Роман Сергеевич Меркулов

Муссолини и его время

© Р. С. Меркулов, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Предисловие

Почему Муссолини? В глазах моих современников «дуче фашизма» обычно представляется фигурой несколько трагикомического характера. Кажущийся нелепым внешний вид не вызывает к себе доверия, а вполне понятная итальянцам и средиземноморским народам экспрессивная манера публичных выступлений вызывает у нас разве что усмешку. Итальянские военные неудачи во Второй мировой войне довершают картину и перед нами предстает совершенно карикатурный образ Муссолини. Надо заметить, что основы такого подхода были заложены еще в тридцатые годы XX века, когда американская пресса насмешливо сравнивала итальянского вождя с многочисленными латиноамериканскими диктаторами.

Справедливо ли это? Безусловно, история итальянского фашизма способна вызвать у читателя улыбку – и не одну. И тем не менее, отдавая дань комичному в практике и теории «чернорубашечников», не следует забывать о главном – не слишком образованный деревенский учитель без средств и связей, шаг за шагом сумел создать политическое «движение», привести его к власти в большой европейской стране, а затем последовательно подавить всякое сопротивление и установить личную диктатуру, павшую только в результате военного поражения во ВМВ. Люди XXI века вполне могли бы произвести из этого некоторые выводы, но, как мы видим, не спешат. А вновь набирающий сторонников феномен «третьего пути» и вовсе ставит вопросительный знак там, где прежде была уверенная точка.

Так почему же дуче? На мой взгляд, слишком долго Муссолини и его партию воспринимали через призму несколько «снисходительного» отношения к Италии вообще. Не замечая ни реальных достижений фашистского режима, ни оставленного им практического наследия в области манипулирования общественными настроениями и построения тоталитарного режима, многие исследователи сводили историю итальянского фашизма и его лидера к «простой» и безыскусной «агитке» – почти что черно-белому комиксу, персонажи которого четко разделяются на положительных и отрицательных. В истории всё обычно оказывается намного сложнее – и показать это на примере биографии Муссолини было одной из главных мотиваций автора этой книги.

Другой мотивацией стала любовь к Италии – к ее веселому и жизнерадостному народу, к его истории и культуре.

В своей работе я старался не только отрешиться от предвзятых суждений, но и не скрывать своего отношения, в то же время стремясь помочь читателю составить собственное мнение. Получилось ли у меня это – судить вам.

В заключение предисловия, написанного человеком, чрезвычайно скептически настроенным к предисловиям вообще, хочу выразить самую искреннюю благодарность всем тем, без кого эта книга вряд ли была бы написана. Моей горячо любимой жене, подавшей добрый совет развернуть серию публицистических очерков в книгу и с примерной стойкостью в течение года выслушивавшей пересказ целых глав из нее. Моему другу Денису Голосову, тратившему свое время и силы для помощи автору, подчас забывающему о необходимости упоминания тех или иных событий, представляющихся безусловно известными не только мне, но и каждому читателю. Моему литературному редактору Евгении Малёнкиной, без участия которой эта книга потеряла бы очень многое. А также Сергею Лункину, чьи увлекательные экскурсы в историю кулинарии не только стали прекрасной пищей для ума, но и нашли отражение на этих страницах.

Наконец, я просто не могу не упомянуть моего кота, чье несносное поведение подчас отрывало меня от работы над рукописью, но вместе с тем и позволяло отвлечься.

Глава первая

Молодость и социализм (1883–1915)

Семья Муссолини. Трудный характер и школьные годы. Швейцарский опыт. Бенито Муссолини – социалист. Личная жизнь и брак. Начало Первой мировой войны и разрыв с левым движением.

Бенито Муссолини родился 29 июля 1883 года в небольшом местечке Варано ди Коста, которое вместе с еще несколькими деревнями входило в коммуну Предаппио. Горы, многочисленные виноградники, покосившиеся невысокие дома и развалины старого замка – вот пейзаж, представший перед глазами новорожденного. До ближайшего городка Форли было больше 15 километров.

