.

…Трактир…

– Милости просим, господин купец, пожалуйте наших песен послушать! Голоса есть хорошие.

…Люди… очень много, страсть как много людей, и перед ними <…> молодая цыганка поет.

…Замер ее голосок, и с ним в одно мановение точно все умерло… Зато через минуту все как вскочат, словно бешеные, и ладошами плещут и кричат…Вижу я разных знакомых господ ремонтеров и заводчиков и так просто богатых купцов и помещиков узнаю, которые до коней охотники, и промежду всей этой публики цыганка ходит этакая… даже нельзя ее описать как женщину, а точно будто как яркая змея, на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем. Любопытная фигура! А в руках она держит большой поднос, на котором по краям стоят много стаканов с шампанским вином, а посредине куча денег страшная. Только одного серебра нет, а то и золотом и ассигнации, и синие синицы, и серые утицы, и красные косачи, – только одних белых лебедей нет. Кому она подаст стакан, тот сейчас вино выпьет и на поднос, сколько чувствует усердия, денег мечет, золото или ассигнации; а она его тогда в уста поцелует и поклонится. И обошла она первый ряд и второй – гости вроде как полукругом сидели – и потом проходит и самый последний ряд, за которым я сзади за стулом на ногах стоял, и было уже назад повернула, не хотела мне подносить, но старый цыган, что сзади ее шел, вдруг как крикнет:

– Грушка! – и глазами на меня кажет. Она взмахнула на него ресничищами… ей-богу, вот этакие ресницы, длинные-предлинные, черные, и точно они сами по себе живые и, как птицы какие, шевелятся, а в глазах я заметил у нее, как старик на нее повелел, то во всей в ней точно гневом дунуло. Рассердилась, значит, что велят ей меня потчевать, но, однако, свою должность исполняет: заходит ко мне за задний ряд, кланяется и говорит:

– Выкушай, гость дорогой, про мое здоровье!

А я ей даже и отвечать не могу: такое она со мною сразу сделала!…Весь ум у меня отняло…Что будет, то будет: после князю отслужу, а теперь себя не постыжу и сей невиданной красы скупостью не унижу… Да с этим враз руку за пазуху, вынул из пачки сторублевого лебедя, да и шаркнул его на поднос <…>

Иван Северьянович и Грушенька. Фрагмент памятника в Орле, на родине Н. С. Лескова

…Пляшут и цыгане, пляшут и цыганки, и господа пляшут: все вместе вьются, точно и в самом деле вся изба пошла. Цыганки перед господами носятся, и те поспевают, им вслед гонят, молодые с посвистом, а кои старше с покрехтом. На местах, гляжу, уже никого и не остается… Даже от которых бы степенных мужчин и в жизнь того скоморошества не ожидал, и те все поднимаются. Посидит-посидит иной, кто посолиднее, и сначала, видно, очень стыдится идти, а только глазом ведет, либо усом дергает, а потом один враг его плечом дернет, другой ногой мотнет, и смотришь, вдруг вскочит и хоть не умеет плясать, а пойдет такое ногами выводить, что ни к чему годно! Исправник толстый-претолстый, и две дочери у него были замужем, а и тот с зятьями своими тут же заодно пыхтит, как сом, и пятками месит, а гусар-ремонтер, ротмистр богатый и собой молодец, плясун залихватский, всех ярче действует: руки в боки, а каблуками навыверт стучит, перед всеми идет – козырится, взагреб валяет, а с Грушей встренется – головой тряхнет, шапку к ногам ее ронит и кричит: «Наступи, раздави, раскрасавица!» – и она… Ох, тоже плясунья была! Я видал, как пляшут актерки в театрах, да что все это, тьфу, все равно что офицерский конь без фантазии на параде для одного близиру манежится, невесть чего ерихонится, а огня-жизни нет. Эта же краля как пошла, так как фараон плывет – не колыхнется, а в самой, в змее, слышно, как и хрящ хрустит и из кости в кость мозжечок идет, а станет, повыгнется, плечом ведет и бровь с носком ножки на одну линию строит… Картина! Просто от этого виденья на ее танец все словно свой весь ум потеряли: рвутся к ней без ума, без памяти: у кого слезы на глазах, а кто зубы скалит, но все кричат: «Ничего не жалеем: танцуй!» – деньги ей так просто зря под ноги мечут, кто золотом, кто ассигнации. И все тут гуще и гуще завеялось, и я лишь один сижу, да и то не знаю, долго ли утерплю, потому что не могу глядеть, как она на гусарову шапку наступает… Она ступит, а меня черт в жилу щелк; она опять ступит, а он меня опять щелк, да, наконец, думаю: «Что же мне так себя всуе мучить? Пущу и я свою душу погулять вволю», – да как вскочу, отпихнул гусара, да и пошел перед Грушею вприсядку… А чтобы она на его, гусарову, шапку не становилася, такое средство изобрел, что, думаю, все вы кричите, что ничего не жалеете, меня тем не удивите: а вот что я ничего не жалею, так я то делом-правдою докажу, да сам прыгну, и сам из-за пазухи ей под ноги лебедя и кричу: «Дави его! Наступай!» <…> Да раз руку за пазуху пущаю, чтобы еще одного достать, а их, гляжу, там уже всего с десяток остался… «Тьфу ты, – думаю, – черт же вас всех побирай!» – скомкал их всех в кучку, да сразу их все ей под ноги и выбросил, а сам взял со стола бутылку шампанского вина, отбил ей горло и крикнул:

– Сторонись, душа, а то оболью? – да всю сразу и выпил за ее здоровье, потому что после этой пляски мне пить страшно хотелось…Как от этих цыганов доставился домой, и не помню, как лег, но только слышу, князь стучит и зовет, а я хочу с коника встать, но никак края не найду и не могу сойти…Князь тоже приехал проигравшись и на реванж у меня стал просить. Я говорю: «Ну уже это оставьте: у меня ничего денег нет». Он думает, шутка, а я говорю: «Нет, исправди, у меня без вас большой выход был». Он спрашивает: «Куда же, мол, ты мог пять тысяч на одном выходе деть?..» Я говорю: «Я их сразу цыганке бросил…» Он не верит. Я говорю: «Ну, не верьте; а я вам правду говорю». Он было озлился и говорит: «Запри-ка двери, я тебе задам, как казенные деньги швырять», – а потом, это вдруг отменив, и говорит: – Не надо ничего, я и сам такой же, как ты, беспутный… Что тут за диво, что ты перед ней бросил, что при себе имел, я, братец, за нее то отдал, чего у меня нет и не было… Она меня красотою и талантом уязвила, и мне исцеленья надо, а то я с ума сойду. А ты мне скажи: ведь правда: она хороша? А? правда, что ли? Есть отчего от нее с ума сойти?..

«Глядя на луч пурпурного заката…»

Серьезные исследователи Б. Штейнпресс и Т. Щербакова выделяли несколько этапов в развитии цыганской музыкальной культуры в России: конец 1770-х –1800-е годы – становление цыганских хоров и певцов; 1800–1820-е – расцвет исполнительства; 1830–1850-е – развитие традиций; 1860–1900-е – угасание традиций.

Однако при всем огромном уважении к их работам я не могу согласиться с такими выводами, не могу принять термин «угасание». Конечно, цыганская песня становилась со временем иной: менялся репертуар, подача материала, сценические приемы…

Но, как и прежде, песни кочевого племени бередили чувства и тревожили потаенные струны русской души…

Олимпиада Федорова. Знаменитая Пиша (1872–1911)

Разве можно говорить об умирании традиций, когда на рубеже веков на эстраду выходят такие гениальные цыганские певицы, как Варя Панина, Настя Полякова, Олимпиада Федорова (Пиша)? Но, видимо, так устроен человек – все прошедшее подергивается для нас со временем красивой, романтической дымкой, в сравнении с переливами которой настоящее мнится серым и тусклым. Вот и А. И. Куприн публикует в 1911 году противоречивый очерк «Фараоново племя», который вопреки поговорке начинается «за упокой», а кончается почти «за здравие».

Мы присутствуем при вырождении цыганской песни, вернее – при ее скучной, медленной старческой кончине. Пройдет еще четверть века, и о ней не останется даже воспоминания. Древние, полевые, таборные напевы, переходившие из рода в род, из клана в клан по памяти и по слуху, исчезли и забылись, никем не подобранные любовно и не записанные тщательно. Старинные романсы вышли из моды – их не воскресишь. Современные романсы живут, как мотыльки-однодневки: сегодня их гнусавят шарманки и откашливают граммофоны, а завтра от них нет и следа. <…> Почти сто лет держалось увлечение цыганской песней. Недаром же этому увлечению отдали искреннюю и страстную дань два самых великих русских человека девятнадцатого столетия: один – озаривший его начало, другой – увенчавший его конец. Один – Пушкин, другой – Толстой. Толстой неоднократно в своих произведениях возвращается к цыганской песне. В «Войне и мире», в «Двух гусарах» проходят цыгане. Появляются они и в «Живом трупе», и надо сказать, что сцены у цыган – лучшие места пьесы. Незадолго до своей смерти Толстой, так прямолинейно отрицавший величие цивилизации, обмолвился в беседе с одним журналистом словами, смысл которых приблизительно таков, что из всех завоеваний человеческих культур, в сущности ненужных и вредных, ему жаль было бы расстаться с музыкой и… «вот еще с цыганской песней»… Это под конец жизни. А в прежнее время, говорят, Тургенев жаловался на Толстого, который вскоре после Севастопольской кампании остановился у него на несколько дней и отравлял ему существование неправильным образом жизни и цыганскими хорами…То, что мне доводилось слышать у цыган лет двадцать пять тому назад в Пензе, в Москве в манеже и в Москве же у Яра и в Стрельне, – было, увы, последними блестками цыганского пения: «Я вас люблю», «В час роковой», «Очи черные», «Береза». Тогда уже старые знатоки вздыхали о прежних временах, о знаменитой Пише, о Груше, о Стеше, о другой Стеше и о Зине, о настоящих фамилиях Соколовых, Федоровых, Шишкиных, Масальских. «Что за хор певал у “Яра”, он был Пишей знаменит, и соколовская гитара до сих пор в ушах звенит». Но то, что мы теперь слышим с эстрад и с подмостков под названием цыганского романса, совсем потеряло связь с табором, с духом и кровью загадочного кочевого племени. «Ухарь-купец» и «Ай да тройка» заели цыганское пение. Подите летом в цыганский табор, расположенный где-нибудь в лесу под Москвой или Петербургом. Вы услышите нелепые слова на мотив немецких вальсов, увидите кафешантанные жесты. Старинной песни вы не допроситесь – ее не знают, знает разве какая-нибудь древняя, полуслепая, полуглухая старуха, высохшая и почерневшая, как прошлогодняя корка черного хлеба. Но и она только прослезится, если ей напомнить слова, и безнадежно махнет рукой: «Теперь над этими песнями смеются… Глупые, говорят, песни… Теперь пошли все модные…»…Слыхал – увы! – лишь в граммофоне – Варю Панину. Заочно понимаю, какая громадная сила и красота таилась в этом глубоком, почти мужском голосе.

Катя Массальская – плясунья из петербургского хора А. Н. Массальского. 1915

<…> Раз пришлось нам случайно забрести на Черную речку, в квартиру покойного Николая Ивановича Шишкина. Чавалы и цыганки как-то очень скоро оценили, что их слушают настоящие любители… Начал хор с модных песен, а кончил настоящей цыганской таборной песней. Я никогда не забуду этого внезапного, сильного, страстного и сладкого впечатления. Точно в комнате, где пахло модными духами, вдруг повеял сильный аромат какого-то дикого цветка – повилики, полыни или шиповника. И не я один это почувствовал. Я слышал, как притихли понемногу очарованные зрители, и долго ни одного звука, ни шороха не раздавалось в громадной комнате, кроме этого милого, нежного, тоскующего и пламенного мотива, лившегося, как светлое красное вино. Из тридцати присутствовавших вряд ли один понимал слова песни, но каждый пил душою ее первобытную, звериную, инстинктивную прелесть…Бог весть, где и как родился этот унылый, странный и роковой напев. Первоначальные слова песенки сильно пострадали от устной передачи во время столетних кочевок. Но смысл ее прост, и силен, и прекрасен, как любовные песни туарегов, конаков или полинезийцев…

…И сквозь нее точно видишь и чувствуешь эту ночную погоню, этих взмыленных и одичавших лошадей с блестящими глазами – серых, рыжих и гнедых, своих или украденных, это все равно, крепкий запах лошадиного пота и здорового человеческого тела и выкраденную девушку, которая, разметав по ветру волосы, прижалась к безумно скачущему похитителю.

«Эй, ямщик, гони-ка к “Яру”…»

Карьера многих певиц начиналась в то время, как правило, на ресторанной сцене. Имена Вари Паниной или Насти Поляковой стали известны просвещенной публике задолго до того, как они вышли на большую эстраду и начали с успехом выступать по всей империи в залах дворянских собраний. Первые шаги к всероссийской известности они делали на подмостках «Яра», «Стрельны», «Мавритании» или «Эльдорадо». Об атмосфере, царившей в этих поражающих воображение заведениях, оставил прекрасные воспоминания сын одного из первых московских хореводов Иван Иванович Ром-Лебедев[9].

Ресторан «Мавритания» в Петровском парке

…В начале Петровского парка, у самого Петербургского шоссе, обосновался знаменитый, любимый москвичами ресторан «Яр». Это не тот «Яр», названный по фамилии владельца-француза и находившийся когда-то на углу Кузнецкого и Неглинной… «Яр» в Петровском парке принадлежал Аксенову, а в мое время – Судакову, бывшему официанту.

Ресторан «Стрельна» на Петербургском шоссе

…Сперва это было деревянное одноэтажное здание, стоявшее чуть в глубине от шоссе. Перед ним для забавы гостей были устроены беседки и качели.

Чуть подальше, на этом же шоссе, на углу Стрельненского переулка высился второй, не уступающий по известности и также любимый москвичами ресторан «Стрельна».

В центре Петровского парка расположился филиал «Стрельны» – летний ресторан «Мавритания».

Москвичи ценили «Яр» и «Стрельну» за отличную кухню, за живых осетров и стерлядей, лениво плавающих в специальном бассейне.

Любитель отварной осетрины или стерляди подходил к бассейну, указывал перстом на ту или иную рыбину. Ее тут же вылавливали сачком, и любитель вырезал ножницами из жаберной крышки фигурный кусочек. Когда эту рыбу подавали на стол, уже отварную, кусочек прикладывался к вырезу. Если совпадал, значит, рыба – та! Без обмана.

К «Стрельне» москвичей привлекал и раскинувшийся под высоким стеклянным куполом «Зимний сад». Темно-зеленые раскидистые пальмы, кактусы, заморские цветы. Чернеющие среди скал – почти под самым куполом – искусственные каменные гроты. Тропинки, ползущие к этим гротам, по которым, как эквилибристы, поднимались и опускались нагруженные подносами, похожие на пингвинов, официанты. Все это впечатляло…

«Московский листок» от 18 февраля 1902 года сообщал:

«3 февраля в зимнем саду при ресторане “Стрельна”, в Петровском парке, один из официантов Ухов на дорожке нашел бриллиант, величиной с горошину, стоящий 400 рублей. Свою находку Ухов предоставил администрации ресторана, а последняя передала бриллиант полиции».

На эстраде работали румынские, венгерские оркестры, женский венгерский хор, русский хор и – звезда программы – цыганский хор.

Цыгане выступали «для всех» три раза в вечер. После этого любители цыганской песни приглашали хор в отдельные кабинеты – это была вполне официальная и законная часть концерта. От основной она отличалась тем, что гость мог заказать любую песню. Цыгане знали это и всегда имели в запасе песни для таких выступлений. В кабинете, так же как и в общем зале, стоял большой стол для гостей, перед которым располагался хор. Гости имели право заказать то, что им хотелось, и за каждый номер платили ту сумму, которая полагалась. Наиболее знаменитые и славные солисты приглашались за гостевой стол. За свое присутствие в застолье приглашенные получали тоже особую плату. Хор продолжал оставаться на своих местах – стульях, расставленных перед столом.

Распущенность во время работы не дозволялась. Цыгане не пили во время работы в кабинетах, это знал каждый, и нарушать закон такого рода не рисковал никто. За их нравственностью следил регент. Объяснялось такое положение тем, что хоры составлялись по семейному принципу: отец, мать, дядья, их жены, братья, сестры – все взаимно оберегали друг друга и семью в целом и от излишней фамильярности гостей, и от возможных посягательств. Соблюдение «чистоты» хора было равносильно соблюдению чести своего рода.

За любой недостойный поступок нарушителя удаляли из хора – и в другие он уже не мог пойти. Мало кто рисковал стать изгоем, это грозило уже сломанной судьбой.

Если гость приглашал в кабинет какую-нибудь цыганочку, то она обязательно брала с собой мать, или сестру, или гитариста. Одна она не могла остаться с гостем.

Впрочем, исключения бывали.

Во время войны 1914 года в Петербурге молодой офицер после выступления хора в кабинете отпустил хор и пригласил хорошенькую плясунью к столу.

Когда цыгане собрались в артистической комнате, отец плясуньи сидел как на иголках. Цыгане исподлобья поглядывали на него.

Чувствуя молчаливое осуждение, отец девушки не выдержал и стал стучать в дверь кабинета. Офицер впустил его. Отец приказал дочери уйти. Взбешенный офицер застрелил его. Весь Петербург возмущался, требовал суда. Суд приговорил офицера к отправке на фронт.

Постоянные посетители кабинетов «Стрельны» знали в лицо и по имени каждого хориста, каждую певицу, плясунью, гитариста. Они и являлись главным источником ежевечернего заработка хоровых цыган.

…Ночью, почти перед рассветом, хоровое и оркестровое население Петровского парка возвращалось домой. Если в эту ночь в кабинете кутила с цыганами богатая и щедрая компания, не жалеющая ни денег, ни шампанского, одарявшая хор «лапками» – денежными подарками, то, возвращаясь, шли бодро, весело, а кто и нанимал за пятак извозчика. А если ночь была «неудачливая», в кабинет цыган не приглашали, «лапки» были скудные – то обратно шли медленно, усталые, посеревшие, полусонные. И так – каждый день…

Газета «Московская молва» от 2 января 1911 года сообщала:

«Во что обошлась москвичам встреча Нового года?

“Метрополь”. Шампанского продано 1000 бут., кухня торговала 8000 рублей. Общая вечеровая выручка превысила 18 500 руб.

“Стрельна”. Общая выручка достигла 10 000 руб., шампанского выпито 520 бут.

“Яр». Общая выручка равняется 22 000 руб., из которых 9000 руб. торговала кухня; шампанского подано 1000 бут.

“Эрмитаж” Оливье выручил за встречу Нового года 10 000 руб. “Золотой якорь”. Шампанского пошло 250 бут., разных вин – 380 бутылок, кухня выручила 1800 руб.

“У Мартьяныча”. Выпито 250 бут., кухня заработала 2700 руб. Общая выручка около 6000 р.

“Гурзуф”. Шампанского – 390 бут., 830 бут. разных вин и ликеров. “Новый Петергоф”. Шампанского – 280 бут., других вин – 370 бут., выручка – 4500 руб.

Ресторан Крынкина (на Воробьевых горах). Общая выручка – 3700 руб., шампанского подано 130 бут., других вин – 270 бут., кухня торговала 675 руб.

Бойко торговали и другие рестораны.

Весело встречали москвичи Новый год и при семейной обстановке: одна только фирма “Бр. Елисеевых” выручила за вина 11 300 руб. (50 % шампанского) и за гастрономические товары свыше 20 000 руб.»

…1914 год. Шла война. А в ресторанах расцветали кутежи. Разбогатевшие на военных поставках купцы, фабриканты требовали веселья, песен, вина. Денег не жалели. У «Яра», в «Стрельне» свободных столиков не было. Все кабинеты были заняты. Гремели оркестры, пели хоры. Цыгане переходили из одного кабинета в другой.

Но гости были уже не те, понимающие. Романсов не слушали. Заказывали плясовые – бешеные. Плясали вприсядку сами. Когда расплачивались, внимательно пересчитывали ассигнации. Сверх положенного давали, но так, чтобы чувствовали «барский размах» и нижайше благодарили…

«Божественная»

Я грущу, если можешь понять

Мою душу доверчиво нежную,

Приходи ты со мной попенять

На судьбу мою, странно мятежную…

«Лебединая песня» (М. Я. Пуаре) из репертуара В. В. Паниной

Помянутая выше Куприным Варвара Васильевна Панина (в девичестве Васильева) (1872–1911) родилась в семье московских цыган и с юных лет уже выступала в хоре знаменитой «Стрельны».

Слава о талантливой девушке стремительно распространилась по белокаменной, а потом и по всей России.

Друг Ф. И. Шаляпина живописец Константин Алексеевич Коровин описывает в мемуарах занятный диалог:

– Ты слышишь… – сказал Шаляпин Серову, – Константину (Коровину) не нравится, что я пою. Плохо пою. А кто же, позвольте вас спросить, поет лучше меня? – А вот есть. Цаганка одна поет лучше тебя.

– …Какая цаганка?

– Варя Панина. Поет замечательно. И голос дивный.

– …Это какая же, позвольте вас спросить, Константин Алексеевич, Варя Панина?

– В «Стрельне» поет. За пятерку песню поет. И поет как надо…

В. В. Панина. Фото из старинного журнала

После замужества Варвара Васильевна перешла в легендарный «Яр». Послушать ставшую известной к тому времени певицу считали своим долгом не только меломаны, завсегдатаями ее вечеров были сливки тогдашнего общества.

Еще при жизни певицы придворный ювелир Карл Фаберже изготовил из самоцветов, драгоценных камней и серебра фигурку знаменитой артистки высотой около 18 см. Недавно она была продана на парижском аукционе за сотню тысяч евро.

На редких сохранившихся фотографиях примы видно, что внешность звезды не отличалась особым изяществом – полная, неграциозная, с грубыми чертами лица… Под стать был и голос: очень низкий, похожий на мужской, и особая цыганская манера исполнения.

Объявление о концерте Вари Паниной в Нижнем Новгороде. 1911

Она выходила к публике не спеша, чуть кланялась, располагалась в стоящем на сцене кресле, закуривала. (Папиросы у нее были особенные, толстые, марки «Пушка», и курила она беспрерывно.) Постоянные аккомпаниаторы знаменитой цыганки терпеливо ожидали сигнала. Чуть заметный кивок, первые аккорды гитары – и… зал замирал. Начиналось волшебство, гениальная певица раскрывала душу, вовлекала зрителей в великую тайну романса. Взволнованная публика рукоплескала, случались и обмороки… Много раз знаменитая певица возвращалась с концертов в разорванном платье – поклонники отрывали от сценических нарядов кусочки «на память».

Объявление из газеты «Русское слово» от 27 февраля 1906 года:

«Очарованный своей соседкой…

Кресло № 63, на концерте Вари Паниной 8 февраля!

Убедительно прошу сообщить свой адрес, был лишен, как вы сами видели, возможности сделать это сам. Главный почтамт, до востребования, предъявителю сторублевой ассигнации № З.Е.124190».

Сохранились воспоминания о знаменитом концерте, состоявшемся в марте 1906 года в Мариинском театре. На концерте присутствовали Его Величество Николай Александрович с семьей. После концерта император прошел за кулисы и, поздравив певицу, поинтересовался, почему в его коллекции нет пластинок с записями Паниной. Представители общества «Граммофон» немедленно принялись записывать «цыганскую Патти»[10]. Спустя три месяца царю был подарен красивый альбом из 20 дисков.

Дочери Вари Паниной: вторая слева – Тамара Федоровна, справа – Елена Федоровна Панины

Варвара Васильевна становится желанной гостьей на всех концертных площадках империи. Импресарио от Петербурга до самых дальних российских окраин заранее уверены в успехе, если в концерте будет заявлено ее имя.

Этим пытаются воспользоваться многочисленные жулики от искусства.

Из газеты «Голос Москвы» от 21 апреля 1909 года:

«Неизвестный аферист, назвавшийся Смирновым, управляющим артистки Вари Паниной, назначил в Острогожске концерт, собрал с публики 400 руб. и скрылся».

Весной 1910-го на единственный совместный концерт, данный Варей Паниной и Анастасией Вяльцевой в Дворянском собрании, «попасть было так же трудно, как на парадный спектакль в честь французских гостей». Выступали два кумира: в первом отделении пела «несравненная»

Анастасия Вяльцева, «певица радостей жизни», во втором – «божественная» Варвара Панина, «певица роковых страстей и глубокой печали». В семье Паниных хранится программа этого концерта, около фамилии Паниной – три точки, что означало: певица будет петь исключительно по заказу, заранее репертуар не указывался. Публика неистовствовала. Концерт удалось завершить только около двух часов ночи, после вмешательства полиции.

«Концерт “знаменитой” Вари Паниной. Зал переполнен, – сообщал рецензент журнала “Рампа и жизнь”, – Панина, допевающая свою “лебединую песнь” под аккомпанемент гитары и цитры, голосом, уже начавшим тускнеть, очень хорошо исполнила ряд песен и настолько очаровала молодежь, что та, окружив Панину тесным кольцом, устроила ей шумную овацию, засыпав цветами».

Неведомый критик и не подозревал, что расхожая фраза о «лебединой песне» станет пророческой.

Варя Панина умерла в возрасте 39 лет от сердечного приступа прямо в своей гримерке. Случилось это в июне 1911 года.

Из газеты «Театр» от июня 1911 года:

«Во вторник похоронили Варю Панину, последнюю блестящую представительницу настоящего цыганского жанра, любимицу Москвы. На похоронах, кроме многочисленных поклонников, присутствовали представители высшего чиновничества, элита артистического и театрального мира, титулованные особы… Гроб “царицы романса” утопал в цветах.

Она пережила смерть самых близких людей – сначала мужа, затем матери и брата. Сиротами остались пятеро ее детей. Похоронили Варю Панину на Ваганьковском кладбище».

Вундеркинд

…Медленно кружатся листья осенние,

Ветер в окошко стучит…

Память о тех счастливых мгновениях

Душу мою бередит…

Из репертуара К. Сорокиной. Слова М. Пугачева

После скоропостижной кончины «божественной» Вари Паниной на эстраде образовался определенный вакуум, ведь закатилась звезда первой величины. Импресарио резво принялись искать новые таланты. Уже осенью 1911 года на эстраде появилась, как писали газеты, «наследница Вари Паниной» юная певица Катюша Сорокина.

На момент дебюта артистке едва-едва сровнялось… 13 лет.

Однако это не помешало ребенку-индиго завоевать подлинный зрительский успех.

Газета «Копейка», январь 1912 года:

«Вчерашний концерт малолетней цыганской примадонны Катюши Сорокиной привлек в Большой зал консерватории довольно много публики. Маленькая примадонна, несмотря на то, что она дает в Москве всего лишь второй концерт, уже успела стяжать известность. Ею интересуются, ее разглядывают в бинокль, о ней спорят. Аккомпанировали молодой певице ее дядя Н. Д. Дулькевич и ее брат – Сережа Сорокин»[11].

К сожалению, грянувшие перемены в обществе не позволили яркому таланту проявиться в полной мере. И хотя до конца своей долгой жизни певица оставалась связана со сценой, насладиться былым успехом ей больше не пришлось.

От ее родственника скрипача-виртуоза Алексея Васильевича Дулькевича я узнал, что весной 1966 года в журнале «Наш современник» каким-то невероятным образом был опубликован монолог певицы, оказавшийся бесценным свидетельством о времени, традициях старой эстрады, быте и нравах цыганских хоров старого Петербурга.

Сегодня отрывки из мемуаров Катюши Сорокиной, в то время уже, конечно, Екатерины Александровны Сорокиной (1898–1979), перед вами.

Катюша Сорокина в 1913 году. Фото из архива А. В. Дулькевича

Расклеенные по городу афиши сообщали жителям Петербурга, что 29 октября 1911 года в Малом зале Консерватории впервые выступит юная исполнительница старинных цыганских романсов и песен Катюша Сорокина.

Проходя мимо этих афиш, юная исполнительница, в капоре, потрепанном пальтишке и стареньких ботинках, представляла себе огромный, весь в огнях зал, гул нарядной публики и внезапную тишину при появлении на эстраде девочки в белом платье, белых туфельках, с белым бантом в черных волосах. И вдруг мелькала мысль: «А если провал?..»

Воспитанная родителями в строгой дисциплине и сознании ответственности за свою работу, я понимала, что, если концерт объявлен, он должен состояться во что бы то ни стало. Основным правилом жизни моих родителей, да и всей нашей семьи, было: «умри, но выполни». Вернее даже, «выполни, потом, если уж так пришлось, можешь умереть».

И снова то вполголоса, то в полную силу я пела цыганские песни, повторяла слова, знакомые с детства, много раз слышанные от матери, теток, их подруг, снова заводила граммофон и внимательно вслушивалась в протяжные и внезапно убыстряющиеся напевы низкого, почти мужского, страстного голоса Вари Паниной. Я старалась вобрать в себя эти звуки, проникнуться непонятными тогда мне чувствами и переживаниями, о которых говорили песни, осмыслить их как-то по-своему, дорасти до них. Мне было тогда 13 лет.

Теперь кажется странным, недопустимым, чтобы тринадцатилетняя девочка выступала на эстраде как законченная певица, да еще в таком неподходящем для ее возраста жанре. Но когда я начинала концертную деятельность, у значительной части общества взгляды были другими, да и вся жизнь была другой. Выступать на сцене и в концертах начинали рано: гнала нужда в заработке, жажда славы, желание пораньше создать себе имя, чтобы потом легче было пробиться в первые ряды артистической знати. Чаще всего эти мысли приходили в голову родителям «юных дарований» – сами дарования были слишком молоды для таких практических расчетов.

Но папы и мамы не дремали. Шестнадцатилетние, пятнадцатилетние исполнители не удивляли никого, и в те годы, о которых я пишу, на подмостках выступало очень много детей-артистов. Что так рано привело на эстраду меня, станет понятно, когда я расскажу о своей семье и обстановке, в которой росла.

Мать моя, Екатерина Дмитриевна Дулькевич, происходила из старинного рода цыган-песенников Шишкиных. Моя прабабушка и ее сестра пели в хоре. Обе обладали хорошими голосами, были очень красивы.

Афиша первого концерта Катюши Сорокиной. Из архива А. В. Дулькевича

На сестре моей прабабушки, Марии Михайловне Шишкиной, женился Сергей Николаевич Толстой, родной брат великого писателя. Об этом рассказывает в своей книге «Очерки былого» сын Льва Николаевича, Сергей Львович Толстой.

Ольгу Михайловну Шишкину, мою прабабушку, выкупил из хора известный поэт Афанасий Афанасьевич Фет. Человек очень практичный, он не помышлял о женитьбе на цыганке, хотя, по-видимому, любил ее. Связь их длилась несколько лет, поэт почти не скрывал ее от родных и друзей.

Единственным ребенком Ольги Михайловны Шишкиной от Фета была дочь Гликерия (моя бабушка). Рожденная вне брака, она получила отчество по крестному – Александровна, фамилию ей дали Шишкина.

Отец никаких особых забот о дочери не проявлял, мать растила и воспитывала ребенка так, как было принято в ее семье. Будучи совсем юной, Гликерия Александровна стала петь в провинциальном цыганском хоре. Здесь влюбился в нее рязанский чиновник Дмитрий Дулькевич. Бабушка прожила с ним около двадцати лет. Родила ему шестнадцать детей, из которых выжили только семеро.

Еще сравнительно молодой женщиной (ей было тогда лет тридцать пять) бабушка овдовела.

Чтобы прожить с такой большой семьей и поставить детей на ноги, нужны были какие-то средства, так как наследства дедушка почти никакого не оставил. Бабушка, энергичная и решительная, рассудила, что надо браться за знакомое, испробованное дело: она организовала, или, говоря профессиональным языком того времени, «взяла на себя» цыганский хор. Кроме приглашенных певиц и музыкантов в хоре участвовала сама бабушка, пели и плясали две ее дочери – моя мама и тетя Маша. Но мамина исполнительская карьера быстро закончилась. В одну из гастрольных поездок в Тамбов она познакомилась с моим будущим отцом – Александром Николаевичем Сорокиным, наездником и тренером на Тамбовском ипподроме. Свадьбу отложили на год, чтобы собрать приданое, а главное – нужно было решить дальнейшую судьбу бабушкиной семьи. В это время стало ясно, что в данных условиях хор себя не оправдывает, так как руководить им слишком сложно и хлопотливо, содержать два хозяйства трудно, а жить на колесах с такой семьей невозможно, и бабушка решила переселиться в Петербург и там налаживать новую жизнь. Туда же переехал и мой отец. Помню, родители говорили, что за квартиру бабушки на Черной Речке, где она поселилась после переезда в Петербург, платил Фет. По-видимому, какую-то связь с дочерью он все же поддерживал и оказывал ей небольшую помощь. В Петербурге мама не стала работать – она готовилась к свадьбе, но старшие ее сестры сразу же поступили в хор. По мере того как подрастали младшие дети, они тоже начинали зарабатывать на жизнь. В нашем роду работа была для всех одна: чуть выйдя из детского возраста, девочки начинали плясать и петь в хоре, мальчики становились гитаристами. Другой жизни и другой работы никто себе не представлял. Лишь очень немногие, совершенно лишенные музыкальных способностей, брались за какие-нибудь ремесла… А у цыган вообще не принято было обучать детей ни в школах, ни дома.

Афиша большого цыганского концерта. Петроград, 1920-е. Из архива А. В. Дулькевича

Когда в хоре начинали разучивать какую-нибудь песню, писать текст и ноты не имело смысла: певицы не умели читать, а гитаристы не знали нот. Слова и мелодию женщины перенимали на слух. Гитаристов тоже на слух обучал дирижер хора, сам не всегда знакомый с нотной грамотой.

Менялись порядки, нравы и обычаи в стране, менялись они и в цыганских общинах, но основные жизненные устои сохранялись в этой патриархальной среде прочно.

В отличие от таборных, бродячих цыган песенники на протяжении последних ста лет, а может быть и еще дольше, вели оседлый образ жизни. Жили они замкнутыми колониями, селились поблизости друг от друга. В Петербурге цыгане облюбовали Новую Деревню и Черную Речку. В этих районах они снимали, а кто побогаче – строили дома, тут проходила жизнь поколений, тут сохранился своеобразный, но строгий порядок, которому подчинялась воля и судьба каждого члена хора. В таком замкнутом круге, где жизнь каждой семьи, каждого человека была на виду, не могло быть неуважения к старшим, распущенности, своеволия. Большое воздействие оказывало влияние общественного мнения, не говоря уже о реальной силе – власти хозяина хора. Репутация хора и каждого из его участников должна была быть безукоризненной, иначе цыган не стали бы приглашать на выступления в аристократические богатые дома, на полковые праздники, ни один из которых не обходился без цыганского хора, и в роскошные рестораны.

Сергей Сорокин

Словом, как это ни покажется странным, никакой «богемы» здесь не было, были трудящиеся и живущие своим заработком люди. В Петербурге цыган было много. Среди них имелись представители разных профессий, люди разных нравов, различного образа жизни. Но песенники с остальной цыганской колонией почти не смешивались. Они жили своей замкнутой организацией. Я говорю здесь только о них.

Хозяином и главным лицом в хоре был дирижер. Эту должность мог занимать человек, обладавший хорошими организаторскими и деловыми качествами и облеченный доверием товарищей по работе. Его слово имело большой вес не только в трудовых, но и в бытовых вопросах. Для того чтобы стать дирижером, нужны были, кроме музыкальных способностей, познаний и профессионального мастерства, еще и многие другие данные: представительная внешность, умение держать себя, способность увлечь и повести за собою хор, умение выгодно подать певицу или плясунью. Во время исполнения дирижер «горячил» певиц и гитаристов гортанными выкриками, умело перебрасывая гитару через руку, как бы демонстрируя свою удаль, все ускоряя темп мелодии, пока не обрывал музыку резким криком «авэлла!» – конец. Красиво сделать это умел не всякий.

Руководили хором по многу лет одни и те же лица, и, только состарившись, дирижер передавал руководство хором кому-нибудь другому. Тогда всеобщее собрание старших членов хора утверждало нового, подчас не самого старшего и даже не всегда самого лучшего гитариста, но всегда хорошего организатора и надежного человека. Женщины пользовались в этих случаях равным с мужчинами правом голоса.

Действия дирижера были совершенно бесконтрольны; плату за концерты от посетителей он получал из рук в руки; сколько было получено – никому известно не было, так как твердого гонорара не устанавливали, оплата зависела от богатства и щедрости гостей. Возможностей для злоупотребления было много, поэтому при выборах дирижера моральные качества кандидата имели не меньшее значение, чем его деловые свойства.

Полученную за концерты плату дирижер делил между участниками хора по паям. Лучшие исполнители получали по 10–12 паев, другие – 7–8, остальные еще меньше. На пай приходилось каждый раз другая сумма, в зависимости от оплаты концерта. В некоторых хорах старые цыганки, уже оставившие по возрасту работу, получали за свои прежние заслуги перед хором пенсию – 1–2. Это зависело от решения дирижера и общего согласия членов хора.

Поступление в хор и уход из него не обставлялись никакими особыми условиями. Подходит по своим данным певица – дирижер принимает ее; захотела она уйти – пожалуйста, никто силой держать не станет. Но это было только в тех случаях, если певица никуда из колонии не уходила, а просто оставляла работу, выходя замуж за своего же хориста, или покидала хор по другой какой-нибудь причине. Если же девушка решалась уйти к чужому, хор требовал за нее выкуп. Это было как бы возмещением тех убытков, которые приносил уход певицы. Выкуп требовали и с цыган – не членов хора. Это не было куплей-продажей.

