Николас Роу

Загадочный Шекспир

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

© Pallas Athene (Publishers) Ltd, 2009

* * *

Версия чандосовского портрета работы французского художника Бенуа Арло и гравера Гаспара Дюшанжа

Фронтиспис, использованный для каждого из томов издания пьес Шекспира, составленного Роу. Эта копия фронтисписа из издания произведений Корнеля, в которой бюст французского драматурга заменен версией чандосовского портрета, изображает летящую над поэтом Славу и коронующих его Трагедию и Комедию.

Гравированный портрет Николаса Роу, использовавшийся на фронтисписе собрания его сочинений; выполнен с портрета кисти сэра Годфри Неллера

Вступительная статья

Чарльза Николла

Некоторые сведения о жизни и т. д. г-на Уильяма Шекспира были написаны Николасом Роу в качестве предисловия к составленному им солидному шеститомному изданию пьес драматурга, опубликованному в 1709 году. Это предисловие часто называют первой биографией Шекспира. С тех пор появились сотни его жизнеописаний — более длинные, весомые, основательные и, несомненно, более точные в отношении фактов, — однако краткий биографический очерк Роу заслуживает серьезного отношения даже спустя три столетия после своего появления.

Он был создан почти через сто лет после смерти Шекспира (1616), когда уже не было в живых ни его современников, ни непосредственных свидетелей описанных событий, в условиях незначительного количества печатных источников, на которые можно было бы опереться. Какой-то условно биографический материал мог быть почерпнут из вступления к Первому фолио (1623), изданному бывшими коллегами Шекспира Джоном Хемингом и Генри Конделлом. Несколько случайных комментариев и анекдотов содержались в трудах [1]«Бруски, или Открытие материи и человека» (англ. Timber, or Discoveries made upon men and matter) Бена Джонсона (1640), «История знаменитостей Англии» (англ. History of the Worthies of England) Томаса Фуллера (1662), «Эссе о драматической поэзии» (англ. Essay of Dramatic Poesy) Джона Драйдена (1668) и «Сведения об английских поэтах-драматургах» (англ. An Account of the English Dramatick Poets) Джерарда Лангбейна (1691). Ряд интересных, хотя и не всегда правдоподобных, деталей выявил Джон Обри, но они были погребены в хаотической груде неизданных рукописей, и вряд ли Роу что-то о них знал.

Таковы источники Роу — разрозненные сведения из реальной биографии и сформировавшегося вокруг нее предания tamquam tabula naufragii («напоминающие то, что осталось после кораблекрушения»), как метко выразился Обри. Роу первый, кто попытался собрать их воедино и сложить отдельные факты в более полное повествовательное описание — на деле этот его замысел передает слово account, финансовая коннотация которого наводит на мысль о символическом подведении итогов жизни человека.[2]

Подход, удовлетворивший Роу, был в какой-то степени новым. Как «трепетно», говорит он, люди «относятся к открытию любых мелких свидетельств, связанных с личной историей славных людей прошлого, с их семьями, с общими случайностями их жизни, и даже их фигура, склад характера и черты лица становятся предметом пристального изучения. Какой бы мелочной не могла показаться такая любознательность, она, конечно, очень естественна…» Сегодня мы принимаем подобную любознательность как должное, но в начале XVIII века искусство биографии еще находилось в зачаточном состоянии. Его первый расцвет состоялся несколько десятилетий спустя, с появлением таких работ, как «Жизнь поэтов» (англ. Lives of the Poets) (1779–1881) Сэмюэла Джонсона и «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (англ. The Life of Samuel Johnson) Джеймса Босуэлла (1791). Именно в этот более поздний период и в этом литературном кругу появилась первая подробная научная биография Шекспира — труд Эдмонда Мэлоуна, опубликованный в 1790 году.

Биография, написанная Роу, не идет ни в какое сравнение с биографией Мэлоуна, но ее значение в другом: она важна благодаря соединению разрозненных сведений и впечатлений в нечто похожее на портрет человека и также как образчик стиля и языкового изящества своего времени. Это отнюдь не формальный панегирик великого человека, а нечто более непринужденное, разговорное, понятное. Когда Роу писал этот текст, ему было около тридцати пяти: известный литератор, профессиональный драматург (издание пьес Шекспира само по себе было для него профессиональным предприятием, за которое издатель Джейкоб Тонсон заплатил ему 36 фунтов 10 шиллингов) и друг поэта Поупа, тепло отзывавшегося о его «живости и веселом нраве». Он написал серию благозвучных трагедий, одна из которых, «Джейн Шор» (англ. Jane Shore; 1714), является прямым подражанием Шекспиру. В его самой популярной пьесе «Кающаяся красавица» (англ. The Fair Penitent; 1703) изображен серийный соблазнитель, «надменный, галантный, распутный Лотарио», имя которого будет оставаться в языке еще долго после того, как сама пьеса окажется забыта. Вряд ли стоит спорить с тем, что Роу был второстепенным автором, но им восхищался д-р Джонсон, включивший его биографию в свой многотомник «Жизнь поэтов» и похваливший «приятность» его стиля. Джонсон имел в виду пьесы Роу, но слово «приятность» точно подходит и для описания живого, свободного стиля «Сведений».

Появление Призрака в постановке Гамлета, из издания Роу. Актер «в неподвязанных чулках», играющий Гамлета, вероятно, Беттертон, который исполнял эту роль более сорока лет. Его выступления опирались на традицию и воспоминания об оригинальных шекспировских постановках (см. с. 22 [3]); опрокинутый стул, подчеркивающий потрясение Гамлета, может быть частью сценического образа, созданного первым Гамлетом, Ричардом Бёрбеджем.

Литературная карьера Роу объясняет ключевую особенность этой новаторской биографии — это жизнь Шекспира, написанная человеком театра и опирающаяся на традиционные представления о Шекспире, имевшие хождение в театральных кругах. Подтверждением этого является случайно появившаяся у Роу информация, что Шекспир играл роль Призрака в ранних постановках «Гамлета». Данный факт уникален для Роу, но он связан с ранней легендой, что Шекспир играл Адама в «Как вам это понравится»: в обоих случаях речь идет о скромных ролях для немолодых людей, именно таких, какие мог бы дать себе занятой, преждевременно лысеющий актер-драматург.

Гравированный портрет Томаса Беттертона, выполненный Михаэлем ван дер Гухтом с портрета кисти Неллера и использовавшийся в качестве фронтисписа к «Жизнеописанию Беттертона Чарльза Гилдона» (1710). Латинская фраза, которая переводится как «Весь мир — театр», считается девизом «Глобуса»

Еще одной стороной этого театрального контекста является важный вклад, сделанный ветераном сцены Томасом Беттертоном, коллегой Роу, который недавно сыграл главную роль в его «Улиссе» (1705). «Должен признать, — пишет Роу, — что я определенным образом обязан ему за основную часть эпизодов, касающихся жизнеописания Шекспира… почитание памяти Шекспира заставило его совершить путешествие в Уорикшир, чтобы собрать все возможные свидетельства…» В Стратфорде Беттертон изучил метрические книги и другие «казенные документы, касающиеся этого города». По меркам того времени это расследование достойно восхищения, хотя в некоторых аспектах оно и было сделано довольно небрежно. Стоит отметить ошибочную информацию, которая затем попала в «Сведения». Шекспир являлся не одним из десяти детей, а одним из восьми; и у него было не три дочери, а две дочери и сын. Беттертон, очевидно, пропустил запись о погребении сына Шекспира Хемнета, который умер в 1596 году в возрасте одиннадцати лет. Однако он обратил внимание на детали брака Шекспира, и Роу стал первым биографом, установившим личность жены поэтапоэта: она «приходилась дочерью некому Хэтуэю, который, как утверждают, был заметным йоменом в окрестностях».

Фронтиспис к пьесе «Генрих VIII» из издания Роу. Король и кардинал представлены в исторических одеждах, декорации включают окно, похожее на тюдоровское, а занавес даже напоминает веерный свод. Тем не менее, лорды на заднем плане одеты в платье XVIII века.

Необычно, что внизу показан край сцены

Не стоит порицать Беттертона за кажущуюся неопределенность в отношении даты рождения Шекспира, которую Роу приводит только как «апрель 1564 года», вместо традиционного 23 апреля. Здесь он более прав, чем многие последующие биографы. Идея о том, что Шекспир родился в день Святого Георгия, является ура-патриотической условностью, принятой позднее, в XVIII веке, и быстро ставшей псевдо-фактом. Документально подтверждено лишь крещение Шекспира 26 апреля 1564 года, тогда как реальный день его рождения неизвестен. Томас де Квинси (который был почти одинаковым знатоком Шекспира и опиума) правдоподобно предположил, что свадьба внучки Шекспира Элизабет была назначена на 22 апреля в память о дне его рождения.