Новый житель Предаппио появился на свет в одной из наиболее провинциальных областей совсем недавно объединившейся Италии. Романья, регион в Центральной Италии, всегда считался несколько отсталым по сравнению с такими блестящими соседями, как Миланское герцогство, торговая империя венецианцев, суровое рыцарское государство Неаполя или Флорентийская республика, достигшая своего расцвета при династии Медичи. Номинально принадлежащая Папской области, Романья в действительности долгое время была свободна от власти быстро сменявших друг друга римских понтификов. На деле этим беспокойным регионом управляла местная знать, опиравшаяся на семейные кланы. Это были жестокие люди, не доверявшие никому, и в первую очередь – собственным подданным, которые охотно восставали при первых же признаках ослабления властей. Мало какому семейству удавалось удержать свое положение дольше одного поколения.

Бедная область, раздираемая на части бесконечным противостоянием апеннинских государств, была родиной многих знаменитых итальянских кондотьеров – наемников, постепенно заменивших отряды из немцев, англичан и французов. В отличие от иностранцев местные вели значительно менее дорогостоящую войну – они, как правило, щадили мирных жителей, а еще больше – собственные жизни. Со временем войны кондотьеров стали напоминать скорее рыцарские турниры, чем кровопролитные сражения. Обратной стороной медали было то, что предводители таких отрядов с неимоверной легкостью переходили на сторону вчерашних противников, без малейших сожалений оставляя нанимателей с опустевшей казной и разбитыми надеждами. Иногда таким искателям удачи удавалось достигать высшей цели, а именно – самим становиться правителями. Одним из таких счастливчиков стал Франческо Сфорца – рожденный крестьянином, он умер герцогом Милана. Кондотьеры «помельче рангом» тоже старались обзавестись «под старость» хотя бы небольшим городком.

Такой была родина Муссолини в Средние века и Новое время – область, где чтили традиции кровной мести и верности собственному клану, с постоянно менявшимися правителями, раздираемая на части более крупными итальянскими государственными образованиями. Конец этой вольнице положил знаменитый Чезаре Борджиа, сумевший утвердить в регионе власть римской курии. Но вплоть до объединения страны в середине XIX века Романья оставалась глубокой провинцией даже по меркам Центральной Италии.

Родители Бенито были очень разными людьми. Его отец, Алессандро Муссолини, убежденный социалист, в свое время участвовавший в подготовке революционного бакунинского марша на Болонью, за что почти год провел в тюрьме под следствием, остановился на имени «Бенито» из-за популярного среди европейских республиканцев мексиканского «президента-карлика», умершего за десять лет до рождения нашего героя. Ведь Бенито Хуарес расстрелял австрийского эрцгерцога, несостоявшегося императора Мексики! Одно только это радовало добрые итальянские сердца, так и не простившие австрийцам, что те, даже утратив власть над Италией, сумели в 1866 году подпортить триумф молодого королевства серией ошеломительных разгромов на суше и на море. Конечно, консервативная католическая австрийская парламентская монархия не вызывала у социалиста Алессандро ничего, кроме ненависти.

Итак, Бенито – но не только. Полное имя новорожденного звучало так – Бенито Амилькаре Андреа. Компанию мексиканскому президенту составили имена итальянских революционеров, как водится – социалистов и анархистов. Забавно, что к моменту рождения нашего героя они находились между собой в острой политической борьбе, главным камнем преткновения которой был вопрос: как должно быть уничтожено современное буржуазное государство – с помощью бомб или все же после победы на выборах? Но оставим в стороне политические распри непримиримых революционеров и обратимся к матери нашего героя.

Мать Бенито составляла полную противоположность своему красноречивому мужу, при каждом удобном случае громогласно выступающему против монархии, религии и буржуазии. В доме Муссолини «передовые взгляды» главы семейства самым удивительным образом сочетались с консерватизмом и глубокой религиозностью матери будущего фашистского вождя. Роза Муссолини (в девичестве Мальтони) была скромной деревенской учительницей младших классов, со спокойным, но по-итальянски упрямым характером. Ее влияние на семейные дела было неявным, но сильным – будучи верной женой, она в то же время не была безвольной, умея в нужный момент настоять на своем. Алессандро частенько вынужден был уступать тихой, но настойчивой воле супруги.

Любопытно, что впоследствии и сам Бенито выбрал в жены девушку именно такого типа – и более того, бывшую ученицу своей матери. Он не ошибся в своем выборе, став одним из немногих диктаторов ХХ века, никоим образом не пострадавших от домашних неурядиц. К сожалению, характером он пошел не в мать, во многом походя на своего отца, человека поверхностного, не слишком умного и склонного к крайностям.