Против воли девушку выкупить нельзя было, но и одного ее согласия было мало – требовались еще большие деньги. Это приводило иногда к умыканию цыганок. В последние годы существования хора выкупа уже не брали, но обычай умыкания остался. Девушек выпускали из хора очень неохотно, и все эти препятствия привели к тому, что состав каждого хора постепенно стал наследственным. Выходя замуж за своих же хористов, девушки не порывали связи с хором, хотя обычно оставляли работу. На их место приходили младшие сестры, потом подрастали дочери; иногда цыганка после нескольких лет перерыва возвращалась в хор.

То же было и с мужчинами-аккомпаниаторами. Рядом со старыми гитаристами стояли их сыновья и внуки.

Репертуар тоже переходил из поколения в поколение, причем и в этой области образовались и действовали свои неписаные, но строго соблюдавшиеся правила: хоровые песни были у всех одни и те же, на них собственности не было, а вот многие сольные романсы и песни, заученные певицами с голоса бабушек, матерей, старших сестер, составляли как бы личную собственность. Исполнять песни чужого репертуара нельзя было, это считалось некрасивым, неэтичным поступком. Только если умирала исполнительница, не оставив после себя законных преемниц, любая певица имела право «взять на себя» этот репертуар целиком или частично, после чего он снова становился неприкосновенной собственностью новой владелицы. Манеру исполнения молодые цыганки «снимали» со старых, в точности подражая им, перенимая вместе с их мастерством и чисто внешние традиционные формы выступления. В 80-х и 90-х годах было еще модным пение «с разливом», то есть с надрывом, со слезой. Потом эта манера вышла из моды, пение стало строже, сдержаннее, но многим слушателям прежний стиль больше нравился, казался задушевнее.

До конца девятнадцатого столетия цыгане в концертных залах не пели. В Москве и провинциальных городах они выступали главным образом в трактирах с гостиницами при них, которые тогда назывались номерами для приезжающих.

Теперь, когда мы говорим о трактире, нам представляется дешевая, грязная харчевня, где в клубах махорочного дыма пьют, поют и ругаются обитатели горьковского дна. Но были трактиры другого рода – для благородных, то есть чисто одетых, состоятельных, а часто и очень богатых людей. Старое купечество, например, не жаловало ресторанов, предпочитая им трактиры. В отличие от ресторанов в трактире все было на русский лад: прекрасные повара мастерски жарили исконных русских гусей и баранов с кашей, пекли расстегаи, приготовляли ботвинью, варили стерляжью уху; подавали блюда половые в белых рубахах навыпуск. На эстраде стоял традиционный механический орган, здесь же выступал русский или цыганский хор.

Билетов на выступления цыган не продавали, платы за вход не брали, а в промежутках между номерами молодые цыганки обходили зал, собирая у посетителей «на ноты», кто сколько даст. Весь сбор шел дирижеру, который выплачивал потом деньги хористам. В Петербурге цыганский хор долгое время пел исключительно в «Самарканде» – на даче в Новой Деревне. Постоянных выступлений в «Самарканде» не бывало, просто приехать и попасть на концерт нельзя было. Лица, желавшие послушать цыганский хор, заранее предупреждали дирижера, тот вызывал хористов. С 80-х годов петербургским хором почти тридцать лет подряд руководил Николай Иванович Шишкин, однофамилец прабабушки, очень богатый человек, владелец большого деревянного дома в Новой Деревне. Иногда концерты для узкого круга особо избранных лиц он устраивал у себя дома. Один из таких концертов с большой теплотой описывает А. А. Игнатьев в своей книге «Пятьдесят лет в строю». Независимо от того, где происходил концерт, порядок всегда был одинаков: хористы собирались точно к назначенному часу, но в зал никто из них не входил, пока не собрались все гости. Только тогда в зал проходили певицы, за ними шли гитаристы во главе с дирижером. Женщины усаживались на стулья, мужчины становились позади.

В то время хористки цыганских костюмов не носили. Одевались и причесывались по современной моде. Единственным предметом, напоминавшим о былой экзотике, являлась пест рая шаль, обязательная для каждой исполнительницы. Платье полагалось носить закрытое, с длинными рукавами. Мужчины были в казакинах красного или синего цвета с золотыми галунами.

Иногда цыган приглашали петь в богатые частные дома, когда там устраивали какой-нибудь большой прием; обязательно приглашали хор на полковые праздники, – в этих случаях все участники концерта надевали специально сшитые цыганские костюмы тех цветов, какие были установлены для формы данного полка.

К началу двадцатого века основные покровители цыган – богатое дворянство и крупная аристократия – растеряли, раздробили, продали свои имения, многие из представителей когда-то богатейших старинных родов уехали за границу, другие были вынуждены стеснить себя в расходах. Круг посетителей «Самарканда» начал редеть, суживаться. Цыганам пришлось спуститься по ступенькам общественной лестницы несколько ниже: не оставляя «Самарканда», они начали выступать и в ресторанах.

Впрочем, сначала хор еще пробовал упираться, удерживать, хотя бы внешне, былые порядки, выступая в общем зале только по субботам. На протяжении остальной недели цыгане пели в кабинетах по приглашению небольших компаний, как бы сохраняя прежний стиль «искусства для избранных», но довольно скоро и эти позиции пришлось сдать. Выступления цыган стали обычной деталью ресторанного обихода. Так постепенно и незаметно накапливались изменения бытового и творческого облика цыганского хора. Будь цыганская песня придуманным, стилизованным видом творчества, она умерла бы, выродилась бы в той атмосфере, которую для нее создала обстановка ресторанов. Но цыгане сумели сохранить и пронести через многие поколения исполнителей подлинно национальное, народное искусство, в котором и мелодия, и гармония, и сложные острые ритмы – все своеобразно, неповторимо. Даже заимствованные русские народные песни, которых много было в репертуаре цыган, приобретали в их исполнении особый, характерный оттенок, свойственный чисто цыганским песням.

Поэтому, когда открытые ресторанные залы познакомили большое число посетителей с искусством, раньше спрятанным за тяжелыми портьерами «Самарканда», круг лиц, интересующихся цыганским пением, сразу значительно вырос. Как бы открыв новый вокальный жанр, широкая публика захотела поближе познакомиться с ним, слушать его не в ресторане, куда не все могли пойти, а в привычной для многих любителей пения концертной обстановке.

Вот тогда-то и начались выступления цыганского хора и солисток – исполнительниц цыганских песен – в концертных залах. Только здесь артисты, не связанные специфическими условиями ресторанной эстрады того времени, могли дать своим слушателям представление о настоящем старинном цыганском пении в чистом виде.

Начала я петь, когда мне шел четвертый год. Меня ставили на стол, давали в руки носовой платок, и я пела: «Отдайте мне минуты восторга и любви»… Шестилетний брат Сергей, туго натянув на щепку нитки, аккомпанировал мне. Друг отца, наездник М. А. Цыбаев, увидев эту сценку, подарил брату балалайку. С этой минуты Сергей, балалайка и я стали неразлучны. Мы исполняли все романсы и песни, которые слышали от взрослых. Нам не надоедало повторять одни и те же вещи, стараясь исполнить их как можно лучше; мы учитывали советы и мимолетные замечания старших, поэтому в восемь-девять лет я уже пела достаточно выразительно, с хорошей фразировкой, четкой дикцией и правильным дыханием.

Когда мне исполнилось семь лет, меня и пятилетнего брата Павла определили в четырехклассное подготовительное училище. В училище нас обучали не только наукам, но и домоводству. Школа привила мне любовь к чтению.

В 1910 году отец уехал в Москву. Мама осталась с тремя младшими детьми: Сергею было 14 лет, мне – 12, Павлу – 10. Детство наше кончилось, нужно было думать о заработке.

У меня был необычайно сильный для моего возраста, от природы поставленный голос, романсов и песен я знала очень много. Естественно было готовить меня к работе в области вокала, тем более что это сходилось с традициями нашей семьи. Сергей к этому времени стал хорошим музыкантом и опытным аккомпаниатором.

Весной 1911 года моя сестра Елизавета на каком-то концерте встретилась с Петром Ивановичем Виноградовым и Владимиром Петровичем Семеновым. Они были компаньонами. Виноградов раньше служил главным кассиром ресторана «Аквариум». Сумев сколотить небольшие деньги, он стал финансировать устройство концертов. Театральный рецензент Семенов выполнял обязанности устроителя, технического организатора, администратора концертов. Елизавета рассказала им обо мне, предложила послушать мое пение и затем, если сложится у них благоприятное впечатление, устроить выступление перед публикой. В качестве эксперта Виноградов и Семенов пригласили солиста Мариинского театра Александра Михайловича Давыдова, большого знатока, любителя и талантливого исполнителя цыганских романсов. Я пропела под аккомпанемент Сергея много романсов, и по своему выбору, и по заказу слушателей. «Жюри» единогласно решило, что концерт следует организовать…

Все-таки, может быть, не так рано появилась бы я на подмостках, но 28 мая 1911 года умерла знаменитая исполнительница цыганских песен Варя Панина, и по тому неписаному закону, о котором я говорила раньше, стал «свободным» ее репертуар. Семенов загорелся мыслью найти замену безвременно погибшей талантливой певице. Мое низкое контральто приближалось по тембру к голосу Паниной, почти все ее песни я знала, исполнительская манера ее была мне хорошо знакома по граммофонным записям.

Конечно, мне следовало бы еще много и долго учиться, но так сошлись обстоятельства, что решено было выпустить меня поскорее, как «вундеркинда», в репертуаре Паниной, пока этот репертуар не перешел к кому-нибудь.

Под руководством дяди я начала готовиться к концерту. С этого времени весь уклад моей жизни на долгие годы подчинился требованиям работы. С утра гимнастика при открытой форточке по принятой тогда системе Мюллера. Затем завтрак, часовая прогулка, занятия по общеобразовательным предметам. Последняя еда в 6 часов вечера, в 10 часов – в постель. Занятия в школе пришлось оставить, так как школьница не могла выступать на эстраде, а скрыть выступление нельзя было, да и подготовка к концерту и режим дня не совмещались с занятиями.

По нескольку часов в день, до холодного пота, до головокружения, занималась я упражнениями, повторяла слова песен, шлифовала исполнение и дикцию. В том возрасте я, конечно, не могла понять смысла вещей, которые приходилось исполнять. Понимание появилось позднее, а тогда шла самая настоящая жестокая муштра. Трудолюбие и наследственные способности брали свое, исполнение становилось увереннее, тверже, можно было объявлять мой концерт.

Программа вечера была составлена, как в то время было принято, из разнохарактерных номеров. Сначала играл известный тогда скрипач А. Д. Печников, ему аккомпанировал ученик Ауэра А. Клас. Затем выступил с рассказами артист Н. С. Грибанов. Публика принимала артистов хорошо, вызывала на бис. Следивший за ходом концерта Виноградов сказал: «Твой выход, Катюша».

Я вышла на эстраду, прошла положенное число шагов, остановилась и поклонилась публике. Меня приветствовали аплодисментами. Раздавались звуки вступления к романсу Пригожева «Вчера ожидал я друга». Выждав такт, я запела. В первую минуту голос еще дрожал, но потом окреп, и я почувствовала, что получается хорошо. Кончила – взрыв аплодисментов. Я сразу стала спокойнее. Следующие романсы я уже исполняла смело, иногда решаясь даже взглянуть на публику. Первое отделение окончилось. Успех был большой. Очень много аплодировали, поднесли несколько букетов – всё было как у взрослой певицы, но ведь я-то взрослой не была, и, помня об этом, слушатели вместе с цветами принесли мне игрушки: большого слона, кошку, конфеты в деревянной коробке, сделанной в форме книги, и… пучок сахарных розог с шоколадными конфетами внутри и с запиской: «Чтобы не зазнавалась». Каждый такой подарок вызывал у публики взрыв смеха и новые аплодисменты.

Второе отделение прошло с еще большим успехом.

Чего греха таить – я была довольна. Довольна и собой, и приемом, оказанным мне публикой.

Утром меня ожидало еще одно волнующее событие – рецензии на мой концерт. Однако все рецензенты отнеслись к начинающей артистке сочувственно и доброжелательно. Отмечали высокое качество репертуара, хвалили голос, сулили хорошее будущее. Вечером тридцатого октября Петр Иванович принес нам домой деньги за концерт. По договору, подписанному Виноградовым и мамой (я как несовершеннолетняя не имела права сама заключать контракт), 40 процентов чистой прибыли от концертов шли антрепренеру, а 60 процентов получала я и из этой суммы оплачивала аккомпаниаторов. Моя доля от первого концерта составила 448 рублей. По тому времени для нашей небогатой семьи это были очень большие деньги.

Автомобиль, подаренный Катюше поклонником. Сделав снимок на память, певица вернула дорогой подарок (стоил он около 8000 руб. – это почти двухгодичное жалованье депутата Госдумы или шестилетний заработок учителя гимназии). Репутация тогда была превыше всего

Вскоре в зале Дворянского собрания (теперь Большой зал филармонии) должен был состояться концерт Вяльцевой. Виноградов предложил мне послушать эту певицу, чей голос я до сих пор слышала только на граммофонных пластинках. Перед концертом Виноградов повел меня в артистическую. В комнате были только Анастасия Дмитриевна Вяльцева и бравый на вид отставной полковник, ее муж. Вяльцева сидела в кресле. На первый взгляд она показалась мне красавицей, со своей необычайно изящной, стройной фигурой и тонким лицом под пышным валиком прически. Увидев нас, она издали приветливо улыбнулась, видимо, сразу догадавшись, кого ведет за собою Виноградов. Когда я подошла ближе, она стала расспрашивать, довольна ли я свои концертом; лукаво поглядывая в сторону Виноградова, спросила, не обижает ли меня импресарио. Потом спросила, сколько я получила за первый концерт. Я назвала сумму. Вяльцева ахнула:

– Как много! Да ведь это роскошно, а мне за первый концерт заплатили всего 15 руб лей, – с шутливой завистью сказала она.

Концерт начался. Не помню уже, кто выступал сначала, но вот зал на несколько минут притих, и вдруг раздался бешеный взрыв аплодисментов.

Анастасия Вяльцева

По серой дорожке, придерживая левой рукой шлейф и слегка подняв над головой правую руку, как бы приветствуя публику, быстрыми, легкими шагами на эстраду шла Вяльцева. Живое, умное лицо, искрящиеся весельем глаза, жизнерадостная улыбка, – нет, красавицей нельзя было ее назвать, но как много в ней было привлекательности и обаяния!

Она запела, и я с наслаждением стала следить за талантливым исполнением хорошо знакомого мне репертуара. Было очень интересно и полезно поучиться у такого большого мастера цыганского жанра, каким была Вяльцева.

…Больше слышать Вяльцеву мне не пришлось. Через год она умерла от белокровия.

По договору я должна была дать два концерта в Москве. Мысль о них сильно тревожила и моих опекунов, и меня. Москва и Петербург всегда соперничали между собой во всех областях. Особенно в области искусства. Постоянно обмениваясь гастролями, оба города с пристрастным вниманием следили за впечатлением, произведенным «своими» актерами на зрителей и слушателей другой столицы, а слушая «чужих», склонны были считать: «Куда им до наших».

Но у меня были особые причины для тревоги: слишком свежи были еще в Москве воспоминания о Варе Паниной. Москва ее любила, всячески превозносила, гордилась ею, а тут еще года не прошло после ее смерти, как вдруг какая-то петербургская девчонка решается ее заменить и выступить с тем же репертуаром. Да еще где?! В Москве, бывшей резиденции королевы цыганской песни!

Мой дебют состоялся в Большом зале консерватории в январе 1912 года.

Меня предупреждали:

– Что бы ни случилось, не волнуйся, не обращай внимания. Кончишь номер – поклонись и пой дальше, как ни в чем не бывало.

От этих поучений у меня бодрости не прибавлялось.

Но вот подошел мой выход. В зале раздались вежливые, холодные хлопки. Первый романс был принят с той же холодной любезностью. Публика была настроена явно выжидающе. Второй романс настороженности не разбил, но уже после третьего я почувствовала перелом в настроении зрительного зала: аплодисменты стали громче, дружнее, теплее. Дальше пошло лучше, а потом совсем хорошо.

Перед началом второго отделения дядя предупредил меня, что в зале сидят авторы исполняемых мною романсов «О, позабудь былые увлеченья…», «Мираж» и «Мы вышли в сад…». Автором слов и музыки первых двух романсов была графиня Т. К. Толстая, сама прекрасная певица, выступавшая иногда в концертах; музыка третьего романса была написана сыном Льва Николаевича Толстого, Михаилом Львовичем, на текст, автором которого являлась его жена Александра Владимировна. Перед такими судьями надо было петь особенно хорошо.

Второе отделение увеличило и закрепило успех.

На следующий день все газеты дали очень хорошие отзывы о концерте. Одна из рецензий, подписанная Скитальцем, даже называлась: «Наследница Вари Паниной с берегов Невы».

Дядя сообщил мне, что Татьяне Константиновне Толстой понравился мой голос и исполнение, особо отметила она хорошую дикцию и фразировку. Михаил Львович отозвался предельно кратко, хотя несколько туманно: «Молодец, одолела лирику». Удачные дебюты ввели меня в ряды профессиональных артистов. Публика заинтересовалась новым именем, меня стали приглашать участвовать в различных концертах на равных основаниях с уже известными певцами.

…На протяжении нескольких месяцев шли разговоры о том, что меня хочет послушать знаменитый актер и исполнитель романсов В. Н. Давыдов, но все никак не удавалось с ним встретиться. Пригласить нас к себе он почему-то не мог, выступать с ним в одних и тех же концертах не приходилось, звать его к себе мы не решались. Так все и тянулось, пока вдруг в один из вечеров в нашей квартире не раздался резкий трезвон. Когда открыли дверь, в переднюю, как бомба, влетел друг нашего дома артист Фатеев. Ни с кем не здороваясь, он закричал во весь голос:

– Мать (так он звал мою маму), ставь самовар, Давыдов идет чай пить. Скорее ставь!

– Да где же он, когда придет?

– Идет уже, по лестнице поднимается, только он знаешь как ползет. Ты ставь самовар. Пока он закипит, Давыдов как раз доверху доберется.

Выбежав на лестницу и заглянув в пролет, я увидела далеко внизу крупную темную фигуру человека, очень медленно, с передышками, поднимавшегося по ступенькам.

Когда, наконец, Давыдов добрался до нашей квартиры, все, кто был в это время дома, выстроились в передней как почетный караул. Сергей почтительно принял пальто, Павел взял шляпу и палку. Давыдов представился маме, галантно поцеловал ей руку, затем мама представила нас, детей, и все пошли гостиную.

Давыдов пришел, как он сказал, послушать мое пение, но почти весь вечер мы с наслаждением слушали его.

В. Н. Давыдов

Прежде всего он заговорил о цыганских песнях и высказал большие познания в этой области. Потом попросил Сергея настроить гитару и спел под его аккомпанемент песню «Голосистая птичка» и несколько чисто цыганских песен, причем пел, как настоящий цыган, на цыганском языке, со всеми положенными придыханиями, выкриками и т. д. Потом, развеселившись, запел плясовую песню и, не вставая со стула, «проплясал» ее в подлинно цыганском стиле, быстро подрагивая плечами, поводя рукавами, задорно поглядывая из-под опущенных ресниц на зрителей. Это было поразительное мастерство: мы совершенно не замечали, что он не поднимается со стула, до такой степени точно и умело передавал он движения бурной цыганской пляски. Когда мы вполне с ним освоились и почувствовали себя так, будто век были знакомы, он попросил меня спеть, очень внимательно слушал, похвалил выразительность и дикцию, а потом снова завладел нашим вниманием.

Катюша Сорокина. Около 1922

Давыдов просидел у нас до полуночи. Мы и не заметили, как прошло время.

В одном из своих концертных выступлений он весьма своеобразно «прославил» меня, исполнив пародию на мое пение. Шел концерт в Суворинском театре. Было объявлено «выступление юной цыганской певицы Манюши Ворониной». Давыдов вышел в черном парике с длинными локонами и белым бантом, в коротеньком, чуть ниже колен белом платье, скопированном с моего, в чулках и белых туфлях. Его тучная фигура выглядела невообразимо смешно. За ним вышел гитарист – аккомпаниатор де Лазари. Давыдов запел «моим» голосом романс «Жалобно стонет ветер осенний», но на середине начал зевать, тереть кулаками глаза, не докончив романса, уселся в приготовленное на сцене кресло и притворился крепко уснувшим. Хохот и аплодисменты потрясли зал.

1 августа (19 июля ст. ст.) 1914 года Германия объявила войну России.

Всякие увеселительные зрелища и мероприятия были запрещены. В категорию увеселений попали и концерты.

Наша жизнь приняла совершенно другой характер. Я пошла работать сестрой-волонтеркой в солдатский госпиталь. Деньги на жизнь нам присылал отец, помогал и брат Владимир.

Так прошло полтора года. В конце 1915 года концерты были разрешены при условии, что известная часть сбора пойдет на содержание госпиталей. Сразу же возобновилась и моя концертная деятельность…

Вкратце расскажу о своем дальнейшем жизненном пути…В годы Гражданской войны была сотрудницей «Театркоманды» (так назывались тогда фронтовые театральные труппы) и ездила в составе агитбригады политотдела 7-й армии давать спектакли для частей Красной армии, расположенных на участках Петроградского фронта.

В более поздние годы играла в драматических труппах, снималась в кино, а все-таки больше всего пела. Во время Великой Отечественной войны участвовала в концертах для воинов Советской армии, для раненых, для курсантов.

Теперь я иногда еще снимаюсь в кино, занимаюсь общественной работой. Это дает мне возможность не отрываться от дела, от людей, от искусства, то есть от всего того, что я любила всю жизнь[12]

Е. А. Сорокина. Начало 1960-х

Цыганская королева в изгнании

…Когда она на сцене пела,

Париж в восторге был от ней.

Она соперниц не имела…

Подайте ж милостыню ей!

«Нищая» (Беранже). Из репертуара Насти Поляковой

Еще одной соперницей за звание «цыганской примадонны» была на дореволюционной эстраде великолепная Настя Полякова.

Настя Полякова в расцвете славы

Анастасия Алексеевна Полякова (1877–1947) родилась в семье таборных цыган старинной певческой династии. Начинала в хоре ресторана «Яр». Обратила на себя внимание после участия в сборном концерте с выдающимися мастерами жанра. С этого момента началась ее карьера певицы. В 21 год вышла замуж и на несколько лет оставила сцену. Вернуться на концертную эстраду Настю уговорила известная цыганская исполнительница Варя Панина. В 1911 году Настя Полякова выступила в Малом зале Московской консерватории, а в 1912 году – в зале Дворянского собрания в Петербурге. О благотворительном спектакле с Настей Поляковой, состоявшемся в зале Благородного собрания в Москве, вспоминает летописец русской эмиграции Роман Гуль[13].

В былой России «цыганщина» жила как у себя дома. В Москве – Поляковы, Орловы, Лебедевы, Панины. В Петербурге – Шишкины, Массальские, Панковы. Сколько цыганок вышло замуж за русских дворян и купцов! Цыганское пение было на высоте. Русский эмигрант, парижанин, в былом известный театральный критик, А. А. Плещеев в книге воспоминаний «Под сенью кулис» рассказывает, как во время «загула» у «яровских» цыган знаменитый композитор и пианист Антон Григорьевич Рубинштейн рухнул вдруг перед хором на колени и прокричал: «Это душа поет, душа говорит! Слушайте!!! А я? Что я? Инструмент играет, а не я! Я не должен играть перед вами!»

Настя Полякова с братьями Егором и Дмитрием

…В молодости, в России, я любил цыганщину. Но послушать настоящих цыган живьем довелось только раз. Зато этот «раз» я навек запомнил. Было это, к сожалению, не у «Яра» и не с загулом. А был это чинный большой концерт в Благородном собрании в Москве в 1915 году всего цыганского хора от «Яра» во главе с незабываемой Настей Поляковой. Концерт давали цыгане в пользу раненных на войне солдат и офицеров, лежавших в московских госпиталях. Как сейчас помню, чудесный зал Благородного собрания – битком. На сцену выходят «яровские» цыгане и цыганки в разноцветных, своеобразных, ярких одеяниях с монистами. А когда этот очень большой хор заполнил эстраду, под бурные аплодисменты зала вышла и знаменитая Настя Полякова: одетая в ярко-красное (какое-то «горящее») платье, смуглая, как «суглинковая», статная. А за ней два гитариста – в цыганских цветных костюмах. Настя встала в середине эстрады, впереди хора, гитаристы – по бокам. И началось. Чего только Настя Полякова тогда не пела: «Ах да не вечерняя» (любимая песня Льва Толстого), «В час роковой», «Отойди, не гляди», «Успокой меня неспокойного, осчастливь меня несчастливого»… А гитаристы на своих краснощековских гитарах (гитары все в лентах) такими переборами аккомпанировали, что «закачаешься». А потом? А потом – всего лет через семь-восемь – Настя Полякова с цыганским хором (уж не таким большим, но хорошим) пела в дорогом ночном парижском ресторане (кажется, в «Шехерезаде»). Хором управлял ее брат Дмитрий Поляков, в хору и соло пели, ей под стать, знаменитые цыганки – Нюра Массальская, Ганна Мархаленко, пел… и знаменитый Владимир Поляков, ее племянник, пели чудесные цыгане Дмитриевичи…Настя Полякова концертировала во Франции, в Германии, в Америке – пела даже в Белом доме перед президентом Рузвельтом. Но вряд ли Рузвельт «понял» что-нибудь в этом «исступлении чувств» (это специальность русская, а никак уж не американская). Теперь все эти знаменитые зарубежные цыгане ушли в лучший мир…

В 1919 году Настя Полякова вместе с семьей эмигрировала. Первое время она вместе с Юрием Морфесси выступала в открытом последним кабаре в Константинополе, затем друзья вместе отправились колесить по миру. В начале двадцатых пути-дороги привели их в Париж, где в 1926 году «цыганская примадонна» с размахом отметила тридцатилетие своей артистической деятельности, на торжествах председательствовал писатель Куприн. Сохранились прекрасные воспоминания Аллы Баяновой о выступлениях цыганского хора Поляковых в парижском ресторане «Эрмитаж» в конце 20-х.

Н. Полякова рядом с Ю. Морфесси в русском кабаре в Париже. 1922. Слева с гитарой Д. Поляков

…В Большом московском «Эрмитаже» было очень интересно: большой цыганский хор Полякова. Солисткой была Настя. Хор всегда располагался одинаково: стулья полукругом, солистки посредине, за ними хоровые женские голоса, а сзади стояли гитаристы, солисты мужчины и плясуны. И был такой Володя Поляков, который недавно умер в Париже – ему было 90 лет, а он еще пел. А вот в те времена, которые я вспоминаю, он был плясуном. И каким! Он выдавал такую чечетку цыганскую: с ладошками и пятками. Чудо-пляска!

А Настя, значит, сидела посредине. Она всегда прятала под шалью горячую грелку. Настя страдала печенью. Черные платья, никаких ярких тряпок, никаких юбок с воланами. Шаль у всех на одно плечо, у талии стянута рукой… После выступления цыгане с чарочкой и подносом обходили зал. По-моему, Поляковы зарабатывали огромные деньги. Этот их поднос с чарочкой всегда был полон, он просто ломился от подношений.

Известно, что помимо «Эрмитажа» Настя Полякова пела в фешенебельном кабаре «Голубой мотылек» на Монмартре и других известных всему Парижу популярных клубах.

«В “Шехерезаду” специально приезжали со всех концов Франции, чтобы послушать знаменитую Настю Полякову с хором, – грустит о былом князь Алексей Щербатов. – В хоре с ней и соло пели не менее замечательные цыганки: Нюра Массальская, Ганна Мархаленко. Настя была смуглая, статная, со следами былой красоты. Я помню и ее, и Нюру Массальскую еще по Болгарии, такую прекрасную, что мой старший брат Кирилл не устоял и потерял с ней свою невинность. В этот раз я заметил, что обе выглядели значительно старше своих лет, много пили в силу необходимости поддерживать компанию с поклонниками их искрометного таланта».

С началом Второй мировой войны Настя с мужем, который был евреем, спешно покинули Францию и перебрались в Северную Америку. Певица начала выступать в ресторане «Корчма».

Супруг Насти Илья занимался ювелирным делом. Однажды, работая над очередным изделием, он укололся. Последовало заражение крови и скорая смерть. Анастасия Алексеевна осталась совсем одна и практически без средств к существованию.

Петь, как прежде, Настя Полякова больше не могла, она уже не пела романс за романсом весь вечер, а была в силах позволить себе исполнить только две вещи – «Меня ты вовсе не любила» и «Вдоль по улице». И хотя два этих номера считались относительно легкими для исполнения, генная гениальность Поляковой, особенно колорит ее пения и душевная интонация, были настолько мощны, что зал безумствовал[14].

«Как Настя пела, этого нельзя передать словами, – вспоминала певица Маруся Сава. – Ведь она была уже очень пожилой. Старая, полная женщина… Но когда она начинала петь, то рождала такой волшебный мир, что слушающие забывали обо всем на свете».

…Но вскоре ресторан «Корчма» закрылся…Дошло до того, что великая Настя Полякова стала искать хоть какую-то работу по объявлениям в газете.

Ее взяли к себе домработницей знакомые эмигранты. Взяли, скорее, из жалости и любви к ее таланту.

Через некоторое время постаревшую звезду разыскал ее горячий поклонник, эмигрант из России Карл Фишер, очень преуспевший в Чикаго. Он поддерживал любимую артистку до конца ее жизни, но помощь его пришла слишком поздно…

Певица Настя Полякова скончалась в нью-йоркском госпитале от болезни почек осенью 1947 года. С ней ушла эпоха…

Последний аккорд: легенда о соколовской гитаре[15]

События октября 1917-го кардинально изменили уклад жизни во всей Российской империи, не обойдя стороной и семьи хоровых цыган. В годы революции и Гражданской войны цыганские труппы стали стремительно исчезать, поскольку быстро исчезала их традиционная клиентура – купечество, дворянство и интеллигенция. Многие артисты, речь о которых впереди, решились на эмиграцию, подались в поисках лучшей доли в Париж, Шанхай и Нью-Йорк. Оставшиеся отчаянно бились за кусок хлеба, пытаясь приспособиться к новым условиям.

Несколько оживилась ситуация лишь в период нэпа – об этом речь пойдет в следующей главе.

А завершит историю золотого века «цыганомании» несколько наивная, но очень символичная цыганская сказка.

Кочевал по свету большой цыганский табор. Двенадцать семей в нем было, а может быть, и больше, кто знает. Все родней друг другу приходились. Вожаком табора был Мелентий Соколов, седой красавец-старик, могучей силы человек, огромного роста. Даже в свои девяносто лет не потерял он крепости рук и быстроты ума. А как играл Мелентий на гитаре! Занимались цыгане в таборе лошадьми, торговали, меняли – все как обычно, а остановится табор на ночевку да соберутся цыгане у костра, тут уж песни и пляски, веселье льется. Запевала дочь Мелентия Даша, и вторил ей басом Платон, любимый сын вожака. А потом цыгане хором вступали. Звенели гитары, и умолкал лес, слушая песни.

Как-то раз остановился табор в угодьях графа Дибича. Распрягли цыгане коней и пошли лес валить на дрова, чтобы костры разжечь. Тут и застали их графские слуги. Начали они гнать цыган, да разве таких молодцов силой возьмешь?! Стали стеной цыгане – не подступишься. А Мелентий вышел вперед и сказал слугам графским:

– Напрасно хотите силой табор взять. Если надо их сиятельству от нас что-нибудь, пусть он сам к нам приедет. А мы на этом месте останемся.

Побежали слуги к графу, рассказывают, мол, цыгане лес валят да луга конями своими травят. Осерчал граф, велел карету запрягать. Под вечер поехал граф Дибич в цыганский табор. Подъезжает к шатрам и слышит: песня льется раздольная. Заслушался граф, а как кончилась песня, подошел поближе и спрашивает:

– Кто старший среди вас?

Вышел вперед Мелентий, пригласил графа чайку попить цыганского, усадил вельможу на корыто, поставил перед ним самовар и поднос. Стали цыгане угощать гостя да потчевать. – Не скрою, – сказал граф Дибич, – хотел я прогнать вас из своих угодий, да как только услыхал ваши песни, раздумал это делать. Не споете ли вы еще?

Взял Мелентий Соколов гитару да как прошелся по ладам, у графа аж все внутри оборвалось. Забыл он, где находится и для чего приехал. А закончил Мелентий играть, встал граф Дибич, обнял старика и пообещал подарить ему свою лучшую гитару. С тех пор стала кочевать с табором знаменитая гитара работы французского мастера, подарок графа Дибича. Не было на этой гитаре дорогих украшений, зато звучала она так, что сердце наизнанку выворачивала. Много лет водил еще Мелентий свой табор по дорогам российским, а как смерть подошла, позвал он сына своего Платона и сказал ему:

– Ухожу, Платоша, вышел мой срок по земле бродить. Твое время пришло табор вести. Все свое богатство оставляю тебе, но пуще всего береги гитару. Умирать будешь – достойному человеку передай, пусть он хранит ее и играет на ней так, чтобы предков не позорить.

И пошла гитара Мелентия Соколова от отца к сыну, от сына к внуку и дальше, из поколения в поколение. Платон Соколов передал ее сыну своему Мирону, от него гитара попала к Прохору, известному в таборе силачу и красавцу, а потом к Ефрему, Ивану, Трофиму. Умирая, Трофим передал гитару сыну своему Федору Соколову. И вот уже Федор Соколов ведет цыганский табор. И вместе с ним кочует уже с шестым поколением рода Соколовых знаменитая французская гитара… Случилось так, что попали цыгане во владения графа Орлова. Известное дело, какое отношение было у русской знати к бродячим цыганам: гнать их, да и только. Пришли слуги графа гнать цыган. А Федор Соколов вышел им навстречу и спокойно говорит:

Соколовская гитара

– Зачем вы понапрасну гневаетесь? Хорошо, пусть все будет по-вашему. Вот только ночь переночуем, а наутро запряжем коней и уедем. Нам вашего добра не надо, у нас своего хватает. Передали слуги слова вожака графу. Взъярился тот:

– Чтобы немедленно уезжали, а не то худо им будет!

Выбрал граф самых дюжих молодцов из своей челяди и поехал сам гнать цыган. Подъехал и встал как вкопанный. Слышит: песня льется. Удивился граф: до чего хорошо поют цыгане. Отпустил он слуг, один в табор пошел. Встретил графа Федор Соколов, как подобает, поклон отвесил, в шатер свой пригласил, на почетное место усадил. Свою внучку, красавицу Стешу, показал. А потом песни зазвучали. И так графу было хорошо у цыган, что он всю ночь с ними просидел. И с той поры повелел граф не трогать табор цыган, чтобы оставались они в его владениях. А Федор Соколов так понравился графу, что тот стал приглашать его к себе во дворец вместе с цыганским хором.

Стал граф показывать цыган гостям своим, и те восхищались пением да плясками. А чтобы произвести на гостей своих еще большее впечатление, придумал граф Орлов костюм цыганский, который с тех пор стали носить цыганские артисты… После смерти Федора табор повел сын его Осип, а когда и к тому смерть подкралась, позвал он Илью, сына своего, и велел ему встать во главе табора и вести его. И гитару ему передал, потому что никто в таборе лучше Ильи играть не умел.

– Спасибо, дадо, за любовь твою и доверие, за гитару спасибо, что наши предки ценили. А табор принять не могу. Не лежит у меня душа к кочевью. Не помогу я братьям своим по цыганскому делу, – ответил Илья.

Опечалился отец, но сказал:

– Жалею я, что не мой сын поведет родной табор по трудным дорогам. Но ты честен. Хорошо, что ты сказал об этом сейчас, чем если бы ты на своих братьев потом беду накликал. Делай как хочешь. Только гитару береги…

Умер Осип. Избрал табор другого вожака и ушел за цыганским счастьем, а Илья Соколов собрал всю семью и стал ездить по городам русским, удивлять публику своей игрой на гитаре. После долгих странствий по свету попал Илья Соколов в Москву и начал работать в известном ресторане «Яр». Это с той поры пошла песня:

Вы слыхали хор у «Яра»?

Он был Пишей знаменит.

Соколовская гитара

До сих пор в ушах звучит…

Кумирами «Яра» были Стеша – внучка Федора Соколова, та самая Стеша, пение которой так пленило графа Орлова, Пиша-красавица, имя которой вошло в песню, Таня Демьянова, с которой в большой дружбе был Пушкин[16]. Слава о Соколовском хоре загремела на всю Россию. После смерти Ильи сын его Григорий собрал новый хор и переехал в Петербург, а вместе с ним и родовая гитара. Какой это был хор, какие там были гитаристы! Разве можно забыть Федора Губкина? Сам князь Кочубей стоял перед ним на коленях, уговаривал сыграть «Цыганскую венгерку». Как играл старик! Теперь так «Цыганскую венгерку» не играют. Много было в хоре прекрасных гитаристов, но никто не мог сравниться игрой своей с дядей Федей – Федором Губкиным. Похоронили его на Ваганьковском кладбище в Москве, а в памятник вложили металлический валик с записью его исполнения «Цыганской венгерки». И каждый день в двенадцать часов раздавались над кладбищем звуки соколовской гитары. Это дядя Федя Губкин уже после своей смерти играл для живых… Когда умер Григорий Соколов, руководить хором стал Николай Шишкин – курский цыган, любимец писателя Куприна. А от Николая Шишкина знаменитая гитара перешла к дочерям Григория Соколова – Капе и Контралюше. Обычно на соколовской гитаре играла Капа, у нее и оставалась гитара до самой ее смерти. По наследству соколовская гитара должна была перейти к племяннику Коле по прозвищу Паяла. Это прозвище получил он за свой вечно сизый нос, да не решилась Капа отдать гитару Паяле. Хоть и прекрасно играл он, да был горьким пьяницей, и боялась Капа, что променяет он гитару на бутылку водки. Так и перешла гитара в другой род – род Панковых. Досталась она Валентине – виртуозной гитаристке. От Валентины гитара должна была перейти к Николаю Панкову. Сам Федор Губкин дал путевку в артистическую жизнь этому парню. Много раз Николай Панков заменял Николая Шишкина и дирижировал хором. Но шла Первая мировая война, и все считали Николая Панкова пропавшим без вести…

В тысяча девятьсот девятнадцатом году случилось это: хоронили Валентину. Собрались на кладбище цыгане. Оплакали покойную, а потом по завещанию разломали знаменитую соколовскую гитару на щепки, зажгли костерок и сварили на этом костерке кисель. Так и закончилась история соколовской гитары[17].