Беттертон является типичным представителем театральной традиции, лежащей в основе «Сведений». В Roscius Anglicanus (1708) Джон Даунс хвалит его за исполнение главной роли в постановке пьесы «Генрих VIII» Шекспира и Флетчера: «Роль короля была очень точно и правильно сыграна г-ном Беттертоном, он был обучен сэром Уильямом [Давенантом], получившим инструкции от старого г-на Лоуэна, которого наставлял сам г-н Шекспир». Подобная традиция похожа на преемственность в живописных школах итальянского Возрождения. Беттертон также известен как один из ранних владельцев чандосовского портрета Шекспира, который теперь хранится в Национальной портретной галерее в Лондоне. По словам историка Джорджа Верту, писавшего в 1719 году, владевший на тот момент картиной адвокат по имени Роберт Кек «приобрел [ее] за сорок гиней у г-на Беттертона, который купил ее у сэра У. Давенанта». Иллюстраторы Роу смогли взять этот портрет за основу как для фронтисписа каждого из томов (На с. 10), так и для создания великолепной гравюры, предварявшей сами «Сведения» (воспроизведена на с. 8).

Беттертон родился в 1634 году и не застал Шекспира, но как исполнитель он был погружен в его тексты. Как говорил Роу, «никто не знаком лучше с выразительной манерой Шекспира, и действительно, он так хорошо его изучил и стал таким его мэтром, что какую бы его роль он ни играл, выглядит это так, будто она написана специально для него». Актер, названный «мэтром» Шекспира, то есть, другими словами, экспертом по его творчеству, погружение которого в свой предмет приводит также к некоторому подражанию, становится для биографа своего рода прототипом.

Среди примечательных «находок», впервые появившихся у Роу, — рассказ о браконьерстве молодого Шекспира в поместье уорикширского вельможи сэра Томаса Люси из Чарлкота. По словам Роу, через некоторое время после свадьбы Шекспир попал в «дурную компанию». (Он женился в 1582 году, так что это произошло незадолго до или вскоре после его двадцатилетия.) В этой компании были те, «кто часто занимался воровством оленей», они «не раз вовлекали его в совместные разграбления парка, принадлежавшего сэру Томасу Люси», за что «этот джентльмен преследовал» Шекспира. Это одна из историй, звучащих как чистая выдумка, фрагмент шекспировского «мифа», однако она хорошо закрепилась в общественном сознании и даже сегодня имеет своих авторитетных сторонников. Легенда получила дополнительное подтверждение в 1790-х годах, когда Мэлоун нашел посторонний рукописный источник конца XVII века. Его автором был неизвестный священник по имени Ричард Дейвис, рассказывавший в своем тексте следующее: «Шекспир… во многом привлекал к себе самые разные несчастья за воровство оленины и кроликов, особенно от сэра [ — ] Люси, который часто его сек». Эта рукопись скрывалась в архиве Корпус-Кристи-колледжа в Оксфорде, и крайне маловероятно, что Роу ее читал.

Эпизод браконьерской охоты на оленей в романтической интерпретации художника Джозефа Нэша, 1839–1849

То, что сюжет присутствует в двух независимых друг от друга ранних интерпретациях, конечно, не гарантирует его правдивость, но, по крайней мере, показывает, что такая история имела хождение. Роу ее не выдумывал. Он также отмечает интригующий намек на факт браконьерства в одной шутливой беседе в «Виндзорских насмешницах» (ок. 1597), когда глупый судья Шеллоу обвиняет Фальстафа в браконьерстве в его землях: «…Вы… подстрелили моего оленя и ворвались в дом моего лесничего», — и собирается преследовать его за это. Может ли быть совпадением, спрашивает Роу, что у этого Шеллоу «дюжина белых щук на щите»? Иными словами, он имеет родовой герб с изображением молодых щук, то есть тех же геральдических символов, которые были на гербе семейства Люси из Чарлкота и название которых созвучно этой фамилии? Ни один комментатор «Виндзорских насмешниц» [4][5]не нашел лучшего объяснения, и даже такие великие современные биографы, как Э. К. Чемберс и Самуэль Шёнбаум — смелые документалисты-эмпирики, — признали, что эпизод браконьерства, описанный Роу, звучит правдоподобно.

Роу уделяет этому эпизоду — в какой-то мере сенсационному — большое внимание, но у него нет и тени той навязчиво приторной романтизации, которая присутствует в более поздних, прежде всего викторианских, трактовках. Именно такие описания и порождают скептицизм, а не голые факты истории, услышанной, вероятно, Беттертоном в Стратфорде, где семейство Люси было хорошо известно и не особенно популярно. Используя в «Сведениях» биографические материалы, Роу сохраняет трезвое здравомыслие. Он сообщает о скромном происхождении Шекспира, отсутствии у него высшего образования, о том, что он писал «просто по интуиции» и так далее, но никогда не перегибает палку.

Значительная часть предисловия Роу посвящена критическим комментариям, некоторые из которых отражают предрассудки XVIII века, на сегодняшний день странные и старомодные. Мало кто, например, ныне готов согласиться с пренебрежительным отношением к трагикомедии как к «общей ошибке той эпохи», так как сейчас мы ценим этот жанр за волнующие перемены настроения и сюжетные повороты. Правда, говоря по справедливости, Роу тоже не совсем согласен с подобной оценкой. Он обозначает точку зрения, но затем добавляет, что «хотя более суровые критики среди нас не могут ее выносить, основной части нашей аудитории, похоже, больше нравится она, чем строгая трагедия». Точно так же — в отличие от «более суровых» критиков — он оптимистичен в отношении предполагаемой безграмотности Шекспира в области античного наследия. Роу считает, что лучшее владение текстами классиков могло бы наделить стиль Шекспира большей «состоятельностью», но оно же могло бы «сдержать часть той страсти, порывистости и в целом той прекрасной эксцентричности, которые мы ценим у Шекспира».

Фронтиспис к пьесе «Король Лир» из издания Роу

Некоторые комментарии Роу к отдельным пьесам кажутся поверхностными и неточными, но нужно сопоставить их с куда более важной и имеющей далеко идущие последствия точностью его работы как редактора. Сведения предваряют следующее после «Первого фолио» издание пьес Шекспира. В этом сборнике подчеркивается важность оригинального текста пьес, но аккуратно исправляются явные текстовые искажения и глупости. В эпоху, когда пьесы запросто улучшали, шлифовали, цензурировали, переписывали и переименовывали в соответствии с представлениями о театральном «приличии» (самым известным специалистом в этой области является Наум Тейт, придумавший для «Короля Лира» счастливый конец, но были и многие другие), Роу возвращает читателя к исходным, сложным, а иногда и грубым творениям, вышедшим из-под пера Шекспира.

Живость и беспечность текста Роу иногда граничит с небрежностью. Например, в конце «Сведений», где он снимает с себя ответственность — или, скорее, исчерпывает свой потенциал, — в беглой ссылке на «книгу стихотворений [Шекспира], опубликованную в 1640 году». Получивший экземпляр книги лишь недавно, Роу добавляет: «Я не буду пытаться определить, принадлежит она ему или нет». Издание, на которое он ссылается, вышло под редакцией Джона Бенсона и на самом деле содержит подлинные тексты, хотя и с искажениями: в него вошли почти все сонеты Шекспира. Возможно, за этим невмешательством Роу стояли коммерческие интересы, так как несколько месяцев спустя конкурирующее издательство выпустило издание стихов драматурга, основанное на варианте 1640 года. Однако то, что первый биограф Шекспира смог так запросто обойти этот неистощимый источник понимания психологической сути своего героя, заставляет задуматься, что еще Роу мог довести не до самого конца.

Несмотря на все свои недостатки, биография Роу остается актуальной и читаемой. Существует современная тенденция пренебрегать ранними биографами как распространителями неподтвержденных анекдотов и сплетен. Это выглядит слишком надменным представлением об авторах, во времени и культурном контексте гораздо более близких к Шекспиру по сравнению с нами; эти авторы просто знали вещи, которые теперь кропотливо разыскиваются в древних архивах ради их нового открытия. Д-р Джонсон обращает внимание на этот момент, когда описывает «Сведения» Роу как «жизнеописание автора, предложенное традицией, на тот момент почти иссякшей». Это то, что ценится триста лет спустя, — своевременное вмешательство Роу, сохранившего ощущение от Шекспира-человека и некоторые детали его биографии, которые в противном случае могли бы потеряться навсегда.

Клас Янсзон Висхер. Театр «Глобус». Фрагмент панорамы Лондона.

Некоторые сведения о жизни г-на Уильяма Шекспира

Фронтиспис Первого фолио, 1623, с портретом работы Мартина Друшаута

Передавая последующим поколениям некоторые сведения о великих мужах, особенно тех из них, кто прославился острым умом и умениями, показывая труды этих мужей, мы приносим им подобие дани уважения, соответствующей их памяти. Именно поэтому мы видим, как трепетно некоторые люди относятся к открытию любых мелких свидетельств, связанных с личной историей славных людей прошлого, с их семьями, с общими случайностями их жизни, и даже их фигура, склад характера и черты лица становятся предметом пристального изучения. Какой бы мелочной не могла показаться такая любознательность, она, конечно, очень естественна; и мы вряд ли будем довольны рассказом о каком-то замечательном человеке, если в нем не будут описаны подробности вплоть до тех самых одежд, которые он носит. Если говорить о писателях, то знания об авторе иногда могут дать лучшее понимание его книги: и хотя произведения г-на Шекспира могут показаться многим не нуждающимися в комментариях, все же мне кажется, что некоторые сведения о самом человеке, сопровождающие издание его трудов, не могут показаться неуместными.