Несмотря на все противоречия между бурным темпераментом отца и спокойным нравом матери, это была вполне благополучная семья, вскоре увеличившаяся до пяти человек (у Бенито был младший брат и сестренка). Ребенок – что в ретроспективе не может не вызывать улыбки – рос необычайно молчаливым: за первые три года жизни он не произнес ни единого слова. Возможно, его смущало соседство изображения Девы Марии и портрета бравого Гарибальди, висевшие в качестве символов – знамен борьбы незримых армий Церкви и Революции в доме семейства Муссолини.

Муссолини занимали три комнаты на втором этаже одного из деревенских домов – не слишком просторно, но достаточно свободно по тогдашним меркам. А вот финансовое положение оставляло желать лучшего: семью по большей части выручала небольшая зарплата матери, а не заработок отца. Неудивительно, что Муссолини питались достаточно просто и, если верить словам основателя фашизма, ели мясо только по воскресеньям. Но виной тому были не столько тяжелые социальные условия, сколько сам глава семейства.

Алессандро Муссолини был кузнецом, а кроме того, еще и владельцем молотилки. Хорошо знающий свое дело кузнец в промышленно слаборазвитой Италии второй половины XIX века мог бы жить безбедно, но изнурительной ежедневной работой отец Бенито себя не слишком утруждал. Не то чтобы он был совсем к этому неспособен, просто рутина и каждодневный труд мало отвечали его внутреннему состоянию. Кроме того, значительные силы (и средства) забирала борьба за «национальное освобождение Италии» (от австрийцев) и социальное освобождение всего мира от буржуазии. Это, по меткому определению классиков сатирического жанра, был типичный «кипучий лентяй». И разумеется, у свободного от буржуазных предрассудков Алессандро была любовница, на которую тоже приходилось тратиться. Спустя годы эту «идеальную схему» – благонравная любящая жена и страсть на стороне – будет с удовольствием воплощать в жизнь его старший сын, почерпнувший у отца столь многое и в хорошем, и в плохом.

Именно поэтому рацион семьи будущего диктатора не слишком отличался от крестьянского. Впоследствии Муссолини намеренно преувеличивал тяготы, выпавшие на его долю с юных лет, на самом деле неприглядной, беспросветной бедности в детстве Бенито никогда не знал. А потому мог получить достаточно хорошее образование и «выбиться в люди».

В отличие от многих своих соплеменников. Парадоксально, но объединение Италии не принесло особых преференций ее жителям – в полном противоречии с марксистской трактовкой истории. Напротив, во многом жить стало даже хуже. Единый рынок дал возможность беспрепятственного распространения товаров, производимых более развитыми в промышленном отношении соседями, а исчезновение многочисленных итальянских государств по большей части лишило смысла миграцию жителей в пределах Апеннинского полуострова, «подарив» вместо этого призыв в национальную армию и заставляя разрываться между верностью королю и уважением к Папе Римскому. Новые времена, с их суровыми вызовами и ускоренным темпом жизни, заставляли итальянцев уезжать из своей страны и Европы десятками тысяч. Именно тогда начали образовываться многочисленные итальянские диаспоры по всему миру.

Время показало, что победившая в 1860-х годах североитальянская монархия так и не стала общенациональной. Более того, Итальянское королевство с самого начала было достаточно нестабильным. Традиция тайных революционных обществ, южный темперамент жителей, слабость бюрократического аппарата и государства в целом делали эту нестабильность хронической, что и продемонстрировали события после Мировой войны. В отличие от той же России «старый режим» в Италии не выдержал наступивших после победы испытаний, а не поражения.

Шли годы, и самый старший из детей социалиста Муссолини стал подростком. Каким он был? Сегодня школьные психологи, скорее всего, нашли бы у Бенито признаки синдрома дефицита внимания вместе с гиперактивностью, но тогда… На первый взгляд словесные портреты Муссолини-ребенка очень отличаются друг от друга. Описания спокойного, замкнутого мальчика, сторонящегося сверстников, сменяются эпизодами школьного хулиганства, ранней и откровенной сексуальности, а также проявившихся навыков лидера, иначе говоря – школьного заводилы-хулигана.