Часть II

Цыгане в годы нэпа

«Цыганочка» для наркома

С приходом к власти большевиков положение хоровых цыган резко изменилось. Привычный жизненный уклад рассыпался, словно карточный домик. Особенно лихими выдались годы военного коммунизма и Гражданской войны: голод, холод, репрессии – все познали бывшие артисты сполна. Многие были вынуждены менять профессию, вспоминать о навыках лошадиных барышников и гадалок.

И. И. Ром-Лебедев в юности

Очевидец событий И. И. Ром-Лебедев вспоминал:

Наша семья жила более или менее сносно. Мы не голодали. Прислугу рассчитали. Отец через конных цыган иногда раздобывал конину. Это было счастье! Ездил он в числе мешочников куда-то далеко от Москвы, привозил муку, картошку. Мать откуда-то приносила воблу. Ели ее без хлеба и запивали кипятком с сахарином… Известный дирижер московского цыганского хора Егор Поляков в эти трудные дни колол дрова в булочной Гревцева, получая за это кусок хлеба или три-четыре горсти муки.

…Забегали хоровые. Цыганки – растерянные, подавленные: «Что делать?! Пропадаем!»

И вдруг в один из таких унылых дней в наш умолкнувший гостевой зал ворвался всезнающий дядя Вася-Змей:

– Мария Николаевна! Иван Григорьевич! Дождались! Собирайте хор! Луначарский будет нас просматривать… Сам!

Это неожиданное известие разом всколыхнуло цыганское население Петровского парка.

Из всяких рассказов и слухов выяснилось, что Николай Николаевич Кручинин, один из московских цыган, собиратель старых цыганских песен, романсов, создатель студии цыганского пения, посоветовавшись с опытным дирижером цыганского хора Дмитрием Ивановичем Ивановым, пошел на прием к первому наркому просвещения и рассказал ему о бедственном положении цыганских хоров, о значении цыганского искусства в общей музыкальной жизни страны, о мнении классиков об этом искусстве.

Луначарский назначил просмотр цыганских хоровых коллективов.

Н. Н. Хлебников (Кручинин). Гитарист, композитор, собиратель фольклора

В результате просмотра цыганским хорам поручалось обслуживать части Красной армии, а за это выступающим полагался красноармейский паек. Это был прямой ответ на вопрос растерявшихся цыган: «Кому это нужно?..»

Первое выступление хора перед усатыми и бородатыми людьми, повидавшими фронтовую жизнь, в вытертых шинелях, стоптанных сапогах, застиранных обмотках, огромных, скособоченных ботинках. Уходящие в темноту зрительного зала ряды буденовок, шапок, папах. Все это запомнилось – навсегда! Зал был набит до отказа. Сидели на стульях, на полу, стояли вдоль стен, возле сцены. И над всем этим – непрерывный гул… Все разом затихло и замерло, когда открылся занавес. Люди жадно всматривались в яркие цыганские костюмы, в сверкающие на груди хористок монисты, в цыганские серьги, висящие золотыми кольцами из ушей, в длиннополые, попугайной расцветки, расшитые серебряным и золотым позументом казакины мужчин.

Выжидающая тишина. Но вот вышел вперед небольшого роста, полноватый, круглолицый, с бритой наголо головой и черными короткими усиками Егор Поляков. Взглянул на застывший хор, чуть повел гитарой. Из тишины возникла удивительная, неслыханная еще песня. Постепенно нарастая и убыстряясь, она своей удалью, степным раздольем захватила весь зал. А потом вдруг выскочил из-за спин хористок молодой цыган в красной шелковой рубашке, в легких сапожках и стал выделывать руками и ногами нечто такое, чего не видали, наверное, и лучшие плясуны из сидящих в зале.

Но вот исчерпала себя песня, плясун застыл на месте. Зал тоже замер на мгновенье – но тут же взорвался криками, топаньем ног, бурей аплодисментов…

Такого хор не ожидал.

Там, в кабинетах «Стрельны» или «Яра», снисходительное похлопывание в белые ладони казалось самой большой похвалой. А здесь?! Ураган! Восторг! И это было всюду, где зрителями были красноармейцы.

Вот кто по-настоящему, от всей души оценил искусство цыган. Вот, оказывается, кому оно нужно!.. Недаром Лев Николаевич Толстой писал: «Каждый русский человек будет сочувствовать цыганской песне, потому что корень ее народный».

Цыганские хоры и прежде в свободное от ресторанов время давали концерты в залах Благородного собрания (Колонный зал), Английского клуба (Музей революции), Купеческого (бывшее здание театра «Ромэн» на Пушкинской улице).

Но такого душевного приема не видели и не слышали.

…Теперь они почувствовали себя – артистами! Теперь они знали, что их песни, их пляски, гитары нужны народу!

Когда началась Гражданская война, цыганские ансамбли выступали перед бойцами Красной армии, провожали их на фронт и каждый раз чувствовали себя частицей этого движения.

Цыгане на новом пути

Многие звезды императорских подмостков не пожелали мириться с новым порядком и оказались в изгнании.

Надежда Плевицкая, Юрий Морфесси, Мария Лидарская, Александр Вертинский, Станислав Сарматов, Мария Каринская, Никита Балиев, Настя Полякова с братом и племянниками – да почти весь цвет старой эстрады переместился в Париж, Берлин, Шанхай, Нью-Йорк…

Однако были и те, кто решил остаться. Сегодня трудно сказать, чем был обусловлен их выбор. Так или иначе, не стали покидать советской России многочисленные родственники Вари Паниной, семьи Лебедевых и Шишкиных. Остался и старый хоревод, родной брат Насти Поляковой Егор.

Егор Поляков. 1920-е

Едва не умерев от голода в Гражданскую, он, как ни удивительно, смог приспособиться к новым условиям и, похоже, был даже доволен своим положением. Первые годы нэпа он с осколками своего хора пел по пивным и ресторанам, но вскоре решил искать новые формы для творчества. Из интервью Е. Полякова журналу «Цирк и эстрада» (1927):

В небольшой оперетте-мозаике «Цыгане на новом пути» я ставлю себе две цели: показать, как исключительно одаренные и талантливые цыгане в силу создавшихся условий старого быта принуждены были зарабатывать жалкие гроши «на потеху буржуазии» и как и у кочевых «свободных» цыган, при условии законов табора, создавалась несомненно нездоровая атмосфера. Быт, с которым абсолютно незнакома широкая публика, показываю я на протяжении трех актов. Быть может, зрителю станет жутко смотреть на трактир «Старая Молдавия», где по утрам собирались делить цыгане свои ресторанные заработки. Я впервые раскрываю закулисную и личную жизнь цыган, которую я достаточно хорошо знаю по своей 40-летней работе. Даже февральскую революцию и даже октябрьский переворот цыгане встречают в кабинете у «Яра» – это до сих пор была их обычная домашняя обстановка, в которой они, естественно, могли встретить и эти великие события.

Эта вещь имеет большое показательное значение, уже не говоря о том, что она является единственным большим (в настоящее время) театрально-эстрадным воплощением цыганского искусства. Она дает, что довольно редко сейчас, – подлинный таборный быт, подлинные таборные музыку и песню.

Реклама постановки Е. Полякова «Цыгане на новом пути». 1927

Год спустя на страницах того же очень популярного в годы новой экономической политики издания Е. Поляков помещает две большие статьи. Их тон, выдержанный, несомненно, в духе времени, все же дает возможность понять реалии непростых, бурных лет и рисует яркую картину царивших в артистической среде настроений. А также, что немаловажно для моего исследования, дает возможность взглянуть на идеализируемый сегодня период «цыганомании» под иным углом.

Истертый гриф

Неужели же целых четыре десятка лет чуть ли не ежедневно с гитарой в руках? Если быть более точным – то не 40 лет, а 42 года. Теперешний мой юбилей – юбилей дирижера и руководителя хора, и потому два первых «гитарных» года не идут в счет. Я боюсь подводить цифровые итоги: они могут напугать кого угодно. Но только для примера за моими, Егора Полякова, плечами по скромному подсчету 15 тысяч концертов. Не верите? Подсчитайте-ка сами, приняв во внимание, что раньше отдыхать цыганам приходилось только в двунадесятые праздники да в Великий пост («постный» отдых артистам подарил какой-то слишком рьяный митрополит).

С волнением оглядываюсь на прошлое. Вот оно стелется предо мной – моя цыганская, странная жизнь, и одно утешение – в моей спутнице, в моей верной семиструнной гитаре. Она пела целых четыре десятка лет, продолжает петь и сейчас. Она весела, моя гитара, и только иной раз, когда, после обжигающей плясовой, она протяжным голосом запоет мою любимую стариковскую: «Час смерти», я чувствую прошедшие годы и надвигающуюся старость.

Час смерти пробьет над тобою,

И прежде чем очи закрыть,

Велите гитары с собою

В могилу сырую зарыть

И помня обычай наш старый,

Товарища мы вспомянем

И грустную песню с гитарой,

Цыганскую песню споем.

И под звуки «грустной цыганской песни» я чувствую: за моими плечами вырастает тяжелая котомка полувековых (мне сейчас под 60) скитальческих впечатлений.

Чего только нет в этой, туго набитой пестрыми встречами, нерадостными ночами, странными неожиданностями, горемычными минутами и, надо признаться, даже былыми унижениями, – чего только нет в этой цыганской котомке!

Сейчас я достаю со дна самый старый свиток: я, 14-летний парнишка, приехал вместе со своим старым дедом из далеких кочевий в Тулу. Я уже знал лошадье ремесло, рыболовство и готовился стать степным таборным цыганом. Но у меня умирал отец, и два года пришлось провести у его постели, а затем – путь, по которому шли многие из нашей семьи, путь, отмеченный дружбой песни и гитары. На этом пути стояло и стоит посейчас много Поляковых. Человек, пожалуй, пятнадцать.

Среди них знаменитая цыганка пушкинской поры Татьяна Степановна Пономарева, знавшая встречи у «Яра» с самим поэтом, позже – мой дядя, известный Михаил Николаевич Поляков – того знал весь Петербург, и в наше время мои родные – сестра Настя Полякова и брат Дмитрий.

Хор Егора Полякова на гастролях в Сочи. Конец 1920-х

Свою гитару впервые я вынес на эстраду у «Яра». Здесь в хоре уже служили мои сестры, сюда же в 1887 году выписал меня себе в подмогу гитаристом главарь хора Николай Иванович Хлебников. Жизнь у «Яра» растянулась на три десятка лет. Она связалась с несколькими сотнями московских цыган и многими известными именами «гостей» – «цвета российской интеллигенции». Писатели – Станюкович и Боборыкин, «всероссийский златоуст» Плевако, художник Коровин (мы не раз ездили с ним на Синявское озеро рыбу удить), буйный Федор Шаляпин и другие. Как в тумане, стоят в моих воспоминаниях толпы бражничавших в кабинетах знаменитостей, как проклятие, рисуются «ночи безумные, ночи бессонные», и лихачи, и встреча солнца на Воробьевых горах, и завтраки в «Праге».

Высокое подлинное искусство цыганской песни и пляски в то время служило развлечением и прихотью кутящей буржуазии, каждый из нас был на положении лакея, над которым любой подгулявший гость мог издеваться «сколько левая нога того захочет». Так, например, б. великий князь Николай Николаевич не знал предела своим удовольствиям; приезжая в «Яр», он заставлял нас по три-четыре часа беспрерывно развлекать себя, когда же закостеневшие пальцы отказывались перебирать охрипшие струны гитар и измученные голоса умолкали, – бутылки, тарелки и бокалы летели в нас, брошенные «разгневанной десницей его высочества».

Отказа работать ни при каких условиях не могло быть, так же как и невозможно отказаться от угощения, предложенного гостем, которое подчас выражалось в кубке, вмещавшем две-три бутылки водки. И это количество «за здоровье государя императора» должно было быть выпито залпом, что не раз кончалось смертью. Перечислить все те издевательства и мытарства, которые нам пришлось испытать, нет никакой возможности, ибо для этого пришлось бы исписать сотни страниц.

…Зимнее сияющее утро, по шоссе от «Яра» в город, в цыганскую Живодерку, что в Грузинах, ползут долгуши. На них клюют носами сонные хористы (мы работали с 10 час. вечера до 5 утра). Порою долгуши не едут по домам, а заворачивают в знаменитую «Молдавию» попить чайку…

Далекое время!.. Тяжелое время… О нем напоминает мне истертый моими руками гриф на старой гитаре.

Что скрывать: революция испугала цыган. Закрыли «Яр». А как без «Яра» прожить московскому цыгану? И жить пришлось первые годы нелегко. Мне пришлось даже на время забыть гитару, сменив ее на топор дровокола – чернорабочего в булочной МСПО. Правда, к 1921 году я получил повышение до раздатчика хлеба, но воспользоваться им мне не пришлось, так как к тому времени я уже организовал хор при Главполитпросвете. Разве цыган без гитары и песни – цыган? Потом я со своим хором стал выступать на митингах с многотысячной толпой, под открытым небом на передвижных трамвайных платформах и грузовиках, давая десятки концертов в день. Эти концерты самое острое из моих впечатлений. Последние годы стали для нас более устойчивыми. Теперь ежедневно передо мной не зеркальные залы «Яра», не дебоширящая знать или же распоясавшиеся толстосумы, а скромный зал нарпита. Туго набитая воспоминаниями котомка моей цыганской жизни, много горьких страниц в моем прошлом, и оттого после плясовой рука особенно нежно ложится на истертый гриф моей гитары и ухо не устает слушать любимые слова:

Час смерти пробьет над тобою,

И прежде чем очи закрыть,

Велите гитары с собою

В могилу сырую зарыть.

…Дожив до 57 лет, я видел, как во времена царизма цыгане, обладая громадным природным талантом, в силу экономических условий применяли его лишь в ресторанных кабинетах, теперь же я верю, что наше раскрепостившееся искусство окончательно вырвется из стен пивной и завоюет себе должное место. Я верю, что еще увижу этот момент…[18]

Цыганщина на эстраде

Нельзя сказать, что понятие «цыганщина» возникло в годы нэпа. Еще со второй половины XIX столетия цыганским романсом называют фактически любую песню, где так или иначе упоминаются цыгане, а в дальнейшем вообще все композиции, выдержанные в удалой а-ля «таборной» манере. С 1860-х годов на эстрадах Петербурга и Москвы с большим успехом идут оперетты под названием вроде «Цыганские песни в лицах», где стилизованные романсы исполняются артистами, не имеющими к «фараонову племени» никакого отношения.

Популяризации подобного репертуара способствует и выход в свет огромного количества нотных сборников с манящими названиями «Ночь у “Яра”», «Песни веселья и грусти цыган», «Цыганские ночи». Постоянными авторами этих изданий становятся известные русские композиторы и поэты.

Таким образом, «цыганщина» – обычный жестокий романс, исполняемый в определенной манере, с гипертрофированным выражением чувств. Возрождение его популярности в короткий период нэпа вполне понятно: люди, пережившие лишения первых лет советской власти, истосковались по былой сытой и праздной жизни, где прилавки у Елисеева ломились от окороков, колбас и паюсной икры, где в ресторанах на десерт подавали шампанское с клубникой, а в отдельных кабинетах пели черноволосые усачи про «Две гитары» и плясали, бренча монистами, жгучие красавицы.

Цыганская песня оказалась одной из примет благополучного прошлого и, едва забрезжил рассвет надежды на его возвращение, вернулась в новом обличье. Только теперь исполняли популярный репертуар не только выходцы из «таборов», но самые разные певцы и певицы. «Под цыган» успешно работают грузинки Тамара Церетели и Кето Джапаридзе, армянка Рина Терьян, еврейка Изабелла Юрьева, польские красавицы Екатерина Юровская и Мария Норовская…

Некоторые из артистов, как, например, И. Юрьева и Н. В. Дулькевич, исполняют цыганские романсы настолько хорошо, что удостаиваются неофициального титула «белой цыганки».

Звезда императорской сцены и нэпманской России Н. В. Дулькевич. Фото из архива А. В. Дулькевича

Конец двадцатых озаряется светом восходящей звезды Вадима Козина, который, будучи цыганом по матери, не только блестяще исполнял известные вещи, но и сочинял прекрасные стилизации под «таборные» песни, например «Бирюзовые златы колечки»[19].

В этот фантасмагорический период происходит невероятное смешение жанров и лиц. Эстрада напоминает затертую колоду в руках старого шулера – былые тузы бьются бравыми валетами, они сами тут же скрываются за неприметными бубновыми и крестовыми девятками, на которые еще вчера никто не обратил бы никакого внимания…

Зимой 1927 года многие советские газеты рекламировали грандиозное мероприятие:

«Всероссийский союз цыган устраивает 21 февраля 1927 года в помещении Большого театра концерт, посвященный цыганскому искусству! В концерте будут показаны все этапы цыганского искусства, начиная с таборной (еще не культивированной) песни, кончая последним “городским” периодом. Кроме того в программу включается ряд произведений русских и иностранных авторов – “цыганские мотивы” и о цыганах.

В концерте принимают участие: объединенный хор московских цыган (с Тамарой Церетели) в 150 человек, под управлением Егора Полякова, Валериана Лебедева, М. В. Хлебникова, Н. Ф. Митрофанова и Д. И. Иванова, пляски Ляли Черной, Марии Артамоновой и др. Кроме того, участвуют артисты московских театров – нар. арт. респ. Москвин, засл. арт. Блюменталь-Тамарина, Гобович и др. Конферансье – А. А. Менделевич. Ответственный администратор А. А. Андреев. Сбор поступит на культурные нужды союза цыган».

Но новые звезды светят недолго. Гасить их начинают почти сразу.

Уже с середины двадцатых в печати четко прослеживается линия по искоренению этого явления.

Цыганский хор, организованный Н. Н. Кручининым

Запуганные артисты и авторы пытаются лавировать, сочиняя на разухабистые мотивы «пролетарские» тексты типа пресловутого романса «А сердце-то в партию тянет…». Но такие дешевые трюки комиссары от искусства быстро раскусили.

Заработать обвинение в «цыганщине» можно было абсолютно на ровном месте. Угадать, что не так, исполнителям становилось все труднее. Слишком высоко (или низко) взятая нота, томный взгляд, откровенный наряд, строчка о неразделенной любви, воспевание красот природы – все что угодно могло навлечь на голову ничего не понимающего эстрадника ушаты обвинений в безыдейности, несовременном подборе материала, антисоветчине и повлечь за собой кары, самой мягкой из которых было снижение разряда (рапмовцы[20] поделили всех артистов на категории) и запрет на исполнение большей части репертуара.

В годы борьбы с цыганщиной среди эстрадников ходил такой анекдот: Приходит композитор в музыкальную редакцию и говорит: – Написал лирическую песню. Правда, название дал несколько своеобразное: «Эх, е… твою мать!»

Редактор внимательно читает ноты и одобрительно отвечает: – Ну что ж, ноты мне нравятся, аранжировка оригинальная. Да и название, в общем-то, неплохое, вот только «Эх» я бы убрал – цыганщиной попахивает!..

В февральском номере рупора горкома эстрады (журнале «Цирк и эстрада») за 1928 год появляется характерная статья:

Умирающая цыганщина

Цыгане – один из самых богатых песнями народов. Существует не лишенное некоторого основания представление, что до революции цыгане только и делали, что крали лошадей и распевали песни. Теперь положение изменилось и значительная часть цыган, получив землю, сменила свои песни на плуги. Но спрос на «цыганщину» до сих пор огромен, и на смену настоящим цыганам появилось много певцов-любителей, сорганизовавшихся в «цыганские» хоры и принесших с собой на эстраду репертуар «модный», но едва ли могущий быть названным цыганским. На смену воспевания приволья степей, нехитрых гимнов природе и жажды свободы появились песни «о прежних днях, о розах и весне» – закуска к пиву ворчащего обывателя. Вертинский вновь ожил в этих «неоцыганских» романсах. Несомненно, подлинно этнографическая цыганская песня сейчас вымирает. Достаточно указать, что шесть подвизающихся главным образом по московским пивным «цыганских» хоров едва ли даже на треть состоят из цыган, а цыганская песня в репертуаре этих хоров занимает скромное место.

Реклама из петроградских газет. 1920-е

Бывшие «бары» – графы и князья, заполняющие днем душные прокуренные коридоры Посредрабиса, вечером поют в каком-нибудь кабачке со слезой и надрывом «что вечное – секунда, а все прочее – нуль». Афиша пивной беззастенчиво зазывает своего любителя громкими по недоброй старине именами бывших титулованных Ланских, Голицыных, Черкасовых, надорванными голосами из вечера в вечер повторяющих:

Эх, гитара, ты спой в последний раз,

Счастье было, да милых нету глаз.

Убогость, пошлость и бессмысленность заменили разудалую по природе цыганскую песнь. Безграмотность и упадочность вытесняют народный эпос. Чтобы иметь представление о том, что собою представляет такая «цыганщина», достаточно привести несколько строк популярного романса:

Разлука, ты, разлука,

И жизнь моя прошла,

С тех пор, когда граненые

Упали со стола…

«Цыганщина» широко пустила свои ростки, она заняла большое место в вокальном эстрадном репертуаре, который идет и в рабочие клубы. В некоторых местах, как, например, на Украине, «цыганщина» настолько определила свое лицо, что местным лицам пришлось наложить полнейший запрет на цыганский репертуар. В большинстве же случаев «цыганщина» «имеет хождение» наравне с прочей пошлостью эстрадно-разговорного жанра. Конечно, кроме специфической «цыганщины» есть и вполне грамотные художественные и имеющие право на жизнь цыганские романсы. Мы имеем в виду не только старинные песни, но и часть новых, сегодняшних. Правда, попытки придать цыганским песням ура-агитационный характер («Шахта № 3» и др. романсы) не могли увенчаться успехом и отдавали очень плохим шаржем, как это было с попыткой эстрадников красными костюмами и музыкой «Интернационала» сделать «революционными» старые, часто даже эротические танцы. Как на новый вид цыганской песни следует также указать на особый пародийный жанр, жанр достаточно избитый и использованный театриками миниатюр, но все же привившийся на нашей эстраде. Достаточно указать, что только на один романс «И льется песня» у десяти московских разговорников имеется своя пародия.

Из громадного количества певиц, пользующихся цыганским репертуаром, очень немногие бережно относятся к выбору исполняемых вещей. К числу таких в первую очередь надо отнести Тамару Церетели, которая, абсолютно не зная нот, создала своеобразную школу современной цыганской песни. Как в смысле исполнения, так и выбора репертуара надо также отметить из современных певиц – Н. В. Дулькевич, Анну Орлову, Дулетов и, может быть, еще несколько единиц. Если исключить этих, беззастенчивая эротическая «цыганщина», упадочная и пошлая, цветет на нашей эстраде. Недаром «Цыганочка» на гитаре стала песней хулиганов.

Ноты времен нэпа с цыганским романсом

Упомянутый автором нэпманский шлягер «Льется песня» написали в 1926 году композитор Валентин Кручинин и поэт Михаил Лахтин. Вещь получилась удачной и живет до сих пор.

Веселой вольною толпою

Цыгане табором идут.

Всегда гитара под рукою,

Всегда играют и поют.

И льется песня

Свободно, звонко,

И вдаль уносит

Лихой напев.

Цыган играет,

Поет цыганка,

И вторят им

Все таборный напев.

В селенье вдоль степной дороги

Цыганку парень полюбил

И сердце, полное тревоги,

В один аккорд с гитарой слил.

И льется песня…

Но завтра с первыми лучами

Они уйдут гурьбою вдаль.

И песнь лихая за холмами

Тогда в нем вызовет печаль.

И льется песня…

Как справедливо замечал критик, на эстраде тут же появились десятки пародий на популярную композицию. Одна из них в исполнении суперзвезды тех лет Владимира Хенкина начиналась словами: «Пародия на псевдоцыганский романс “И льется пэсня!”» Комик словно выплевывал это «п», высмеивая слишком манерных исполнителей.

Далее под аккомпанемент расстроенного рояля следовал незатейливый текст:

Веселой пьяною толпою

Гурьбой цыгане держат путь.

Всегда бумажник под рукою,

Всегда желание кутнуть.

И льется песня

Свободно, звонко,

Звенит в шантане

Лихой напев.

Цыган играет,

Поет цыганка,

И вторят все

Бессмысленный припев.

Иные, новые дороги

В стране открылись впереди

И сердце, полное тревоги,

Стучит у бывшего в груди.

Но льется песня

Свободно, звонко,

Дается диву рабочий клуб:

Опять цыганка,

Опять девчонка,

И их припев

Все точно так же глуп.

Простор лежит перед глазами,

В газетах пишет млад и стар,

Что публикуется возами

Созвучный нам репертуар.

Но льется песня

Одна и та же,

Одна и та же

Вновь и вновь.

И скучно слушать,

И тошно даже

Про звон гитар,

Тоску и про любовь.

И льется песня,

И млеют люди,

От звуков водки,

Как обомлев.

Звенит гитара,

Трясутся груди,

И вторят все

Бессмысленный припев[21].

Конец 20-х – начало 30-х – время яростной борьбы РАМП с любыми проявлениями «цыганщины» на эстраде. В печати публикуются материалы, призывающие не просто запретить, но буквально выжечь каленым железом все идущее вразрез с революционными идеалами.

На страницах газет и журналов появляются статьи: «Цыганщина перед судом общественности», «Долой цыганщину!», «Запретить цыганщину на эстраде!»

Маститые композиторы, призванные рамповцами в помощники, не скупятся на эпитеты. «Цыганщина на эстраде – то же, что порнография в литературе!» – восклицал профессор Московской консерватории Игумнов.

Еще вчера восхваляемые критиками исполнители романсов, поэты и музыканты, авторы популярных композиций подвергаются злобной травле, гонениям, запретам и даже репрессиям.

В начале тридцатых законодатели мод на нэпманской эстраде, создатели десятков хитов Б. Фомин и Б. Прозоровский были репрессированы и отправлены «дорогой длинною» по этапу в ГУЛАГ. Автор заметки в февральском выпуске «Цирка и эстрады» за 1930 год не оставил ни шанса попыткам цыганских хоров жить на былой манер, развлекая ресторанную публику. Вольница нэпа закончилась[22]:

До сих пор положение с цыганскими хорами было крайне неблагополучно. Восемь хоров, объединяемых цехом цыган при горкоме эстрады, обслуживающие главным образом нарпитные предприятия, имели весьма сомнительный в художественном отношении подбор участников, пользовались недобро качественным, в идеологическом отношении, репертуаром. Социальный состав цыганских хоров крайне засорен – среди цыганских эстрадников было свыше 30 лишенцев. Бывшие князья, графы, крупные домовладельцы и капиталисты нашли себе убежище в цыганских хорах.

Цех цыган при горкоме эстрады неоднократно ставил вопрос о полнейшей реорганизации цыганских хоров, об очищении их от социально чуждых элементов, о повышении мастерства участников и качества репертуара этих хоров.

27 января эти вопросы получили практическое разрешение на общем собрании цеха цыган. Решено из 8 не представляющих собой никакой художественной ценности хоров сформировать 3 из квалифицированных производственников. Из 600 цыган-эстрадников в эти три коллектива войдет только 69 человек.

Остальные будут направлены в трудовые артели и на переобучение другим специальностям.

Задачи, стоящие перед новыми коллективами, – поднять уровень мастерства и, произведя чистку репертуара, популяризировать подлинно народное цыганское искусство.

При формировании новых коллективов особенное внимание было обращено на социальный подбор участников. Все социально чуждые элементы изгнаны.

* * *

В начале тридцатых советские и партийные органы начали широкую кампанию по национально-культурному строительству среди цыган. Центром этого процесса стала Москва. Город, где были сосредоточены основные культурные кадры. Усилия не пропали даром. В 1931 году силами представителей известных артистических семейств был создан первый в мире профессиональный цыганский театр «Ромэн».

На официальном сайте театра его основателями названы: В. Поляков, М. Скворцова, А. Андреева, А. Дулькевич, Е. Янковский, А. Золотарева, С. Полякова, А. Шнурков, А. Морозова, М. Черкасова, Н. Панкова, Ляля Черная, И. Ром-Лебедев. А также позднее пришедшие в труппу О. Янковская, О. Петрова, сестры Александра и Ольга Кононовы, С. Шишков, С. Золотарев, К. Ананьев, В. Бизев, С. Киселев, Н. Шишкова, Т. Агамирова, Н. Сличенко, Л. Василькова, Л. Муштакова; молодое поколение семей, целиком посвятивших себя театру: Золотаревы, Жемчужные, Оглу Янковские, Бизевы, Лекаревы, Бобровы, Деметр.

С 1940 года все спектакли игрались только на русском языке, поэтому «Ромэн» быстро завоевал популярность во всей стране и подарил миру немало звезд первой величины.

Об этих прославленных артистах мы поговорим в следующей главе. Закончить же данный раздел мне хочется репликой Л. Н. Черенкова о цыганских артистах в годы Великой Отечественной войны: «…Многие ушли на фронт, некоторые погибли… Среди вернувшихся московских цыган было много орденоносцев, например, офицер-танкист А. Меньшиков, семья военных летчиков Мурачковских, офицер-артиллерист Евграф Массальский. На фронтах Великой Отечественной войны воевали и некоторые артисты театра “Ромэн”: Е. Сильницкий, Н. Луценко, Н. Нарожный, С. Золотарев…»

Немало цыган выступало в годы войны в составе артистических бригад на фронтах и в госпиталях перед бойцами.

На свои деньги артисты театра построили бомбардировщик «Ромэновец». Добавлю, что этой большой и серьезной теме посвящено масштабное исследование историка и художника Николая Бессонова, которое так и называется – «Цыганские артисты в годы войны». Прочитать книгу можно на сайте интернет-журнала www.svenko.net.

Часть III

Цыганский романс на Елисейских Полях

Последний из могикан

Что-то грустно, взять гитару,

И спеть песню про любовь,

Аль поехать лучше к «Яру»

Разогнать шампанским кровь…

Из репертуара В. Полякова

После революции 1917 года из России бежали миллионы людей, в том числе немало артистов и музыкантов. Одной из первых отправилась к «дальним берегам изгнанья» Настя Полякова. Она покидала родину не одна: «цыганскую королеву» сопровождал брат – гитарист-виртуоз Дмитрий и два племянника – Сергей и Владимир. Собрав осколки некогда большой музыкальной семьи, Настя продолжила выступать в русских кабаре. Самые молодые участники труппы – Володя и Сергей – аккомпанировали звездной родственнице, танцевали с ней и – в меру сил – подпевали. О сольных выступлениях племянники долгое время и не помышляли. Сергей так и вовсе в 1950-х годах забросил карь еру ресторанного музыканта, поменяв гитару на… мольберт. И вскоре стал широко известен в мире живописи как успешный художник-импрессионист. Его картины неплохо продавались, но сколотить состояние и почивать на лаврах Серж Полякофф (отныне он звался именно так, на французский манер) так и не смог. Виной всему старший брат Володя. Большой любитель женщин, карт и лошадей, с юных лет и до конца своей долгой, почти вековой, жизни он увлекался бегами и частенько проматывал все до последней копейки, а позднее – до последнего су. Но никогда не унывал, деля горе и радости с верной подругой-гитарой и уповая на щедрость брата.

Но обо всем по порядку…

Серж Полякофф

Владимир Георгиевич Поляков (1887–1985) родился в семье московских цыган. Его юность прошла на Ходынке, неподалеку от всем известного ипподрома, где юношей он помогал знаменитым жокеям ухаживать за лошадьми, пока родственники, обеспокоенные вечными долгами любителя лошадей, не пристроили его в семейный хор под руководством дяди Дмитрия Алексеевича Полякова, работавшего в знаменитом московском ресторане «Яр». Эстрадную карьеру Владимир начал в 1916 году, в возрасте 30 лет. Но год спустя случился переворот, и все господа оказались в Париже, куда в 1921 году прибыл и клан Поляковых.

Володя Поляков. Париж, 1920

В течение долгих лет Поляковы выступали на подмостках «кабаре рюс». «Тройка» и «Кавказский погребок», «Русский дворец» и «Эрмитаж», «Казанова» и «Шехерезада», «Новый» и «МонтеКристо» – везде побывали Поляковы.

Реклама русского ресторана-кабаре «Царевич» в Париже

В середине тридцатых Володя подружился с семьей Димитриевичей и часто работал в одной программе вместе с Алешей и Валей. На их выступлениях бывали многие русские знаменитости – от Ивана Бунина до Александра Вертинского и Михаила Чехова.

В. Поляков, Ж. Кессель, Валя и Алеша на презентации пластинки «Голоса последних цыган». 1964

В годы немецкой оккупации Владимир Поляков не выступал и, вероятно, как и многие его соплеменники, пережидал время лихолетья вдали от берегов Сены. Возможно, он жил в эти годы в США, куда в конце тридцатых перебралась тетя Настя.

После окончания войны он продолжил петь в возродившихся к концу 1950-х русских ресторанах, а в 1964 году вместе с Валей и Алешей Димитриевичами записал пластинку, спродюсировал которую известный французский писатель и журналист Жозеф Кессель. В альбоме, получившем название «Голоса последних цыган», звучат под гитарный перебор Алеши девять песен в исполнении Володи Полякова, семь – Вали Димитриевич.

В самом конце 70-х годов оказавшийся в Париже художник Михаил Шемякин организует запись первой и единственной большой сольной пластинки артиста.

«…Когда мы начали делать пластинку, – вспоминал Михаил Михайлович в интервью Д. Гордону, – Володе Полякову было 94 года. Он пел гениально, грандиозно, это был человек с великолепной памятью. Когда мы закончили запись диска, ему было уже 96…

Работать с цыганами тяжело. Вот он поет, допустим, “Марш ахтырских гусар” (напевает): “Марш вперед, труба зовет, черные гусары! Марш вперед, смерть нас ждет – наливайте чары!”, и вдруг на словах “смерть нас ждет” начинает рыдать, требует принести бутылку шампанского, и я понимаю, что на сегодня запись окончена».

М. Шемякин, К. Казанский и В. Поляков со своей пластинкой

Когда работа на пластинкой была завершена, Шемякин пришел к Ростроповичу, прекрасно знавшему, кто такой Володя Поляков. Ростропович собственноручно написал приветствие для этой пластинки: «…Володя Поляков затягивает песню про московский ресторан “Яр”, про гитару, про песню вообще… Песню про песню… “Пой, Володя!” Эдак цыганским вывертом подбадривает. Под эту песню хорошо пьется – бутылки “Бордо” как не бывало… – писал Мстислав Леопольдович. – Колоритный, слегка вальяжный и «сановитый», высокий и статный (почти двухметрового роста), Володя Поляков обладает мощным глубоким драматическим басом и, имея знания о вокальных цыганских традициях вековой давности (второй половины XIX столетия), вкладывает в каждое свое исполнение целую человеческую трагедию, трогающую за души многих слушателей…»

«Помню, как на банкете, устроенном накануне выхода пластинки, – мы уже печатали конверт! – продолжает свой рассказ Шемякин, – ко мне подошел Володя Поляков, похожий на Хичкока: громадный, с большим животом и крохотной семи струнной гитарой (шестиструнной, на которой играли остальные, он как настоящий “яровский” цыган не признавал). Кстати, Раневская всегда передавала ему через Володю Высоцкого привет и маленькие подарки, потому что еще гимназисткой она тайком бегала в “Яр” слушать этого красавца-цыгана и смотрела на него влюбленными глазами…

И вот басом он мне говорит: “Миш, мы с тобой когда пластинку начали делать?” – “Благодаря твоим шампанским два года назад, так что спасибо”, а он: “Да я не к тому. Мне тогда было 94 года?” – “Да, – заинтригованно отвечаю, – а сейчас тебе 96”. – “Вот, но ты все-таки поставь на пластинке 94”, – смущенно попросил Поляков. – “Володя, – ахнул я, – а что… от этого изменится?..” – “Ну как? – он замялся. – Я буду дарить эту пластинку в кабаке клиентам, они посмотрят: 96 лет – слишком стар. Пусть лучше будет 94”…»

Володя Поляков

Владимир Поляков продолжал выступать практически до последних дней. Несмотря на годы, он любил выпить бокал доброго вина, выкурить крепкую сигарету «Житан», а потом с удовольствием полистать программку ближайшего забега… Умер певец в 1985 году, дожив практически до 100 лет, и был похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

«Кабацкий музыкант»

Кабацкий музыкант Алеша Дмитриевич,

Ему подносят все, и он немного пьян,

Но в этом кабаке он как Иван-царевич,

И это на него приходят в ресторан…

Из репертуара М. Гулько. Слова М. Танича

Алеша Димитриевич, цыган Алеша… Если существует на свете понятие «легенды русской песни», то его имя можно смело писать в первых строчках этого списка.

С кем только не сводила знаменитого музыканта судьба, в какие края не забрасывала жизнь… Но никогда не расставался Алеша с гитарой и никогда не изменял себе. Отчего же его песни помнят и любят во всем мире по сей день, хотя уже больше двадцати лет его нет на этой земле? Попытаемся найти разгадку в лабиринтах его кочевой цыганской судьбы.

Алексей Иванович Димитриевич родился в 1913 году[23]. Точное место рождения Алеши определить не представляется возможным: цыганская семья часто была в дороге. Это был клан потомственных музыкантов: дед Алеши некогда играл на гитаре, и делал это, по словам очевидцев, столь искусно, что выступал даже при дворе Николая II.

Мать Вали и Алеши Димитриевич – Евдокия

Отец также собрал труппу, с которой гастролировал по российским весям. Семья Димитриевичей была большая: отец Иван, мать Евдокия, четыре сына и две дочери.