Он был сыном г-на Джона Шекспира и родился в Стратфорде-на-Эйвоне, в Уорикшире, в апреле 1564 года. Члены его семьи, как показывают метрические книги и казенные документы, касающиеся этого города, были там на хорошем счету и именуются в бумагах господами. Его отец, уважаемый торговец шерстью, имел такую большую семью — всего у него было десять детей, — что, хотя Уильям и был его старшим сыном, он не смог дать ему лучшего образования, чем познакомить с собственным ремеслом. Он обучал сына в бесплатной школе, где тот, вероятно, приобрел небольшие познания в латыни, применявшиеся им мастерски: однако стесненность обстоятельств и нужда в его помощи дома вынудили отца отозвать его из школы и, к несчастью, помешали дальнейшему освоению этого языка. Без сомнения, он не знал трудов античных поэтов, что подтверждается не только указанным выше обстоятельством, но и самими его произведениями, в которых нет ничего похожего на подражание им; утонченность его вкуса и природные наклонности его собственного великого [6]гения, равного, если не превосходящего некоторых лучших среди них, несомненно, привели бы его к чтению и изучению их трудов с таким большим рвением, что некоторые из их возвышенных образов легко проникли бы в его собственные тексты и смешались бы с ними. Поэтому отсутствие у него хотя бы некоторого копирования древних авторов может служить подтверждением, что он никогда их не читал. О том, было ли незнание античных писателей его недостатком, можно поспорить. Это не исключено, ибо знакомство с ними могло бы способствовать его большей состоятельности, однако сообразность древним и уважение к ним, сопровождавшие бы эту состоятельность, могли бы сдержать часть той страсти, порывистости и в целом той прекрасной эксцентричности, которые мы ценим у Шекспира: и мне кажется, нам более приятны те мысли, совершенно новые и необычные, которыми так щедро одаривала поэта его собственная фантазия, нежели если бы он создал лучшие отрывки из греческих и латинских поэтов, причем в самой приятной манере, доступной мэтру английского языка. Какие-то познания в латыни у него, без сомнения, были; насколько же они были глубоки, можно увидеть там и сям в его пьесах: в «Бесплодных усилиях любви» Педант цитирует Мантуанца; а в «Тите Андронике», один из готских князей после слов[7][8]

Integer vitæ scelerisque purus

Non eget Mauri jaculis nec arcu

говорит: «Стих из Горация; знаком он мне: // В грамматике читал его когда-то», и это, я полагаю, было делом самого автора. Какой бы ни была его латынь, он, бесспорно, понимал французский, что можно заключить из множества французских слов и предложений, рассеянных по его пьесам, и особенно из одной сцены в «[9]Генрихе Пятом»[10], написанной целиком на этом языке. Покинув школу, он, похоже, полностью отдался тому образу жизни, который предложил ему отец, и, чтобы устроиться в мире по семейному обычаю, будучи еще совсем молодым, счел нужным жениться. Его жена приходилась дочерью некому Хэтуэю, который, как утверждают, был заметным йоменом в окрестностях. Подобным образом он обосновался на некоторое время, пока эксцентричность не вынудила его оставить родные края и принятый им жизненный уклад; поначалу этот шаг казался пятном на его хорошей репутации и его неудачей, однако позже он успешно доказал, что так пробудился его гений, один из величайших из когда-либо известных в драматической поэзии. По неприятному стечению обстоятельств, нередко сопровождающему молодых парней, он попал в дурную компанию; и те его товарищи, кто часто занимался воровством оленей, не раз вовлекали его в совместные разграбления парка, принадлежавшего сэру Томасу Люси из Чарлкота, близ Стратфорда. За набеги этот джентльмен преследовал его, по мнению его самого, слишком сурово; и чтобы отомстить за такое дурное обращение, он написал о нем балладу. И хотя эта, вероятно, первая его поэтическая попытка утеряна, говорят, она была столь обидной, что вдвое усилила выставленные против него обвинения, так что ему пришлось оставить свои дела и семью в Уорикшире и на время укрыться в Лондоне.

Первое изображение постановки пьесы Шекспира: «Тит Андроник», 1595, зарисовка Генри Пичема

В это самое время, как раз после описанных неприятностей, он, как говорят, впервые познакомился с театром. Позже он был принят в труппу, сначала для исполнения самых незначительных ролей; однако вскоре его блестящий ум и естественное влечение к сцене выделили его если не как выдающегося актера, то как превосходного писателя. По традиции тех времен перед представлением некоторых старых пьес его имя печаталось среди имен других актеров, но без какого-либо конкретного обозначения ролей, которые он играл; и хотя я интересовался этим вопросом, мне не удалось найти каких-либо других свидетельств о нем в этом ключе, кроме того, что вершиной его игры была роль Призрака в его собственном «Гамлете». Однако я был бы более доволен, если бы узнал из некого авторитетного источника, что за пьесу он написал первой; без сомнения, любому человеку, любопытному к такого рода вещам, было бы приятно увидеть и узнать, каким оказался первый плод такого воображения, как у Шекспира. Возможно, нам не стоит искать истоки его творчества среди менее совершенных его текстов, как это делается для других авторов; в том, что он делал, было так мало искусства и так много природы, что, насколько я знаю, лучшими были спектакли его юности — самые живые, страстные и необычные. Я не стал бы связывать это с предположением, что свобода и экстравагантность его фантазии делали его независимым от правил и критики; его идеи были обычно столь возвышены, столь справедливы и правильны в своей основе, что почти или совсем не было нужды их корректировать, а непредвзятая критика немедленно их одобряла. Мистер Драйден, кажется, считает одной из первых его пьес «Перикла»; однако по этому поводу нет однозначного мнения, так как имеется веская причина приписывать большую часть ее текста другому автору; правда, некая ее часть определенно принадлежит Шекспиру, в частности последний акт. Хотя порядок, в котором писались разные пьесы, в целом неясен, все же в некоторых из них есть эпизоды, которые, как представляется, позволяют привязать их к конкретным датам. Так, расположение хора к графу Эссекс в начале пятого акта «Генриха V» указывает на написание пьесы в те времена, когда этот лорд был генералом королевы в Ирландии, а элегия в адрес королевы Елизаветы и ее преемника короля Якова в более позднем финале «Генриха VIII» является доказательством, что текст появился после получения Яковом короны Англии. Каким бы ни было конкретное время написания его пьес, люди его эпохи, чудо как полюбившие подобные развлечения, не могли не радоваться тому, что среди них появился гений, столь приятный, столь щедро одаренный и способный в изобилии предлагать им любимые зрелища. Обладая таким достоинством, как остроумие, сам по себе он был добродушным человеком с удивительно приятными манерами, а также самым располагающим к себе собеседником; так что неудивительно, что с таким количеством хороших качеств он был приобщен к лучшим кругам общения тех времен. Несколько его пьес были сыграны перед королевой Елизаветой, и, без сомнения, ему были адресованы многие знаки ее милости и расположения: это явно та самая правительница-дева, которую он имеет в виду, описывая

Фрагмент «длинного вида» Лондона Венцеслава Холлара; панорама была выгравирована в 1647 году, но это самый точный вид Лондона, знакомого Шекспиру. Здание, подписанное «Beere bayting» (англ. «Медвежья травля»), на самом деле является «Глобусом» (восстановленным после пожара 1613 г.), и наоборот

Лондонский театр примерно в 1596 году: театр «Лебедь», изображенный голландским посетителем Йоханнесом де Виттом, который описал его как «самый большой и великолепный… ибо он вмещает три тысячи человек». Боковые лестницы (левая подписана как ingressus [лат. «вход»]) ведут на площадку со сценой (proscænium); сзади помещается корпус артистической уборной (mimorum ædes), где переодеваются актеры и хранится реквизит; на первом этаже этого корпуса — ложи со зрителями или, возможно, музыкантами. В проеме верхнего этажа, который также мог использоваться при имитации полетов, стоит человек с трубой, на флаге которой изображен лебедь.

прекрасную весталку, чей престол // На Западе. [11]

Весь этот эпизод — это комплимент, очень пристойно преподнесенный и очень изящно на нее указывающий. Она была так довольна замечательным образом Фальстафа в двух частях «Генриха Четвертого», что приказала автору сочинить с ним еще одну пьесу и показать его в любви. Говорят, это стало поводом для написания «Виндзорских насмешниц». Сколь хорошо была выполнена ее просьба, превосходно подтверждает сама пьеса. Здесь не будет лишним заметить, что роль Фальстафа, как считается, первоначально была написана для персонажа с именем Олдкасл; но так как кто-то из этой фамилии в то время еще был жив, королева попросила Шекспира внести изменения; после этого он использовал имя Фальстаф. Одного оскорбления, конечно, избежать удалось; но я не уверен, что автор поступил верно при втором своем выборе, ибо точно известно, что имя сэра Джона Фальстафа, кавалера Ордена Подвязки и генерала-лейтенанта, связывалось с большими заслугами в войнах во Франции при Генрихе V и Генрихе VI. Какие бы милости ни даровала ему королева, удачей, вызванной блеском своего остроумия, он был обязан не только ей. Ему выпала честь удостоиться множества больших и незаурядных знаков расположения и привязанности от графа Саутгемптона, известного в хрониках того времени своей дружбой с неудачливым графом Эссекс. Именно этому благородному лорду он посвятил своих «Венеру и Адониса», единственный образчик его поэзии, изданный им самим, тогда как многие из его пьес [12]печатались при его жизни без его ведома и с грехом пополам. Есть один пример великодушия этого покровителя Шекспира настолько необычный, что если бы я не был уверен, что эту историю рассказывал сэр Уильям Д’Авенант, вероятно, очень хорошо знакомый с его делами, мне не следовало бы о ней упоминать: состоит она в том, что мой лорд Саутгемптон однажды дал ему тысячу фунтов для совершения покупки, о которой тот, как он слышал, помышлял. Дар очень большой и очень редкий для любого времени и почти равный той изобильной щедрости, которую нынешняя эпоха проявила к французским танцовщикам и итальянским [13]евнухам.