Между тем никакого противоречия тут нет. Вспышки активности, а вслед за ними периоды внешнего оцепенения, даже упадка сил – очень характерная картина. Нет ничего удивительного в том, что сын учительницы научился читать почти сразу после того, как начал говорить – в четыре года. Нет ничего удивительного и в том, что свою волю сверстникам он мог навязать лишь с помощью кулаков. А как же еще – тогда, в таком возрасте и в такой среде? Так его учил отец, так же учили своих детей отцы в деревнях Романьи. Это было жестокое время в бедной стране, переживающей переход от патриархального аграрного общества к эпохе урбанизации.

Для этого периода жизни Бенито очень характерна история, которая хотя и, вероятнее всего, несколько приукрашена, но все же довольно точно описывает психологический портрет обоих Муссолини. Отец сказал сыну, избитому более старшим и крупным ребенком, – не хнычь, иди и расплатись с ним за все сам. Далее, в полном соответствии с мифом, маленький Бенито с лихвой рассчитался с обидчиком, разбив тому лицо камнем.

Позднее Муссолини будет с удовольствием приводить эту историю в качестве примера своего воспитания. Эта демонстрация собственной, как ему казалось, мужественности была ему, несомненно, приятна, но в то же время, уже в зрелом возрасте, Бенито будет с горечью вспоминать свое безрадостное детство, сетуя на нехватку родительской любви, но частое присутствие отцовского ремня. Во многом причины его сложного, необузданного характера следует искать в тех первых пятнадцати годах жизни юного Муссолини – времени, когда он редко видел всегда занятую работой мать и предпочитавшего проводить время в траттории или кантине отца; времени, когда его внутреннее состояние характеризовалось им самим как «озлобленное дикарство». В те годы он часто дрался, с одинаковой легкостью раздавая и получая тумаки – трусом в прямом, физическом, смысле Муссолини никогда не был.

Мальчишеские раздоры легко вспыхивали и быстро забывались сразу после окончания схватки, но практика разрешения любого конфликта при помощи насилия была очень хорошо усвоена Бенито. Он был убежден, что прав тот, у кого кулак крепче, и ничто в будущем не смогло это его убеждение поколебать.

Другие детские приключения будущего основателя фашизма были не менее характерными для его бунтарской натуры, склонной к эпатажу. Характерная для него демонстративность поведения может быть проиллюстрирована многочисленными примерами – вот Бенито со стонами падает посреди деревни, его трясет. На шум сбегаются люди – у ребенка изо рта течет кровь! На самом деле это украденные где-то вишни – и обступивших его ожидает залп из слюны и косточек. Мальчишка попросту разыграл сердобольных соседей.

Несмотря на весь этот эпатаж и шутовство, Муссолини, пожалуй, можно назвать наиболее психически и физически нормальным среди всех наиболее известных диктаторов ХХ века. У него не обнаружилось никаких явно выраженных сексуальных отклонений или физического несовершенств. В отличие от «кабинетного стратега» Сталина или загнавшего себя в духоту бункеров Гитлера Муссолини, что называется, любил жизнь, получая от нее явное удовольствие – не меньшее, чем от собственной роли диктатора. Он всегда стремился к власти, но не как фанатик какой-либо идеи, а с наслаждением человека тщеславного, желавшего купаться во всеобщем восхищении. Это делало его намного более человечным в сравнении с остальными «коллегами по цеху».

После окончания начальной школы встал вопрос о дальнейшем месте учебы Бенито. Его родители могли позволить себе оплатить среднее образование для старшего сына, но – где? В семье начались споры, однако в итоге, как обычно, победила более настойчивая и упорная воля матери. Так, в возрасте девяти лет Бенито отправляется в церковную школу-интернат.

Там его ожидает провал, оставивший в душе Муссолини шрам на всю жизнь. То, что приносило ему успех раньше – его решительность, физическая сила и упрямство, – в этом учебном заведении совершенно не работало. Здешние преподаватели привыкли обтачивать камешки и покрепче, так что для нового ученика настали трудные дни. Бенито был легко «переигран» многоопытными учителями и загнан в угол.