В коллективе у каждого была своя роль: кто-то пел, кто-то играл, а кто-то танцевал. Поклонником хора Ивана Димитриевича был Григорий Распутин. Загадочный старец со своей пестрой свитой часто приезжал в заведения, где пели цыгане.

Воспоминаний о встрече «злого гения» непосредственно с труппой Димитриевичей нет, но зато есть невероятно интересный рассказ о приезде Григория Ефимовича в «табор» к московским цыганам Лебедевым, приключившемся в 1915 году.

Отец А. Димитриевича Иван Димитриевич

Гришка Распутин в гостях у цыган

Цыганский дом Лебедевых был хорошо известен завсегдатаям «Стрельны» и «Яра».

Нередко, когда во втором часу ночи закрывалась «Стрельна», завсегдатаи напрашивались в «табор».

Гости и хор шли пешком, благо от «Стрельны» до нашего дома было пять-семь минут ходьбы. А на лихачах и «ваньках» спешили к дому официанты, нагруженные корзинками с холодной закуской, вином, фруктами, посудой. Спешили, чтобы к приходу гостей стол был бы уже накрыт.

Войдя в дом, гости неторопливо рассаживались вокруг стола, официанты, хлопая пробками, наполняли шампанским бокалы. Хор размещался вдоль балконной стены. Отец выходил вперед, брал аккорд, и мать запевала:

За дружеской беседою,

коль пир идет кругом,

примеру дедов следуя,

мы песню вам споем…

Ужин «с цыганами», начатый в «Стрельне», продолжался.

…Кроме гостей из ресторана, нашу цыганскую квартиру запросто посещали фабриканты Морозов, Попов, сахарозаводчик

Харитоненко…Навещали нас и сыновья Толстых. Один из них ходил в цыганской поддевке, шевровых сапогах, в рубашке, подпоясанной кавказским ремешком с серебряными подвесками.

Как-то зашел великий князь Дмитрий Павлович с каким-то блестящим офицером.

Таких гостей мать угощала цыганским крепким чаем, рюмочкой ликера. Вспоминала с ними старые романсы.

Гости не засиживались. Поговорив о том о сем, вежливо раскланивались, целовали у матери руку и уходили.

…Однажды проснулся я от торопливого говора, перестука посуды, позванивания бокалов – гости!

Я вскочил, приоткрыл дверь в коридор. Обычно, проходя мимо меня, знакомые официанты на ходу совали мне вкусные конфеты, пирожное, а иногда и угощали рюмочкой ликера. Но сейчас они быстро, не замечая меня, проносились мимо – строгие и сосредоточенные. Я высунулся из двери – и замер. В коридоре, у входа в гостевой зал, стояли высоченные жандармы. Один из них, впиваясь взглядом, стал приближаться ко мне.

Я мгновенно скрылся за дверью. Встала и бабушка.

Из зала послышались звуки гитар, потом вдруг хор грянул:

Григорий Ефимович,

ай да молодец!

Изволил ты пожаловать

к цыганам наконец!

С твоим покровительством

мы не пропадем —

чарочку заздравную

тебе поднесем.

…Распутин!.. Бабушка быстро оделась, приникла к дверной щели.

Я пристроился ниже, на полу.

Как всегда, хор в полном составе стоял у балконной стены.

Отец – впереди хора. Мать сидела с краю гостевого стола…

За столом – подтянутые, вышколенные военные. В центре, лицом к нашей с бабушкой двери, откинувшись на спинку стула и опустив руки на колени, сидел Распутин.

Он был в поддевке, в русской, вышитой васильками косоворотке, в темных брюках и сапогах. Гладковолосый, с черными отвислыми усами, не очень длинной и густой бородой, он исподлобья внимательно оглядывал соседей по столу, хор.

Мне он показался похожим на того, картонного цыгана, что висел над моей постелью.

Мать пела:

Выпьем мы за Гришу,

Гришу дорогого —

свет еще не видел

милого такого.

После поднесла ему на перевернутой тарелке бокал шампанского. Хор гремел:

Пей до дна,

пей до дна,

пей до дна…

Распутин, не меняя позы, устало взял бокал – выпил. Отец чуть пошевелил гитарой, и хор так же, чуть слышно и медленно, запел:

Барыня, барыня,

сударыня-барыня…

Постепенно темп все убыстрялся, звук усиливался.

Цыгане, приглашая Распутина плясать, захлопали в ладоши.

Военные заулыбались и, тоже хлопая, подбивали Распутина на пляску.

Распутин все сидел, только слегка выпрямился и положил руки на стол.

Песня заполнила зал. У гитаристов рвались струны.

Бабушка не выдержала. Выпорхнув из комнаты, вдруг пошла в пляс по-русски, взмахивая белым платочком. В пляске она подошла к столу, поклонилась в пояс Распутину, приглашая его плясать.

– Это по-нашему! – проокал Григорий Ефимович и, тряхнув плечами, пустился в пляс.

Плясал он неожиданно легко, приседая перед бабушкой, хлопал по голенищам сапог. Все вокруг хлопало, ухало, подкрикивало…

Распутин махнул рукой и разом оборвал пляску. Немного отдышавшись, обратился ко всем:

– Прошу, господа, потише, – и неторопливо вышел из зала, оставив дверь полуоткрытой.

В коридоре, возле кухни, был туалет. Все подумали: «Может, понадобилось», но вдруг услышали окающий голос (в коридоре, у входной двери, висел телефон).

Все замерли, напряженно прислушиваясь. Распутин говорил:

– Мама?! Это я – Григорий… Благословляю!.. Олеша спит? Ты не волнуйся. Я молюсь за него, за тебя. За папу. Молюсь! Все будет хорошо. Верь, мама, верь, – настойчиво повторял он, как бы внушая. – Хорошо, хорошо, хорошо…

Кто-то восхищенно прошептал: «С императрицей!!»

После паузы вошел Распутин. Не глядя ни на кого, остановился у стола, распахнул поддевку. Указывая на ворот и подол рубашки, торжественно возвестил:

– Сама вышивала! Сама! – И, обратившись к военным, сказал: – Поехали с богом!

Кто-то из бывалых ресторанных гостей крикнул:

– Чавалы, отъезжую!

Хор дружно запел:

Надоели вы, как черти, —

спать нам хочется до смерти…

Спать, спать, спать,

пора нам на покой —

целый день пляши да пой!

На этой песне все удалились.

После пляски с Распутиным авторитет бабушки возрос до небес.

– Подумать только! – восклицали соседи, знакомые.

Бабушка скромничала: «Уж очень хорошо пели…»

…Через несколько месяцев в Петербурге был убит Распутин. Застрелен Юсуповым как взбесившаяся собака и сброшен в полынью.

Отец и мать к этому отнеслись равнодушно. Князя Юсупова они знали, не раз пели ему. У отца были записка, в которой Юсупов разрешал ему ловить рыбу в своем владении в Архангельском.

«Зазря бы Гришку не убили… Значит – довел!» – рассуждала мать. Отец молчал.

После убийства Распутина о нем стали распространяться легенды, догадки, анекдоты. На улицах открыто распевали непристойные песни о нем и царице. Его презирали, ненавидели. Мать заключила: «Сам, жеребец, виноват. Хвалился – вот и дохвалился!»[24]

Вернемся к рассказу о судьбе цыгана Алеши.

В 1919 году Димитриевичи с остатками армии Колчака ушли из Владивостока в Харбин – началась эмиграция. Маленький ансамбль побывал с выступлениями в Японии, Индии, на Филиппинах, на островах Ява и Суматра, в Бирме, на Цейлоне, в Марокко и Греции. Дольше обычного табор задержался лишь в Каире, где их «дикими плясками» очаровался египетский король Фуад. В конце 20-х годов семья приехала во Францию, в Париж.

Алеша, Иван, Юра, Николай, Дмитрий, Тамара, Ольга, Валя, Полина Димитриевичи

Вот как описывает их появление на страницах своих мемуаров великий Вертинский: «Табор Димитриевичей попал во Францию из Испании. Приехали они на огромном фургоне, оборудованном по последнему слову техники, с автомобильной тягой. Фургон они получили от директора какого-то бродячего цирка в счет уплаты долга, так как цирк прогорел и директор чуть ли не целый год не платил им жалованья. Их было человек тридцать. Отец, глава семьи, человек лет шестидесяти, старый лудильщик самоваров, был, так сказать, монархом. Все деньги, зарабатываемые семьей, забирал он. Попал табор вначале в “Эрмитаж”, где я работал. Из “Эрмитажа” они попали на Монпарнас, где и утвердились окончательно в кабачке “Золотая рыбка”…»[25]

Все предвоенное десятилетие юный Алеша танцевал на сцене кабаре и аккомпанировал своей сестре на гитаре.

Слева направо: Дмитрий, Иван, Николай, Алеша, Ольга, Рая, Маруся и Валя Димитриевичи

Недавно появилась информация, что в середине 30-х годов Алеша периодически играл в ресторанах вместе с цыганским гитаристом с мировым именем Джанго Рейнхардтом.

Тогда же произошло знакомство Димитриевичей с Юлом Бриннером, который в ту пору был совсем юным. Это через несколько десятилетий он станет известным актером, получит «Оскара», сыграет в «Великолепной семерке», приобретет репутацию великого мистификатора и красавца-мужчины. А пока он живет с матерью и старшей сестрой Верой в Париже. Его отец бросил жену и детей ради новой любви, но изредка помогал им деньгами. По возможности их поддерживали друзья, среди которых был секретарь известного артиста балета Сергея Лифаря. Он-то и привел первый раз Юла и Веру в ресторан, где пели цыгане.

Атмосфера кабаре пришлась по вкусу Юлику. Надо сказать, что в ранней юности будущий актер был, что называется, «трудным подростком»: непоседливый, хулиганистый, всегда готовый к драке и всевозможным авантюрам, он прибавил немало седых волос своей матери. С кланом Димитриевичей парнишка сошелся моментально и стал для них не просто своим, а действительно близким человеком. «Семейство неформально усыновило Юла просто потому, что его полюбили… и почувствовали в нем мощный талант», – пишет сын актера Рок Бриннер в книге воспоминаний об отце.

Алеша для него как старший брат: учил играть на гитаре, рассказывая бесконечные байки. Именно благодаря ему Юл начал воспринимать мир по шекспировской формуле «весь мир – театр», и, чтобы не остаться в нем вечным статистом, надо выделяться. У молодого человека с этим проблем нет. В 1935 году четырнадцатилетним мальчишкой он первый раз выступил на сцене кабаре в сопровождении оркестра из 30 (!) гитар.

Алеша Димитриевич (внизу), Юл Бриннер

В начале войны Бриннер уехал в Америку, где начал учиться актерскому ремеслу, которое и дало ему право называться впоследствии «королем». Но те несколько лет, проведенных вместе с Димитриевичами, Юл помнил всю жизнь. В конце шестидесятых они с Алешей записали пластинку, которую актер с благодарностью назвал «Цыган и Я».

После выхода диска Юл организовал рекламную кампанию в поддержку альбома. Осенью 1967 года состоялась запись выступления Бриннера и Димитриевича на популярной в те годы в США развлекательной программе «Шоу Эда Салливана», которое выходило на одном из главных американских телеканалов CBS.

В тот субботний вечер на одной сцене с Бриннером и Димитриевичем выступили рок-группа The Doors с легендарным Джимом Моррисоном и популярный американский комик Родни Дэнжерфилд.

В рамках этой телевизионной съемки друзья исполнили только одну песню – знаменитые во всем мире «Две гитары».

Кто знает, стал бы Юл Бриннер тем, кем стал, без цыганской «школы жизни», пройденной им когда-то в парижских кабаках?

Герой «Великолепной семерки» далеко не единственный из знаменитостей, кого судьба сводила с Димитриевичами. Вот еще одна история.

Юл Бриннер и Алеша Димитриевич во время работы над совместной пластинкой

Среди тех, кто оказался в 20-е годы в эмиграции, была внучка Льва Николаевича Толстого Вера. В Париже она получила должность в престижном институте красоты. Ей дали квартиру и неплохую зарплату. Но долго она не проработала – к ней стал приставать ее босс. Получив категорический отказ, он уволил молодую женщину.

Вера Толстая очутилась на улице. Помог ей родственник Михаил Львович Толстой (младший сын писателя) – знаменитый на весь Париж дядя Миша. Он был завсегдатаем русских ресторанов, известный кутила и игрок.

«Вера, ты замечательно поешь, я помогу тебе устроиться в ресторан», – сказал он и сдержал обещание. Так Вера Толстая начала петь вместе с Валей и Алешей. Выступала внучка писателя под другой фамилией: ее псевдоним был Вера Толь. Но все, конечно, знали, кто она на самом деле.

Юл и Алеша

Толь и правда была отличная певица: ее приглашали выступать и шведский король, и звезды Голливуда, и олигархи того времени. Во время немецкого вторжения Вера пела в ресторане «Бонапарт».

Умерла внучка Льва Николаевича в Америке не очень давно. До последних дней она играла в бридж, а свой последний турнир выиграла чуть ли не в девяносто лет.

В год оккупации Франции Димитриевичи принимают решение о новой эмиграции. Теперь их путь лежит в Южную Америку: старшая сестра Алеши – знойная цыганская красавица Валя за несколько лет до этого вышла замуж за консула Бразилии. «Маленького и тоненького, очень галантного господина. Он ее обожал – а она… страшно полная, огромная, высокая, с низким голосом… держала себя с ним по-королевски», – вспоминали современники.

Димитриевичи стали колесить по Америке: Аргентина, Боливия, Парагвай… Через несколько лет молодой танцор Алеша решил пожить самостоятельной жизнью: он много путешествует, меняет профессии, выступает на рыночных деревенских площадях и в фешенебельных ресторанах Буэнос-Айреса.

Зарисовку о странствиях цыгана по Южной Америке оставил в повести «Белая невеста» замечательный русский писатель Вячеслав Дегтев.

Валя Димитриевич с мужем Флориано, консулом одной из латиноамериканских стран

…Цыганский ансамбль играл и пел прямо посреди пыльной базарной площади какого-то маленького заштатного городка. Цыгане играли на семиструнных гитарах и пели «Долю-долюшку горемычную». Пели по-русски! На цыганках были яркие и дорогие, но старомодные шали и цветастые широкие юбки, мужчины были в шелковых красных косоворотках, лиловых жилетках, темно-синих шароварах с золотыми галунами. Впереди всех стоял музыкальный «крестный» – Алеша Димитриевич, покачивая маленькой приталенной краснощековской гитарой, повернув свой упрямый профиль к хору, он дирижировал своим оркестром. Гитаристы и танцовщицы следили за каждым его движением. Они шпарили без остановки попурри из старинных русских песен. В переходах между кусками разных песен Алеша показывал сильнейшее соло. Он демонстрировал мастерство, импровизируя такими неожиданными образами, что от восхищения по спине бежали мурашки… Публика молчала, разинув рты, пораженная страстностью и странностью исполнения; она не понимала языка, но все чувствовала. После попурри Алеша без перехода исполнил старинный арестантский романс: «Течет речка, да по песочку, бережочек моет, молодой жульман, Эх! Да, молодой жульман начальничка просит…» – с надрывом, с умышленным подчеркиванием ударений. Публика бросила свой торг и столпилась кругом, словно зачарованная странной речью, необычной, страстной музыкой. Противиться этому обаянию не было ни у кого сил. Многие, не понимая слов, тем не менее вздыхали.

Алеша Димитриевич в образе хулигана. Фото с конверта пластинки

Но вот пошло томно-вкрадчивое вступление-выход «Цыганской венгерки», все быстрее, быстрее, четче, резче ритм, и затем знаменитые его кружевные переборы, и все быстрее, быстрее, все более и более лихой, лихорадочный темп. Алеша жонглировал гитарой, быстро вертя ее в руках, и при каждом своем обороте к хору выделывал ногами какой-то замысловатый кунштюк, который всякий раз приводил публику в восторг. И вот слушатели не выдержали: вдруг пустились в пляс негры и метисы (в тех местах их называют – сертанежу), индейцы и мулаты-пардо, отчаянные табунщики-гаучо срывали с себя сомбреро и топтали их, восторженно размахивая потными пыльными пончо. Испанцы и португальцы плясали фанданго, индейцы – такотин, креолы – тико-тико, негры и пардо – порторико де лос педрос… Весь рынок, с ревущими горбатыми быками, с серой тучей мух-кровососов, со смерчем москитов, со стаями птиц-печников, собиравшими лошадиный навоз для своих гнезд, с разноцветными палатками, с пестрой, разношерстной, разноликой, разноязыкой, разноцветной толпой, покрывал густой, басовитый, меднострунный звон цыганских гитар, куда вплетались крики, вопли, визги, возгласы и просто выдохи множества человеческих глоток…

Димитриевич. Концертное фото

И вдруг все внезапно оборвалось… Стихло. Даже коровы перестали мычать. Все застыли в недоумении, в восторженном восхищении. Многие долго не могли понять, что концерт окончен, лишь ноги их еще продолжали выделывать всевозможные замысловатые фигуры. И тут… Раздались та-акие аплодисменты, что с далеких пальм поднялась целая туча каких-то черных птиц и испуганно заграяла. Публика не хотела отпускать артистов, цыган засыпали монетами и мятыми трудовыми купюрами и заставили-таки повторить последнее, как они окрестили, «русское фламенко». Цыгане сыграли еще раз, исполнили «Ухаря-купца», со своим неизменным «ай-яй-яй», «ай-нэ-нэ-нэ-нэ», «ари-да-ри-да-ри-да», «что ты говоришь, детка», «ходи шустрей, красивая», – и на этот раз откланялись уже окончательно. После чего начался такой кутеж, что долго о нем вспоминали добропорядочные обыватели и качали головами – в общем, чертям было тошно…

А Димитриевич шествовал по базарной площади эдаким филиппинским бойцовым петушком. Какой-то пеон подарил ему от переполнявших чувств огромного пестрого ару, тот сидел на жердочке, щелкал своим мощным кривым клювом и до крови ущипнул вертевшуюся рядом собачонку. Алеша вынул кривой засапожный нож, разрезал спутывающие попугая веревки и подбросил его. Подбросил – в небо. Попугай через несколько мгновений растворился в голубом просторе. Алеша по-разбойничьи свистнул ему вослед. День принадлежал ему безраздельно. Он чувствовал себя Бонапартом и держался соответственно… Цыгане были верны своей крови, они кочевали из города в город. На каждой ярмарке за бесценок скупали бракованных лошадей, выправляли их за неделю-другую с помощью специфических цыганских методов и выгодно, с барышом, продавали в другом городе, на другой ярмарке. Бразилия занимает первое место в мире по количеству лошадей, это поистине рай для лошадников и цыган. Алеша пользовался огромным авторитетом у своих соплеменников. Все трудные вопросы хоревод решал на виду у всего табора – бесцеремонно, властно и авторитетно. После чего вопрос больше не обсуждался, а решение исполнялось неукоснительно и беспрекословно. Ничто не выводило его из себя. Даже присущая всякому музыканту зависть и ревность. «Хороший музыкант, – равнодушно сказал Алеша как-то про Мигеля де Сантьягоса, “гениального”, как утверждали, гитариста-фламенкиста. – Хороший, слов нет, хоть мое русское ухо и режет эта варварская игра, – добавил лениво, тщательно шлифуя ногти камешком-голышом, как обычно делал перед выступлением, и закончил выразительно: – Хороший, очень хороший, но… но не цыган. Увы!»

…Занятно было изучать внутреннюю жизнь цыганского табора. С первого взгляда там царил полный хаос и никакого порядка. Но это только на первый, сторонний взгляд. На самом деле все оказалось не так. Все было гораздо сложнее, всяк знал свое место. Все, как правило, имели клички: Налим (хитрый), Лапоть (простой), Шило (едкий), Павлин и Юрко – гитаристы-солисты, Ювелир и Донжуан – те скрипачи, элита. Певицы из хора: Мышка, Синица, Бадья (с низким контральто), Ворона, Пуговица. Цыганка, которая вела вокальное соло, звалась – Свистушка. Когда она выступала, для нее делали специальные разукрашенные цветами и лентами качели, она раскачивалась на них и пела старинную разбойничью песню про виселицу: «Что затуманилась, зорюшка ясная?..» – это придавало ее выступлению необычность, трагизм, а также некую экзотичность и экстравагантность. Однако было в этом что-то и от цирка. Недаром говорят, что цыганская манера исполнения – это преувеличение во всем. Во время путешествия, уже вдоль побережья океана, удалось близко сойтись со старым гитаристом, которого звали Лебедем. Он был самым пожилым в хоре человеком и единственным «нотным музыкантом». Остальные – слухачи-самоучки, нот не знали и исподтишка следили за пальцами Лебедя, стараясь поймать те удивительные аккорды импровизаций, которыми он чудесно насыщал несложные цыганские мелодии. Он был тогда уже глубоким стариком, с сивой бородой, но еще довольно крепким. Лебедь, помнится, рассказывал о своей молодости, о Петербурге, где ему удалось поработать в хоре Вари Паниной. Он аккомпанировал ей вместе с цитристом Гансом. К ним в ресторан зашел как-то сам Чайковский. Слушал и удивлялся цыганскому пению и игре. Но после концерта он сказал им, аккомпаниаторам, что их сопровождение такого роскошного голоса, как у Вари, несколько, мягко говоря, бедновато и что надо бы обогатить гармонии. Когда хор прекратил работу, Петр Ильич заперся с ними в кабинете хозяина ресторана, где был старый и весьма дорогой рояль, и вместе с цыганами стал подбирать к романсам и песням более интересные и выразительные гармонии-аранжировки. Они импровизировали до самой ночи. С тех пор те чудесные аранжировки Чайковского так и звучали в игре старого гитариста…[26]

В конце 1950-х Димитриевичи потянулись во Францию. Первой приехала Валя, за ней остальная семья и, наконец, младший брат.

По легенде они вернулись по приглашению князя Юсупова, якобы не мыслившего без диких цыганских плясок празднование своего очередного юбилея.

Возвратившись, Алеша и Валя начинают выступать вместе: сестра поет, он аккомпанирует на гитаре. Щуплый, невысокий Алеша многие годы был в прямом и переносном смысле в тени могучей родственницы. Остановимся подробнее на ее колоритной фигуре.

Валентина Ивановна Димитриевич родилась в 1905 году. В 1919-м вместе со своими родственниками покинула Россию. Незадолго до Второй мировой вышла замуж за бразильского консула и отправилась на родину супруга. Вернувшись в 1958 году в Париж, начала выступать с ансамблем Марка де Лучека. К 1960-му в Париж возвращается Алеша, который присоединяется к своей любимой сестре. Они работали, как выражаются цирковые, «на контрасте», отлично дополняя друг друга.

В семидесятых брат и сестра записали пластинку, где исполнили пополам дюжину популярных вещей. Практически до конца своей жизни Валя продолжала выступать. Ее не стало 20 ноября 1983 года.

Димитриевичей можно было видеть каждый вечер в ресторане «Распутин» неподалеку от Елисейских полей. Они были очень популярны. Шикарное заведение посещали многие известные актеры, художники, бизнесмены.

На сцене артисты выкладывались по полной. «Алеша бил по струнам, импровизируя и накладывая ритмы друг на друга, вливал в пение всю душу… Его манеру Юл называл “мелодичной жалобой”. Иногда он играл так неистово, что к концу вечера пальцы его кровоточили», – делает зарисовку с натуры сын Юла Бриннера.

Валя Димитриевич в кабаре «Распутин» пьет на брудершафт с Омаром Шарифом

В конце 70-х годов изгнанный из Советского Союза художник Михаил Шемякин загорается идеей сделать Алеше персональную пластинку. В интервью А. Фрумину он вспоминал это время:

Когда я приехал в Париж, то буквально где-то через год посетил знаменитый кабак «Распутин» и познакомился с Алешей Дмитриевичем, а в кабаре «Царевич» – с Володей Поляковым.

Первый вопрос у меня был к ним, где можно купить ваши диски. Оказалось, что кроме двух небольших «сорокапяток» никаких персональных пластинок у них не существует, и тогда я решил, что должен записать эти голоса уникальные, эти уникальные таланты для мира, для России в первую очередь. И мы стали работать. С каждым певцом мы работали по два года, потому что работать с цыганами довольно тяжело. Музыкальным руководителем я пригласил замечательного парня Костю Казанского, который пел в кабаре «Распутин» вместе с Алешей Дмитриевичем. Цыгане стали сами приглашать аккомпаниаторов, причем они были очень капризные: кому-то понадобился особенный балалаечник, потом какая-то специальная гармоника из Аргентины, другой музыкант должен был приехать из Марселя… Да, работать с цыганами – это не так просто, тем более с такими звездами. Мы нанимали студию, собирались музыканты. Володя, допустим, или Алеша приходили и после второй песни или третьей требовали бокал шампанского, тут я уже понимал, чем это кончится, потому что репертуар они забывали, тут же начинали говорить, что мы хотим исполнить совершенно другое, начинали петь, забывать слова. Одним словом, рабочий ритм постепенно переходил в такой в кабацкий, и студия закрывалась. И так это было в течение двух лет, но так по песенке, по другой удалось все записать…Никогда не забуду, как Володя Высоцкий прореагировал на диск Алеши, который я ему через своих знакомых дипломатов прислал в Москву. Он тут же позвонил мне и сказал: «Миш, ну я прослушал, ну это же чудовищно! Что он делает? Он коверкает многие слова, зажевывает, что-то прикрикивает…» Я ему сказал: «Володя, вот ты сейчас сядешь и два раза, три раза еще прослушаешь эту пластинку». Через час он перезвонил мне и сказал: «Познакомь меня с ним! Он же гений!» Вот был такой забавный случай. Потом, конечно, я их познакомил, они сдружились и, в общем, до самого ухода Володи мы были все большими друзьями с Алешкой…

Проект записи пластинок Димитриевича и Полякова потребовал огромных как духовных, так и материальных затрат. Аранжировщиком и гитаристом там был блестящий музыкант Костя Казанский, тот самый, кто делал позднее «Натянутый канат» с Высоцким. Он вспоминал:

Костя Казанский, Алеша Димитриевич (второй справа), Михаил Шемякин и музыканты на записи альбома. 1976

Это было трудно – не то слово. У меня одна сторона головы седая из-за Алеши, а другая – из-за Володи Полякова, с которым я тоже потом записывал альбом. Алеша же не знал нотной грамоты. И вот он входит в студию, а там музыканты смотрят в ноты. Он вышел оттуда весь белый, аспирина у моей жены попросил. А мог ведь и вообще уйти. Потому что они читают ноты, причем ноты его песен, а он нет – и кто он тогда? Он ужасно гордый был и боялся очень. И поэтому, наверное, эта пластинка, которую мы сделали, так и осталась единственной. Ему ведь предлагали потом записываться с джаз-бандом, но он испугался, что не получится: он старый был уже человек и никогда этого не делал… Были еще разговоры о втором альбоме, но, откровенно говоря, я не уверен, что у Алеши набралось бы песен. У него был очень небольшой репертуар, такая странная смесь всеми забытых вещей. Ведь ни «Мурку», ни «Гоп со смыком» он вообще-то не пел. В гостях, в чужих домах, он пел только романсы. И на своей единственной пластинке записал «Мурку» только потому, что Шемякин попросил. Он и слов-то не знал – ему Высоцкий из Москвы прислал. Причем слова ему не понравились, и он сочинил свои – «Алеша в ресторане в злость напился пьяный»…

Два месяца по гримеркам «Распутина» сочинял… Я до сих пор не знаю, понравился ли Алеше этот альбом. Он так ничего и не сказал. Не поругал, но и не похвалил. Возможно, он так и остался для него такой… странной вещью. Все-таки они были полевыми цыганами, все эти штуки были им непонятны. Когда его сестра Валя услышала, что у Алеши на пластинке звучит саксофончик, она меня подозвала и грозно так спросила: ты что, хочешь, чтобы мой брат играл джаз?! Валя могла так посмотреть, что ты сразу обмирал весь. Но, правда, потом сразу же сказала, что тоже такой альбом хочет. Они же все были очень ревнивые…[27]

В 1979 году во время пребывания Высоцкого в Париже Марина Влади познакомила его с Цыганом Алешей. Эту встречу в книге «Владимир, или Прерванный полет» актриса описывает так:

На улице, где находится театр «Эберто», стоит небольшое светлое здание. Здесь за фасадом прячутся ночной ресторан и небольшая гостиница. На втором этаже уже много лет живет человек, который относится ко мне как к дочери, – русский цыганский барон в Париже Алеша Дмитриевич. Этот титул он, возможно, присвоил себе сам, но величавость и царственная манера держаться у него соответствующие. И потом, он как никто умеет заставить рыдать свою гитару, голос его, кажется, прорывается из самой глубины человеческого страдания и неизменно очаровывает ночных красавиц.

…Алеша, влюбившись в атмосферу этого дома, поселился здесь в маленькой комнатке на втором этаже.

Однажды мы приходим сюда днем. Дверь долго не открывают, потому что это необычное время для ночных завсегдатаев. Через несколько минут все же щелкает замок и дверь открывается. Хрупкая фигурка отходит в тень и исчезает. С прошлой ночи остался такой сильный запах пепла, пота и духов, что нечем дышать. Подруга Алеши – молодая светловолосая и бледная француженка, которая из любви к нему проводит ночи, переодевшись в цыганку, говорит приглушенным голосом: «Он сейчас спустится, подождите здесь, наверху очень тесно».

Ты сгораешь от нетерпения. Ты уже давно слушаешь его пластинку, которую я привезла в Москву. Ты знаешь все связанные с ним истории и анекдоты: ночи, проведенные им, моим отцом и Кесселем в кабаре, советы Алеши: «Никогда не пей водки, когда нюхаешь кокаин», – мне было в ту пору тринадцать лет. Когда у Дмитриевичей украли все их богатства и я дала им денег, они приняли мой подарок молча – цыгане берут деньги как должное. Алеша спускается, отрывистый кашель предваряет его появление. В темноте кабака лишь солнечный луч просачивается с улицы и танцует в табачном дыму.

Ты стоишь в профиль ко мне, я вижу твои прозрачные глаза, слышу, как ты дышишь. В тот момент, когда ноги Алеши попадают в луч света, начинается как будто замедленная съемка. Потом мы видим его лицо, натянутую на скулах смуглую кожу, исполосованную тысячью морщин, которые разбегаются от глаз – черных, блестящих и пронзительных. Глядя в упор друг на друга, вы беретесь за гитары – так ковбои в вестернах вынимают пистолеты – и, не сговариваясь, чудом настроенные на одну ноту, начинаете звуковую дуэль. Утонув в большом мягком кресле, я наблюдаю за столкновением двух традиций. Голоса накладываются: один начинает куплет, второй подхватывает, меняя ритм. Один поет старинный романс, с детства знакомые слова – это «Цыганочка». Другой продолжает, выкрикивает слова новые, никем не слышанные:

…Я – по полю вдоль реки!

Света – тьма, нет Бога!

А в чистом поле – васильки

И дальняя дорога…

Вы стоите совсем близко друг к другу, и теперь я вижу в полоске света два упрямых профиля с набухшими на шее венами. Потом вдруг – одно движение руки: постой, послушай…

И жалуется гитара; мы тонем в ее плаче. Солнце теперь светит с другой стороны, скульптурно вырисовывая ваши лица, потом и они уходят в тень, и видно лишь светлое дерево гитар и ваши такие разные руки, пальцы, рвущие струны. Уважение друг к другу, возникшее с первых минут знакомства, останется у вас на всю жизнь. В противоположность остальным членам семьи Дмитриевичей Алеша единственный ни разу не взял денег, которые ты швыряешь безумными ночами направо и налево: на следующий день он возвращает тебе эти деньги, аккуратно запечатанные в конверт…

А. Димитриевич и В. Высоцкий. Париж, середина 1970-х

До сих пор в среде коллекционеров ходят слухи о задуманном двумя великими шансонье совместном альбоме. Эти слухи подтвердил мне в интервью и актер Игорь Кваша, много общавшийся с Димитриевичем в Париже в середине 80-х годов.

Представьте, какой невероятной энергетикой надо было обладать этому человеку, если даже Владимир Семенович Высоцкий попал под мощное обаяние старого цыгана!

Каким же запомнили его современники?

«Вот портрет Алеши того времени – скромный, но достойный костюм, шейный платок. Во рту – сигарета. Причем всегда. А если берет гитару и начинает петь, то сигарету фильтром вставляет в ухо. И пока поет, дым валит из уха», – смеется актер и коллега певца М. Полищук.

Димитриевич. Концертное фото

Певец Михаил Гулько рассказывал, как после выхода своей дебютной пластинки «Синее небо России» он отправился в столицу Франции:

Одной из целей моего приезда в Париж было увидать легендарного Алешу Димитриевича и вручить ему мою новую кассету. В конце семидесятых в Москве существовало несколько мест, где фарцевали фирменными пластинками, «плитами», – на Ленинском, на Садово-Кудринской и, кажется, на Беговой. Раз по случаю я за 300 рублей приобрел винил Димитриевича. Там еще фотка была – Алеша на фоне стены, исписанной призывами, типа – «Атас, менты!»

Едва услышав голос Димитриевича, я заболел им. Пластинку затер до дыр. Пел песни из его репертуара. Мне очень хотелось забрать диск с собой, но таможня «не дала добро».

Быть рядом и не зайти – подобного поступка я бы себе не простил никогда.

На дворе зима. Одетый по-походному, в меховом тулупе, ушанке, захожу в одно из самых дорогих мест Франции – кабаре «Распутин».

Швейцар в золоченой ливрее распахивает передо мной дверь: «Добро пожаловать, сударь!»

Не успел зайти, оглядеться, как сзади неслышно возник гардеробщик и р-раз! – очень ловко снял с меня шубейку.

Я, признаться, растерялся – ужин в «Распутине», где тарелка борща стоила чуть не сто долларов, не входил в мои планы.

Только хотел заикнуться о цели визита, отворяется дверь зала и навстречу выходит метрдотель, держа перед собою маленький серебряный подносик с крохотной серебряной рюмочкой на нем, а рядом – тонко нарезанная осьмушка соленого огурчика: «Гость дорогой! Милости просим! Выпейте с морозца!» Выпил водочку, закусил и спрашиваю:

– Могу ли я повидать Алешу? Хочу подарить ему свою кассету. – Да, пожалуйста, – отвечают, – сей момент позовем!

Через несколько минут вышел человек невысокого роста, одетый в бледно-розовую косоворотку под горло.

– Здравствуйте, Алеша, меня зовут Миша Гулько, я хотел бы подарить вам свою кассету.

Он взял ее.

– Спасибо, милый, – отвечает очень вежливо, без малейшего акцента. – Давно оттуда? Ну как там наши?

Я понял, что он имеет в виду Россию.

В этот момент его кто-то окликнул, он тепло простился и скрылся в полумраке зала: «Извини, работа!»…

* * *

Алеша Димитриевич был очень невысокого, даже маленького, роста, худощавый. Лицо выразительное, с живыми глазами. Держался с большим достоинством, «царственно», но в то же время дружелюбно, особенно с симпатичными ему людьми. Был очень ловок в движениях, грациозен. А как иначе? Столько лет танцевать, показывать акробатические номера. В молодые годы его фирменным номером было тройное сальто. Певец всю жизнь оставался неграмотным: не умел ни читать, ни писать. Но при этом он был остроумным человеком, с точным и афористичным языком. У певицы Наталии Медведевой, которой довелось поработать с ним, в ее многочисленных публикациях то тут, то там находим воспоминания об Алеше.

В романе «Моя борьба» талантливое перо Медведевой не раз описывало его. Наталья начала работать с Димитриевичем в «Распутине» незадолго до смерти цыганского певца. Это кабаре в ее книге выведено под «псевдонимом» «Разин».

А вот персонажи, населявшие роман, все под своими именами. Кроме Алеши здесь можно встретить Зину и Георгия, других менее известных музыкантов. Про Алешу Медведева пишет очень тепло, что для резкой на суждения и независимой Наталии Георгиевны слегка необычно. Она могла припечатать словом местами жестче своего мужа – писателя Эдуарда Лимонова. Здесь же мы читаем про Димитриевича:

«Он всегда что-то бурчал. Обо всех. С матом, с шуточками. Но незлобиво. Скорее, от старости. От старости же в голове его все смешалось – отступление с Врангелем, Владивосток, Китай и отступление оттуда, в лодках среди горящей воды, “на мне был такой красивый матросский костюмчик!”…»

Или еще:

«Иду от метро к кабаре. Вижу, с другой стороны к нему клошар направляется. Ну, думаю, сейчас тебя погонят. Нет, он вошел. Я за ним. Спускаюсь в вестибюль, а там мой Алеша. Как собачка. Шапка-ушанка на подбородке замусоленными шнурочками завязана. “Я цыган! Мне можно!”»

Этот «портрет», сделанный за несколько дней до смерти, способен вызвать, наверное, жалость. Хотя был у него характер, местами Алеша был властный, резкий. «Какому-то музыканту он “надел” гитару на голову за то, что тот не так аккомпанировал», – пишет певица.

В повести эмигрантского поэта Бориса Поплавского «Домой с небес» запечатлен момент драки главного героя с цыганским певцом, случившейся в ресторане, как водится, из-за femme fatale, и хотя автор не называет имен, другие эмигранты в мемуарах вспоминают эту стычку «цыгана Димитриевича» с Поплавским.

Женщины Алешу любили, причем все они, включая и его супругу француженку Терезу, всегда были гораздо моложе музыканта.