Фальстаф на Гедском холме, избиваемый принцем Хелом и Пойнсом в тканевых масках, фронтиспис к Первой части «Генриха IV» в издании Роу. В роли Фальстафа, скорее всего, изображен Томас Беттертон

Какие особые отношения или дружба связывали его с конкретными людьми, мне выяснить не удалось, кроме того, что каждый, кто имел истинные склонности к добродетели и разбирался в людях, как правило, признавал его значимость и заслуги. Его чрезвычайная искренность и благонравие, несомненно, вызывали к нему любовь у всей незлобивой части мира, а сила его ума заставляла восхищаться им людей самой тонкой эрудиции и классического образования. Среди них был несравненный г-н Эдмунд Спенсер, который говорит о нем в своих «Слезах муз», причем не только отпускает ему похвалы как хорошему поэту, но даже оплакивает его потерю с нежностью друга. Этот пассаж содержится в «Жалобе талии на упадок драматической поэзии», а в его прочих сочинениях, читается неприязнь к сцене.

И тот поэт, которого природа

Себе дала себе же в подражанье,

С беззлобным нравом, с маскою

притворства,

Наш милый Вилли, ах! Уже почил он:

С ним умерли и радость, и веселье,

Погибло все и утонуло в горе.

Взамен вползают злая непристойность,

Глумящиеся глупость и презренье,

Марающее рифмы сквернословье

Без всякого разбора и приличья;

И каждый праздный ум творит,

что хочет,

Дерзая в том, что не ему под силу.

Но тонкая душа, перо которой

Льет на страницы мед и сладкозвучье,

Ничтожною ту смелость почитает,

К которой так безумства

подстрекают;

Скорей она готова жить в пустыне,

Чем отдавать себя на осмеянье.

Мне известна точка зрения некоторых людей, что под Вилли в первой строфе этих стихов имелся в виду не Шекспир, ибо Спенсер умер за двадцать лет до его смерти. Но если даже не учитывать, что образ не подходит ни к какому другому человеку того времени, кроме Шекспира, из последней строфы понятно, что г-н Спенсер имеет в виду не то, что Шекспир тогда уже действительно умер, а только то, что он удалился от публики или, по крайней мере, воздерживался от написания новых текстов из отвращения к тогдашним дурным вкусам горожан и посредственному состоянию театра. Г-н Драйден всегда придерживался мнения, что в этих стихах подразумевался Шекспир, и, весьма вероятно, что так оно и было, ведь Шекспиру на момент смерти Спенсера было тридцать три года, и его поэтическая репутация, должно быть, к тому времени уже достигла достаточных вершин, чтобы заслужить слова, сказанные Спенсером. Знакомство Шекспира с Беном Джонсоном началось с замечательного проявления человечности и добросердечия. Г-н Джонсон, который в то время был совершенно неизвестен миру, предложил актерам сыграть одну из своих пьес, и когда люди, в чьи руки она попала, небрежно и надменно пролистали ее и вернули автору с грубым ответом о том, что она бесполезна для их труппы, на нее, по счастью, обратил внимание Шекспир. Что-то привлекло его в ней, так что он сначала заинтересовался ее прочтением, а затем порекомендовал г-на Джонсона и его труды публике. После этого они, якобы, стали друзьями; хотя я и не знаю, отвечал ли когда-либо второй из них такой же добротой и искренностью. Бен был по природе высокомерен и заносчив и в дни своей славы так высоко ценил собственное остроумие, что не мог не смотреть косо на кого-то, кто казался его конкурентом. И если порой он притворно хвалил его, это всегда было с каким-то подтекстом, намекавшим на его несостоятельность, небрежную манеру письма и недостаток рассудительности; актеры, первыми издавшие труды Шекспира после его смерти, отзывались о нем с похвалой за редкие правки и переписывание текстов, чего Джонсон вынести не мог; вероятно, он думал, что другой человек не способен с легкостью первого раза рождать величайшие идеи в самом прекрасном их воплощении и достигать такого поэтического мастерства, которое самому ему давалось бесконечным трудом и прилежанием. Джонсон, безусловно, имел очень хорошее образование и в этом превосходил Шекспира; в то же время разумно допустить, что природа дала последнему больше, чем первому книги, и поэтому суждения великого человека были, я полагаю, очень точными и справедливыми. В одной беседе сэра Джона Саклинга, сэра Уильяма Д’Авенанта, Эндимиона Портера, г-на Хейлса из Итона и Бена Джонсона, сэр Джон Саклинг, который был открытым поклонником Шекспира, с некоторой горячностью отвечал Бену Джонсону; г-н Хейлс, который некоторое время сидел тихо, услышав, как Бен часто упрекает Шекспира в недостатке образования и в незнании античных писателей, в конце концов сказал ему: Раз г-н Шекспир не читал античных писателей, он также ничего у них и не украл (недостаток, который другие даже не замечают), и что если он [Джонсон. — Пер.] предложит некий сюжет, хорошо проработанный у кого-то из них, то он [Хейлс. — Пер.] обязуется показать что-то на ту же тему, что, по крайней мере, так же хорошо описано Шекспиром. Стоит отметить, что сам Джонсон действовал очень свободно, прибегая даже к переписыванию и прямому переводу нескольких сцен подряд, причем иногда, при всем уважении к такой величине, как он, не совсем в пользу авторов, у которых заимствовал. И если Август и Вергилий действительно были такими, какими он их представил в сцене своего «Рифмоплета», они самые странные император и поэт из тех, что когда-либо встречались. С другой стороны, Шекспир, перенимая, не выходил за рамки основы истории, эпизоды часто были его собственными, как и сочинения целиком. Правда, есть одна его пьеса, «Комедия ошибок», которая в значительной степени повторяет «Менехмы» Плавта. У меня нет простого объяснения, почему это случилось, ибо, как я уже упоминал, я не считаю Шекспира владевшим латынью настолько хорошо, чтобы читать Плавта в оригинале, и мне не известен ни один перевод Плавта, имевшегося в ту эпоху.[14][15]

Фронтиспис к пьесе Комедия ошибок из издания Роу

Так как я не намеревался заниматься серьезной и полноценной критикой произведений г-на Шекспира, я полагаю, что никто не будет ожидать от меня принятия в расчет суровых замечаний, высказанных ранее в его адрес г-ном Раймером. Должен признаться, я не очень хорошо понимаю его столь резкую критику оплошностей человека, в большинстве своем безупречного, к которому весь мир испытывал и будет испытывать уважение и почтение. Если это делалось, чтобы обнаружить собственные познания в искусстве поэзии (не говоря о том, что этот исключительно субъективный вердикт скрывает под собой тщеславие), я задаюсь вопросом, не слишком ли много недостатков в тех схемах и инструкциях, которые Раймер создал для направления других, а также в том образце трагедии, который он написал, чтобы показать превосходство своего [16]гения. Если же этот человек его раздражал, и он писал, чтобы нарочно испортить его репутацию, уже столь прочно установившуюся, он потерпел неудачу как в целом в своей попытке, так и в желании быть принятым миром как минимум так же, как принят Шекспир. Но я не верю, что джентльмен и добронравный человек способен на такое. Какими бы ни были его намерения, выявление ошибок, безусловно, является самой простой задачей познания, и обычно те здравомыслящие люди, которые имеют также добрый и мягкий характер, оставляют это неприятное дело самодурству педантов. Если кто-то погрузится в достоинства Шекспира, это будет гораздо более обширная и приятная тема; я же не буду определять вкусы других и лишь позволю себе, с должным уважением к иному мнению, описать некоторые из вещей, которые мне у него понравились.