Именно тогда отец взял над своей религиозной женой полный реванш. Он и прежде заводил с ребенком разговоры на темы социализма, анархизма и клерикализма, но особенного эффекта не достигал. Будучи еще совсем ребенком, Муссолини мог забраться на дерево и бросаться в священников желудями, но это так же мало говорило в пользу его антиклерикализма, как воровство фруктов у соседей – в пользу его отрицания принципа частной собственности. Все это не выходило за пределы детских шалостей, но теперь его ненависть к монахам-учителям стала беспредельной. Никогда не забывая и не прощая обид, он на всю жизнь останется суеверным атеистом, абсолютно не доверяя ни католической, ни любой другой церкви. И несмотря на то что политические амбиции будущего лидера нации заставят его примириться с религией, верующим человеком он так и не станет.

Отношения с одноклассниками, как и с учителями, у Бенито сложились далеко не самые лучшие. Он – затравленный одиночка. Городские дети откровенно презирают «деревенского дурака», друзей или приятелей по озорству у него нет. От отчаяния Бенито заводит приятельские отношения с еще одним школьным аутсайдером, жестоко третируя своего намного более слабого компаньона.

Формат таких отношений тоже станет для него типичным: ни тогда, ни после, вплоть до самого конца жизни рядом с ним не будет человека, способного назваться другом Муссолини. Став дуче фашизма, он объяснит свою необщительность принципиальной невозможностью дружбы между вождем и кем бы то ни было. Только враги и соратники, которым приходилось терпеть капризы своего господина.

Судя по всему, Муссолини не только никогда сам не предпринимал попыток установить с кем-либо подлинно дружеских отношений, но и не поощрял таких попыток со стороны других. Но все это однозначно справедливо лишь в отношении мужчин, а вот с женщинами он, хоть и крайне редко, мог быть очень откровенен и эмоционален. Иногда он даже неофициально признавал их интеллектуальное превосходство над собой – Муссолини легко шел на это, всегда утверждая, что главное в мужчине – это воля, сила характера, а не «умничанье». Но остается открытым вопрос – можно ли было назвать эти любовные связи дружбой? По всей видимости, нет – Муссолини прерывал всякие отношения с женщинами, как только они переставали интересовать его в качестве любовниц.

В церковной школе все более озлоблявшийся Бенито получал одно взыскание за другим. Справедливости ради надо заметить, что методики воспитания, применяемые «педагогами-монахами», были не только весьма далеки от современных гуманных, но даже по тем временам – намного строже, чем в обычных школах. Никто не пытался вникнуть в чувства ребенка, его просто наказывали, силой вколачивая «дух послушания».

Пройдут годы, и фашистская мифология создаст несколько почти библейских историй о детских годах диктатора, в центре которых, разумеется, всегда будет находиться будущий дуче фашизма, якобы уже с юных лет пользовавшийся всеобщим уважением и обладавший непререкаемым авторитетом. В этих историях «косные педагоги» станут олицетворением непреодолимой и отрицательной силы, которая, однако, лишь подчеркивала всю мощь личности юного Муссолини.

Сюжеты такого рода в большом количестве имеются уже среди ранних биографий дуче (собственно говоря, в значительной степени он еще в своей первой, «социалистической», автобиографии начал героизировать собственное детство). Например, наказанный за какую-то невинную шалость Бенито отправлен спать в вольер со злой сторожевой собакой, которая терзает его рычанием и лаем, но не может сломить волю будущего диктатора. А вот строптивого ученика заставляют подолгу стоять коленями на кукурузных зернах – до тех пор, пока он не попросит прощения за свое поведение. Разумеется, как и положено настоящему герою мифа, Бенито упорно, до крови, выдерживает все – и побеждает!

Понятны мотивы Муссолини, всегда любившего выставить себя бойцом, а не убегающим от трудностей неудачником, каким его часто характеризовали недруги, – понятны и задачи пропаганды, наделявшей дуче особенными качествами с самого его рождения. Новые времена требовали новой легитимности – прежде монархи правили от имени Бога, теперь же народные вожди нуждались в иных обоснованиях для своей власти. Так Муссолини превратился из неудачливого хулигана в харизматичного детского вожака.