Наталья Медведева и Алеша Димитриевич. Одна из немногих сохранившихся фотографий

О своем знакомстве и жизни с Алешей вдова музыканта вспоминала в интервью М. Райкиной:

Он работал вместе с сестрой Валей в Лондоне: она пела, а он играл на гитаре. Он вообще был великолепный гитарист. А я в Лондоне изучала английский язык. И вот в самолете – он летел в Париж, – я оказалась рядом с сестрой Алеши и ее дочерью. Мы болтали, смеялись, и она вдруг сказала: «О, ты как раз для моего брата создана». А брата я не видела, он сидел отдельно, где-то в первых рядах самолета. Не знаю, почему она так сказала. Может быть, потому, что в то время Алеша был один многие годы, а одинокий мужчина плох для работы. Так считала его сестра. Алеша до меня был женат на русской, а потом женился вот на француженке, то есть на мне…

Бог детей нам с Алешей не дал. Я знала, что вышла замуж за великого мужчину, несмотря на то что он маленького роста. Для русской истории это был большой человек…

Он был свободный, как ветер. «Я свободный человек», – говорил он журналистам, и те делали большие глаза, потому что рядом с ним стояла я. «А кто эта дама сзади вас?» Он смотрел на меня и впроброс так, небрежно: «Моя жена». Вот это чисто цыганское, мужское. Жена значит дом, а мужчина – человек, который всем руководит…

…Я многому научилась у цыган. Например, быть свободной. Один раз в году, в июле, мы брали с Алешей машину и уезжали путешествовать. И знаете, иногда мы останавливались в полночь на дороге, спали в машине. И вот он всегда чувствовал, точно по запаху, есть поблизости опасность или нет. Я не знаю, как он это делал, просто говорил: «Лучше уедем отсюда, здесь нечисто». Однажды мы возвращались из путешествия, проезжали мимо деревни, и Алеша сказал мне: «Давай украдем курицу». И рассказал мне, как они с друзьями воровали кур, правда, потом приглашали фермеров, у которых воровали, и пели им. Однажды я заикнулась, что хочу попробовать петь, но он отрезал: «Моя жена никогда не будет петь и танцевать». Это чисто цыганское заявление. Так что я всю жизнь проработала на французских железных дорогах архивистом. Я работала днем, а Алеша – ночью…

Деньгам цену знал, но деньги не копил. Говорил: «Лучше у меня будет много друзей, чем много денег». Он, между прочим, был очень азартен, но головы не терял. Играл исключительно в карты и притом великолепно. Все крупье Довиля, Трувиля, Канн и Монако его прекрасно знали. Никаких других игр в казино не признавал. Никто не помнит ни одного его проигрыша. Выигрывал приличные суммы, но во время игры оставался очень спокойным и уверенным в себе[28].

Алеша с женой Терезой

* * *

В 1984 году исполнителя пригласили с большим гастрольным туром в Соединенные Штаты. В поездку он взял свою любимую девушку, ему хотелось показать, что он знаменит, что его ждут. Концерты прошли в двенадцати городах, но были очень плохо организованы. Долгие переезды в холодном фургоне сказались на здоровье артиста: он простудился. Да и публика, состоявшая в основном из новых эмигрантов, ждала от него разухабистого «блатняка», а он пел романсы. Конечно, Алеша вытянул ситуацию, но ему было очень обидно.

Михаил Гулько вспоминает: «В качестве зрителя я присутствовал на концерте Алеши в Нью-Йорке. Аккомпанировали ему великолепный гитарист Костя Казанский и мой товарищ мультиинструменталист Лев Забежинский, он выступал с сольным номером игры на балалайке, а потом вставал за контрабас.

Не вся публика была готова воспринимать самобытное искусство Димитриевича. Из зала раздавались бестактные выкрики: “Спой “Аидише мама”, “Очи черные” давай!”

Было видно, что Алеша устал и простужен, но он без раздражения, очень тихим голосом, с улыбкой отвечал: “Этих песен нет в моем репертуаре”…»[29]

Димитриевич и контрабасист Лев Забежинский. Нью-Йорк, 1984

Вернувшись в Париж, Димитриевич продолжил выступать в «Распутине». Но время неумолимо. Вспоминают, что за полгода до кончины он исполнил романс «Пора собирать чемоданчик» и, закончив петь, задумчиво повторил строчку вслух.

Он работал, можно сказать, до самой смерти. За месяц до его кончины врач предупредил Алешу, что не надо петь, совсем плохо с легкими. Даже если бы он не курил, он все равно в ресторанах вдыхал этот ужасный дым, от этого, думаю, и заболел. Я чувствовала, что муж уходит. 12 января он вернулся домой и сказал, что больше не пойдет петь. А в тот день – 21 января – он собирался крестить сына своего друга Чиковани – маленького Сандрика. Но когда пришла пора выезжать, сказал, что ему нехорошо. «Наверное, я заболел». Решили подождать немного. Он прилег и через некоторое время умер, в своей постели. Не смог дышать и задохнулся. В последний момент, задыхаясь, улыбнулся и произнес: «Мама». Он как бы увидел свою мать. Когда я рассказала это его племяннице, дочери Вали, та сказала: «Алеша нашел всю свою семью. Сейчас они будут праздновать»…[30]

Алексей Иванович Димитриевич умер 21 января 1986 года. Похоронили его на русском кладбище в Париже, известном всему миру Сент-Женевьев-де-Буа.

«Над могилой не пели. Только играли. Холодно было», – вспоминала участница траурной церемонии Наталия Медведева.

* * *

Прошли годы… Больше четверти века нет с нами артиста, но его искусство живет. В середине девяностых замечательный музыкант Николай Иванович Эрденко (1945–2005) записал пластинку-трибьют и снял документальный фильм «Цыган Алеша», который, несмотря на то что туда не попали кадры с видеозаписью выступлений Димитриевича (тогда их еще не отыскали коллекционеры), остается, на мой взгляд, лучшей работой о Легенде.

В 2000-е было снято еще несколько картин: одна – телеканалом «Культура», а две другие – автором этих строк.

В 2010 году в рамках передачи «Старая пластинка» («Шансон-ТВ») было записано три 15-минутные программы, а в 2012 году для канала «Ля-минор» я снял большой 39-минутный фильм «Памяти Алеши Димитриевича». Все вышеперечисленные работы можно легко отыскать в Интернете.

Что остается добавить? В образе цыганского певца сегодня работают Александр Ф. Скляр, записавший вместе с группой «Братья Жемчужные» своего рода пластинку-посвящение под названием «Цыганский рок-н-ролл», и его друг музыкант Гарик Сукачев.

В последние годы на разных лейблах вышел десяток переизданий пластинок Димитриевичей. Лучшим, по общему мнению, стал хорошо оформленный, с многостраничным буклетом диск компании «Русский стиль». В магазинах его отыскать трудно, а на «Горбушке» еще есть.

Так что живы и песни Алеши, и его уникальный образ. И, дай бог, будет жить еще очень-очень долго.

Жил один скрипач…

«Незабываемая скрипка – она шептала, она пела, говорила, а какое пианиссимо… Под струны он клал водочную рюмку… Незабываемо…»

Из воспоминаний фотографа Е. Рубина о концерте Ж. Гулеско

В дореволюционной России пользовался большой популярностью скрипач Жан Гулеско (1877–1953), ставший после переезда из Бухареста в Петербург Иваном Тимофеевичем Гулеско. Судя по всему, происходил музы кант из семьи румынских цыган. Наряду с Варей Паниной и другими премьерами сцены он был одним из любимцев Николая Второго.

В дневнике самодержца за 1917 года есть примечательная запись: «5-го февраля. Воскресенье. Очень холодный ясный день… Были у обедни. Завтракал и обедал Сандро (деж.)…Погулял с Марией и Анастасией. В 9 час. пошли на ту сторону и послушали оркестр Гулеско. Румыны играли отлично. Разошлись в полночь».

В книге «Распутин и евреи» Арон Симанович пишет: «Николай II был сторонником строгого абсолютизма, но его сильно стеснял обязательный для него как монарха придворный этикет. Он охотно обходил его. Для него было большим удовольствием разговаривать с завсегдатаями петербургских увеселительных домов, которые не всегда вели себя с ним подобающе. Я не хочу здесь рассказывать подробности, но могу только заметить, что царю очень нравился румын Гулеско. Главной причиной этому было то, что он сочинил песенку, в которой распевалось про офицеров царского конвоя, забывших в публичном доме уплатить по счету. Песенка кончалась припевом: “Отдай мне мои три рубля”, и царь по поводу этой песенки много смеялся…»

В книге Н. В. Вороновича «Потонувший мир» находим описание полкового праздника Казанского пехотного полка, который по традиции почтил своим присутствием император Николай II:

Еще задолго до праздника начинались совещания командира полка со старшими офицерами…Надо было обсудить с буфетчиком, какие горячие и холодные закуски сервировать к обеду, первому и второму ужину; проверить состояние погреба, вычистить запасное столовое серебро, сговориться с румынским оркестром Гулеско и цыганами, которые должны были увеселять гостей между обедом и ужином. В эскадронах заготовлялись перцовка и другие настойки, а также пиво, которое целыми ящиками свозилось в эскадронные цейхгаузы. Кашеварам было приказа но, кроме положенных обеда и ужина, приготовить обильный второй ужин…Государь никогда не пил дорогого французского шампанского, и, следуя его примеру, в офицерских собраниях на всех торжественных обедах подавалось русское шампанское “Абрау Дюрсо”. Перед десертом в столовой появились управляемые вахмистром Степаном Ивановичем Гейченко полковые песенники. Государь любил народные и солдатские песни, а Гейченко знал, какие из них особенно нравились царю…Долго еще сидел за столом государь, слушая русские народные песни, которые он так любил. Наконец, он поблагодарил и отпустил песенников и по приглашению старшего полковника перешел в гостиную. Здесь гостям был предложен концерт румынского оркестра Гулеско и знаменитого хора цыган из Новой деревни…

Оркестр Жана Гулеско. Фото из книги К. Казанского Cabaret russe

Оркестр Гулеско был частым гостем залов дворянских собраний, фешенебельных ресторанов и открытых летних эстрад столичных театров.

27 февраля 1911 года «Петербургский листок» писал:

«Вчера было несколько вечеров и балов, из которых самый грандиозный у князя и княгини Орловых. Около полуночи залы и гостиные, убранные со всей роскошью старинного барства, дома-особняка, принадлежащего князю Орлову, наполнились многочисленными приглашенными, которых было несколько сот. Начался вечер с изысканного ужина на многочисленных столах, роскошно сервированного в нескольких залах. Во время ужина играл румынский оркестр Гулеско. После ужина начались затянувшиеся почти до утра танцы, под звуки того же оркестра. Танцами дирижировал с большим entmen штабс-ротм. конного полка барон Мейендорф. Гостей принимали с обычным радушием хозяева, свиты генерал кн. В. Н. Орлов и княгиня О. К. Орлова (рожденная княжна Белосельская-Белозерская) с сыном, юным князем Н. В. Орловым».

В канун революции, в январе 1917-го, у Ивана Тимофеевича родилась дочь, которую назвали Лидией. Ей, как и отцу, тоже было суждено связать свою жизнь с музыкой. В годы революционной смуты, спасаясь от большевиков, Гулеско вместе с родными пополнил ряды изгнанников. Бежать из «красной» России помог ему давний поклонник казачий генерал Андрей Григорьевич Шкуро. По прибытии известного музыканта тут же пригласили в один из многочисленных клубов, открытых ловкими соотечественниками на берегах Босфора. Александр Николаевич Вертинский упоминал в мемуарах:

В фешенебельном игорном доме, открытом предприимчивым одесситом Сергеем Альдбрандтом, выступал Жан Гулеско, знаменитый скрипач-румын, игравший в свое время у Донона и у Кюба, любимец петербургской кутящей публики. Было одно желание – забыться. Забыться во что бы то ни стало. Сперва играли в баккара, потом ужинали, потом пили «шам-питр». Собирались мужскими компаниями по нескольку человек и кутили, вспоминая старый Петербург.

– Жан, нашу Конногвардейскую!

Гулеско знал наизусть все «чарочки» всех полков. Раздувая свои цыганские, страстные ноздри, он подходил к столу.

– Гулеско, наш Егерский! Ну-ка!..

– Встать! Господа офицеры!

Вставали. Пили. Требовали «Боже, царя храни».

Гулеско играл, сверкая белками цыганских глаз, и как-то особенно ловко подхватывал на лету и перекладывал в карман брошенные десятки…

Василий Шульгин в книге мемуаров вспоминал зазывные афиши, развешанные по самой русской улице турецкой столицы Пера:

«Дамы и господа! Pele-Mele – театр-ресторан. IV цикл. Беспрерывное веселье. Новая программа. Все оригинально. Кабаре неожиданностей. Уголок Востока. Бар Америкэн. Исключительный успех “Три аршина морали” (цензурованная нагота) Юрий Морфесси. Цыганские и русские песни – Анна Степовая. Песенки мистера Алли: Юлия Герман. Итальянский ансамбль и т. д. Два оркестра. Конферансье мистер Алли. Съезд к 5 часам вечера. Оркестр Жана Гулеско. Цены умеренные. Вход бесплатный».

К 1922 году русские стали покидать Константинополь. Отправился в путь и Гулеско. Сначала в Германию. Актриса Варвара Кострова вспоминала:

…В 1923 году я… встретилась с Есениным в Берлине, куда приехала на гастроли. В квартире издателя, инженера Благова, было устроено чтение новой пьесы Анатолия Каменского «Черная месса». Среди присутствовавших были Алексей Толстой, Сергей Есенин и др. После обмена мнениями о пьесе мы все поехали в какой-то ресторан, где пели цыгане и играл скрипачвиртуоз Гулеско. Заняли отдельное зало; Каменский и Толстой увлеклись составлением меню, а я с Сережей уселись в отдаленный уголок и вспоминали прошлые юные годы…Кругом вертелся, всем надоедая, бездарный Кусиков с неизменной гитарой, на которой он плохо играл, вернее, не умел играть. Тот самый Кусиков, которого язвительно высмеял Маяковский: «На свете много вкусов и вкусиков. Одним нравится Маяковский, другим – Кусиков»[31].

Но в охваченной кризисом стране бюргеров Гулеско не задержался, как и большинство эмигрантов, он устремился в Париж. На берегах Сены Иван Тимофеевич быстро находит работу в шикарном кабаре. Скрипач О. Рейсон вспоминал: «…На одном из таких собраний я услышал игру знаменитого румынского скрипача Жана Гулеско, все пальцы которого были унизаны кольцами с драгоценными каменьями. В квартетах Гайдна и Бетховена он каждый звук украшал и варьировал. Я был изумлен таким исполнением и не смог узнать знакомых произведений…»

Шли годы, подрастала дочка Лидочка, уже с середины 30-х годов она начинает выходить на сцену вместе с отцом. В это же время произошло знакомство молодой певицы с кланом Димитриевичей. Красавица Валя стала для Лиды наставницей, дала подруге первые уроки вокала, объяснив, как выжать из подгулявшего клиента «золотую» слезу. Мастеркласс оказался полезным: Гулеско не только стала блестящей певицей, но и проявила себя в роли успешного ресторатора. Очарованный красотой молодой артистки завсегдатай «Шахерезады» художник Борис Пастухов написал ее портрет, хранящийся ныне в частном собрании. Где обитала семья Ивана Тимофеевича в годы оккупации Франции нацистами, неизвестно. Но сразу после окончания войны отец и дочь возвращаются в кабаре. В 1953 году Жан Гулеско ушел из жизни. Последним пристанищем музыканта стало Сент-Женевьев-де-Буа. На его могильном памятнике скульптор выбил скрипку и лиру.

Несколько лет спустя после смерти родителя Лидия приобрела кабаре «Токай», где вместе с ней выступали певец Дмитрий Усофф и скрипач Йошка Немет. Позднее она стала хозяйкой знаменитого ресторана «Царевич», здесь в 60–70-е годы блистал Володя Поляков. Еще до войны Лидия Гулеско начала получать предложения о концертах. Она с успехом выступала в Лондоне, Риме, Брюсселе и других европейских столицах. Но, как и многие ее коллеги, не стремилась записываться на пластинки. За долгую карьеру было издано всего три виниловых диска, где звучит ее голос.

Обложка первой пластинки Л. Гулеско

В середине шестидесятых Лида в альянсе с популярным квинтетом Шнукенака Рейндхарта – родственника легендарного Джанго Рейнхардта – принимала участие в фестивале цыганской культуры, проходившем на юге Франции. Журналисты одного из европейских телеканалов проводили съемку мероприятия. К счастью, они записали и две песни в исполнении нашей героини: популярные хиты «Ехали цыгане» и «Гори-гори, любовь цыганки». Сегодня это раритетное видео можно увидеть на сайте коллекционера Максима Козлова rusnasledie.blogspot.com.

Фото с обложки совместной пластинки Л. Гулеско, Д. Усова и скрипача Й. Немета

В 1970-м Ш. Рейнхардт вновь позвал Лидию Ивановну в гастрольное турне по Германии. Восторженным рецензиям в прессе не было конца. Записи одного из выступлений послужили основой для последней прижизненной пластинки, на которой звучат три ее песни. Последний концерт певицы состоялся в Лондоне на приеме у турецкой принцессы. Лидия Гулеско умерла в начале лета 1977 года после тяжелой продолжительной болезни и была похоронена на русском кладбище в Париже. За два года до смерти она записала самую знаменитую свою пластинку Chants Folkioriques Tziganes.

«Записи Л. Гулеско стали классикой… Переняв манеру исполнения у русских хоровых цыган, Лида всегда отличалась страстностью в пении и имела очень красивое контральто. Ее небольшой репертуар состоял из русских романсов и цыганских песен, позже она включила в него и некоторые произведения советских композиторов. На протяжении последних тридцати лет записи Лиды Гулеско неоднократно переиздавались во Франции и других странах, продолжая вызывать немалый интерес у любителей цыганского фольклора во всем мире», – пишет исследователь культуры русской эмиграции журналист Максим Козлов.

Лида Гулеско

Цыганка Рая

Эх, цыганка, ты не грусти,

Слезы горькие скорей утри,

А мы поедем с тобой в дальние края,

Где веселье и счастье ждут тебя…

Из репертуара Раи Удовиковой

В 60–70-е годы, во времена случившегося на Западе, по выражению Кости Казанского, «цыганского ренессанса», в СССР контрабандой помимо записей Димитриевичей и Полякова попадали виниловые пластинки и других цыган: Константина Котлярова из США, цыганки Али (ученицы Юрия Морфесси Али Юно), цыганки Мани (Орловой), Лиды Гулеско, Зины и Георгия (певших в кабаре «Звезда Москвы»), Зины Павловой из Бельгии, цыган Ивановичей и многих, многих других. Но даже среди десятков, если не сотен, подобных проектов, выходивших в то время, выделялись альбомы загадочной цыганки Раи. О ней, как и большинстве эмигрантов, ходило немало самых противоречивых слухов. Лишь несколько лет назад замечательной журналистке из Швеции Татьяне Павловой удалось разыскать певицу, взять у нее большое интервью и запечатлеть певицу на фотопленку. Фрагменты беседы Татьяны и Раи я с любезного разрешения автора и предоставляю вашему вниманию.

…Цыганка Рая Удовикова. Это наши золотые шестидесятые… Ее пластинки сегодня – подлинный раритет. Ее талант – уникальный и удивительный самородок. Легенды, окружающие ее имя, – всего лишь жалкие отголоски реальных событий, происходящих в ее жизни. Рая уехала из Советского Союза в 1966-м, выйдя замуж за норвежского журналиста. Долгое время после отъезда Раи за границу по Москве ползали разные нелицеприятные слухи. Одни говорили, что норвежский муж купил Рае маленькое кафе, где она танцевала раздетая на столе. Другие утверждали, что сама актриса держит пару кабаков в Париже и выпустила там добрый десяток пластинок «Поет мадам Рая». А все то время, пока завистники и сплетники чесали языки и упражнялись в оригинальности, Рая работала. Долго, трудно и самоотверженно. Шаг за шагом она обращала новых соотечественников к цыганской культуре, поднимая уровень все выше и выше… Сегодня Рая – живая легенда Скандинавии, одно из самых ярких имен в мировой цыганской культуре. Она поет и сегодня. Она и сегодня остается лучшей. Когда Рая на сцене, она – огонь, у нее нет возраста. На Международном цыганском фестивале, который проводился в сентябре 2005 года в Киеве, Рая была удостоена высшей награды – цыганского «Оскара». Ей есть что вспомнить. И есть что спеть. В «Ромэне» Рая Удовикова играла только главные роли – она не была рождена для ролей второго плана. Ее партнерами по спектаклям были такие именитые артисты, как Николай Сличенко, Сергей Шишков, Борис Ташкентский… «Коля Сличенко… Ему достаточно было выйти на сцену с гитарой, поднять руку – ничего не петь и не говорить, а зал уже вставал и аплодировал. А уж когда Коля пел и танцевал – это ни с чем не сравнить! Вот по этому Коля народный. Он на-род-ный!»

Рая Удовикова. Фото с французской пластинки

…Через пару недель после того, как газета «Русская мысль», выпускаемая русскими эмигрантами во Франции, написала небольшой репортаж о русской цыганке Рае, проживающей в Норвегии, в ее квартире раздался звонок. Ее приглашали выступить в известнейшем кабаре Etoile de Moscou. Рая с мужем Яло приехали в Париж. Рая была со своей неизменной гитаркой. Она не стала выступать в первый вечер, решила посмотреть, что это за кабаре, какого уровня артисты там выступают – Рая всегда держала высоту, заданную прежде всего русским театром и кино, и не собиралась опускать планку. В этом кабаре, где стакан кока-колы стоил 200 франков, собиралась самая фешенебельная публика Парижа, переливающаяся мерцанием роскошных мехов и бриллиантов. Основную ее часть составляли арабские мультимиллионеры. Рая увидела, что во время выступления артистов никто и не думает смотреть на сцену – все продолжают пить, есть и ворковать со своими любовницами. Не очень-то хотелось петь под аккомпанемент вилок, стучащих о тарелки. Тогда Рая предупредила организатора, что если тот хочет, чтобы она выступала на этой сцене, то должен терпеть все, что она будет делать…

Следующим вечером на сцену, чтобы объявить Раю, вышла конферансье, о которой стоит сказать чуть подробнее. Это была во всех смыслах очень древняя эмигрантка, лет восьмидесяти, с маленькими глазками, на которые были наклеены накладные ресницы (по-видимому, модница клеила их при плохом освещении, ибо ресницы на одном глазу оказались загнуты в противоположную сторону – но держалась-то мадам так, будто всё – полный шарман). Маленькая, энергичная, всегда одетая от кутюр, мадам имела некоторые проблемы со своей вставной челюстью. Высокопарно и торжественно она объявила по-французски: «И вот!.. Прямо сейчас!.. На нашей сцене!.. Настоящая цыганка… Рая!» После каждого слова конферансье приходилось легким движением руки подхватывать свою челюсть, дабы та не упала и не покатилась по сцене.

И вот Рая вышла на сцену. Надо отметить, что в этом кабаре была прежде одна цыганская певица – Зина, которая стала ревновать Раю к публике еще до того, как та пропела первую ноту. Рая вышла на сцену, публика не обратила на нее никакого внимания, продолжая орудовать столовыми приборами. Рая молча села посреди сцены. Оркестр сыграл вступление, но Рая не начала петь. Оркестр сыграл еще раз – Рая молчала. Концертный директор в ужасе подбежал к мужу Раи: «Что она творит!!! Я потеряю всех своих клиентов!» Яло ответил: «Терпи. Она знает, что делает». И вдруг гости стали шикать, оборачиваться к сцене, официанты встали как по стойке «смирно». Маленькая цыганка заставила этих вальяжных богатейших господ замолчать перед ней! И запела. Господа получили такой шок, что даже не аплодировали после первой песни – боялись спугнуть Раю, в зале не было ни единого звука, все взгляды были устремлены на сцену. Рая рассказывает, что один араб, красавец – просто греческий Аполлон, встал, подошел к ней и сказал: «Как мне жаль! Как мне жаль, что я гомосексуалист, я бы тебя украл!» Во время второго отделения к сцене подошел другой араб, с огромной пачкой франков тысячными купюрами, и бросил их на Раю – устроил золотой дождь. Рая, совершенно не обращая на это внимания, закончила петь и, перешагнув через все брошенные к ногам тысячи, ушла со сцены. В то время выступление Раи было самым высокооплачиваемым в Париже. Но даже если бы ей не платили такие гонорары, она бы не стала собирать брошенные на сцену деньги.

Цыганская певица Рая Удовикова в Норвегии. 2005. Фото Т. Павловой

Парижские артистки завистливо шушукались: «Да она коммунистка, у нее в зубах микрофоны!» Поползли слухи, будто Рая – тайный агент Советского Союза… А Рая сказала своему мужу: «Хочешь сделать мне приятное? Ты же знаешь, что мне не нужны эти деньги. Но я люблю розы…» На следующий день к кабаре был привезен целый самосвал роз. Весь зал был украшен огромными букетами, все артисты, служащие уносили домой охапки цветов. Так Рая приехала в Париж. Первое время она работала в «Звезде Москвы», а потом ее пригласили в большое старое кабаре «Распутин» на Елисейских полях – центральной улице французской столицы. Держала это кабаре, как вспоминает Рая, авторитетнейшая русская «мафиози», с которой все общались через трех посредников и страшно боялись. Но Рая – вы же понимаете – ее совсем не боялась. О всех своих решениях, планах сообщала лично: «Завтра у меня телевидение, концерта не будет!», «Я занята, я не приду…»

Арабы – большие ценители цыганской музыки – преклонялись перед Раей. Один арабский миллионер как-то сказал ей:

– Мне ничего не стоит дать сто тысяч франков человеку, чтобы он убил твоего мужа.

– Ты думаешь, тебе это поможет? – ответила Рая. – Тебе это не поможет.

Тогда этот араб подошел к Яло, мужу Раи, опустился на колено, поцеловал ему руку и сказал:

– Я в жизни не видел женщины такой, как твоя жена.

Как говорит Рая: «Я могу продать мой талант, мой смех, но себя я не продам никогда! Я умру стоя, но не буду жить на коленях!»

Реклама кабаре «Распутин»

Во Франции Рая имела огромный успех, ее наперебой приглашали на телевидение, радио, на концертные программы. Потом было выступление в Довиле – французском Лас-Вегасе. Туда приехали отдыхать самые богатые и известные люди мира. Среди зрителей был Омар Шариф. Были приглашены великолепные артисты, а Рая выступала последней, уже завоевав это право… И здесь она сделала то же самое: молчала, пока все не отодвинули свои тарелки и не стали слушать. Рая очень устала от напряженной атмосферы, с нее буквально лился пот… Вдруг к ней подходят два официанта и несут большое кресло:

– Садись!

– Вы что, с ума сошли, я не сяду!

Тогда ребята сказали ей по-русски:

– Садись. Пожалуйста!

Рая села. Свет погасили, официанты подняли это кресло, вынесли его в зал и поставили на один из столов. Зажгли свет. За столом сидит Омар Шариф, сидят его невесты, другие арабы. Омар Шариф спрашивает у Раи:

– Ты знаешь, кто я?

– Нет.

– Но я знаю, кто ты.

Он снял с себя медальон – огромную золотую монету. Рая воскликнула:

– Не надо, я не хочу! – поняла, что араб собирается надеть этот медальон ей.

– Нет, надо. – Шариф надел на Раю свой медальон, встал на колено и поцеловал край ее юбки. Зал умер. Можете себе представить, чтобы богатейший Омар Шариф, мусульманин, при всех поцеловал юбку женщине? А Раю так же на кресле унесли обратно на сцену. С тех пор Рая и Омар стали друзьями…

Рая Удовикова

Рая была первой цыганкой, записавшей пластинку на одной из самых больших звукозаписывающих компаний Европы – «Барклей». Это было в семидесятых, в Москве тогда эта пластинка продавалась неофициально, за очень большие деньги. Миллионер Ротшильд раз в год устраивал у себя во дворце большой прием для всех артистов. Рая была приглашена, она представляла свою французскую звукозаписывающую компанию. Она все думала, что же ей надеть, и решила пойти в цыганском костюме. На протяжении десяти километров было выставлено оцепление, у дворца стояли шикарные «РоллсРойсы». Для журналистов вечер был закрыт, ибо снимать таких гостей не полагалось. Здесь собрались, если можно так сказать, великие мира сего. Когда Рая вошла во дворец, увидела перед собой лестницу, устеленную шикарными коврами, по обеим сторонам которой играл оркестр. Здесь были Элизабет Тейлор, Одри Хэпберн, Бриджит Бардо… Когда вошла Рая и ее увидели, почтенная публика расступилась. Все восхищенно смотрели на Раю, а она шла одна по огромной лестнице и не знала, куда деваться от стыда. Вечер был великолепным, Ротшильд, старичок уже, сидел и болтал с Раей у камина, а его дочка подбежала к Рае и спросила, не может ли та одолжить ей свой костюм, потому что у нее скоро бал и она хочет быть там самой красивой (кстати, костюм она Рае до сих пор не вернула – наверно, оставила на память).

Во время одного из танцев Раю пригласил Андреа Дотти, муж Одри Хэпберн, и сказал:

– Я тебе куплю билет на Гавайи, я приглашаю тебя.

– Хорошо, но тогда моего мужа тоже пригласи, – ответила Рая. Вынести такого оскорбления Дотти не смог. Когда гости уже собирались расходиться, Рая одевалась в свое пальто с капюшоном, кто-то схватил ее сзади за плечи, развернул и поцеловал в губы. Это был отвергнутый итальянец, пожелавший таким образом самоутвердиться. Цыганка Рая в ответ смачно плюнула ему в лицо. Одри стояла буквально в двух метрах от них. У присутствовавших округлились глаза и отвисли челюсти. А Рая спокойно собралась со своими сопровождающими, села в «Роллс-Ройс» и уехала…

Однажды во Франции Раю пригласили на закрытый концерт в богатую именитую виллу. Она вся была украшена корзинами шикарных цветов, свечами. В центре главной залы стояло роскошное кресло, вокруг которого горели свечи. «Для кого же это?» – подумала Рая. Тут к ней подошел Омар Шариф и усадил в это кресло. Опять! Там же были Алеша Димитриевич, его сестра Валя со своей дочкой Терезой. Конечно, все ужасно ревновали Раю. Валя даже позволила себе ядовитое высказывание в адрес Раи, назвав ее коммунисткой, прибавив непечатный эпитет. Алеша Димитриевич прицыкнул на сестру. Алеша, по словам Раи, был очень добрым человеком, великолепным музыкантом и великолепным цыганом… Когда Рая запела, Омар Шариф сел напротив. Он сидел и плакал. Пела ли Рая грустную песню, веселую – он плакал! После концерта был запланирован стриптиз. Арабы с таким почтением относились к Рае, что попросили отвезти ее (одну!) в гостиницу, чтобы она на это не смотрела.

После выпуска первой пластинки цыганки Раи «Барклей» планировал выпустить вторую – цыганскую классику. Несколько цыганских песен были переведены на французский язык, был задействован большой симфонический оркестр, Рая уже репетировала. Но вдруг ее муж требует немедленного возвращения в Норвегию – и Рая оставляет Париж. А на французском радио звучат цыганские мелодии в исполнении симфонического оркестра…

Уже после отъезда Раи из Советского Союза в Ленинграде ставили фильм «Живой труп» по Толстому. Долго искали цыганку на главную роль, но так и не нашли. Ром-Лебедев подсказал, что живет в Норвегии Рая, которая может сыграть эту роль. Раю пригласили в Союз на кинопробы, она удачно прошла их. Блестяще прошли кинопробы сцены суда совместно с Алексеем Баталовым, была записана «Невечерняя», сняты мерки для пошива костюмов. Но когда критики узнали, что актриса, которая должна была играть роль Маши, живет в Норвегии, они жутко возмутились: «У нас есть свои цыганки!» И роль не состоялась. Ром-Лебедев написал тогда Рае письмо: «Доченька моя! Как я рад, что проект стоял целый год из-за того, что после тебя не могли найти актрису на главную роль».

Рая запретила использовать запись исполненной ею на пробах «Невечерней». Когда она пела эту песню с хором, все вокруг замирали. Партнер Алексей Баталов говорил: «Я смотрю в ее глаза, и она тянет меня! Я не могу быть фальшивым!» В конце концов на роль Маши была приглашена Светлана Тома, а пела за нее Соня Тимофеева. Рая до сих пор очень и очень жалеет об этой отобранной у нее роли.

Странно так получается… Мы совершенно не знаем о судьбах многих и многих наших звезд. Кто-то из них светит на небосклоне, пусть и не нам. Кто-то безвестно и бесславно доживает свой век в крохотных квартирках, затерянных в нигде и никогда… Судьба играет людьми, как колодой карт: кого – в козыри, а кого – в отбой. Цыганка Рая, именем которой пестрели советские газеты и афиши 50–60-х, как будто бы перестала для нас существовать со своим отъездом из страны, по крайней мере официально. Как будто и не было громкой славы в Париже, как будто и нет международного фестиваля «Ягори», уже восемь лет проводимого Раей в Норвегии. Как будто и нет самой Раи, до сих пор завоевывающей высшие награды на всемирных цыганских фестивалях. Перед талантом цыганки Раи преклоняются великие мира сего. А ведь Рая популяризует русскую цыганскую культуру. И ни разу не отреклась от своей Родины, от своих корней – наоборот, она с гордостью называет себя актрисой советского театра «Ромэн», русской цыганкой. Мне лишь хочется, чтобы в России знали о высоком полете Раи, ее неподражаемом голосе, чтобы гордились ею – потому что она достойна гордости.

Звездные братья

Цыгане любят песни, да песни не простые,

Цыгане любят песни, да песни удалые…

Из репертуара братьев Ивановичей

Еще одна легенда цыганской песни – ансамбль братьев Ивановичей. Костяк ансамбля составляли родные братья – Петро и Слободан Ивановичи. А их отец, Жарко Иванович (1925–1985), – ни много ни мало автор цыганского гимна. Жарко родился на окраине Белграда в семье русского цыгана и югославской девушки. В годы войны он оказался в фашистском лагере, где погибла вся его семья, а он сам чудом избежал смерти. После победы вернулся на родину и стал выступать как музыкант-балалаечник. В 1949 году написал песню «Джелем, джелем», ставшую впоследствии международным цыганским гимном. В 1964 году Жарко с сыновьями (Петро и Слободаном) эмигрировал во Францию, где его виртуозное владение инструментом нашло немало поклонников.

Свои умения он передал сыновьям. В начале семидесятых Петро и Слободан организовали группу, открыли собственный ресторан.

Михаил Гулько писал в своих мемуарах о событиях начала 80-х годов:

После записи пластинки «Синее небо России» я отправился посмотреть Париж. Поселился я в огромной квартире своей давней знакомой Анаид, Ани. В одно время со мной там квартировали Петро и Слободан Ивановичи из знаменитого семейного ансамбля «Братья Ивановичи», Валентин – музыкант, игравший на басбалалайке в коллективе Ивана Реброва, мелькала красавица Наталия Медведева, заглядывал «на огонек» Жан Татлян, с которым Анаид держала на паях ресторан, и появлялся загадочный пожилой человек, бывший некогда телохранителем самого де Голля. В Париж я приехал не работать, а погулять. Компанией мы бродили по русским кабаре: «Санкт-Петербург», «Звезда Москвы», «Распутин», «Русский павильон»…

«Звезда Москвы» располагалась неподалеку от Елисейских полей. Там пели Зина и ее сын, а Георгий Партох играл на гитаре. Зина уже тогда была в возрасте. Лицо невыразительное, смуглая кожа в морщинах, но стоило ей запеть, и она превращалась в красавицу. Я услышал ее голос – обалдел.

Петро и Слободан Ивановичи

Работали музыканты просто в кошмарных условиях – у Зины был микрофон, в который, наверное, раньше объявляли остановки в троллейбусе.

«Миша, вы здесь человек новый, из Нью-Йорка! – обратилась она ко мне. – Поговорите с хозяином, может, он хоть вас послушает, ну невозможно работать! Голос сорван напрочь». Она говорила практически шепотом.

Годы спустя сын Зины в ссоре задушил ее многолетнего партнера и любовника Георгия Партоха. Как сложилась ее судьба, мне неизвестно.

…Бывало, я пел и играл, но только в кураже, в свое удовольствие. То с Ивановичами спою песню-другую, то с Раей Удовиковой.

Обычно русские рестораны посещали французы. Они чувствовали дух наших песен, но, естественно, не понимали ни слова. Пользуясь этим, цыгане устраивали для своих друзей маленькие хулиганские шоу. Сидим как-то в ресторане с Аней, а Слободан, наряженный в яркий костюм, ходит между столами и поет:

…На закате ходит парень мимо дома моего…

Поморгает мне глазами и не скажет ничего…

А когда начался припев, неожиданно выдал:

А х… его знает, чего он моргает…

…Мы после такого сюрприза просто легли от смеха. Ничего не понимающие парижане смотрят на нас и тоже начинают хохотать, аплодировать…[32]

Взлет популярности братьев Ивановичей пришелся на середину семидесятых. В 1970 году Петро Иванович приглашает гитариста Георгия Партоха в создаваемый им коллектив Les Trois Tziganes Ivanovitch (Трио «Цыгане Ивановичи»). Чуть позже, с приходом в группу гитариста Андрея Шестопалова, трио преобразуется в квартет под названием Les Tziganes Ivanovitch («Цыгане Ивановичи»). Вскоре компания Phillips выпускает их дебютную пластинку. Альбом был встречен с огромным интересом, ансамбль становится популярным и начинает гастролировать по всей Европе. Через несколько лет, на волне успеха и популярности, братья открыли свой ресторан «Цыгане Ивановичи», куда приходили многие знаменитости и артисты. Даже будущий президент Франции Жак Ширак, будучи в то время еще министром, приезжал в этот ресторан. С братьями Ивановичами здесь выступали такие известные певицы, как Наташа Биеленберг, Рая Удовикова, Дина Верни и многие другие артисты.

Жарко Иванович

Позже Ивановичи записали второй диск, рецензии на который публиковались в ведущих французских изданиях.