Его пьесы правильно делить исключительно на комедии и трагедии. Те из них, которые называются хрониками, и даже некоторые из его комедий на самом деле являются трагедиями c элементами или признаками комедии. Трагикомедия была общей ошибкой той эпохи, но она, безусловно, оказалась столь подходящей для английского вкуса, что хотя более суровые критики среди нас не могут ее выносить, основной части нашей аудитории, похоже, больше нравится она, чем строгая трагедия. «Виндзорские насмешницы», «Комедия ошибок» и «Укрощение строптивой» — все это чистые комедии; у остальных пьес, как бы они ни назывались, есть что-то от обоих видов. Не так-то легко определить, в каком из способов сочинительства наш автор достиг наибольшего совершенства. В его шутках определенно присутствует большая доля занимательности, и хотя они не наносят ударов по всем людским типам, как позволяет себе сатира нынешней эпохи, все же среди тех лиц, в чьи дела он решил вмешаться, есть приятное и хорошо различимое разнообразие. Все признают Фальстафа образцовым персонажем; его всегда хорошо принимают, хоть его роль и растянута на три пьесы; и даже подробности его смерти, рассказанные его старой хозяйкой миссис Куикли в первом акте «Генриха V», пусть и очень натуралистичные, способны развлечь публику, подобно любой другой части его жизни. Если при создании образа этого распутного старого товарища он и допустил ошибку, то в том, что Фальстаф показан вором, лжецом, трусом, честолюбцем, короче говоря, порочным во всех отношениях, но при этом он отличается немалым умом, из-за чего становится чуть ли не слишком привлекательным; и я не могу ручаться, что, вспоминая о приятных минутах, подаренных этим героем ранее, никто не сочувствует ему в конце второй части «Генриха Четвертого», когда, подойдя к королю, он обманывается в своем друге Хеле. В дополнение к другим экстравагантным качествам, которыми Шекспир наделил Фальстафа, в «Виндзорских насмешницах» он сделал его браконьером, ворующим оленей, чтобы в лице судьи Шеллоу намекнуть на своего обвинителя из Уорикшира; он дал Шеллоу герб, похожий на описанный Дагдейлом для местной семьи в «Древностях» этого графства, и вложил в уста уэльского пастора смешное рассуждение о нем. Вся эта пьеса превосходна; шутки разнообразны и хорошо парированы; основной замысел, предполагающий излечение Форда от его необоснованной ревности, отлично воплощен. Билльеду Фальстафа и[17]

Ах, прекрасная Анна Пейдж!

Слендера — отличные проявления любви в их ситуации. В «Двенадцатой ночи» в капризном дворецком Мальволио есть что-то особенно смешное и приятное. Прихлебатель и хвастун Пароль во «Все хорошо, что хорошо кончается» так же хорош, как любой персонаж такого рода у Плавта или Теренция. Петруччо в «Укрощении строптивой» — незаурядный образец юмора. Разговор Бенедикта и Беатриче в «Много шума из ничего» и реплики Розалинды в «Как вам это понравится» отличаются большим остроумием и живостью. Его герои-шуты, без которых в то время едва ли можно было написать пьесу, все очень занятны: и, мне кажется, Терсит в «Троиле и Крессиде» и Апемант в «Тимоне» могут стать примерами дурного характера и сатирического брюзжания. Сюда я мог бы добавить этот несравненный образ еврея Шейлока в «Венецианском купце»; и хотя мы видим, что эту пьесу считают комедией и соответственно исполняют, а еврея играет превосходный комик, все же я не могу не думать, что этот персонаж был задуман автором как трагический. В нем сокрыты такая непримиримая жажда мести, такая дикая свирепость и бессердечие, такое кровавое указание на безжалостность и несчастье, которые не могут сочетаться ни со стилем, ни с героями комедии. Сама пьеса, если смотреть на нее целиком, кажется мне одной из самых законченных у Шекспира. Конечно, в том, что касается ларцов, а также диковинного и нелепого обязательства, принятого на себя Антонио, сюжет слишком далек от законов вероятности: тем не менее, принимая эти события как неизбежное, мы должны признать, что вещь написана великолепно. В дружбе Антонио и Бассанио есть что-то грандиозное, благородное и трогательное. Весь четвертый акт, если допускать возможность представленных в нем событий, о чем говорилось выше, очень хорош. При этом два фрагмента пьесы заслуживают отдельного внимания. Один — слова Порции во славу милосердия, другой — посвященный силе музыки. Меланхолия Жака в «Как вам это понравится» столь же необычна и странна, сколь и занимательна. И если, как говорит Гораций: «Difficile est proprie communia Dicere»[18], то любому при описании разных этапов и возрастов человеческой жизни будет непросто выйти за рамки текста Шекспира, пусть идея его и стара и довольно популярна.

Фронтиспис к пьесе «Как вам это понравится» из издания Роу

Фронтиспис к пьесе «Венецианский купец» из издания Роу

Мир — театр;

В нем женщины, мужчины, все —

актеры;

У каждого есть вход и выход свой,

И человек один и тот же роли

Различные играет в пьесе, где

Семь действий есть. Сначала он

ребенок,

Пищащий и ревущий на руках

У нянюшки; затем — плаксивый

школьник,

С блистающим, как утро дня, лицом

И с сумочкой ползущий неохотно

Улиткою в училище; затем

Любовник он, вздыхающий как печка

Балладой жалостною в честь бровей

Возлюбленной своей; затем он воин,

Обросший бородой, как леопард,

Наполненный ругательствами, честью

Ревниво дорожащий и задорный.

За мыльным славы пузырем готовый

Влезть в самое орудия жерло.

Затем уже он судия, с почтенным

Животиком, в котором каплуна

Отличного запрятал, с строгим взором,

С остриженной красиво бородой,

Исполненный мудрейших изречений

И аксиом новейших — роль свою

Играет он. В шестом из этих действий

Является он тощим паяцем,

С очками на носу и с сумкой сбоку;

Штаны его, что юношей еще

Себе он сшил, отлично сохранились,

Но широки безмерно для его

Иссохших ног; а мужественный голос,

Сменившийся ребяческим дискантом,

Свист издает пронзительно —

фальшивый.

Последний акт, кончающий собой

Столь полную и сложную исторью,

Есть новое младенчество — пора

Беззубая, безглазая, без вкуса,

Без памяти малейшей, без всего.[19]

В самом деле, его образы всегда отличаются такой яркостью, что вещи, которые он хочет показать, предстают перед вами во всей полноте, и вы завладеваете всеми их частями. Я позволю себе указать на еще один образ, который, как я думаю, так силен и необычен, как никакой другой из когда-либо мной виденных; это образ покорности. Говоря о влюбленной деве, он изъясняется следующим образом:

Пустой листок, мой государь:

Она ни слова о своей любви

Не проронила, тайну берегла,

И тайна, как червяк, сокрытый

в почке,

Питалась пурпуром ее ланит.

Задумчива, бледна, в тоске глубокой,

Как гений христианского терпенья,

Иссеченный на камне гробовом,

Она с улыбкою глядела на тоску —

Иль это не любовь? Конечно, нам,

Мужчинам, легче говорить

и клясться;

Да наши обещанья выше воли:

Велики в клятвах мы, в любви —

ничтожны. [20]

Что за образ здесь создан! И что за задача стояла бы перед величайшими мастерами Греции и Рима, если бы им нужно было выразить страсти таким емким описанием статуи? Стиль его комедии обычно естественен для персонажей и легок сам по себе, а шутки чаще всего отличают живость и приятность, за исключением тех мест, где он скатывается в доггерели, как в «Комедии ошибок» или в одном-двух фрагментах некоторых других пьес. Что касается встречающейся у него игры с созвучиями и словами, то это был повсеместный порок его времени: но раз мы находим такую игру и за кафедрой, где она присутствует в проповедях некоторых из самых влиятельных священников той эпохи, видимо, она не должна казаться чересчур легкомысленной и для сцены.[21][22]

Фронтиспис к пьесе «Буря» из издания Роу. На заднем плане Просперо на острове высвобождает стихии и духов; Ариэль крутит корабль за мачту

Но, конечно, величие гения этого автора нигде не проявляется лучше, чем в местах, где его воображение получает полную свободу, а фантазия парит над человечеством, выходя за пределы видимого мира. Попытки достичь этого делаются в «Буре», «Сне в летнюю ночь», «Макбете» и «Гамлете». Из них «Буря», как бы ни ставили ее на первое место издатели его произведений, не могла быть написана раньше остальных: она кажется мне столь совершенной в своем роде, как почти никакая другая из его вещей. Можно заметить, что целостность соответствует здесь точности, необычной для его вольного письма: правда, я полагаю, он ценил ее менее всего, ибо все его достоинства были иного рода. Я вполне сознаю, что в этой пьесе он слишком сильно уходит от подобия истине, необходимого в таких сочинениях; и все же он делает это так хорошо, что человек легко верит в нечто большее, чем позволяет разум. В его чародействе есть что-то очень торжественное и поэтичное: и то, что экстравагантная роль Калибана отлично принимается, говорит о чудесной изобретательности автора, сумевшего выдумать столь необыкновенного дикого персонажа. Безусловно, это один из лучших и самых необычных гротесков, когда-либо созданных. Мнение, в котором, как мне сообщили, сошлись три великих мужа, [23]чрезвычайно справедливо. Шекспир не просто нашел в своем Калибане нового героя, но также изобрел и приспособил для него новую манеру речи. Полагаю, что среди особенных красот этой пьесы можно выделить историю Просперо из первого акта, его речь, обращенную к Фердинанду после прерывания маски Юноны и Цереры в четвертом акте и его же слова в пятом акте, где он отрекается от своих чар и решает сломать свой волшебный жезл. Эта пьеса была переделана сэром Уильямом Д’Авенантом и г-ном Драйденом, и хотя я не стану судить этих двух великих людей, думаю, мне позволительно сказать, что они опустили некоторые вещи, которые можно было бы и даже следовало бы сохранить. Г-н Драйден был почитателем нашего автора, и, действительно, он многим ему обязан, в чем легко убедиться, если читать их обоих. Отдавая должное и тому и другому, я думаю, мне не стоит опускать слова, сказанные о Шекспире г-ном Драйденом:[24]

Шекспир, который ни у кого не учился,

первым делом передал

Флетчеру — остроумие,

трудолюбивому

Джонсону — искусство.