Между тем в школе дело постепенно шло к развязке. Нараставшее напряжение обернулось поножовщиной: рядовая драка (обычное дело для любой школы что тогда, что сейчас) закончилась тем, что рассвирепевший Бенито ударил обидчика ножом то ли в живот, то ли в ягодицу. Сам он впоследствии будет утверждать, что всего лишь защищался, и в данном случае ему, пожалуй, можно поверить – роль парии нелегка в любом возрасте, но в детстве – особенно. Муссолини уже давно имел при себе перочинный нож, и было лишь вопросом времени, когда он пустит его в дело. Исходя из того, что его родителям удалось уладить дело, придя к полюбовному соглашению с семьей пострадавшего мальчика, удар, видимо, был не опасен для жизни. Но для руководства школы эта ситуация стала последней каплей.

«Сумасшедшего» ученика с «черной, как уголь, душой» отправили домой – одним ударом ножа одиннадцатилетний Бенито изменил свою судьбу. Его отец торжествовал – чего еще было ожидать от монахов? Конечно, церковный интернат не лучшее место для его сына. Бенито пойдет учиться в обычную среднюю школу – Муссолини закончит ее в восемнадцать лет.

Эти годы будут для него намного легче прежних. Бенито сразу стало свободнее дышать: улучшились и дисциплина, и успеваемость. Появилось и первое в его жизни хобби – уже под конец учебы он откроет для себя игру на скрипке (хотя впоследствии будут утверждать, что Муссолини начал музицировать на ней еще в пятилетнем возрасте), до конца жизни остававшуюся для него любимым занятием.

Несмотря на сложный характер, у подростка был пытливый, острый ум. Уже в те годы он много, но, как и все самоучки, бессистемно читает. Увы, Муссолини и тогда, и позже будет мешать сформировавшаяся в школьные годы нелюбовь к систематическим усилиям, отчасти вызванная неспособностью родителей и педагогов направить потенциал ребенка в нужном направлении. Тем не менее многие учителя отметят имевшиеся в этом трудном ребенке ум и способности, хотя до проводимых Муссолини аналогий с молодым Бонапартом было, конечно же, очень далеко.

Но в те годы Бенито был по большей части доволен своим положением. У него вновь появляются приятели, готовые выполнять его нехитрые замыслы. В то же время школьная администрация не считает его дерзким задирой или проблемным подростком. «Юный бунтарь», оказавшийся в намного более свободной среде, перестал прибегать к слишком жестоким методам отстаивания своих позиций – он все еще хотел эпатировать окружающих и подчас пускал в ход кулаки, но до поножовщины дело уже не доходило.

В известной мере такому смягчению характера способствовало то, что молодой итальянец открыл для себя радости «продажной любви». В возрасте шестнадцати лет он впервые посещает публичный дом и с тех пор неизменно предпочитает «выпускать пар» не в драках, а в постели с женщинами. Отныне почти каждое воскресенье Муссолини будет проводить в одном из борделей Форли. Бенито не ограничивается проститутками, он заводит многочисленные интрижки с местными девушками, без малейшего зазрения совести обещая жениться на каждой. Впрочем, он и без того пользуется немалой популярностью – кто же не влюбится в школьного хулигана, способного часами разглагольствовать о себе или будущей революции? Рассказы отца о знаменитых бунтарях и революционерах прошлого усвоены им вполне – они так отвечают мятежному состоянию его души!

Муссолини всегда везло на любовном фронте – вплоть до 1940 года рассказы о его похождениях будут служить ему неплохой рекламой, а вовсе не источником беспокойства или стыда. Итальянцам очень нравилось, что их вождь, как и они сами, не без греха, хотя сам Муссолини без всякого стеснения рассказывал о своих успехах лишь когда еще причислял себя к левым. Став лидером фашизма, он будет позиционировать себя как поборника семейных ценностей, поэтому из итальянских библиотек изымут его первую автобиографию, на страницах которой было немало пикантных подробностей его личной жизни.