«Они поют восхитительными голосами, мастерски зажигательно играют на гитарах и балалайках музыку, которая, кажется, рождается из глубин человеческой души…» – восхищался критик. Далее были гастроли по всему миру, дружба с такими знаменитостями, как Софи Лорен, Бриджит Бардо, Серж Генсбур, Джейн Биркин, Жан Маре, Марсель Марсо, Юл Бриннер…

Андрей Шестопалов. Именно его Алеша называл своим преемником

Ансамбль гастролировал по Европе и США, работал некоторое время с популярным певцом Иваном Ребровым из Германии. Более 20 лет Петро Иванович сотрудничал с Алешей и Валей Димитриевичами, которые, по признанию братьев, после смерти их родного отца буквально заменили им отца с матерью.

Петро и Слободан Ивановичи. Париж, 1983

В первой половине 70-х годов успех «Цыган Ивановичей» в Европе был сравним с успехом «Битлз» в Британии или США – братья ездили на черных лимузинах и собирали целые стадионы в разных европейских странах. У них была большая яхта, на которой они устраивали вечеринки, где собиралось по 200 знаменитых артистов, и гуляли, гуляли до утра…

В 1985 году случилась трагедия: в ресторане чуть ли не во время выступления скоропостижно скончался младший брат, Слободан. Ему было всего 36 лет. Это была невосполнимая потеря, ведь младший брат был своеобразным локомотивом коллектива. Он превращал жизнь вокруг себя в праздник – любил жизнь, музыку, карты, казино, женщин…

Похоронили Слободана недалеко от могилы композитора Берлиоза на Монмартре. Последний официальный диск ансамбля под названием «Петро Иванович» был записан в Норвегии лет двадцать назад. Всего же Петро Иванович записал в Европе семь дисков-гигантов. У Петро Ивановича два взрослых сына от первого брака – Алеко и Никак, оба живут в Норвегии, занимаются музыкой, знают по нескольку языков, прекрасно образованны, виртуозно играют на гитарах и начинают пробовать себя в качестве солистов, а также принимают участие в организации ежегодного международного цыганского фестиваля «Ягори».

Со второй женой, Татьяной, Петро познакомился во время гастролей в Париже театра «Ромэн», где служила девушка. Теперь у них растет дочь – тоже Татьяна. В настоящее Петро Иванович играет в театрах, выступает на телевидении, но больше дает приватные концерты. По выходным он выходит на сцену небольшого ресторана-кабаре Jaguaroff. Сейчас в Париже осталось лишь несколько исполнителей цыганского романса: жена Петро Ивановича Татьяна, племянница Николая Сличенко – Мотя Янковская и Лиля Лиманская. Также в знаменитом разгульном ресторане Le restaurant-cabaret Russe Raspoutine играет большой инструментальный ансамбль под руководством дирижера Романо с солисткой.

Часть IV

Звезды «Ромэна»

* * *

Созданный более 80 лет назад театр «Ромэн» по сей день остается уникальным. Известность его давно вышла за пределы России, самобытному искусству талантливого коллектива рукоплескали зрители десятков стран. В свои восемьдесят театр по-прежнему молод, он продолжает творить, осваивать новые высоты, каждой премьерой доказывая, что славному и сильному духом коллективу многое по плечу. «Ромэн» стал подлинной кузницей кадров для многих прекрасных актеров. О каждом представителе славных актерских династий можно смело писать отдельную книгу. И мне очень хочется верить, что когда-нибудь это случится. Пока же я расскажу только о четверых: Ляле Черной, Николае Сличенко, Александре Якулове и Александре Колпакове.

Ляля Черная[33]

Ай, расскажи, расскажи, бродяга,

Чей ты родом, откуда ты?..

Песня из к/ф «Последний табор», из репертуара Л. Черной

Выдающаяся актриса и певица Ляля Черная происходила из старинного рода цыган Поляковых. О ее красивой и драматичной судьбе еще при жизни слагались легенды.

Она жила сердцем. Всем, чем могла, помогала каждому, в ком видела проблеск искры божьей. Была необычайно добра и щедра, в буквальном смысле могла отдать последнее нищим и страждущим.

В ней была лишь четверть цыганской крови. Но это не помешало таборным цыганам провозгласить ее своей королевой. Ею нельзя было не восхищаться. Главным в этой удивительно красивой, с огромными выразительными глазами, элегантной женщине были доброта, честность, открытость, хлебосольство.

Ляля Черная

Она всё умела делать красиво: танцевать и петь, любить и ненавидеть, смеяться и плакать. Она была чрезвычайно темпераментна, но беззащитна, легкоранима. Всегда была окружена людьми, но в то же время – одинока.

«Она была как шампанское, наша Ляля, – говорят те, кто лично знал актрису. – Искрящаяся, пьянящая. Фигурка точеная, глаза – утонуть можно! Раз увидев ее, мужчины теряли голову и не могли забыть уже до самой смерти».

Она прожила сложную, богатую событиями жизнь, в которой сильная любовь и огромная популярность несправедливо обернулись в итоге бедностью и полным забвением…

* * *

Лялина мать Мария Полякова, дочь чистокровного цыгана и русской, пела в хоре Ивана Григорьевича Лебедева (отца И. И. Ром-Лебедева) в знаменитой «Стрельне». Однажды на огонек в «табор» заглянул светлейший князь Сергей Сергеевич Голицын. Едва взглянув на юную Марию, он потерял голову. «Голицын так страстно полюбил красавицу-цыганку, что, подкатив однажды на тройке, увез Марию к себе, – рассказывает племянница Ляли Черной актриса Любовь Владимировна Александрович. – Тогда такие “похищения цыганских невест” были в порядке вещей. Хотя сами цыганки нрава были очень строгого… С Голицыным Мария прожила несколько лет. Но как-то раз добрые люди шепнули ей: “Маша, твой Сережа-то одной красотке дорогое кольцо подарил!” Цыганки своим мужьям не изменяют, но и сами измен не терпят. Поэтому Мария собрала вещи и ушла. Залечить душевные раны она отправилась “на воды”, на курорт, где в кругу ценителей цыганского искусства однажды встретилась с дворянином Сергеем Киселевым, служившим главным декоратором в Большом театре. Дело быстро шло к свадьбе. Голицын очень сильно переживал уход любимой женщины, умолял ее вернуться. “Маша, ну какая тебе разница? И я Сережа, и он Сережа! Возвращайся ко мне”, – писал он ей. Но Мария была непреклонна…»

В 1909-м (а по другим данным, годом раньше, потому что на могиле певицы годом рождения выбит 1908-й) в Нальчике в семье русского барина Сергея Киселева и цыганской певицы Марии появилась на свет дочка Наденька.

Семейство Киселевых было весьма состоятельным, в доме часто устраивались пышные вечера и званые ужины. Однажды кто-то из гостей, увидев маленькую Надю, воскликнул: «Ой, какая лялька!» С той самой поры Надю все стали звать Лялей, а из-за смуглой кожи к ней прочно приклеилось прозвище Черная.

После Первой мировой семья переехала в Москву, где Сергей Киселев неожиданно скоропостижно скончался. В смутные годы революции и Гражданской войны мать Ляли осталась одна с маленькими детьми на руках. Чтобы прокормить семью, в 1922 году Мария поступила в хор своего родственника Егора Полякова, перебравшегося из шикарного зала «Яра» в нэпманский кабачок под названием «Арбатский подвал», располагавшийся в сохранившемся и поныне здании по адресу Арбат, 9.

Здесь мелькал в любимой желтой кофте пролетарский поэт Маяковский, устраивали под горячие цыганские напевы скандалы Есенин и Кусиков.

Еще школьницей, тринадцати лет от роду, чтобы помочь матери, стала выступать вместе с хором и Надя. Первое время она еще не пела, а сидела в самом центре хора для красоты. Когда же начинали играть «Венгерку», поднималась со своего места и принималась плясать. От танцующей Ляли нельзя было оторвать глаз: она была необыкновенно грациозна и пластична, покоряла зрителя моментально.

Именитый спортсмен-футболист А. П. Старостин писал в мемуарах: «В школе я учился с очень привлекательной ученицей Надей Киселевой.

Смуглая, стройная, белозубая, с большими завораживающими глазами, она была нашей школьной королевой. Вдруг среди учеников прошел слух, что наша красавица выступает в ресторане “Арбатский подвал”. Мы пошли в этот ресторан на Старом Арбате. В самом деле, среди знаменитых цыганских певиц сидела совсем юная Ляля Черная – такой псевдоним взяла себе Надя Киселева…»

Ляля Черная в спектакле «Цыгане». Довоенная фотография из архива РГАЛИ

С хором Егора Полякова Ляля объездила весь Советский Союз. Первые гастроли проходили в Тбилиси. Юная танцовщица выступала в конце второго отделения. Очевидцы вспоминали: «Совсем девочка! Тоненькая, стройная, точеная. На лице одни глаза – большущие, затемненные густыми длинными ресницами. Врожденная пластика, грациозность, красота – все волновало, захватывало, проникало в душу… От нее нельзя было оторвать глаз. Не только мужчины – женщины влюблялись в Лялю Черную. Ее танец был как песня. Ни капли цыганских страстей – одна красота и одно очарование. Когда закончился концерт, зрители выбежали на сцену, подняли Лялю на руки и понесли по улице…»

* * *

В 1930 году молодая артистка с легкостью прошла конкурс в студию Индо-Ромэнского театра, из которого год спустя будет сформирован театр «Ромэн».

Первым режиссером театра стал потомственный «цыган» Моисей Гольдблат. Для дебюта им была выбрана пьеса А. Германо «Жизнь на колесах», где Ляля Черная блестяще сыграла свою первую большую роль.

В 1935 году юную звезду приглашают на съемки фильма «Последний табор», в котором Ляля снимается вместе со своим мужем – новым руководителем театра «Ромэн» Михаилом Яншиным. По сюжету картины героиня исполняет несколько песен. Одна из композиций – «Бродяга» – стала настоящим хитом 30-х годов и была записана на пластинку.

Отныне Лялю знают и любят во всех, даже самых отдаленных, уголках нашей страны, зрители зовут ее «цыганской Любовью Орловой», а таборные цыгане провозглашают своей королевой…

«Долгое время я Лялю не видел, но вот встретил ее на Тверской, идущей под руку с молодым человеком, одетым в клетчатое рыже-коричневого цвета пальто, – делает зарисовку с натуры А. Старостин. – Пара блистала молодостью и яркостью одежды. Оба были достаточно известны, и отдельные граждане восхищенно восклицали: “Ляля Черная! Яншин!” Ляля представила: “Это мой муж – Михаил Михалыч Яншин”. Жили молодые в крохотной комнатке-келье на углу Пушкинской площади. Вечерами здесь собирались артисты и художники. Что-то читал Борис Ливанов, Яншин пел свой любимый романс. Он так нежно пел, так смотрел на молодую жену, и такой влюбленный взор шел ему в ответ, что думалось, будто и романс написан о них. Яншин млел, да и мы все млели…»

Михаил Яншин

Наступил 1941 год. Весть о вторжении фашистов застала труппу на гастролях в Свердловске.

В годы войны театр очень много работал: было организовано несколько концертных бригад, ставились новые спектакли… Однажды на разрушенном полустанке Ляля увидела на вокзале женщину с младенцем на руках. Было холодно, мать мерзла и кутала плачущего ребенка в старый платок. Не раздумывая, Ляля сняла единственное пальто и отдала женщине.

Она всегда была такая: могла прямо на улице отдать девчонке-нищенке обувь, а сама продолжить путь босиком; прогулять все до копейки в ресторане со случайно встреченным цыганским табором…

В 1942 году «Ромэн» эвакуировали в Нальчик, где уже квартировали артисты МХАТа, среди которых был блиставший тогда премьер Н. П. Хмелев. От природы сдержанный, замкнутый, даже нелюдимый (не зря одной из его звездных ролей был чеховский «Человек в футляре»), едва увидев Лялю, он потерял покой. Рассказывают, что разузнав, где остановилась красавица-цыганка, Хмелев постучался в номер и на глазах у изумленного Яншина подхватил Лялю на руки и, счастливый, навсегда закрыл за ней дверь в прошлое.

Ляля расстается с М. М. Яншиным и выходит замуж за его друга и коллегу Николая Хмелева. Через год у супругов рождается сын Алексей.

Михаил Михайлович крайне болезненно воспринял разрыв, но любовь к Ляле была сильнее предрассудков: он нашел в себе силы остаться в добрых отношениях с Хмелевым и даже стал крестным отцом их сына.

Николай Хмелев

Театр вернулся из эвакуации в Москву. Ляля начала репетировать новые роли, ее муж работал над ролью Ивана Грозного. Подруга Ляли Черной Н. Рафанская вспоминает, что накануне генеральной репетиции зашла в гости в Ляле, ее встретил Хмелев и пожаловался, что образ Ивана Грозного идет у него очень тяжело. «Ну ничего, – сказал он. – Или я его, или он меня».

Ляля Черная в спектакле «Грушенька» по мотивам романа Н. Лескова «Очарованный странник»

В тот день у него была генеральная репетиция, на которой Хмелеву стало плохо, и несколько часов спустя он скончался прямо за кулисами на руках у коллег-актеров. Для Ляли его смерть оказалась невосполнимой потерей – больше официально замуж она не вышла.

Яншин как мог поддерживал Лялю: специально для нее он поставил два новых спектакля.

В 1951 году Ляля играет свою звездную роль в спектакле «Грушенька» по повести Лескова «Очарованный странник».

Этот период оказывается самым плодотворным в ее карьере: артистка много играет, выступает с концертами, записывается на пластинки.

«Ляля очень спокойно переносила свою славу, – продолжает рассказ племянница актрисы Л. В. Александрович. – Голову она ей не вскружила. Хотя Сталин, бывало, и на банкеты ее в Кремль приглашал. Она ни перед кем не лебезила, но и не боялась никого. Помните, были знаменитые футболисты – братья Старостины? Не только они сами, но и их семьи пострадали от репрессий. Ольгу, жену Андрея Старостина (она, кстати, тоже цыганка была), сослали в лагерь. Ляля им много помогала. Мы постоянно то собирали какие-то посылки в Норильск, то шли навестить дочку Старостиных Наталью, которая осталась на попечении родственников.

Она вообще постоянно всем помогала. Дверь в ее доме не закрывалась. Кто-то приходил забрать посылочку, кто-то – просто подкормиться. Если кто-то из поклонников дарил ей что-нибудь, тут же могла передарить это. А то и сама, сняв с руки браслет, отдавала какому-нибудь почитателю…»

В конце пятидесятых у Ляли Черной случается долгий, пятилетний, роман с актером Евгением Весником (он был моложе Ляли на 16 лет), который на всю жизнь сохранил восторженные воспоминания о ней.

В 1999 году, когда отмечался юбилей великой цыганки, Евгений Яковлевич вспоминал приключившийся с ним в ту пору случай:

Маршрут моей гастрольной поездки пролегал из Тбилиси в Самтредиа. На станции Гори мне понадобилось зайти в здание вокзала. Наш поезд опаздывал, но пассажиров не предупредили, что 15-минутную стоянку сократили, и… я остался на перроне в одной пижаме, без копейки, один в чужом городе. Дежурный «обрадовал» меня сообщением, что в Самтредиа я смогу попасть только завтра. За багаж я не волновался: в уехавшем от меня поезде был мой коллега. Что было делать – не знал. Вдруг… метрах в двухстах от вокзала увидел табор. В кармане пижамы каким-то чудом оказалась фотография, на которой в группе артистов были запечатлены Ляля и ваш покорный слуга. Я почувствовал, что есть выход из этого идиотского положения. И не ошибся! Знакомлюсь с вожаком табора, представляюсь другом Ляли Черной, показываю фотографию и… убеждаюсь в чудодейственной силе популярности «цыганской королевы»! Я был обласкан, накормлен, напоен и одет с головы до ног: шляпа, костюм, галстук, туфли, часы. Мне дали денег. Мы обменялись адресами. Потом была нанята машина, которая доставила меня в Самтредиа значительно раньше, чем туда прибыл поезд с моим коллегой и багажом. Вернувшись в Москву, я рассказал все Надежде Сергеевне. Мы подсчитали стоимость подаренного мне гардероба, прогона автомобиля и телеграфным переводом отправили деньги моим спасителям. Утром следующего дня деньги вернулись в Москву так же телеграфным переводом и с припиской: «Не обижай, королева»…

Евгений Весник

* * *

Время безжалостно ко всем, даже к королевам.

К концу шестидесятых Черная практически не занята в спектаклях родного ей театра, давно не снимается в кино. Правда, активно занимается концертной деятельностью, ведь ее по-прежнему любит зритель, а пластинки расходятся миллионными тиражами.

И хотя мужчины все еще оглядываются ей вслед, когда она на неизменных шпильках идет своей танцующей походкой по Столешникову, она понимает, что былая слава осталась в прошлом. В 1972 году Ляля окончательно уходит из театра.

Последнее десятилетие ее жизни оказывается очень непростым периодом для нее.

Коллега Ляли замечательный артист Петр Деметр вспоминает в мемуарах:

Я учился в студии при нашем театре вместе с сыном Надежды Сергеевны Алексеем. Высокий, статный, такой русский богатырь, очень похожий на отца – Николая Павловича Хмелева. Жили они рядом с театром – на Козицком, и поэтому я частенько бывал у них в доме. Ляля любила молодежь и была гостеприимной хозяйкой. Надежду Сергеевну к этому времени благополучно проводили, чуть было не сказал «выпроводили», на пенсию, и жила она несколько замкнуто и, видимо, бедно. Я это понял, когда в очередной приход, поздоровавшись, я несколько игриво, как бы вторя хозяйке, спросил: – Ну что, попьем чайку?

– Да попили бы, да что-то «чай-жидок – хозяин-русский», да и сахарку не припасла, – шутила Ляля, проходя в гостиную. Я как бы невзначай шагнул на кухню. Холодильник был, увы, пуст. Мы попили чайку.

– А теперь и закусить можно! – Ляля достала помятую пачку «Беломора». Папироса в пачке была одна, и я вызвался сбегать к «Елисееву», поскольку этот чудо-гастроном находился напротив ее дома. Все деньги, которые у меня были, а мы в этот день получили стипендию, я потратил на какие-то продукты, и, вернувшись в дом, незаметно попрятал в холодильник (если бы Ляля это увидела, мне бы точно не поздоровилось!).

Я был удручен и дома рассказал эту историю Розе. Несколько минут понадобилось Розе, чтобы принять решение. Она вдруг встала, решительно надела на себя хорьковую шубу (наше богатство) и решительно сказала:

– Пойдем!

– Куда?

– К министру!

…Роза никак не могла справиться с очень тяжелой, скорее всего, дубовой дверью министерства. Я толкнул дверь плечом, и перед нами вырос, сверкая золотом на солнце, красавец швейцар:

– Вы к кому, молодые люди?

– Здравствуй, мой генерал! Здравствуй, мой ласковый! А мы к министру, – сверкая всеми тридцатью двумя жемчужинками, улыбнулась Роза и стремительно двинулась к лифту.

Я за ней, а «генерал», совершенно обалдевший, смотрел нам вслед. Мы поднялись на шестой этаж и очутились перед дверью с табличкой: «Министр культуры СССР. Демичев Петр Нилович». Женщина, видимо, референт министра, посмотрела на нас через очки в золотой оправе взглядом, не предвещавшим ничего хорошего:

– Вы по какому вопросу?

– Нам, моя золотая, к министру очень надо, срочно! – выступила вперед Роза.

– К министру нельзя! Существует определенный порядок. Вы должны…

– Как это нельзя, хасиям! Ходоки к Ленину ходили, а мне нельзя? Видимо, на наше счастье, дверь кабинета приоткрылась и вышел высокий, стройный, седовласый мужчина. Он какое-то время с любопытством смотрел на Розу и, улыбнувшись, спросил: – Вы кто?

– Я тебя знаю, ты – министр, а ты меня не знаешь? А я – твоя артистка! Цыганка я – Роза Джелакаева. Министр, мой золотой, должен знать своих артистов! Что же мы на пороге? В ногах правды нету!

Петру Ниловичу не оставалось ничего другого, как распахнуть дверь, жестом приглашая нас в кабинет (все это время я стоял столбом, хлопая ресницами, не проронив ни слова, даже не предполагая, чем все это может закончиться).

Роза заговорила очень громко и быстро, не давая никому и слова сказать.

– Ты Лялю Черную знаешь? Она цыганка, она красавица! Поет, танцует. Кино «Последний табор» видел? Ей же равных нету! Она на пенсии с голоду пухнет! Мы ее с собой на концерты берем, так у нее нету этой… как ее?.. тарификации! Не заслужила! Пять рублей заплатили… Золотой мой, в церковь пойду, свечку за твое здоровье поставлю… Помоги, красавчик! От всех цыган прошу! – Роза разрыдалась, тушь растеклась по ресницам, оставляя черные струйки на щеках. Перед нами стояла героиня спектакля «Девчонка из табора», которую с блеском играла Роза в театре «Ромэн». В этот же день заслуженная артистка республики Ляля Черная получила самую высокую разовую концертную ставку – 38 рублей (для сравнения: Л. Г. Зыкина и И. Д. Кобзон имели ставку 25 рублей).

Ляля Черная. Кадр из фильма «Последний табор». 1935. Режиссеры Е. Шнейдер, М. Гольдблат

С этого и до самого своего последнего дня Ляля Черная выступала в наших концертах. Я подъезжал за ней в Козицкий на своей желтенькой «копеечке», а она, как правило, уже ждала возле чугунных ворот своего дома – маленькая, забавная, с желтым чемоданчиком (он хранится у меня до сих пор) и обязательно с папироской во рту. К моему великому огорчению, я познакомился с Надеждой Сергеевной, «когда весна ее уж миновала», и мог судить о ее умопомрачительной красоте лишь по изумительным портретам выдающихся мастеров кисти да тем «виршам», которые посвящали ей поэты:

Как цыганка поет – передать невозможно,

да и есть ли на свете такие слова!

То с надрывной тоской, то легко, то тревожно,

то с отчаяньем вдруг, так что с плеч голова!

Ляля Черная, которая одним взглядом колдовских, лукавых, черных глаз приговаривала мужчин к страданиям и мукам, к страсти и блаженству! Красавица Ляля, которой судьба позволила выбирать между Н. П. Хмелевым и М. М. Яншиным, а он даже после развода нянчил сына Хмелева и Ляли Черной, чтобы просто иметь возможность видеть свою возлюбленную. Наша Ляля, Надежда Сергеевна, и сегодня была хороша! При разговоре брови изгибались дугой, а глаза блестели жарким, знойным маревом:

– Замахал ты своими концертами, – ворчала Ляля. – У меня голова болит, мне на свалку пора, а ты – на концерт!

– Надежда Сергеевна, народ ждет!

– Ничего, подождет!

– Там Демичев будет!

– А он меня знает?

– Тебя весь мир знает!

Заслуженный артист России Петр Деметр

Какой-то подобный диалог присутствовал всегда, перед каждым концертом. Наши коллеги-артисты поговаривали, видимо, по доброте душевной, что Петя с Розой сами уже ничего не могут, поэтому и таскают с собой бабушку Лялю.

– Собака лает – ветер носит, – незлобно парировала Роза.

Она понимала, что такая артистка, как Ляля, не может жить и дышать без сцены…

* * *

Широко известный в 60–70-х годах в среде столичного бомонда подпольный исполнитель хулиганских песен, сибарит и плейбой Костя Беляев (1934–2009) вспоминал, что снимал в 1974–1975 гг. комнату в квартире Ляли Черной в Козицком переулке. «Бывало, к ней приходили ее друзья – актеры, художники, музыканты, – и мы гуляли, гуляли… Пели и пили до утра…» – ностальгировал шансонье.

Ляля Черная в роли старой цыганки в фильме «Табор уходит в небо». 1976

Начиная с 1973 года, после тридцатилетнего перерыва, Ляля возвращается в кинематограф. Она снимается в небольших ролях в картинах «Огонь» (1973), «Белый круг» (1974), «Вкус халвы» (1975), «Табор уходит в небо» (1976), «Расколотое небо» (1979), «Краткое наставление в любви» (1982). Невзирая на возраст, изредка она еще выступает с концертами.

«Улыбки Эрмитажа» – так назывался уникальный спектакль, который несколько сезонов шел в театре сада «Эрмитаж». Это представление было уникальным прежде всего по составу: Утесов, Шульженко, Райкин, Федорова, Русланова, Мартинсон… Зритель буквально ломился на концерты, чтобы успеть насладиться своими кумирами. Почему успеть? В новом сезоне не стало Утесова, затем ушла Зоя Федорова…

Н. Н. Рыкунин, постановщик спектакля, обратился ко мне с предложением придумать номер, в котором будут выступать Р. Джелакаева, П. Деметр и Ляля Черная. Это была моя первая в жизни режиссерская проба.

Рыкунин дал задание: передача эстафеты – смена поколений. Я воспринял все буквально. Задал себе вопрос: чем прежде всего знаменита Ляля? Кинофильмом «Последний табор». Значит, должна прозвучать ее песня «Бродяга» из этого фильма. Какая самая значительная роль Надежды Сергеевны на театре? Грушенька (по Лескову). Это надо использовать! Я позволю себе предложить вашему вниманию этот номер.

Музыканты начинали за кулисами играть песню «Бродяга». Под шквал аплодисментов появлялась Ляля Черная. Она шла по центральному проходу зрительного зала и пела: «Ой, расскажи, расскажи, бродяга…» Зрительный зал ревел от восторга и забрасывал ее цветами. Ляля поднималась на сцену, а я, до того скромно стоявший в кулисе, накидывал ей на плечи шаль и обращался со словами Голована (героя «Очарованного странника» и «Грушеньки»):

– Все-то у тебя есть, красавица, и красные «косачи» (указывая на красные цветы у нее в руках), и синие «утицы» (подаренный кем-то букет незабудок), а вот «белых лебедей-то» и нету, – и я преподносил Ляле-Грушеньке букет белых хризантем. – Не ты ли землю и небо сотворила?! Краса, природы совершенство! Пройдись, лебедушка.

И Ляля медленно начинала танцевать «Цыганскую венгерку». На сцене стояла старая, круглая афишная тумба (москвичи помнят такие), на которой, меняя друг друга, появлялись афиши-плакаты выступающих на сцене артистов. Ляля, постепенно набирая темп, дотанцовывала до этой тумбы. Музыка продолжала набирать темп, и из-за тумбы в танце выбегала Роза, успев воткнуть в волосы Лялин цветочек и накинув на плечи Лялину шаль, которая только что была в руках у цыганской «легенды». Потом мы вместе пели цыганские песни, а Роза танцевала «Сарэ патря». Вот таким номером несколько летних сезонов мы работали в этом уникальном шоу.

Свой последний в жизни концерт Ляля Черная вместе с нами играла в «Эрмитаже», ей стало плохо. Она, задыхаясь, принимала свой «тэофедрин». Я вызвал «скорую», ее увезли в больницу, где она вскоре и умерла. Мы с Розой были в это время на гастролях. Позвонила Женя Якулова (жена нашего «Паганини» – А. Якулова), которая тогда работала референтом зам. министра культуры Флярковского.

– Петя, умерла Ляля. Театр «Ромэн» на гастролях, театр имени Ермоловой, где много лет работал Н. П. Хмелев, на гастролях, МХАТ, где работал М. М. Яншин, – на гастролях, сына Лешку найти не можем. В общем, хоронить некому.

Ляля Черная на сцене театра «Ромэн»

Мы рванули в Москву. Хоронить надо было на Новодевичьем, но статус не дозволял – Ляля Черная была всего лишь заслуженной артисткой, а не народной. Мы с Женей не смогли пробить эту брешь. Надо было что-то думать, и я, на свой страх и риск, принимаю решение о кремации и временном, до приезда всех, захоронении праха в Донском колумбарии (думаю, что взял грех на душу – цыгане так никогда не поступали). Жене все же удалось в одной из газет напечатать некролог, в министерстве дали на похороны 80 рублей. Отпели Надежду Сергеевну в Хамовниках, и я повез ее в театр «Ромэн» – попрощаться со сценой. В театре шел дневной спектакль еврейского театра, арендовавшего помещение на время наших гастролей, и нас в театр не пустили.

Кто бывал в «Ромэне», помнит, наверное, что рядом с главным входом есть дивная приступочка из красного мрамора, вот туда мы и водрузили гроб. Страшно было подумать, что легендарная Ляля Черная вот так тихо и незаметно уйдет в последний путь. Мы открыли крышку гроба. Стали подходить люди, останавливались на Ленинградке автомашины: – Кого хоронят?

– Артистку Лялю Черную.

Мы подняли гроб и понесли по Ленинградке на руках до Белорусского моста. Кавалькада машин с зажженными фарами, постоянно сигналя, медленно двигалась за гробом… Такая артистка не должна была уйти из жизни незаметно! Огромная толпа провожала своего кумира в последний путь. Ляля Черная навсегда осталась в наших сердцах и памяти как воистину народная артистка России…[34]

Лялю Черную похоронили вместе с мужем Николаем Хмелевым в «Вишневом саду» – той части Новодевичьего кладбища, где лежат знаменитые мхатовские актеры.

Главный цыган страны[35]

«Милая, ты услышь меня,

Под окном стою я с гитарою…»

Из репертуара Н. А. Сличенко

Он – цыган, сын овеянного легендами народа, в глубокой древности ветром скитаний разбросанного по всем странам. Он поет – и вы приобщаетесь к самому сокровенному, прекрасному и драматическому в истории цыганского народа. Исключительная вокальная одаренность Николая Сличенко, развивающего тысячелетние песенные традиции народа, подкрепляется его трепетным, благоговейным отношением к песне как к народной святыне, как к немеркнущему наследию прошумевших по земле поколений предков. Ни вокалу, ни музыке Сличенко никогда профессионально не учился, но его не выразимое словами сценическое обаяние, синтезирующее таинственную, почти мистическую прелесть цыганского искусства, гражданскую мудрость большого мастера и глубокую человечность, поистине уникально. Ему рукоплескали благодарные зрители многих стран – от Индии до Америки, критики не находили слов для точной оценки феномена Сличенко. После выступления на сцене знаменитой парижской «Олимпии» французские критики писали о нем: «…Он красив – то полон буйной страсти, то сдержан, словом, настоящий цыган из легенды».

Николай Сличенко. Фото с обложки одной из первых пластинок

Во время гастролей в Японии (единственной стране в мире, где не живут цыгане) обычно сдержанные зрители Страны восходящего солнца устроили Сличенко бурную овацию, а одна дама после пропетой артистом песни на… японском положила к его ногам раскрытый веер – знак особого внимания и уважения.

По окончании гастролей японцы еще долго помнили господина «Оци Церни», как прозвали они на свой самурайский лад певца.

А каких только умопомрачительных историй не сочиняли о нем наши поклонники! Одни уверяли, что в Венеции туристам показывают канал, в котором якобы тонули два певца – Карузо и Сличенко, другие – что в Париже после концерта восхищенные французы несли его на руках до Триумфальной арки…

У всякого таланта своя судьба, сам по себе он далеко не всегда гарантирует его обладателю успех в избранном деле, а тем более славу. Силу таланту, глубину и масштабность, благородство и человечность придают личные качества. Они и только они вершат судьбу…

Николай Алексеевич Сличенко (р. 1934) вырос в большой цыганской семье, где кроме него было еще четверо детей. Его первые впечатления, точнее потрясения, связаны с войной, временем, полным тревог и лишений. Во время войны умерла от голода бабушка, терпели тяжелую нужду родители, братья и сестры. На всю семью была одна фуфайка, в которой маленький Коля выходил в холода на поиски дров. Каждая деревяшка ценилась на вес золота, ведь ею можно было растопить огонь и согреться. Однажды семилетний мальчик помогал соседскому пареньку рубить дрова и неожиданно увидел, как тот собрался расколоть топором какую-то черную просмоленную дощечку идеально правильной формы. В этот момент словно что-то толкнуло его изнутри, и, еще сам не понимая почему, он упросил приятеля отдать странную вещь ему.

Дома, взяв из рук сына находку, мама долго оттирала ее и неожиданно увидела едва проступающий сквозь слой копоти удивительной красоты образ.

Икону повесили в угол комнаты. Через неделю краски стали ярче и взорам предстал прекрасный лик Богородицы. Прошло еще несколько месяцев, и, к удивлению всех, икона обрела свои первоначальные краски. Она стала оберегом семьи Сличенко, отводя беду в таких ситуациях, когда смерть казалась неминуемой.

Обретенную драгоценность Николай Алексеевич пронес сквозь всю жизнь. С ней пережил военное лихолетье, с ней уехал из цыганского колхоза в Москву поступать в театр «Ромэн», с ней продолжает творить и сегодня…

А впрочем, пусть обо всем расскажет сам Николай Алексеевич.

…До войны мы жили в Харькове, – начинает откровенный рассказ артист. – Мой папа дружил с одним евреем по имени Саша… Когда пришли фашисты, поначалу они вроде бы никого не трогали, а потом стали людей расстреливать, в первую очередь евреев, и папа отдал другу свой паспорт – они были внешне немного похожи. Саша сбежал. Отцовский паспорт спас ему жизнь, а папу через две недели арестовали. Нас, детей, у мамы на руках было четверо. Не один день мама металась по всему городу, разыскивая отца, – все напрасно, но вот, наконец, ей удалось узнать, где арестованных держат. Вскоре прошел слух, что их повезут на казнь.

Помню, на площади собралась толпа таких же, как мы, бедолаг – было Крещение, трескучие стояли морозы, но народ терпеливо ждал… Вдруг ворота какие-то железные, как мне тогда показалось, со скрежетом распахнулись, и со двора стали выезжать машины. Арестованные, еще живые, лежали в кузовах вповалку. Но мы понимали, что вывозят их на расстрел. Над ними стояли эсэсовцы с автоматами и следили, чтобы никто не шевелился. Со всех сторон истошно закричали женщины, и в этот миг один человек поднялся (как ему удалось, не понимаю) и бросил на обочину шапку. Охранник тут же ударил его прикладом по голове, мужчина упал, а вся толпа бросилась к лежащей на земле шапке: «Чья? Кто?» Мы ее сразу узнали – это была папина.

На том все и кончилось. Папу убили на моих глазах ударом приклада по голове.

После того как не стало папы, мы долго голодали. Прошло какое-то время, и когда немцы первый раз отступили – Харьков несколько раз переходил из рук в руки! – к нашим воротам подкатил грузовик, груженный картошкой – огромное по тем временам богатство. Из кабины в форме лейтенанта Советской армии вышел дядя Саша и с улыбкой направился к маме. Он еще не знал, что произошло с его другом, а потом я увидел, как они с мамой, обнявшись, рыдают…

В марте 1943 года мама отправила меня в Воронежскую область, в цыганский колхоз «Лоло Октябрь». Я там рос, помогал взрослым, трудился…

…Говорят, время лечит. Не лечит. Всё пережитое в детстве во мне до сих пор болит.

Шло время, уже и война закончилась, а я по-прежнему оставался в колхозе, рос и, сам того не замечая, впитывал культуру своего народа. Все-таки какие бы житейские беды цыганам ни выпадали, они не унывают. Вечерами молодежь собиралась у костра, пела, плясала – ну и я старался от остальных не отставать. Учился игре на гитаре, и чем больше взрослел, тем чаще мне почему-то говорили: «Тебе бы, Никола, в Москву – есть там театр “Ромэн”…» Но я понимал, что все это лишь несбыточные мечты. Где Москва, театр и где я?

Я был уверен, что все это нереально, но мысль стать артистом запала в душу, и как-то, когда в очередной раз на эту тему возник разговор, спросил: «А как мне туда добраться? Каким образом дойти до Москвы?» Что же вы думаете? Седой цыган затянулся своей трубкой и обвел всех взглядом: «Ну что, ромалэ, поможем парню?» Колхозники ведь тогда зарплату не получали, работали за трудодни, но несколько семей скинулись по полмешка пшеницы, продали зерно и на вырученные деньги купили мне билет до Москвы. Таким вот образом меня собирали в дорогу. Провожали толпой, от мала до велика, посадили в общий вагон… Это был билет в один конец. В то время театр находился в Гнездниковском переулке, неподалеку от Пушкинской площади.

…В семь утра постучался уже в дверь театра. Заспанный сторож спросил: «Кто там?» – «Это я – пришел поступать в “Ромэн”», – отвечаю. Он пальцем у виска покрутил: «Ты чего, мальчик, обалдел?» Потом, правда, сжалился: «Подожди, все к 11 приходят».

Промаялся я несколько часов перед закрытой дверью, продрог до костей – дело-то зимой было! – и вот вижу: идут.

Цыгане, когда своего встречают, всегда интересуются: кто ты, чей, что да как?.. Познакомились. У меня как-то сразу все с ними срослось, ну и ребят молодых было много – все гитаристы. Они взялись мне помогать: «Ты поступать хочешь?» – «Да». – «А что будешь делать? …Ну, давай, – а сами уже показывают, – только не забудь, что и это надо, и это…»

В тот день возглавлявший «Ромэн» профессор Петр Саввич Саратовский большую репетицию проводил. Какую ставили пьесу, не помню, но в массовой сцене был занят практически весь коллектив, поэтому народу собралось очень много. Сижу, жду… В перерыве подходит ко мне Петр Саввич: «Ты что тут делаешь, мальчик?» – «Пришел поступать». – «А что ты умеешь?» Я так растерялся, что от волнения ляпнул: «Не знаю». – «Угу, но петь-то умеешь?» – «Немножко», – кивнул. «А танцевать?» – «Немножко». Тогда профессор пригласил всех артистов пройти в зрительный зал, а мне сказал: «Ну, давай-ка на сцену, покажи нам свое умение». Со мной вышли уже знакомые ребята-гитаристы.

Саратовский спросил: «Почитать что-нибудь можешь?» Разумеется, никаких стихов я не разучивал, но вспомнил, как давным-давно, в раннем детстве, мама читала «Белеет парус одинокий». Хотя в памяти лишь какие-то отрывочные всплыли строки, половину стихотворения все-таки я прочитал. Замолчал – а вокруг тишина, никакой реакции. «Ну, что еще? – уточнил Петр Саввич. – Давай споем». Я спел. Он опять: «Теперь станцуем».