По-монаршьи он дал своим подданным

закон,

Который состоит в необходимости

изображать природу.

Флетчер дотянулся до его высот,

А Джонсон незаметно подкрался

и собрал все, что было ниже:

Так подействовала его любовь, так

была

перенята его веселость,

Один подражает ему больше всех,

другой — лучше всех.

Если с тех пор они обошли остальных,

То это благодаря каплям, упавшим

с пера Шекспира.

Шторм, затихающий на соседнем берегу,

Научился реветь у Бури Шекспира.

Привлекательные невинность и красота

у Флетчера

Взросли на этом заколдованном

острове.

Но чародейство Шекспира скопировать

было нельзя,

Кроме него проникнуть в эту область

никто не решался.

Я должен признать, что это было

смело, и сейчас бы вы

Не дали такую свободу грубому

остроумию,

Которое магическим образом

порождает сверхъестественные вещи,

Но власть Шекспира священна,

как и власть короля.

Пролог к «Буре», переделанной г-ном Драйденом

Это та же самая магия, которая вызывает к жизни фей в «Cне в летнюю ночь», ведьм в «Макбете» и Призрака в «Гамлете», с мыслями и речами, так подходящими их ролям и столь свойственными таланту этого писателя. На две последние из этих пьес мне следует обратить внимание в числе трагедий мистера Шекспира. Если бы кто-то взял на себя обязанность изучить большую их часть по правилам, установленным Аристотелем и основанным на эталонах греческой сцены, было бы довольно легко найти немало недостатков: но так как Шекспир жил просто по интуиции и никогда не знакомился с системой писаных правил, было бы трудно судить его в соответствии с законом, о котором он ничего не знал. Мы должны рассматривать его как человека, жившего в состоянии почти всеобъемлющего своеволия и неведения: официальных норм не существовало, и каждый позволял себе писать по велению собственного вкуса. Когда кому-то кажется, что перед ним нет ни одной достойной пьесы, подходящей для современной сцены, не может не вызывать удивления, что улучшать драматическую поэзию ему приходится собственными силами и в меру своих возможностей. Фабула — это то, что обычно ставится на первое место среди составляющих трагического или героического повествования; вероятно, не потому, что она является самой сложной или красивой, а потому что она первое, о чем следует подумать при измышлении и изложении целого; и вместе с фабулой должны рассматриваться подходящие место действия, последовательность и ход отдельных его частей. Но раз сила и мастерство Шекспира таятся не в этой области драмы, я не стану брать на себя утомительные и недобрые хлопоты, чтобы указывать на некоторые его ошибки. Его сюжеты редко были выдуманными и, как правило, основывались на реальных историях или повестях и романах. И обычно он использовал их в той сюжетной последовательности, с теми происшествиями и в тех временных пределах, какие находил у авторов, у которых заимствовал. Так, взятая из старой книги «Зимняя сказка» называлась «Восхитительной историей Дораста и Фаунии»; события в ней происходят на протяжении примерно шестнадцати-семнадцати лет, действие иногда разворачивается в Богемии, иногда на Сицилии, что соответствует порядку развития оригинального сюжета. Почти все его исторические пьесы охватывают большой промежуток времени и разнообразные и очень непохожие места: так, в его «Антонии и Клеопатре» действие перемещается по большей части Римской империи. Но в качестве компенсации такого его легкомыслия, когда он доходит до другой составляющей драмы, поведения своих персонажей, действий или высказываний, подобающих им и пригодных для показа поэтом, он может быть в целом оправдан, а в очень многих местах оказаться достойным высших похвал. Если кто-то сравнит пьесы, основанные на английской или римской истории, с первичными сюжетами, он найдет образы, одинаково достоверные как у поэта, так и у хрониста. Кажется, он действительно очень далек от того, чтобы придумывать любые действия для персонажей, зачастую упоминаемых в названиях, как в случае с пьесами «Жизнь короля Иоанна», «Король Ричард» и проч. Что может лучше подойти для описания нашими историками Генриха Шестого, чем образ, нарисованный Шекспиром! Черты его героя в точности соответствуют историческому преданию; с ним все так же связаны наивность, пассивное благочестие, недостаток смелости, слабость ума и готовность подчиняться властной супруге или господствующей партии, но в то же время поэт отдает должное его добрым качествам и заставляет свою публику жалеть его, показывая его благочестивым, бескорыстным, пренебрегающим материальными ценностями этого мира и полностью смирившимся с самыми суровыми проявлениями Божественного провидения. Во второй части «Генриха VI», т. III, с. 1504, есть короткая сцена, которую я не могу не считать в своем роде превосходной. Кардинал Бофорт, погубивший герцога Глостерского, показан в агонии на смертном одре, а добрый король молится за него. В одном из них столько страха, в другом столько чуткости и трогательного благочестия, что это не может не взволновать любого, способного на страх или жалость. В «Генрихе VIII» король располагает к себе величием разума и всеми теми добрыми качествами, которые приписываются ему в любом повествовании о его правлении. И если его промахи не были отражены в равной степени, а соотношение теней и светов в этом портрете неравнозначно, это не значит, что художнику не хватило красок либо умения ими распоряжаться; правда, я полагаю, могла скрываться в том, что автор ограничивал себя из уважения к королеве Елизавете, ведь разоблачение некоторых конкретных эпизодов жизни ее отца на сцене говорило бы о не очень-то большом уважении к памяти его покровительницы. Гораздо более свободно он обошелся с министром этого великого короля, и, несомненно, никакой персонаж не был представлен более справедливо, чем кардинал Вулси. Он изображен властным, беспощадным и надменным в пору своего процветания; и все же, благодаря удивительному мастерству, Шекспир делает его падение и разорение предметом сострадания. Вся суть этого человека, с его пороками и достоинствами, прекрасно и точно показана во второй сцене четвертого акта. Бедствия, подобные тем, которые терпит королева Екатерина, в этой пьесе очень трогают; и, несмотря на то, что искусство поэта спасает короля Генриха от любого грубого обвинения в несправедливости, все же хочется пожелать, чтобы королева повстречала фортуну, более достойную ее рождения и добродетелей. Не менее близко к традиционным представлениям о конкретных персонах переданы характеры персонажей, взятых из римской истории; прекрасными доказательствами этого являются ярость и нетерпение Кориолана, его храбрость и презрение к простым людям, добродетели и философский характер Брута, неординарное величие ума М. Антония. Особенно двое последних показаны в точности такими, какими их описывает Плутарх; у него, несомненно, Шекспир их и скопировал. Он действительно очень близко следовал за своим оригиналом и мог позаимствовать для пьесы некоторые небольшие эпизоды, без которых можно было бы и обойтись. Но, как я давал понять ранее, он, видимо, чаще хотел показать таких великих мужей в нескольких удачах и неприятностях, чем выделять одно важное их деяние и выстраивать вокруг него все произведение. При этом есть несколько его пьес, в которых фабула основана только на одном событии. Таковы в первую очередь «Ромео и Джульетта», «Гамлет» и «Отелло». Основная идея «Ромео и Джульетты» — это просто наказание двух семей за неразумную вражду и распри, так долго сохранявшиеся между ними и приведшие к стольким кровопролитиям. Проработав этот сюжет, автор насытил любовную историю удивительной нежностью и страстью и заставил публику искренне сострадать несчастью героев. «Гамлет» основан на почти аналогичной истории из «Электры» Софокла. В каждой из пьес молодой принц стремится отомстить за смерть отца, их матери одинаково виновны, обе они имели отношение к убийству своих мужей, а после этого стали женами убийц. В первой части греческой трагедии в скорби Электры есть нечто очень волнующее; но, как заметил г-н Д’Асье, в поведении, которым автор наделил эту принцессу и Ореста в последней части, есть что-то крайне неестественное и шокирующее. На руках Ореста кровь его матери; варварское убийство совершается хотя и не прямо на сцене, но так близко, что слышно, как Клитемнестра зовет на помощь Эгиста и призывает сына к милосердию. В это время Электра, ее дочь и принцесса, хотя такого рода персонажам подобает вести себя более благопристойно, стоит на сцене и поддерживает своего брата в злодеянии. Но ведь отвращения это не вызывает! Клитемнестра была порочной женщиной и заслужила смерть; вот, по сюжету, она и была убита собственным сыном; правда, показывать действие такого рода на сцене, безусловно, было бы нарушением правил приличия, соблюдение которых ожидается от действующих лиц. С другой стороны, давайте посмотрим на творение Шекспира. Гамлет представлен таким же почитающим своего отца и полным решимости отомстить за его смерть, как и Орест; он так же осуждает свою мать, вина которой усилена инцестом, увеличивающим его раздражение: но все же благодаря удивительному мастерству и здравым суждениям поэт удерживает принца от насилия над матерью. Во избежание подобного шага он делает так, что этот способ мести запрещает Гамлету Призрак его отца.

Ведьмы показывают Макбету королей из потомков Банко, фронтиспис из издания Роу

Смерть кардинала Бофорта, фронтиспис ко второй части «Генриха VI» из издания Роу. Использование этой сцены (III, 3) для фронтисписа говорит о том, что темы для иллюстраций обсуждались с Роу

Кориолан, упрашиваемый семьей, фронтиспис из издания Роу. В отличие от большинства фронтисписов этот основан не на сценической постановке, а на картине Пуссена

Смерть Джульетты, фронтиспис из издания Роу

Но как бы ты ни вздумал отомстить,

Не запятнай души: да не коснется

Отмщенья мысль до матери твоей!

Оставь ее Творцу и острым тернам,

В ее груди уже пустившим корни.[25]

Следует правильно проводить границу между horror и terror[26]. Последний является настоящей страстью трагедии, однако первого ей всегда следует избегать. И, конечно, никому из авторов-драматургов не удавалось лучше вызывать terror у публики, чем Шекспиру. Как и пьеса «Гамлет», вся трагедия «Макбет» целиком, но особенно сцена с убийством короля во втором акте, является превосходным доказательством того мужественного духа, c которым он писал; обе пьесы показывают, насколько он был силен, вызывая в наших душах самые мощные отклики, на какие только они способны. Я не могу завершить разговор о «Гамлете», не упомянув того преимущества, которое, как мы видим, выделяет этот шедевр Шекспира на сцене, а именно прекрасное исполнение роли принца г-ном Беттертоном. Человек, у которого нет других хороших качеств, кроме того, что у него их очень много, должен был добиться уважения всех литераторов только благодаря этому своему достоинству. Никто не знаком лучше с выразительной манерой Шекспира, и действительно, он так хорошо его изучил, что какую бы его роль он ни играл, выглядит это так, будто она написана специально для него, и что автор задумал ее точно такой, какой он ее исполняет. Должен признать, что я определенным образом обязан ему за основную часть эпизодов, касающихся жизнеописания Шекспира и поведанных здесь мною публике; почитание памяти Шекспира заставило его совершить путешествие в Уорикшир, чтобы собрать все возможные свидетельства об имени, имевшем для него такое большое значение. Поскольку я сразу решил не вступать ни в какие критические дискуссии, я не буду заниматься расследованием справедливости замечаний г-на Раймера об «Отелло»; он, безусловно, очень трезво указал на некоторые недостатки; и, действительно, с тем, что они таковы, согласится большинство людей: но я бы хотел, чтобы г-н Раймер заметил и некоторые достоинства, тогда, я полагаю, его критика была бы совершенно правильной и честной. Кажется странным, что во всей пьесе он не смог допустить ничего хорошего: если фабула и эпизоды оказались не в его вкусе, все же идеи почти везде очень благородны, а стиль смел и уместен. Более того, идеи и стиль входят в число заслуг Шекспира, которые было бы крайне сложно оспаривать. Его ощущения и образы вещей масштабны и естественны, а его выразительность (пусть в некоторых местах и довольно необычная) резонна и соразмерна теме и ситуации. Конкретные примеры этого можно приводить бесконечно, однако сборник его трудов отдан в распоряжение публики, и трудно будет всецело погрузиться в любую его часть без соблазна отыскать то, что, по моим словам, сделано у него хорошо.

Отелло и Дездемона, фронтиспис из издания Роу

Последний этап своей жизни он провел так, как могут пожелать себе провести его все здравомыслящие люди: в удобстве, удалении от дел и в беседах с друзьями. Ему посчастливилось собрать имущество, соответствовавшее его положению и потребностям, и, как говорят, несколько лет перед смертью провести в своем родном Стратфорде. Приятное остроумие и благонравие привели его к знакомству с окрестными джентльменами и дали ему право на их дружбу. Чуть ли не до сих пор в этих краях вспоминают историю о том, что он особенно сблизился с г-ном Комбом, старым джентльменом, известным своим богатством и ростовщичеством: и так случилось, что в одной приятной беседе в кругу общих друзей г-н Комб со смехом сказал Шекспиру, что в случае, если тот его переживет, он рассчитывает на эпитафию его авторства, а раз он не сможет узнать, что скажут о нем после смерти, он надеется получить текст немедленно; в ответ Шекспир написал эти четыре строки:

Десятая часть сотни здесь погребена,

Сотня к десяти — эта душа не спасена:

Если кто-то спросит:

«Кто лег в этот гроб?»

«О! Хо! — ответит дьявол, —

это мой Джон Комб».

Говорят, что резкость этой сатиры очень сильно задела мужчину, и он так и не простил нашего автора.[27]

Он умер на 53-м году жизни и был похоронен в большой церкви в Стратфорде, в северной части ее алтарного пространства, где в стене помещены памятник и табличка с вырезанным на ней текстом. На могильном камне ниже написано:

Мой друг, ради Христа, не тронь

Тот прах, что здесь нашел покой.

Будь счастлив, кто его щадит,

И проклят тот, кто бередит.

У него было три дочери, две из которых дожили до брака; Джудит, старшая, была замужем за неким г-ном Томасом Куини; от него у нее было трое сыновей, которые все умерли бездетными; Сьюзен, его любимица, состояла в браке с доктором Джоном Холлом, врачом, имевшим хорошую репутацию в тех краях. После нее остался только один ребенок, дочь, которая вышла замуж за г-на Томаса Нэша; а затем за сэра Джона Бернарда из Абингдона, но также умерла, не оставив потомства.[28]

Из каких бы то ни было записей, касающихся самого нашего автора или его семьи, я вынес следующее: его характер лучше всего виден в его сочинениях. Но поскольку своего рода очерк на эту тему уже сделал в своем «Открытии»[29] Бен Джонсон, я позволю себе привести его слова, пусть даже, как я уже говорил, его дружба и не была достаточно искренней:

Надгробный памятник Шекспиру, как он изображен в Сведениях Роу. Это не очень точное воспроизведение основано на Древностях Дагдейла; в частности, здесь отсутствует перо, так что Шекспир больше похож на торговца шерстью, а не на поэта. Из эпитафии приведены только стихи на латыни. Их можно перевести: «Земля укрывает того, кто был Пилосом в суде; люди оплакивают того, кто был Сократом в остроумии; Олимп обладает тем, кто был Вергилием в искусстве». «Пилос» — это Нестор, царь Пилоса, один из греческих военачальников времен Троянской войны, представленный в «Илиаде» мудрым и рассудительным. Полное имя Вергилия было Публий Вергилий Марон.

«Помнится, актеры часто упоминали в качестве достоинства Шекспира тот факт, что при письме (что бы он ни писал) он никогда не вымарывал строки. Когда я ответил: Он мог бы вымарать и тысячу, они увидели в этом злой смысл. Я сказал это не для потомков, а из-за их невежества, позволившего им выбрать для похвалы своего друга такую особенность, которая была его главным промахом. А также, чтобы оправдать мою искренность (потому что я любил этого человека и чтил его память в той же степени, что и все остальные). Он действительно был честен, имел открытый и свободный нрав, обладал превосходной фантазией, смелостью мысли и плавностью речи, при этом последняя лилась без удержу, так что иногда его нужно было остановить: Sufflaminandus erat, как сказал Август о Гатерии. Его остроумие подчинялось только ему самому, словно он сам себя и оценивал. Много раз из-за этого он ставил себя в комичное положение; как, например, когда устами Цезаря на упрек: „Цезарь, ты несправедлив“, отвечал: „Цезарь никогда не бывает несправедлив, он имеет должное основание“, и в подобных случаях, которые были нелепы. Но он искупил свои пороки добродетелями: в нем всегда было больше достойного похвалы, нежели требующего прощения».

Что касается упомянутого эпизода из Шекспира, нечто похожее встречается в «Юлии Цезаре», т. V, с. 2260 [III, 1, 47–48], но там нет никакой нелепости; и ни в одном виденном мной издании я не встречал этот эпизод в точности таким, каким его передал г-н Джонсон. Помимо пьес, вошедших в это издание, есть еще две или три, приписанные Шекспиру г-ном Лангбейном, но я никогда их не видел и ничего о них не знаю. Он также написал в стихах «Венеру и Адониса» и «Тарквиния и Лукрецию», которые были напечатаны в его недавнем поэтическом сборнике. Что до картины его характера, воссозданной Беном Джонсоном, в ней есть много истинного: но мне кажется, что для его описания так же хорошо подошли бы слова Горация о первых римлянах, сочинявших трагедию по греческим образцам (или же переводивших эти образцы), содержащиеся в «Послании к Августу»:

…Natura sublimis & Acer

Nam spirat Tragicum satis & fæliciter

Audet,

Sed turpem putat in Chartis metuitque

Lituram. [30]

Упомяну книгу стихотворений, опубликованную в 1640 году под именем г-на Уильяма Шекспира, но так как я обнаружил ее лишь недавно и еще не имел возможности составить о ней суждение, я не буду пытаться определить, принадлежит она ему или нет.