Я сплясал. Пауза в зале затянулась. Ну, думаю, сейчас упаду, и вдруг поднимается молодой человек – яркий, красивый (потом я узнал, что это ведущий артист театра Сергей Шишков) и громко кричит: «Наконец-то и у меня появилась замена!» Его голос прозвучал как выстрел. Вы можете себе представить, что для меня значили эти слова? И тут в зале раздались аплодисменты, да какие! Настоящую овацию мне устроили… и приняли во вспомогательный состав. Так вот я поступил в театр.

В фильме «Свадьба в Малиновке»

Уже через год он начнет играть серьезные роли, а со временем, окончив Высшие режиссерские курсы, и ставить спектакли.

Его сманивали на эстраду, в кино (где он все-таки сыграл несколько ролей, помните его красного конника Петрю в «Свадьбе в Малиновке»?), но Николай Алексеевич остался верен театру, в котором с 1977 года работает художественным руководителем.

Из дюжины спектаклей, которые составляют сейчас репертуар «Ромэна», половина поставлена Сличенко, но театралы до сих пор вспоминают «Живой труп» по пьесе Толстого, где он не только выступил режиссером, но и сыграл Федю Протасова. Тогда «Живой труп» шел параллельно во МХАТе, в Малом и Театре имени Моссовета, но москвичи шутили, что «цыганский “труп” – самый живой».

К сожалению, этот блистательный спектакль на «ромэновской» сцене уже не идет.

* * *

Долгие годы без Сличенко не проходило ни одно мало-мальски важное мероприятие: ни правительственный концерт, ни телевизионный «Голубой огонек». Случалось даже, что где-нибудь в Минске отменяли его премьерный спектакль, на который были распроданы все билеты, только лишь потому, что у Брежнева был очередной юбилей и Сличенко должен был выступать в Георгиевском зале перед зрителем СССР номер один.

Меня неоднократно приглашали на свои праздники члены высшего руководства государства.

Я пел и на 75-летии Брежнева, но особенно запомнилось, как пел для Леонида Ильича в последний раз. Выступал перед ним буквально за несколько дней до его смерти, – вспоминает Николай Алексеевич. – В Кремле был какой-то праздник. Брежнев сидел в первом ряду.

Когда я готовился к выступлению, заходит ко мне Демичев Петр Нилович, тогдашний министр культуры СССР. «Николай Алексеевич, – говорит, – Леонид Ильич просит спеть есенинское “Письмо матери”».

А я давно этой песни не пел, слова подзабыл.

«Что-то я побаиваюсь, – отвечаю, – а вдруг собьюсь?»

Демичев мягко меня остановил: «Ну, Леониду Ильичу-то отказывать не будем». Я кивнул: «Конечно, не будем», и когда спел, Брежнев, будучи, как мне рассказывали, совсем уже больным, – его поддерживали! – встал, поднял руки, развел их над головой и со слезами закричал: «Спасибо!..»

* * *

Композиции на стихи Сергея Есенина – отдельная тема в творчестве Николая Алексеевича. Однажды ему довелось выступать на родине поэта. На концерте присутствовала племянница композитора В. Липатова, автора музыки к песне «Письмо матери». Послушав романс в исполнении цыганского певца, она пришла за кулисы и подарила Сличенко поблекшую фотографию давних лет, на которой написала: «Он писал для Есенина, Есенин писал для него, но первый и единственный, кто исполнил это так, как хотели они оба, – Николай Алексеевич Сличенко. На память ему».

Как чувствует певец стихи Есенина, невозможно передать словами – это надо слышать. На одном из интернет-форумов мне довелось прочитать показательный пост: «Это было в середине 60-х годов, я был еще мальчишкой, лет 13–14. Тогда мы жили в Казахстане, и у нас только-только появился телевизор, маленький, черно-белый, с цветной пленкой на экране. И все, что показывали по единственному каналу, мы смотрели не отрываясь. И вот в Алма-Ату приехал театр “Ромэн” с Николаем Сличенко, и наряду со спектаклями они записали на телевидении сольный концерт Сличенко, с песнями на стихи Есенина. И вот в ходе концерта Сличенко, исполняя песню “Ты жива еще моя старушка…”, от избытка эмоций заплакал, и тут ему на выручку пришел скрипач, он заполнил эту паузу такой великолепной импровизацией, что я просто лишился речи, я остолбенел. Этот эпизод отложился во мне на всю жизнь, я с тех пор полюбил скрипку, полюбил цыган, по-новому открыл для себя Есенина.

Позднее я узнал, что этим скрипачом был Александр Якулов, которого называли “цыганский Паганини”…»

Об Александре Яковлевиче мы еще поговорим, а пока вернемся к персоналии Николая Сличенко.

* * *

В 2009 году артист отметил 75-летие, не за горами новый юбилей.

Несмотря на почтенный возраст, Николай Алексеевич полон сил и продолжает выступать на сцене.

Во время работы над книгой по приглашению мастера я посетил «Ромэн». В тот день шла знаменитая постановка – фактически визитная карточка театра – «Мы – цыгане».

В течение двух часов перед вами разворачивается драгоценное полотно истории цыганского народа и цыганской культуры.

Это единственный спектакль, где занята вся труппа сразу. Зрелище феерическое! Артисты не играют, они живут в стихии музыки, песни, танца. Какой накал! Темперамент! Характеры! А какие голоса! Костюмы! Декорации!

Признаться, только там, в «Ромэне», «кочуя» вслед за сюжетом под звуки гитар и скрипок из Индии в Египет, из Испании в Россию, из трактира с пляшущей для «очарованного странника» Грушенькой к толстовскому Феде Протасову, я смог понять, проникнуть в суть загадочной «цыганской ноты».

В финальной части на сцене звучат самые знаменитые хиты «фараонова племени», и звучат так, что замирает душа и трепещет сердце. А когда на сцену выходит Сличенко – зал с овацией встает.

Николай Алексеевич мягким, почти неуловимым, но властным жестом моментально добивается тишины. Смолкают аплодисменты.

Раздается хрустальный гитарный перебор, звук нежной скрипки, и мощным, глубоким и одновременно удивительно звонким голосом артист запевает гениальные строки Иннокентия Анненского: «Среди миров, в мерцании светил одной звезды я повторяю имя…»

Минорный романс сменяют страстные «Очи черные», весело журчащий «Ручеек» и пронзительный призыв к «Милой».

Цветам, подаркам и восторгам нет конца…

Значит, тянутся люди к подлинному искусству.

Не так давно Н. А. Сличенко стал лауреатом премии телеканала «Ляминор», где на гала-концерте неподражаемо исполнил главный «цыганский» романс всех времен и народов про «Черные очи»[36].

Было время, когда цыганский романс собирал стадионы

В программе по заявкам песня уже третий год не покидает десятку лидеров.

К сожалению, на центральном ТВ увидеть великого художника в последние годы можно не часто. А жаль…

Сегодня ставка делается в основном на попсу. Канал «Культура» еще создает какие-то передачи, посвященные цыганской песне, русскому романсу, но и это очень дозированно. Дело ведь совсем не в том, чтобы навязывать что-то – классическое искусство, или цыганскую песню, или так называемый городской романс, – а в необходимости прививки хорошего вкуса, в расширении кругозора. Ведь население надо хоть как-то образовывать, приподнимать! Особенно молодежь. А за последние годы сделано все для того, чтобы снизить планку зрительского вкуса. Иногда задумываешься над этой ситуацией, и так тяжело становится… Хотя я не разрешаю себе на этом зацикливаться. Слава богу, пока есть чем заняться.

Пытаюсь найти новые, современные формы для театральных постановок, ведь «Ромэн» не должен быть чисто этнографическим, тогда он быстро выдохнется, умрет. Но акцент все-таки у нас на романтические традиции. За их сохранение, мне кажется, нас и любит нынешний зритель.

…Двадцать лет назад я открыл студию на базе училища имени Гнесиных. К нам по-прежнему со всей России приезжает талантливая цыганская молодежь. Недавно к нам пришла целая группа молодых артистов, окончивших цыганский курс в институте имени Щукина, они вошли во все спектакли, очень интересно работают, просто молодцы.

Я – счастливый человек! У меня большая, хорошая семья, любимая жена, трое детей, семеро внуков и одна правнучка! Любимый театр «Ромэн»! Любимая Россия! Это мой дом, моя душа, моя песня!

Цыганский Паганини

…Смычок все чаще, чаще,

То плача, то смеясь, то злясь…

Маэстро – настоящий.

И настоящий князь…

А. Новиков. «Маэстро» (посвящение А. Якулову)

Кому доводилось бывать на концертах Николая Сличенко, наверняка запомнил аккомпанирующего ему высокого скрипача с копной длинных волос. Звали этого музыканта Александр Яковлевич Якулов.

Долгие годы он являлся музыкальным руководителем театра «Ромэн». Специально для него Н. А. Сличенко даже поставил спектакль «О чем пела скрипка», где Якулов играл самого себя.

Однажды молодая журналистка в превью к большому материалу о маэстро написала: «Он – вылитый цыганский барон… Орлиный профиль, огромный рост, длинные седые волосы, бабочка, трубка, пальцы в крупных мерцающих перстнях. Величественный – хоть картину пиши…»

Александр Якулов

В описании, в общем-то, все верно, не придерешься… Кроме одного… Артист, еще при жизни заслуживший звание «цыганский Паганини»… не был цыганом. Но… остался в памяти людей великим цыганским скрипачом.

Судьба его заслуживает того, чтобы я впервые на этих страницах отступил от обозначенных в предисловии правил.

Пресса не баловала его вниманием, лишь в последние годы жизни Александр Яковлевич дал несколько интервью, выдержки из которых в виде короткого монолога перед вами[37].

Родился я в Москве в 1927 году… Мои родители были юристами. Отец считался крупным политическим деятелем.

Мой дядя Георгий Якулов был известным художником и скульптором. Его мастерская в «булгаковском» доме на Большой Садовой, 10 была центром богемной жизни Москвы двадцатых. Именно там Сергей Есенин впервые увидел Айседору Дункан. Но меня к живописи не тянуло, я с детства полюбил музыку. Во всем «виноват» петербургский адвокат Борис Клорен. Как-то он приехал к нам в гости и повел меня, пятилетнего, в Большой театр. Давали оперу «Лакме» Делиба. Услышанное и увиденное меня потрясло. Я целыми днями только и делал что распевал, после чего родители купили мне маленькую скрипочку. Так с пяти лет не расстаюсь с ней по сей день. Потом были музыкальная школа, Гнесинка, Московская консерватория, которую окончил в 1949-м.

Сразу после окончания консерватории меня репрессировали. Мне инкриминировали преклонение перед Западом. А я, кроме скрипки, еще и на аккордеоне играл, что во многом усугубило мою «вину». В частности, за исполнение «Каравана» Дюка Эллингтона давали пять лет. Мне же «за идеологическое расхождение с линией ЦК ВКП(б) в области искусства, проявление изменнических настроений» влепили 10 лет и отправили в Особлаг № 4 – на шахты под Джезказганом.

Там я работал в забое. А когда мой консерваторский профессор Абрам Ильич Ямпольский прислал в лагерь скрипку, стал ходить по баракам и играть. Так как основным контингентом там была интеллигенция, исполнял классику. Особенно просили «Чакону» Баха. Помню, как-то пригнали большую группу бандеровцев, и они попросили сыграть что-нибудь украинское. Когда моя скрипка запела «Повий витрэ на Украини, дэ покинув я дивчину…», они зарыдали. Потом все пошли к начальнику лагеря и сказали: «Если вы Сашку Якулова не переведете из шахты, мы их завтра все остановим, нам терять нечего». На следующий день меня перевели в зону.

Так продолжалось пять лет. Когда умер Сталин, я вышел на свободу. В лагере тоже были цыгане, и я очень полюбил их мелодии. Если отбросить в сторону излишнюю скромность, скажу: как я играю цыганскую музыку, не играет никто. Почему? Потому что делаю это на классической основе. Цыганскую музыку нужно исполнять с такой же отдачей и темпераментом, как если бы это был Бах, Барток, Лист… Тогда эта музыка поднимается на недосягаемую высоту. Порой слушаешь иного музыканта и понимаешь – халтура, нет души. Просто ему отдать нечего. То, что меня называют «цыганским Паганини», очень лестно. Значит, народ чувствует мою отдачу. Забери у меня музыку – умру. Настоящая музыка – душа человека…Генрих Бёлль написал новеллу «Бах в одиночной камере», основываясь на событиях, связанных с годами, проведенными мной в тюрьме. Роскошный фильм снял обо мне Артем Боровик. Очень грустный фильм. Грустную песню обо мне написал и Александр. Да и Окуджава посвятил мне песню, по которой потом сняли фильм. Там были такие строчки: «…На какой-то деревяшке, на каких-то жильных струнах друг мой Сашка душу мне перевернул…»[38]

У Володи Высоцкого в записи к стихотворению «Кони» играет моя скрипка. Кстати, этой моей скрипке 350 лет и сделал ее мастер по имени Амати.

Никакой я не цыган, хотя два моих сына от цыганских матерей. Вся моя родня – на Армянском кладбище Москвы. Две страны я люблю больше всего в мире – это далекая от Европы Австралия и очень близкая моему сердцу Армения – родина моих предков и магнит для всех живущих на свете армян. Правда, моя первая жена была венгерская цыганка, вторая – румынская цыганка. И я двадцать лет проработал в цыганском театре «Ромэн» музыкальным руководителем. Так что я ветеран цыганского театра. Вот вам и цыганский барон…

Мне не довелось быть знакомым с великим скрипачом, но в 2003 году я слышал его «живую» игру в концерте Александра Новикова.

Скрипка Якулова звучала в песне «Маэстро», посвященной шансонье «цыганскому Паганини». От Якулова исходили волны мощной, теплой энергии. Чувствовалось, что перед нами настоящий аристократ духа.

Несколько лет спустя, в 2007-м, его не стало.

Владимир Высоцкий, Александр Якулов и Эдвард Радзинский. 1970-е

Случается, щелкая пультом в поисках интересной программы, я наталкиваюсь на старые фильмы: «Опасные гастроли», «Поздняя любовь», «О бедном гусаре замолвите слово…», которые видел, кажется, десятки раз. Но я не спешу переключать, потому что мне всегда хочется дождаться эпизода, где появится (пусть и на заднем плане) великий музыкант с печальными глазами и зазвучит пронзительно его старинная скрипка.

Цыганская легенда

О, говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

А. А. Григорьев. «Две гитары»

Цыганская песня немыслима без скрипки, бубна и, конечно, гитары.

К сожалению, с каждым годом подлинных мастеров, тонко чувствующих и понимающих «подругу семиструнную», становится все меньше. Один из тех, кого уже при жизни стали называть «легендой цыганской музыки», – русский самородок, блистательный гитарист мирового уровня, композитор и исполнитель, заслуженный артист России Александр Александрович Колпаков.

Гитарист-виртуоз Александр Колпаков. 1980-е

Я родился в 1943 году в Бузулуке в большой цыганской семье. Мои предки с незапамятных пор считались знатоками лошадей, не конокрадами, а именно знатоками. По-цыгански даже есть такое выражение: «отец лошадей». Такого человека любая лошадь слушается, он просто берет ее за узду – и всё.

До 1956 года наша семья жила на Поволжье, но не кочевала, мы сэрвы – оседлые цыгане. Хотя в таборах мне бывать приходилось и не скрою, таборная жизнь была мне по душе. По вечерам собирались у костра, пели, танцевали…

В 11 лет впервые взял в руки гитару и через два месяца уже стал играть. Но серьезно стал подходить к музыке, когда попал в ансамбль Константина Волшанинова, выходца из знаменитой цыганской династии. Это была для меня настоящая школа, три года я с ними работал, объездили весь Советский Союз. Вообще цыганских ансамблей в послевоенное время было немного, но все они были известны и популярны и собирали полные залы: Николая Жемчужного, Асманова, Дальского, Васи Коржова…

А как забыть Ваву Полякова? Гитариста Валерьяна Егоровича Полякова (1907–1967), сына знаменитого хоревода и музыканта. Его отец, Егор Алексеевич, с детства приобщил сына к лучшим традициям соколовской гитары. Игра юного Валерьяна очень нравилась Сергею Есенину.

У него была поразительная черта: доведя исполнение какой-либо пьесы до высшего совершенства, он вообще переставал ее исполнять и брался за другую. Это имело, понятно, тяжкие последствия: сохранилось всего несколько грамзаписей Вавы. В театре «Ромэн» были грамотные музыканты – Ром-Лебедев, Мелешко, Русанов… Но только Ваву Полякова наши гитаристы называли «цыганский бог»! Безусловно, были исполнители гораздо техничнее его, но у него было волшебство! Они играли вчетвером – Поляков, Ром-Лебедев, Мелешко и Русанов. Первые двое играли на кварт-гитарах, а Мелешко и Русанов – на больших. Все они были как бы аранжировщики, каждый свою партию вел. Причем если один вел тему басовой партии, то другой – на дискантах. Сыгранность потрясающая! Это было действительно красиво. Я в то время только начинал играть и, конечно, постоянно впитывал, учился у мастеров. Эта школа здорово пригодилась, когда я начал работать с Николаем Алексеевичем Сличенко.

Валериан Поляков

Не скрою, это было невероятно сложно, ведь он все время импровизирует. Лучшие музыканты не могли аккомпанировать ему. Я поначалу тоже мучился, у меня даже сосуд лопнул, когда первый концерт был, но потом я разгадал его «загадку».

Одним из лучших мастеров игры на семиструнной гитаре я бы назвал еще Владимира Лиманского, это родной дядя моей супруги Ларисы Колпаковой. Его все цыгане знали под именем Авая.

Он мог бесконечно фантазировать, по-разному украшать мелодию гармониями. К сожалению, его записей не сохранилось. Много лет назад мне довелось побывать на Всемирном цыганском фестивале, там я увидел и услышал искусство кочевников со всего света и понял, что все мы по-своему интересные, но очень разные. Венгерские цыгане – своя музыка, я ее так и не понял до конца, у них, как и у нас, есть свои секреты. Румынские цыгане – свой почерк, свой характер. Испанские цыгане очень талантливо играют фламенко! Вообще там, где цыгане живут, там у них и появляется самобытная культура. В 1990 году я создал свою группу Kolpakov Trio, с которой объездил полмира и записал несколько дисков. Участниками коллектива были многие музыканты, в том числе моя дочь Людмила и племянник Вадим Колпаков, которого я искренне считаю наследником моего искусства. Он очень одаренный парень, с пятнадцати лет я занимался с ним по многу часов в день, и вскоре мы на пару уже аккомпанировали самому Сличенко. Он восемь лет проработал в «Ромэне», а в 1999 году в составе Kolpakov Trio приехал впервые с гастролями в США. Принимали нас необыкновенно, не просто тепло, а горячо! Несколько лет спустя нас пригласила для совместного проекта американская группа Talisman. Вместе мы записали диск «Посвящение Стеше», той самой Стеше, что была солисткой первого соколовского хора. С этой программой проехали по стране с концертами-лекциями, выступали в разных университетах, даже в Гарварде, пели и рассказывали о цыганской культуре. После этого проекта моего любимого племянника пригласили на работу в США, где он живет и сейчас. В 2004 году Вадим создал собственную группу, которую назвал Via Romen.

Он много гастролирует, и его карьера складывается очень успешно. Сегодня (весной 2012-го) Вадим со своими музыкантами работают над сольной пластинкой легендарной Рады Волшаниновой. Помните звездный дуэт Рады и Николая Волшаниновых? Когда-то они были очень знамениты, часто выступали, снимались в кино. Их дуэт звучит, например, в «Опасных гастролях». Там герой Высоцкого куплетист Бродский объявляет: «На сцене несравненные Рада и Николай Грановские!» И звучит «Цыганская песня», которую Владимир Семенович написал специально для них. К сожалению, Коля Волшанинов ушел из жизни в 2005-м, но его супруга вместе с дочкой и внучкой живет в Штатах и продолжает работать. Недавно, как рассказывал мне Вадим, начались съемки документального фильма об этой великой артистке. Очень хочется, чтобы картину увидели и в России, нельзя забывать таких людей…[39]

На этой чуть грустной, но все-таки оптимистичной ноте мы расстанемся с Александром Колпаковым, однако я обещаю, что ненадолго. В следующей главе вам еще предстоит узнать о группе Kolpakov Trio и ее участниках немало удивительного.

Часть V

Пойте, цыгане!

Живет цыганская песня

Не так давно в Интернете появился большой материал известного цыгановеда Н. В. Бессонова, озаглавленный «Кризис цыганской эстрады».

Автор детально разбирается в сложившейся в последние двадцать лет ситуации, не спеша взвешивая «за» и «против», и приходит в итоге (кстати, как и Куприн сто лет назад) к неутешительным выводам: цыганская песня умирает. Автор статьи называет основные проблемы: практически полное прекращение гастролей, отсутствие эфиров, застой в театральном и эстрадном репертуаре, создание в СМИ непривлекательного имиджа цыган, отрыв от корней.

Конечно, многое из перечисленного имеет место быть. Но согласиться с выводом автора статьи сложно – как и с «приговором» Куприна вековой давности.

«Скоро поколение, ностальгирующее по прежнему цыганскому искусству, уступит место нынешней молодежи, – пишет Николай Владиславович Бессонов. – То есть тем, кого 15 лет отучали от одной из самых стойких российских традиций. Пока еще не поздно, сердца “потерянного поколения” надо завоевывать заново. Делать это придется на фоне общих антицыганских настроений, раздуваемых прессой и телевидением. Но главный противник находится не снаружи, а внутри. Бороться придется прежде всего с презрением к кочевому прошлому. С комплексом неполноценности. И со стремлением во что бы то ни стало выглядеть на сцене богатыми и современными…»

Прочитайте, следующие зарисовки о современных исполнителях цыганской песни. Наверняка их творчество известно вам, а значит, рано говорить об умирании, речь, как и прежде, – о трансформации.

Жемчужный брат

Только скрипка заиграет и заплачет, зарыдает,

Словно о моей цыганской доле,

Только скрипка заиграет и заплачет, зарыдает,

Всколыхнется в моем сердце боль…

«Только скрипка заиграет». Из репертуара А. В. Дулькевича

Когда эта книга находилась еще в стадии замысла, мой друг петербургский фотограф Евгений Гиршев настоятельно посоветовал встретиться с Алексеем Васильевичем Дулькевичем (р. 1953). «Он выходец из стариинной артистической семьи, – пробасил Женя в трубку. – Всю жизнь собирает архив, интересуется историей своего рода. Да и человек легендарный не только для цыганского искусства». Мудрый Гиршев оказался прав: Дулькевич не только рассказал много интересного, но и подсказал, направил, а также щедро поделился своими уникальными архивами. Мой первый рассказ – о нем.

Алексей Васильевич Дулькевич

Наша родословная известна мне с конца восемнадцатого столетия. Уже больше двухсот лет мы, Дулькевичи, и наши ближние и дальние родственники – Сорокины, Шишкины, Деметры – профессионально занимаемся музыкой, – рассказывает Алексей Васильевич. – Два раза в год, на Пасху и на Рождество, сколько себя помню, мы встречаемся и идем в церковь. В советское время мало кто отмечал религиозные праздники, и часто никого, кроме наших, я рядом не наблюдал. В детстве мне даже казалось, что Пасха – это какой-то специальный цыганский праздник, так много собиралось в церковном дворе цыган. Я помню деда Алексея Васильевича, его братьев, бабушку, танцовщицу и певицу Ольгу Степановну Деметр-Чарскую. Они выступали в составе многочисленных цыганских коллективов.

Дед был музыкантом сумасшедшего уровня, сочинял романсы, он являлся одним из тех, кто создавал театр «Ромэн». К сожалению, в блокаду его братья Василий и Сергей умерли от голода. Деда спасло то, что они с бабушкой оказались на гастролях. Отец тоже был участником семейной труппы, потом руководил ансамблями, работал в Ленгосэстраде, где и познакомился с моей мамой Ольгой Николаевной, впоследствии ставшей солисткой популярного в СССР ВИА «Фортэс», где играли и мы с братом Дмитрием.

ВИА «Фортэс»: В. Дмитриев, Д. Дулькевич, А. Егоров, В. Букурия, В. Шишкин, А. Дулькевич. 1974

Дедушка с бабушкой очень дружили со многими цыганскими артистами, с детства помню дядю Колю Жемчужного, который, бывая в Ленинграде, всегда останавливался только у них.

В доме вообще царила очень артистическая атмосфера, постоянно гостили интересные, творческие люди.

…На сцену я вышел с юных лет, с конца 60-х годов. Первое время был танцором, скрипачом и вокалистом в ансамбле своего деда. Набирался опыта. Потом выступал в составе очень многих групп, с которыми неоднократно становился лауреатом престижных международных конкурсов и фестивалей. В 1982 и 1983 годах я принял участие в подпольной записи магнитоальбомов Александра Розенбаума и стал одним из «Братьев Жемчужных», легендарной команды ленинградского андеграунда, созданной в начале семидесятых Николаем Резановым.

А. В. Дулькевич, О. С. Деметр-Чарская. Танцует Л. И. Массальская

До встречи с Розенбаумом они долгие годы сотрудничали с королем блатной песни Аркадием Северным, поэтом и бардом Игорем Эренбургом, писали собственные концерты с «запрещенным» репертуаром. В 1983-м я параллельно с эстрадной карьерой окончил Институт культуры по специальности «дирижер-хормейстер», а год спустя стал вокалистом фолк-группы «Чергэн», которая с большим успехом гастролировала по стране и за рубежом.

В 1991 году вместе с Владимиром Ткачевым мы создали дуэт «Цыганский романс» и отправились колесить с гастролями по миру. Объездили всю Америку, Канаду, Германию, Скандинавию… С середины девяностых в составе возрожденной группы «Братья Жемчужные» начал работать на студии А. Фрумина. Это был очень интересный период. Мы вновь аккомпанировали Александру Розенбауму и многим другим известным артистам. С 2002 года я в составе группы «Попутчик» много концертировал с Михаилом Кругом, с которым мы очень подружились.

Ольга Деметр-Чарская. Цыганский танец

С Мишей было интересно. Он тяжело сходился с людьми, но если видел человека, то открывался ему. Был вспыльчив, но быстро отходил. Настоящий домостроевец по убеждениям, он увидел во мне родственную душу (смеется).

На мой взгляд, Круг – настоящий самородок. Казалось бы, простой парень, без образования специального, а в несколько лет сумел стать «народным» артистом. Миша всегда учился у коллег по цеху и не считал это зазорным. Помню сборный концерт. Миша уже был довольно известен. И вот отпел он, ушел за кулисы, а следом Розенбаум выступал. Круг встал за сценой и смотрит, как он работает, впитывает. И так было постоянно, а это дорогого стоит. Не верится, что уже десять лет нет его с нами… Мы постоянно думали с ним, что есть шансон, откуда его истоки и интерес людей к этому жанру. А все просто. Были кандальные песни, дворовые песни, городской романс, жестокий романс с трагическо-любовным сюжетом. Плюс русская, еврейская, цыганская песня и обязательно сюжет со смысловой нагрузкой и хорошей поэзией. Сейчас, на мой взгляд, идет спад жанра. Тогда была поэзия, а теперь конъюнктура. За многие годы на сцене я выпустил только два сольных проекта. Альбом «Цыганская душа» вышел для западного слушателя и продается в Германии, а на российском рынке с большим трудом можно купить «Цыганский романс», записанный в 1996 году. Я очень тщательно отбирал репертуар. Настоящих песен мало. Песен, которые живут… Мне было что сказать, и появился альбом, а делать это ради конъюнктуры, как многие сегодня, не буду никогда.

Н. В. Дулькевич. Рекламная открытка из архива А. В. Дулькевича

В 2002-м я собрал «Хор петербургских цыган», с которым выступал в Англии и Германии. В это же время провел мероприятия по празднованию 105-летия со дня рождения звезды императорской сцены Нины Викторовны Дулькевич (р. 1891), которая, хоть и не была цыганкой по происхождению, обрела славу примадонны императорских подмостков. Ее настоящая фамилия Бабурина, а Дулькевич она стала, выйдя замуж за моего прадеда, у которого служила горничной. По семейному преданию, услыхав однажды ее пение, мой предок – один из лучших гитаристов Петербурга – сам предложил ей совершенствоваться и сделал из нее большую певицу. Особенно ее голос любили почему-то писатели – Александр Куприн, Леонид Андреев…

Н. Дулькевич и Л. Андреев

Нина Викторовна не уехала, как многие ее коллеги, в Париж, а осталась в Петрограде. Правда, видя, каким гонениям подвергается цыганский романс, стала исполнять детские песенки. Она умерла молодой, в 1934 году.

Николай Жемчужный. Кадр из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». 1978

…С «Хором» я участвовал в Днях цыганской культуры, посвященных 300-летию Санкт-Петербурга. С 2003 года вместе с «Братьями Жемчужными» мы стали постоянным аккомпанирующим коллективом Розенбаума, но в 2006-м основатель группы Николай Серафимович Резанов скоропостижно скончался. Проработав еще несколько сезонов, я создал собственную команду – «Братья Жемчужного», – с которой успешно выступаю и сегодня.

Королева цыганской песни

…Гори, гори, любовь цыганки.

Одной красавицы-смуглянки.

Царит над нами сила властная.

Царит одна любовь прекрасная…

Из репертуара Л. Эрденко

Леонсия Эрденко… Одна из моих любимых современных цыганских артисток. В последние годы мы неоднократно встречались на съемках различных телепрограмм, и каждый раз, услышав волшебный голос певицы, я не переставал восторгаться красотой вокала, за который журналисты и окрестили ее «королевой цыганской песни».

Леонсия – дочь знаменитого скрипача Николая Эрденко, который еще в 1980 году собрал гремевший по всему Союзу ансамбль «Джанг», названный им так в честь гения цыганской гитары Джанго Рейнхардта.

Королева цыганской песни Леонсия Эрденко

В ансамбле состояли жена Николая – Розалия, сестра Галина и дочери Леонсия и Рада. Ансамбль много гастролировал по СССР и за рубежом, в 1987 году был награжден «Золотой нотой» на первом Всемирном фестивале цыганской песни в Белграде. Поездка стала дебютом юной Леонсии. Сегодня, глядя на эту безумно красивую молодую женщину, невозможно поверить, что ее творческий стаж насчитывает четверть века.

Певица не замыкается исключительно на цыганском репертуаре, смело работает в разных жанрах, абсолютно не боится экспериментов. Она одинаково хорошо танцует фламенко и исполняет самый разнообразный репертуар – от романсов и фолка до джаза и шансона.

Еще в 1997 году в сотрудничестве с сыном Александра Барыкина композитором Георгием Барыкиным она записала альбом ультрасовременных версий известных цыганских мелодий The New Gypsy Music. В 2000 году Леонсия совместно с сестрой Радой и своим мужем гитаристом-виртуозом, композитором Алексеем Безлепкиным создает «Трио Эрденко». В этот же период Л. Эрденко – солистка русско-цыганско-ирландской группы «Лойко». Песни Леонсии звучат во множестве фильмов и сериалов: «Турецкий гамбит», «Курсанты», «Грехи отцов», «Кармелита», «Бедная Настя»…

Леонсия с отцом Николаем Эрденко. Фото из семейного архива

Леонсия участвовала в таком количестве разнообразных проектов, что только их перечисление может занять несколько страниц. Навскидку: ее голос звучит в альбоме «Перезвоны» Г. Сукачева и группы «Неприкасаемые»; она записала дуэт с Тото Кутуньо; работала с Эмиром Кустурицей и его оркестром No Smoking Orchestra; выпустила альбом с песнями Олега Митяева; сделала кавер-версию на композицию Виктора Цоя «Видели ночь»; гастролировала вместе с молдавской командой Zdob si Zdub…

Ее гастрольные маршруты пролегают по всему земному шару – от США до Балкан. Она лауреат множества престижных премий: от «Шансона года» в Кремле до премии имени Булата Окуджавы.

Леонсия Эрденко и покоренная цыганским искусством легендарная Мирей Матье

Такие артисты, как Леонсия, выводят национальное цыганское искусство на абсолютно новый уровень, дают ему вторую жизнь[40].

Кабриолет

…Не в силах я

Эти цепи, цепи, цепи, мама, разорвать,

Чтоб милый взгляд твой увидать.

Сдержать слезу я не могу,

У края пропасти стою…

«Цепи», из репертуара группы «Кабриолет», слова и музыка А. Марцинкевича

Лидер петербургской группы «Кабриолет» певец и композитор Александр Марцинкевич появился на свет в цыганской семье в 1967 году. Тяга к музыке была заложена в нем на генном уровне.

В детстве родители часто рассказывали мальчику семейное предание о том, как во время войны, когда их семья проживала в оккупированном Пскове, Сашин дед укрывал в своем доме русских партизан. Местный староста выдал его немецким властям. Последовал арест и скорый приговор – расстрел. Правда, фрицы оказались на редкость гуманными, пообещав перед этим исполнить последнее желание смертника. А дальше все произошло как в сказке: дед потребовал принести ему аккордеон и начал играть. Немецкий офицер, пораженный мастерством исполнителя и его хладнокровием перед смертью, отпустил цыгана восвояси.

«Вы представляете, какую силу может иметь музыка и что такое “цыганская душа”? – восклицает Марцинкевич, пересказывая это семейное предание. – Нет, чтобы глубоко, по-настоящему понять это, нужно цыганом родиться!»

…Уже в 12 лет Саша получил первую премию на городском конкурсе юных талантов. Он играл на ударных, и во время выступления внезапно сломалась одна из барабанных палочек, но юный талант доиграл одной.

С 13 лет он начал сочинять песни.

В начале девяностых Александр Марцинкевич выступал в ресторане, о чем с грустью вспоминал впоследствии: «Это ужасно, когда ресторанная публика воспринимает тебя всего лишь как экзотическое блюдо. Не каждый сможет, какие деньги ему ни посули, исполнять под заказ любую музыку, пока твой “благодарный слушатель” за обе щеки уплетает жареную баранину. Ты выходишь к зрителю, выкладываешь свою душу, поешь о вечном – о любви, о счастье, а он не в силах оторваться от тарелки! Меня это убивало…»

В 1994 году Марцинкевич создал собственную группу «Кабриолет». Этим словом цыгане шутливо называют кибитку с открытым верхом, а про людей, которые прибывали в гости на таком кабриолете, в старину говорили: «Они пришли к нам с открытым сердцем».

Лидер группы «Кабриолет» А. Марцинкевич. Фото Е. Гиршева

Первые песни группы были на цыганском языке, но в звукозаписывающих компаниях ему объяснили, что для коммерческого успеха нужно петь по-русски.

В 2001 году коллектив принимал участие в Международном фестивале цыганского искусства «На рубеже веков», где состязались около 300 артистов. Судейская коллегия, председателем которой был сам Николай Алексеевич Сличенко, отобрала тридцать лучших. Александр Марцинкевич и его группа оказались в их числе и как победители получили золотую медаль.

Начиная с 1999 года группа выпускает альбомы. Сегодня их в «багаже» «Кабриолета» больше десяти.

Музыканты много ездят с гастролями по России и зарубежью. Ведь, как любое подлинное искусство, их песни не знают барьеров. Несмотря на то что «Кабриолет» за эти годы превратился в шикарный «Мерседес», Александр не спешит почивать на лаврах и считает, что у него еще все впереди.

«Самое главное, что народ слушает наши песни, на концерты приходит зритель в буквальном смысле от трех до ста лет, – а это уже само по себе показатель нашей популярности и того, что цыганская культура интересна людям»[41].

Штар

Это красное платье для чего ты надела,

Словно пламя в объятьях вольного костра?

Это красное платье да бутылка мадеры —

Вот бродячее счастье с ночи до утра!..

«Красное платье» (слова К. Арсеньева), из репертуара группы «Штар»

Признаться, до визита на официальный сайт группы я был уверен, что «штар» по-цыгански «звезда». В голове вертелись ассоциации: английское star, немецкое и еврейское stern…

Да и сам образ коллектива с момента своего стремительного, яркого появления на музыкальном небосклоне ассоциировался у меня исключительно со звездным небосводом. Оказалось, «штар» значит совсем иное (ниже я скажу, что именно), что, однако, не мешает участникам коллектива быть настоящими звездами эстрады.

Фото с диска группы «Штар»

Группа «Штар» – не просто цыганский коллектив, это новая волна цыган, вобравшая в себя лучшее из тех музыкальных течений, которые позволяют душе наиболее широко и раскованно выплеснуться в песне. Ритмы фламенко, русской и цыганской песни соединяются в едином музыкальном потоке. Публику накрывает мощная волна энергетики, идущей со сцены. У них нет комплексов, им чужды условности – любить так любить, петь так петь.

Группа была образована в 1994 году. Говорят, что идейным вдохновителем создания команды именно такого формата был И. Д. Кобзон, подсказавший юным талантам создать группу, похожую на всемирно известных Gypsy Kings.

Выпускник школы имени Гнесиных Рустам послушался совета мэтра и собрал троих единомышленников, неравнодушных к цыганской культуре. Квартет получил название «Штар», что в переводе с цыганского означает «четыре». Постепенно состав расширился до семи, а потом и двенадцати участников, однако название музыканты решили оставить прежним.

Свой первый альбом музыканты записывали на той же студии, где работала Алла Пугачева. Послушав несколько песен, Примадонна сразу же пригласила ребят на съемку «Рождественских встреч». Сейчас они являются частыми и желанными гостями на концертах, презентациях и вечеринках Аллы Борисовны. Очень дорожат музыканты и теплыми отношениями с Иосифом Кобзоном, Александром Розенбаумом, Любовью Успенской, которые всячески стараются помогать группе.

Солист группы «Штар» Рустам

Музыкальному стилю ансамбля невозможно дать однозначное определение. Сами участники говорят, что это «смесь джаза, рока, фламенко, латиноамериканской музыки, плюс таинственная романтика русских цыган…» Как бы там ни было, этот стиль не назовешь заурядным. Мелодичное фламенко в джазовой и роковой обработке – это действительно неповторимо и оригинально.

За оригинальный звук коллектив особенно любят на Западе, где артисты часто гастролируют. За плечами «Штар» гастроли в Бразилии, на Кипре, в Германии, Америке, Португалии…

Недавно стало известно, что легендарные Gipsy Kings услышали песни группы «Штар» и сами предложили записать совместную вещь[42].

Brilliant Kolpakov Trio

От зари до зари,

От темна до темна

О любви говори,

Пой, гитарная струна!

Роберт Рождественский. «Пой, гитара!»

В 2007 году в мировой прессе появились интригующие заголовки: «Американская суперстар Мадонна справила свой 49-й день рождения с русскими цыганами», «Неугомонная поп-дива», «Мадонна станцевала “Цыганочку”»…

А годом позже СМИ облетела новость, что в мировом турне Мадонны Sticky&Sweet будет принимать участие созданный легендарным музыкантом Александром Колпаковым ансамбль Kolpakov Trio.

Какова же предыстория возникновения уникального альянса?

Об этом рассказывает участник коллектива гитарист-виртуоз Вадим Колпаков.

История совместного музицирования с Мадонной началась совершенно случайно. Наш добрый товарищ и большой поклонник Kolpakov Trio создатель широко известной группы Gogol Bordello Евгений Гудзь дружен с певицей. Он играл главную роль в ее режиссерском дебюте – фильме «Грязь и мудрость». Однажды Женя дал ей послушать альбом нашего трио.

Мадонна пришла в восторг от музыки русских цыган и решила использовать песни с этой пластинки в своем фильме. А потом она пригласила нас выступить на своем дне рождения.

Торжество готовилось в английском поместье певицы, в ста милях от Лондона. Вместе с нами в Британию отправились Евгений Гудзь и Рада Эрденко с мужем.

…Приехали. Открываются двери фермерского домика – навстречу Мадонна. Ни дать ни взять простая русская хозяйка. Светловолосая, голубоглазая. Мадонна очень красива. Но сильнее, чем красота, удивила ее простота. Вообще я заметил, что на Западе, в отличие от России, чем выше человек по своему статусу, по профессиональному уровню, тем он проще. Когда она нас встретила, показалось, что это самый простой человек в мире. Через минуту почувствовали себя с ней очень свободно, раскрепощенно. Она сразу предложила чай, кофе, сама постелила скатерть на наш стол. А потом устроила нам экскурсию по своим владениям.

– Я вас очень ждала! Пойдемте, я хочу показать вам своих коней!

В конюшне Мадонна подошла к одному из красавцев коней, похлопала по загривку и с гордостью сказала:

«Это мой любимчик, кстати, русский орловский рысак!»

Мадонна и Вадим Колпаков на сцене шоу Sticky&Sweet. Буэнос-Айрес, 2009. Фото из архива Kolpakov Trio

Эту породу вывели путем скрещивания арабских скакунов с европейскими породами в конце XVIII века на заводе, принадлежавшем графу Алексею Орлову, тому самому, у которого был первый в России цыганский хор Ивана Трофимовича Соколова…В поместье тем временем вовсю кипела работа по подготовке к празднику, установили большую сцену, подключили аппаратуру. Мы сделали саунд-чек и распрощались до вечера.

Нас заранее предупредили, что по замыслу именинницы все будет оформлено в gypsy-style, поэтому мы пришли в цыганских костюмах и… попали в настоящий табор! Все гости были одеты в цыганские наряды: мужчины – в пестрых рубахах, жилетках, высоких кожаных сапогах, женщины – в разноцветных пышных юбках, в платках и монистах. Всюду горели костры. Площадка перед эстрадой устлана коврами, а посредине установлено большое кожаное кресло. К нам подошла виновница торжества в ярком цыганском наряде и, смеясь, спросила: «Вам нравится? Это я придумала! Мы сегодня гуляем с русскими цыганами, ребята! Зажигайте!»

Мы вышли на сцену. Настрой был феерический. Исполнили зажигательные таборные песни, пляски, романсы, гитарные композиции, блюзовую инструментальную пьесу – чардаш на альте. Гости были в восторге! А в перерыве «всем табором» отправились смотреть супершоу с лошадьми в специально оборудованном манеже. Под фонограмму Александра Колпакова лошади выстукивали точный ритм «Цыганской венгерки». Наездники исполнили трюки с факелами, потом под звуки лезгинки превратились в настоящих джигитов!

Это было авторское шоу Мадонны.

После шоу мы, вдохновленные, задали жару. Исполнили нашу «Калинку-малинку», и гости, и именинница подпевали. Мадонна вместе со своим мужем Гаем Ричи стала танцевать, трясти плечами, как настоящая цыганка. Музыка закончилась, а именинница, топая каблучками, закричала: Come on! Come on!

Весь вечер Мадонна веселилась так искренне, что мы решили для себя – наш человек! Такое гостеприимство, размах и веселье с цыганами до утра – может, в ней течет русская кровь? Мы долго размышляли, что же ей подарить на день рождения. У нее есть все! И пришла мысль – уникальную гитару. Конечно, у нее гитары какие хочешь есть, но… Мы заказали гитару для нее особую. Знакомая нашего коллеги из США художница Олега Тимофеева разрисовала гитару в цыганском стиле – то есть это был не столько инструмент, сколько гитара-картина. Теперь она в ее коллекции инструментов.

…Вскоре Kolpakov Trio в составе – Александр Колпаков (семиструнная гитара и вокал), Аркадий Гипс (скрипка и бэк-вокал), и я (семиструнная гитара, бэк-вокал и танцы) – получило предложение принять участие в концертном турне Мадонны. Когда начинали работать, не верилось, что можно соединить поп и цыганскую, народную музыку. Но она придумала такой трюк, что наш блок вошел в общую программу очень органично.

Шоу было построено из четырех отделений. Наша часть называлась Gypsy и была основана на латинских и цыганских мелодиях. Начиналась часть моим танцевальным номером под песню Spanish Lesson. Затем шел ремикс на известный хит Мадонны La Isla Bonita. Во время этой песни по сценарию мы с Мадонной стояли спина к спине, она пела, я играл на гитаре. Фото этого момента обошло все газеты мира.

Был у нашего трио и сольный номер – песня «Доли-доли», которую написал мой дядя – руководитель нашего трио Александр Колпаков. А завершался наш выход знаменитой You Must Love Me. Газеты писали, что «цыганская часть шоу в исполнении ‘brilliant trio’ выглядела самой эффектной и зажигательной». Мы вместе колесили по городам и весям полгода. Дали около ста концертов в Западной Европе, Южной Америке, США и Канаде.

Режим очень жесткий – у нее все по минутам расписано, фитнес каждый день, репетиции, шоу… Но были и выходные, и вечеринки с весельем. Существовал единственный строгий запрет: Мадонна категорически запрещает курить на сцене и за сценой (а я как раз курю). А других запретов, капризов и каких-то проявлений звездности не было.

Во время тура встречались с представителями цыганской диаспоры разных стран. В Восточной Европе, Сербии и Румынии, например, развита дискриминация цыган, люди живут в зонах без воды, без света. Попросили Мадонну помочь, привлечь внимание к ситуации. И она на концерте в Бухаресте рассказала об этом. Половина аудитории тут же загудела неодобрительно, другая – зааплодировала. Резонанс проблема получила большой во всем мире благодаря ее выступлению.

От работы с Мадонной у меня самые яркие, потрясающие впечатления. Во-первых, это честь быть первой группой из России, с которой сотрудничала Мадонна. Она впервые в истории предложила нам сольный номер в ее шоу (помимо номеров совместно с ней). Во-вторых, это впечатления от самой певицы. Она человек потрясающий и как личность, и как артист, настоящий профессионал своего дела! А главное – Мадонна дала шанс показать всему миру, что такое музыка российских цыган[43].

Цыганский гимн

Наше путешествие по пестрому миру цыганской песни заканчивается, но это не конец пути, а всего лишь короткий привал, ведь цыганская кибитка всегда в дороге.

Время не стоит на месте, и за триста лет многое изменилось и продолжает меняться на наших глазах…

Сегодня очевидна тенденция слияния музыкальных традиций «русска рома» с приемами балканских, венгерских, испанских цыган. Этот сплав позволяет искусству кочевников успешно приспосабливаться к реалиям нового века, сохраняя при этом его коренные основы: дух воли, свободы, невероятным образом переплетенные в каждой песне ноты удали и печали.

Так что, несмотря на определенные трудности, переживаемые искусством «кочевого племени» в России, говорить о глобальном кризисе, а тем более об упадке, конечно, нельзя.

Уже в новейшей истории в Москве была создана Федеральная национально-культурная автономия российских цыган, а еще раньше появился просветительский Центр цыганской культуры. Эти структуры осуществляют связь с зарубежьем и с провинцией. Занимаются поддержкой цыган, сохранением национальных традиций.

Еще в 1971 году в Лондоне на первом Международном конгрессе цыган делегатами из 46 стран был учрежден Международный союз цыган, приняты гимн и флаг.

На флаге – красное колесо на зелено-голубом фоне.

Наши российские цыгане, ученые, профессора, которые изучают историю народа, традиции, заняли в союзе достойное место.

Учредили даже Всемирный день цыган – 8 апреля, который во многом является днем памяти людей, погибших в годы Второй мировой.

По официальным данным, тогда погибло полмиллиона человек, по неофициальным – в 10 раз больше, ведь таборные цыгане никогда не имели паспортов, а фашисты уничтожали их целыми семьями.

Эти трагические страницы в истории нашли свое отражение и в словах цыганского гимна, автором которого является Жарко Иванович:

Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса,

Маладилэм бахталэ ромэнса,

Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса,

Маладилэм бахталэ ромэнса.

Ай, ромалэ, ай, чявалэ!

…………………………….

Ехал я, ехал долгими дорогами,

Я встречал счастливых цыган.

Ехал я, ехал долгими дорогами,

Я встречал счастливых цыган.

Ай, цыгане, ай, ребята.

Ай, цыгане, ай, ребята.

Цыгане, откуда вы едете

С шатрами по счастливым дорогам?

Прежде была и у меня большая семья,

Да убили ее черные легионы…

Идемте со мною, цыгане мира,

Открыты цыганские дороги!

Время пришло цыганам подняться,

Высоко мы поднимемся, если будем действовать.

Ай, цыгане, ай, ребята…

* * *

Сегодня огромное количество материалов по истории цыган можно найти в Интернете. В Москве выходят на русском языке цыганские журналы «Шунэн ромалэ» («Слушайте, цыгане») и «Цыгане России»; издаются диски; печатаются книги. Особо стоит отметить труды Н. Деметр, Н. Бессонова и В. Кутенкова «История цыган. Новый взгляд», мемуары О. Деметр-Чарской «Судьба цыганки», талантливую беллетристику Анастасии Дробиной «За цыганской звездой»…

В 2003 и 2011 годах увидели свет два тома антологии романса из собрания артиста театра «Ромэн», исполнителя и коллекционера Анатолия Григорьевича Титова (1938–2008).

Москва по-прежнему остается центром сосредоточения цыганской интеллигенции. Среди столичных цыган есть профессора, доктора и кандидаты наук, художники, врачи, инженеры, военные, юристы… Но по-прежнему главным делом для цыган является – музыка.

Предисловие к компакт-диску

По доброй традиции (а за пять лет существования серии «Русские шансонье», я думаю, уже можно говорить о традициях) каждая книга сопровождается подарочным диском.

В сборник «Цыганская песня: от “Яра” до Парижа» вошли голоса очень разных артистов. Настолько разных, насколько многогранно само искусство «фараонова племени».

Здесь и записанные более века назад романсы великих певиц – Вари Паниной, Насти Поляковой, юной Катюши Сорокиной, и песни времен нэпа в исполнении Ляли Черной и Вадима Козина.

Дымный зал нэпманского кабака сменим на парижское кабаре Rasputin, слушая легендарных Володю Полякова и Алешу Димитриевича. В исполнении звездных братьев Ивановичей пронзительно и ярко прозвучит настоящий цыганский гимн «Джелем, джелем», созданный их отцом.

По праву автора я позволил себе некоторую вольность в компиляции и включил песню в исполнении Михаила Гулько, который хоть и не цыган по происхождению, однако много общался с «кочевым племенем», предоставил немало ценной информации для книги, а главное – написал на гениальные стихи Михаила Танича посвящение А. Димитриевичу. Еще одно посвящение Цыгану – песня В. Винокурова.

Эта пластинка не мыслилась мне без композиций в исполнении «главного цыгана Советского Союза» Николая Сличенко, который любезно позволил включить сразу несколько романсов.

Кроме этого, вы услышите голоса знаменитых артистов: Петра Деметра, Николая Эрденко, Алексея Дулькевича.

Помимо вокальных композиций в сборник вошли две блестящие инструментальные пьесы в исполнении гитаристов-виртуозов Александра Колпакова и Вадима Колпакова.

Леонсия Эрденко и солисты шоу-театра Николая Васильева «Табор возвращается» своими голосами в очередной раз подтвердят: цыганская песня живет!

Включайте диск и будьте готовы умчаться под звуки удалых и печальных мотивов навстречу ветру и солнцу, по бескрайней дороге судьбы…

«Спасибо» – всем!

Мне хочется выразить искреннюю признательность моей семье за понимание и поддержку, а также всем, кто при работе над книгой помогал делом или советом:

Художественному руководителю театра «Ромэн» народному артисту СССР Н. Сличенко, подвижнику и исследователю русской эмиграции журналисту М. Козлову (www.rusnasledie.livejournal.com), коллекционерам русской песни Н. Марковичу, Э. Мольдону (www.arkasha-severnij.narod.ru), Ю. Берникову (www.russian-records.com); цыганскому скрипачу-виртуозу А. Дулькевичу, заслуженному артисту России П. Деметру (www.for-music.ru), Н. Бессонову, Л. Эрденко и А. Безлепкину, А. и В. Колпаковым, журналистке Т. Павловой (Стокгольм).

Отдельное спасибо главному редактору издательства ДЕКОМ и автору идеи этой книги Якову Гройсману за творческое участие и надежное партнерство.

Хочу также поблагодарить моих близких, друзей и коллег:

Л. Шумилину, Е. Гиршева, С. Чигрина; коллектив радио «Шансон», «Шансон-ТВ» и лично директора по связям со СМИ Т. Феоктистову, а также генерального продюсера канала В. Макущенко; И. Толстого (радио «Свобода»), Б. Алексеева («Эхо Москвы»), Е. Марину («Радио России»); С. Кузнецова (журнал «Большой Вашингтон»), В. Иванова («Читаем вместе»); А. Певчева («Известия»), В. Окунева («Музей Шансона»), Е. Шуб («Шансон-портал»); Д. Король (www.russianshanson.info), А. Даниленко, И. и А. Глебовых, Ю. Гуназина, В. Климачева, О. Смирнова, Н. Балашова, Л. Мондруса, А. Чернина.

С уважением, Максим Кравчинский

Библиография

Щербакова Т. Цыганское музыкальное исполнительство и творчество в России.М.: Музыка, 1984.

Ром-Лебедев И. От цыганского табора к театру «Ромэн». М.: Искусство, 1990.

Кравчинский М. Звезды царской эстрады. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2012.

Штейнпресс Б. К истории «цыганского пения» в России. М., 1934.

Старостин А. Встречи на футбольной орбите. М.: Спорт, 1978.

Кравчинский М. Песни, запрещенные в СССР. 2-е изд. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2008.

Бриннер Р. Человек, который мог быть королем. М.: Эксмо, 2004.

Пыляев М. Старое житье. Замечательные чудаки и оригиналы. СПб.: Паритет, 2004.

Kazansky K. Cabаret russe. Published by O. Orban. Paris, 1978.

Сличенко Н. Родился в таборе. М.: Молодая гвардия, 1987.

Вертинский А. Дорогой длинною… М.: АСТ-Астрель, 2004.

Нестьев И. Звезды русской эстрады. М.: Сов. композитор, 1970.

Гуль Р. Я унес Россию. В 3-х тт. М.: БСГ-Пресс, 2001.

Кторова А. Пращуры и правнуки. СПб.: Политехника, 1997.

Гулько М. Судьба эмигранта. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2009.

Друц Е., Гесслер А. Золотые кирпичи. Цыганские народные сказки. М.: Детская литература, 1992.

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М.: Сов. писатель, 1990.

Эмигрантская и российская пресса разных лет: «Северная пчела», «Пантеон», «Столица и усадьба», «Цирк и эстрада», «Наш современник», «ЛГ», «НГ», «Российская адвокатура», «Ноев ковчег», «Цыгане России», «Итоги», «Бульвар Гордона» (Киев), «Иллюстрированная Россия» (Париж), «НРС» (Нью-Йорк), а также произведения русских классиков (Пушкин, Толстой, Блок, Фет, Лесков, Куприн, Григорьев, Горбунов) из библиотеки М. Мошкова (www.lib.ru).

Алфавитный указатель имен

Алябьев Александр Александрович (1787–1851) – композитор, пианист, дирижер. Автор около 200 романсов, 7 опер, 20 музыкальных комедий. Среди лучших произведений Алябьева – романс «Соловей» (1826) на слова А. Дельвига, «Зимняя дорога», «Два ворона» на стихи Пушкина, «Вечерний звон» (на текст Козлова), «Нищая» (Беранже, пер. Д. Ленского).

Беляев Константин Николаевич (1934–2009) – классик русской жанровой песни.

Бессонов Николай Владиславович (р. 1962) – художник, историк, литератор, исследователь цыганской культуры.

Блок Александр Александрович (1881–1921) – русский поэт.

Бриннер Юл (Юлий Борисович, 1920–1985) – голливудский актер русского происхождения, обладатель премии «Оскар» (1957).

Верни Дина (Дина Яковлевна Айбиндер, 1919–2009) – муза скульптора Аристида Майоля, галеристка, певица, искусствовед; участница французского Сопротивления.

Весник Евгений Яковлевич (1923–2009) – актер театра и кино, театральный режиссер. Народный артист СССР (1989 год).

Вертинский Александр Николаевич (1889–1957) – русский артист, певец, поэт, композитор. В 1920-м эмигрировал, в 1943-м вернулся в СССР.

Вистенгоф Павел Федорович (ок. 1815–1880) – литератор, автор «Очерков московской жизни».

Волшаниновы Рада (р. 1936) и Николай (1938–2005) – в 60–80-е гг. один из лучших семейных дуэтов цыганских артистов. Играли в театре «Ромэн», снимались в кино. В конце 90-х переехали в США.

Высоцкий Владимир Семенович (1938–1980) – русский поэт, бард, актер.

Вяльцева Анастасия Дмитриевна (1871–1913) – русская певица, исполнительница романсов.

Гребенка Евгений Павлович (1812–1848) – украинский поэт, автор стихов к романсу «Очи черные», в оригинале «Черные очи».

Гольдблат Моисей Исаакович (1896–1974) – актер и режиссер, первый художественный руководитель театра «Ромэн».

Гордон Дмитрий Ильич (р. 1967) – украинский журналист, основатель популярного издания «Бульвар Гордона»; писатель, актер, певец.

Григорьев Апполон Александрович (1822–1864) – критик, поэт. Автор знаменитого стихотворения «Цыганская венгерка», ставшего песней.

Гудзь Евгений (Николаев Евгений Александрович, р. 1972) – музыкант, актер, создатель знаменитой группы Gogol Bordello. Проживает в США.

Гулеско Иван (Жан) Тимофеевич (1877–1953) – выходец из Румынии. Известный в царской России скрипач и руководитель оркестров. После 1919-го – в эмиграции.

Гулеско Лидия Ивановна (1917–1977) – дочь Гулеско Ивана Тимофеевича. Певица, владелица кабаре «Токай» в Париже.

Гулько Михаил Александрович – певец, классик русского шансона. С 1980-го – в эмиграции.

Давыдов Владимир Николаевич (Иван Николаевич Горелов, 1849–1925) – российский и советский актер.

Дегтев Вячеслав Иванович (1959–2005) – русский писатель.

Деметр Петр Григорьевич (р. 1941) – заслуженный артист России, ведущий актер театра «Ромэн», литератор, педагог.

Деметр-Чарская Ольга Степановна (1914–2016) – артистка эстрады, автор стихов, песен и книг – цыганско-русского словаря, мемуаров «Судьба цыганки», поэтического сборника «Цыганская лирика» и др.

Джапаридзе Кето Константиновна (1901–1968) – певица, исполнительница романсов.

Джелакаева Роза Яковлевна (1943–1985) – артистка. Работала в цыганском театре «Ромэн», сыграла более 30 ролей. Выступала в дуэте с мужем – актером и певцом П. Г. Деметром.

Димитриевич Алексей Иванович (1913 (по другим данным, 1910)– 1986) – знаменитый цыганский певец. В 70-е благодаря художнику М. М. Шемякину состоялась запись единственного диска-гиганта А. Димитриевича.

Димитриевич Валентина Ивановна (1905–1983) – цыганская певица. Жена певца Владимира Полякова. В 60–70-е гг. выпустила несколько пластинок.

Дулькевич Алексей Васильевич (р. 1953) – скрипач-виртуоз, представитель одной из старейшей артистических семей петербургских цыган.

Дулькевич Нина Викторовна (в девичестве Бабурина, 1891–1934) – эстрадная певица (меццо-сопрано). Жена руководителя цыганского хора Николая Дулькевича.

Есенин Сергей Александрович (1895–1925) – русский поэт.

Жемчужный Николай Михайлович (1923–1993) – актер, певец, музыкант. Основатель артистической династии.

Игнатьев Алексей Алексеевич (1877–1954) – русский, советский военный деятель, дипломат, писатель.

Казанский Константин (р. 1945) – болгарский музыкант и певец, с конца 60-х годов в эмиграции. Аранжировщик французских альбомов Высоцкого, Димитриевича, Полякова, Шевчука. Автор книги «Русское кабаре в Париже» (1978).

Каринская Мария Александровна (1884–1942) – эстрадная певица, одна из соперниц А. Вяльцевой. После 1919-го – в эмиграции, умерла в Канаде в полном забвении.

Кваша Игорь Владимирович (1933–2012) – российский актер и режиссер.

Кессель Джозеф (1898–1979) – французский писатель русского происхождения. Дядя историка-романиста Мориса Дрюона. Поклонник цыганского пения и продюсер ряда проектов Димитриевичей и В. Полякова.

Козин Вадим Алексеевич (1903–1994) – эстрадный певец, автор песен. В 1945-м репрессирован, всю дальнейшую жизнь провел в Магадане.

Колпаков Александр Александрович (р. 1943) – гитарист, композитор и исполнитель. Создатель группы Kolpakov Trio. Заслуженный артист России.

Колпаков Вадим Григорьевич (р. 1981) – гитарист-виртуоз, племянник и ученик А. А. Колпакова, участник группы Kolpakov Trio, создатель собственного ансамбля «ВИА Ромэн». Проживает в США.

Коровин Константин Алексеевич (1861–1939) – живописец, друг Ф. И. Шаляпина.

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – русский писатель, с 1919-го – в Париже, позднее вернулся в СССР.

де Лазари Иван (1880-е – после 1917) – гитарист-виртуоз. Принимал участие в записях и концертах Ю. Морфесси и других звезд императорской России.

Лесков Николай Семенович (1831–1895) – русский писатель.

Лидарская Мария Александровна (1891–1941) – певица. Начинала в московском «Яре», после 1917-го – в эмиграции. Гастролировала вместе с аккомпаниатором князем С. Голицыным. Похоронена в Париже на русском кладбище.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – общественный и политический деятель, нарком просвещения, публицист, критик, искусствовед.

Маджорлетти Тереза (точные даты жизни неизвестны) – известная в Европе на рубеже XVIII–XIX вв. певица.

Медведева Наталия Георгиевна (1958–2003) – актриса, певица, фотомодель. С середины 70-х – в эмиграции.

Морфесси Юрий Спиридонович (1882–1949) – исполнитель романсов, «Баян русской песни». После революции эмигрировал. В 2012 году в издательстве ДЕКОМ вышла книга «Звезды царской эстрады», значительная часть которой посвящена артисту.

Новиков Александр Васильевич (р. 1953) – поэт, автор-исполнитель, классик русской жанровой песни. Лауреат премии «Овация».

Орлов Алексей Григорьевич (1737–1807) – русский военный и государственный деятель, генерал-аншеф, сподвижник Екатерины II.

Панина Варвара Васильевна (1873–1911) – цыганская певица.

Плевицкая Надежда Васильевна (1879–1940) – русская певица. Была завербована вместе с мужем, генералом Скоблиным, ОГПУ. После похищения Миллера и исчезновения Скоблина стала единственной обвиняемой по этому делу. Скончалась в тюрьме г. Ренн (Франция).

Поляков Валериан (1907–1967) – знаменитый цыганский гитарист.

Поляков Владимир (1889–1985) – эмигрантский певец, племянник Насти Поляковой. В конце 70-х записал в Париже единственный сольный диск-гигант, продюсером которого был художник М. М. Шемякин.

Поляков Егор — хоревод и гитарист.

Полякова Анастасия Алексеевна (Настя Полякова, 1877–1947) – цыганская певица. С 1920-го – в эмиграции. Умерла в Нью-Йорке.

Поплавский Борис Юлианович (1903–1935) – видный поэт и прозаик русского зарубежья.

Пригожий Яков Федорович (1840–1920) – пианист, композитор. Автор песни «Что за хор певал у “Яра”», музыки романса «Пара гнедых» и многих других.

Пуаре Мария Яковлевна (1864–1933) – актриса, автор ряда романсов, в том числе «Я ехала домой…».

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – русский поэт.

Пыляев Михаил Иванович (1842–1899) – писатель, знаток русской старины.

Распутин Григорий Ефимович (Новых, 1869–1916) – крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Был близок к семье Николая II, имел репутацию «старца», провидца и целителя.

Рейнхардт Джанго (1910–1953) – великий джазовый гитарист.

Ром-Лебедев Иван Иванович (Лебедев, 1903–1991) – актер, гитарист, драматург.

Сарматов Станислав Францевич (Оппеньховский, 1874–1938) – знаменитый до революции куплетист. После 1917-го – в эмиграции. Умер в нищете в Нью-Йорке.

Свиньин Павел Петрович (1787–1839) – писатель, издатель, журналист, художник, историк, географ, коллекционер.

Сличенко Николай Алексеевич (р. 1934) – советский и российский певец, актер, режиссер. Художественный руководитель московского театра «Ромэн», народный артист СССР (1981).

Сорокин Сергей Александрович (1895–1973) – гитарист.

Сорокина Екатерина Александровна (1898–1979) – актриса, певица.

Старостин Андрей Петрович (1906–1987) – советский спортсменфутболист. Автор двух книг мемуаров.

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – русский писатель.

Толстой Михаил Львович (1879–1944) – сын Л. Н. Толстого, в эмиграции стал исполнителем цыганских романсов. Написал несколько книг. Скончался в Марокко.

Толь (Толстая) Вера Ильинична (1903–1999) – певица, внучка Л. Н. Толстого. В 30–50-е гг. выступала в русских ресторанах Парижа, в 70–80-х работала в Нью-Йорке на радио «Голос Америки», увлекалась игрой в бридж. Скончалась во Флориде.

Удовикова Раиса (р. 1934) – актриса театра «Ромэн». В конце 60-х вышла замуж за шведского журналиста и эмигрировала. В настоящее время живет в Норвегии.

Утесов (Вайсбейн) Леонид Осипович (1895–1982) – певец и актер, народный артист СССР.

Фет Афанасий Афанасьевич (первые 14 и последние 19 лет жизни официально носил фамилию Шеншин; 1820–1892) – поэт, переводчик, мемуарист.

Хмелев Николай Павлович (1901–1945) – советский актер, режиссер. Народный артист СССР (1937).

Церетели Тамара Семеновна (1900–1968) – певица, исполнительница романсов.

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) – русский певец. После 1922-го – в эмиграции.

Шемякин Михаил Михайлович (р. 1943) – русский художник. С 1971-го – в эмиграции.

Эрденко Николай Иванович (1945–2005) – выдающийся скрипач, вокалист, актер и музыкальный руководитель театра «Ромэн».

Юрьева Изабелла Даниловна (1899–2000) – советская эстрадная певица (контральто). Народная артистка России (1992).

Юсупов Феликс Феликсович (1887–1967) – князь, убийца Г. Распутина.

Яншин Михаил Михайлович (1902–1976) – советский актер театра и кино, режиссер. Народный артист СССР (1955).

Примечания

1

Р. Блюменау, журнал «Цирк и эстрада», 1927 год.

2

Каталани Анджелика (1780–1849) – выдающаяся итальянская певица (сопрано). Обладала от природы совершенными вокальными данными, ее исполнение отличалось виртуозным колоратурным мастерством.

3

Щербакова Т. Цыганское музыкальное исполнительство и творчество в России. М.: Музыка, 1984.

4

Там же.

5

Выходец из старинного рода И. И. Ром-Лебедев поясняет в своей книге: «Наш дом в Петровском парке в Москве был цыганским домом, подобно петербургским домам на Черной речке. В них жили семьи хоровых цыган и знаменитых дирижеров Н. И. Шишкина, Н. Д. Дулькевича… В прежние времена такие дома назывались “табором”…»

6

Оригинал материала находится на сайте «Цыгане России».

7

Цитирую по эссе А. Григорьева «Русские народные песни с их поэтической и музыкальной стороны» (1847).

8

По обыкновению всех мемуаристов, А. Фет запамятовал и сделал ошибку; приведенное им четверостишие не принадлежит Григорьеву. Прим. В. Н. Княжнина.

9

Здесь и далее цитируется книга И. Ром-Лебедева «От цыганского табора к театру “Ромэн”».

10

Патти Аделина (1843–1919) – выдающаяся итальянская певица.

11

Сергей Сорокин (1895–1973) – гитарист-виртуоз, заслуженный артист РСФСР.

12

Фрагменты мемуаров цитируются по журналу «Наш современник» № 3, 1966 год, литературная запись Р. Волковыской.

13

Из книги Р. Гуля «Я унес Россию. Апология русской эмиграции».

14

Из книги А. Кторовой «Пращуры и правнуки» (см. библиографию).

15

«Что касается “соколовской гитары”, то у этого музыкального инструмента свои особенности. Дело в том, что только в России у гитары семь струн. Изобрел и усовершенствовал семиструнную гитару в начале XIX века Андрей Осипович Сихра (1773–1850), обрусевший чех. Инструмент сразу же был освоен музыкантами из числа русских цыган. Знатоки особенно ценили семиструнные гитары работы мастера Ивана Яковлевича Краснощекова (1798–1875), отличавшиеся высокими концертными качествами. Его мастерская функционировала в Москве с 1824 года. Выдающиеся гитаристы-виртуозы, цыганские хореводы, в том числе и вся родословная Соколовых, играли на краснощековских гитарах, которые в устном обиходе стали именовать соколовскими в честь своих легендарных владельцев», – сообщает коллекционер Б. Л. Котлярчук в книге «Старые песни. История и судьба» (Мариуполь, 2011).

16

Жанр легенды вряд ли может претендовать на точность дат, но я все-таки замечу, что первый ресторан «Яр» открылся в Москве только в 1826 году на Кузнецком мосту, а цыгане там запели, вероятно, не раньше 1846 года, когда ресторан переехал на свое нынешнее место на Ленинградском (а тогда – Петербургском) шоссе. М. К.

17

Золотые кирпичи. Цыганские народные сказки / Авт. – сост. Е. Друц, А. Гесслер. М.: Детская литература, 1992.

18

По материалам издания «Цирк и эстрада» № 5,9 за 1928 год.

19

Судьбе Вадима Козина посвящена книга: Незабытое танго. Серия «Русские шансонье». Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2012.

20

РАМП – Российская ассоциация пролетарских музыкантов (1923–1932).

21

Пластинка с пародией вышла в 1931 году, и качество записи оставляет желать лучшего, однако после многократного прослушивания я сделал вывод, что там фигурирует именно это странное словосочетание «звуки водки». В те годы одним из презрительных названий «цыганщины» было «музыкальный самогон». Вероятно, именно это имел в виду Хенкин, подыскивая подходящую рифму для своей пародии. М. К.

22

Впрочем, автор книги «К истории цыганского пения» (1934) Б. Штейнпресс сообщает, что в 1933 году цыганские хоры все еще оставались принадлежностью московских ресторанов.

23

Не так давно вдова Димитриевича, Тереза, заявила, что на самом деле Алеша родился в 1910 году, но, как и многие артисты, слегка подкорректировал свой возраст. Может, и так, но на его надгробии выбит 1913 год. М. К.

24

Из книги И. Ром-Лебедева «От цыганского табора к театру “Ромэн”».

25

Из книги А. Вертинского «Дорогой длинною».

26

Цитируется по книге В. Дегтев «Карамболь», М.: «Молодая гвардия», 2004.

27

Из интервью К. Казанского А. Мунипову. Оригинал см. на сайте bg.ru

28

Из интервью Т. Димитриевич М. Райкиной. «МК» от 24.11.2006 и 17.09.11.

29

Подробнее см. мемуары: Гулько М. Судьба эмигранта. Серия «Русские шансонье». Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2009.

30

Из интервью Т. Димитриевич М. Райкиной «МК» от 24.11.2006 и 17.09.2011.

31

Почти забытый ныне поэт Александр Борисович Кусиков (1896–1977), о котором с неприкрытой иронией отзывается мемуаристка, является, между прочим, автором знаменитых романсов: «Бубенцы» («Слышен звон бубенцов издалека…») и «Черная роза» (оригинальное название – «Обидно-досадно»). К обеим композициям музыку написал В. Бакалейников.

32

Из книги: Гулько М. Судьба эмигранта…

33

В главе использованы материалы следующих СМИ: «Литературная газета» (№ 33, 1999), «Цыгане России» (№ 2, 2007), «АиФ» (№ 12, 2009), Ю. Шигарева «Королева Ляля», мемуары П. Деметра (оригинал находится на сайте www.for-music.ru), www.lyalyachornaya.narod.ru, а также отрывки из мемуаров А. П. Старостина (см. библиографию).

34

Из воспоминаний Петра Деметра.

35

В главе использованы материалы с официального сайта артиста www.slichenko.ru, отрывки из автобиографической книги «Родился я в таборе» (М.: Молодая гвардия, 1987), альбома к 75-летию Н. А. Сличенко, а также фрагменты интервью разных лет – Д. Гордон («Бульвар Гордона»), Л. Сирин (Фонтанка. ру), Е. Сизенко («Итоги»).

36

Стихотворение «Черные очи» было опубликовано в «Литературной газете» 17 января 1843 года. Автор текста Евгений Гребенка (1812–1848) – украинский писатель и переводчик. Первоначальный вариант имел только три строфы и носил, скорее, лирический характер, без появившейся в песне экспрессии. В основе музыки романса лежит фрагмент из вальса Флориана Германа в обработке композитора Сергея Герделя (настоящее имя – Сойфер Гердаль). Так творцами самого известного русско-цыганского романса стали украинец, немец и еврей. Впервые романс опубликовали 7 марта 1884 года. Наибольшую популярность он получил в исполнении Ф. И. Шаляпина, который, по легенде, лично добавил к оригинальному тексту несколько куплетов и посвятил их своей жене итальянке Иоле Торнаги.

37

Использованы цитаты из интервью Р. Баблояну (www.noev-kovcheg.1gb.ru) и Р. Звягельскому («Российский адвокат»).

38

В других источниках указано, что песня Б. Окуджавы «Музыкант» посвящена Исааку Шварцу. Правильный текст песни:

Я не то чтобы от скуки, я надеялся понять,

Как умеют эти руки эти звуки извлекать

Из какой-то деревяшки, из каких-то бледных жил,

Из какой-то там фантазии, которой он служил.

39

В главе использованы материалы интервью А. А. Колпакова В. Маркушевичу и А. Севастьянову, оригинал находится на сайте http://7strun.moy.su/publ/1-1-0-2/.

40

В главе использованы материалы с официального сайта артистки www.leonsia.ru.

41

В главе использованы материалы официального сайта группы www.gruppa-kabriolet.ru.

42

В главе использованы материалы с официального сайта группы «Штар» www.shtar.ru.

43

В главе использованы материалы официальных сайтов группы www.Kolpakovtrio.com и В. Колпакова www.VadimKolpakov.com, а также СМИ: О. Гагаринская, «Неделя» (РФ, 2007), В. Сандлер, «НРС» (США, 2008), В. Орлов, «Новая газета» (США, 2009), Е. Скородинская, «АиФ» (РФ, 2010).

Content

Цыганская песня: от «Яра» до Парижа
Автор-составитель Максим Кравчинский

Предисловие

От составителя

Часть I Цыганомания

Хор графа Алехана

Русская Каталани

Цыганская примадонна

Пушкин и цыгане

«В табор! К цыганам! Гони!..»

Новые песни

«Наконец-то повеселимся!»

Москвы цыганский уголок

«Полюбил барин цыганочку…»

«Наступи, раздави, раскрасавица!»

«Глядя на луч пурпурного заката…»

«Эй, ямщик, гони-ка к “Яру”…»

«Божественная»

Вундеркинд

Цыганская королева в изгнании

Последний аккорд: легенда о соколовской гитаре

Часть II Цыгане в годы нэпа

«Цыганочка» для наркома

Цыгане на новом пути

Цыганщина на эстраде

Часть III Цыганский романс на Елисейских Полях

Последний из могикан

«Кабацкий музыкант»

Жил один скрипач…

Цыганка Рая

Звездные братья

Часть IV Звезды «Ромэна»

Ляля Черная

Главный цыган страны

Цыганский Паганини

Цыганская легенда

Часть V Пойте, цыгане!

Живет цыганская песня

Жемчужный брат

Королева цыганской песни

Кабриолет

Штар

Brilliant Kolpakov Trio

Цыганский гимн

Предисловие к компакт-диску

«Спасибо» – всем!

Библиография

Алфавитный указатель имен

Примечания