Антиквар восторгается памятником Шекспиру, рисунок Джорджа Вертью, 1737

Приложения

Комментарии к переводу

Перевод выполнен по изданию текста Роу, полностью воспроизводящему оригинал 1709 года, за исключением курсивного выделения имен собственных и нескольких ошибок, исправленных в современном издании. Также в современном издании оригинальный текст Роу был дополнен ссылками на пьесы и примечаниями, поясняющими некоторые не очень понятные моменты; эти ссылки и примечания были перенесены и в русскоязычное издание.

Комментарии к иллюстрациям

Издание произведений Шекспира 1709 года, выпущенное Роу, отличается не только появлением в нем первой биографии драматурга и новаторским подходом к текстам, но и тем, что это первое издание Шекспира с иллюстрациями. Каждый том публикации предварялся одним и тем же изображением поэта, коронуемого Трагедией и Комедией и воспеваемого Славой (воспроизведен на с. 8); это изображение было выполнено Михаэлем ван дер Гухтом по оригиналу французского художника Гийома Валле. Фронтисписы, иллюстрирующие определенные моменты сюжета, получили все пьесы; их авторство принадлежит малоизвестному французскому художнику Франсуа Буатару и весьма плодовитому граверу Элише Киркаллу. В более богатом парадном издании с большими полями также имелась изящная версия чандосовского портрета работы французского художника Бенуа Арло и гравера Гаспара Дюшанжа, воспроизведенная на с. 6.

Издатель Джейкоб Тонсон называл фронтисписы к пьесам не гравюрами, а «нарезками» (англ. cuts), что отражает как присущий этим изображениям недостаток утонченности, так и их динамичность. Насколько хорошо фронтисписы иллюстрируют современную им сценическую практику, мнения разделились, однако несомненно следующее: если одни очевидно делают это — ярким примером является образ Гамлета, в изумлении опрокидывающего стул при появлении Призрака, — другие, например фронтиспис к Буре, явно являются плодом живого воображения или, как в случае с Кориоланом, результатом копирования другого произведения. Третьи выглядят неоднозначно: нельзя сказать точно, являются ли фронтисписы к пьесам «Как вам это понравится» и «Генрих IV. Первая часть» полностью выдуманными или же они изображают постановки; поведение представленных персонажей и общее впечатление от этих сцен, безусловно, близки к театральной реальности. Соответственно, оттиски не только восхитительно разнообразны, но и дают наглядную картину театра при королеве Анне, демонстрируя и трагических героев в струящихся париках, как, например, у Макбета, и Фальстафа с его тюдоровским брюшком, атакованного августовскими разбойниками.[31]

Такой несколько произвольный подход, вероятно, отражает не только стремление к разнообразию, но и временные ограничения. Тонсон анонсировал выход издания всего за два месяца до публикации, в целом же на весь проект определенно ушло не более двух лет. В то время была поставлена лишь небольшая часть пьес, так что в отношении большинства из них у Буатара не было возможности опереться на собственные воспоминания о спектаклях. При этом Роу, как истинный человек театра, мог дополнить сведения художника собственными знаниями; кажется вероятным, что он, по крайней мере, предлагал для иллюстрирования определенные сцены. Возможно, в дело был вовлечен и его соратник, великий актер Беттертон. Аляповатость некоторых образов, более похожих на сценические, а также чрезмерная проработка других позволяют предположить, что Буатар, возможно, не менее, а то и более охотно ориентировался на чисто живописные источники. В любом случае, ограниченные сроки, вероятно, сдерживали полет фантазии — они же, видимо, объясняют копирование общего фронтисписа из французского издания Корнеля, а также признаки спешки в самих Сведениях. Для переиздания 1714 года Тонсон, признавший и плюсы, и минусы гравюр, поручил переработать их более искусному Луи дю Гернье.

Вид «Глобуса» на с. 38 представляет собой фрагмент панорамы Лондона Класа Янсзона Висхера, выгравированной в 1616 году, но, возможно, с использованием более ранних эскизов. И он, и фрагмент вида Холлара на с. 52–53 предоставлены © the Trustees of the British Museum, которым издательство выражает большую благодарность.

Примечания

1

Первый фолио — первый опубликованный сборник пьес Уильяма Шекспира. — Прим. пер.

2

Оригинальное название текста Роу — Some Account of the Life &c of Mr. William Shakespear (англ.). В числе значений слова account — «подсчет», «смета». — Прим. пер.

3

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский. Перевод М. Лозинского. — Прим. пер.

4

Уильям Шекспир. Виндзорские насмешницы. (Перевод С. Маршака и М. Морозова). — Прим. пер.

5

Англ. «a dozen white luces in the coat» (перевод С. Маршака и М. Морозова — «двенадцать серебряных ершей»); англ. «luces» («молодые щуки») читается как «люсис». — Прим. пер.

6

На самом деле восемь, из которых двое умерли во младенчестве.

7

Педант — комический образ ученого человека в комедии. В пьесе «Бесплодные усилия любви» персонаж-педант — учитель Олоферн. — Прим. пер.

8

Имеется в виду Баттиста Мантуанский (Джованни Баттиста Спаньоли), итальянский церковный деятель, поэт, гуманист, автор эклог на латинском языке. — Прим. пер.

9

Уильям Шекспир. Тит Андроник, IV, II, 20–21. (Перевод А. Курошевой). «Человеку честному и чуждому злодеяний не нужны ни мавританские копья, ни луки». Квинт Гораций Флакк. Ода 22. Под «грамматикой» имеется в виду латинская грамматика Лили, Brevissima Institutio, официальный учебник в английских школах с 1542 г.

10

Здесь и далее в переводе повторяются некоторые разночтения в названиях пьес у Роу (например, «Генрих V» и «Генрих Пятый»), несущественные для общего смысла текста, но позволяющие сохранить своеобразие оригинала. — Прим. пер.

11

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь, II, 1, 161. (Перевод М. Лозинского).

12

Роу забывает «Похищение Лукреции», опубликованное в 1594 году и посвященное Саутгемптону, а также «Сонеты», вышедшие в 1609-м.

13

Д’Авенант (в настоящее время обычно пишется как Давенант) называл себя внебрачным сыном Шекспира, в чем есть некоторая доля вероятности.

14

Сегодня считается, что в «Слезах муз» (1590) Спенсер, скорее всего, имел в виду Ричарда Уиллса, или Вилли, автора труда «De Re Poetica».

15

На самом деле один перевод опубликовали в 1595 году, через год после «Комедии ошибок», но, возможно, ранее Шекспир читал его в рукописи.

16

Томас Раймер в «Кратком обзоре трагедии» (Short View of Tragedy), опубликованном в 1693 году.

17

Имеется в виду труд английского антиквара Уильяма Дагдейла Древности Уорикшира (англ. The Аntiquities of Warwickshire; 1656). — Прим. пер.

18

Квинт Гораций Флакк. Наука поэзии, 128. «Трудно изложить по-своему общеизвестные вещи».

19

Уильям Шекспир. Как вам это понравится, II, 7, 139–166. (Перевод П. Вейнберга).

20

Уильям Шекспир. Двенадцатая ночь, или что угодно, II, 4, 113–118. (Перевод А. Кронеберга).

21

В представленном отрывке в оригинале присутствуют слова о статуе: «She sat like patience on a monument, // Smiling at grief» (англ.; букв.: «Она скрывала подобие покорности статуи, // Улыбаясь в тоске»). — Прим. пер.

22

Доггерель — неравносложный «вольный» стих. — Прим. пер.

23

Лорд Фолкленд, лорд г. с. (главный судья) Воган и г-н Селден. — Прим. Роу.

24

Маска — музыкально-драматические представления на условно-мифологический сюжет в эпоху Шекспира.

25

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский, I, 5, 84–88. (Перевод А. Кронеберга).

26

По-видимому, здесь автор имеет в виду следующие значения слов: terror (лат.) — ужас в ожидании пугающего опыта, horror (лат.) — ужас, отвращение, последовавшие за пугающим опытом. — Прим. пер.

27

На самом деле Комб завещал Шекспиру «немалую» сумму в 5 фунтов стерлингов.

28

На самом деле две дочери и сын; Сьюзен, старшая, родилась в 1583 году, а близнецы Джудит и Хемнет появились на свет в 1585-м.

29

Имеется в виду труд Бена Джонсона «Бруски, или Открытие материи и человека» (англ. Timber, or Discoveries made upon men and matter; 1640).

30

Квинт Гораций Флакк. Послания, II, I, 165–167. «…По природе возвышенный, пылкий: // Дышит трагическим духом и счастлив, и смел он довольно, // Но неразумно боится отделки, считая постыдной». (Перевод Н. С. Гинцбурга).

31

Прилагательное образовано от понятия «Августовский век», применяемого в Англии по отношению к периоду классицизма начала и середины XVIII века, когда писатели активно подражали авторам эпохи римского императора Августа. — Прим. пер.

Content

Николас Роу
Загадочный Шекспир

Вступительная статья Чарльза Николла

Некоторые сведения о жизни г-на Уильяма Шекспира

Приложения

Комментарии к переводу

Комментарии к иллюстрациям

Примечания