Тем не менее в начале тридцатых годов он позволил опубликовать собственную биографию, написанную его любовницей Маргеритой Сарфатти. Желая еще раз подчеркнуть лидерские качества дуче, она тоже обратилась к детству диктатора, но подошла к этой теме не так, как другие апологеты Муссолини, а наделив ее чувственным подтекстом. Например, она рассказала, как совсем еще маленький Бенито, угрожая ножом, преследовал понравившуюся ему семилетнюю девочку – этим автор хотела подчеркнуть и раннюю сексуальность лидера нации, и его «природное» стремление к доминированию. Сегодня подобные воспоминания вполне могли бы подмочить репутацию любого западного политика, но тогда, по замыслу Сарфатти, Муссолини с его «волей к жизни», «неистовством варвара» откровенно противопоставлялся рафинированным, «немощным» лидерам демократической Европы. Муссолини и в самом деле считал своих противников импотентами, хотя книга Сарфатти ему все равно не понравилась и впоследствии была запрещена в Италии до 1945 года.

Раньше же он был намного более откровенным. В уже упоминавшейся автобиографии, написанной им во время нахождения под следствием в итальянской тюрьме, молодой социалист фактически признавался в изнасиловании:

«Я схватил ее на лестнице, затолкал в угол за дверью и овладел ею. Поднявшись, униженная и вся в слезах, она оскорбила меня, сказав, что я отнял у нее честь, во что невозможно было поверить. И я спрашиваю у вас, какую честь она имела в виду?»

Муссолини выглядит тут не слишком привлекательно, хотя, скорее всего, он попросту рисовался перед читателями, бравируя откровенностью любовных отношений бедняков перед рафинированными буржуа. Вряд ли эта история имела место в действительности, но она вполне отвечает тому образу, в котором Муссолини хотел предстать тогда: бунтаря, поднявшегося из трущоб ради борьбы за всеобщее счастье. История с изнасилованием должна была служить иллюстрацией к тезису о том, что у «бедняков чести нет». Писавший эти строки социалист не хвастался «подвигами юности», а указывал на социальные пороки итальянского общества.

Хотя Муссолини вел достаточно активную сексуальную жизнь, будет неверным представлять его в образе похотливого сатира. По современным стандартам он, пожалуй, не особенно выделялся бы среди мужчин. Но все же нельзя не признать, что для него важен был именно секс, нежели личность его партнерш.

Летом 1901 года Бенито вернулся домой – учеба закончилась. Мать надеялась, что сын пойдет по ее стопам и станет деревенским учителем, но найти место для Муссолини оказалось совсем не простым делом: все еще «ищущий себя» Бенито не слишком спешил приступать к трудовой деятельности. Отец попытался устроить его в местную администрацию, но потерпел неудачу – Муссолини-младшему отказали как смутьяну. Такой была версия, ставшая в годы фашистской эры канонической: согласно ей, уже уходя, разгневанный Алессандро предсказал чиновникам, что когда-нибудь его сын обязательно станет великим человеком. Как удачно для будущих биографов основателя фашистской партии! Но Бенито и в самом деле мог не получить должность из-за плохой репутации – только не своей, а отца.

Наконец, после почти полугода безделья, во время которого Муссолини читал книги из библиотеки отца и волочился за местными девушками, нашлось место школьного учителя в другой деревне Романьи. Не слишком высокое жалованье (большая часть которого уходила на оплату жилья) компенсировалось новыми знакомствами и относительно свободным времяпрепровождением. У Муссолини было время и на споры в дешевых кантинах, и на женщин. Особенно на женщин.

Диковато выглядящий молодой учитель закрутил несколько бурных романов и среди прочего соблазнил жену солдата, тянущего в это время лямку воинской службы. Разрушив чужую семью, будущий поборник «фашистской морали» вовсю отдавался страстям с новой возлюбленной, успев в порыве гнева всадить ей нож в бедро. Нанявшие нового педагога школьные чиновники были в ужасе и ожидали только окончания заключенного с Муссолини годового контракта. Вскоре он оказался на улице, без работы и денег, но с долгами. О возвращении домой речи не было, да к тому же наступало время армейского призыва – оставалось лишь уехать куда-нибудь подальше, одним махом изменив не слишком удачно складывающуюся жизнь.

Но куда? На эмиграцию в США, подобно десяткам тысяч своих соотечественников, у Муссолини не было средств, но этого и не требовалось. Он уже знал, что государственные или национальные границы ничего не значат – настоящая граница пролегает между эксплуататорами и эксплуатируемыми. К лету 1902 года он уже считал себя убежденным социалистом.

Муссолини с юности заявлял о своих радикальных взглядах – и разве не все порядочные люди разделяют идеи социализма? Разве не трясется от ужаса буржуазия, не способная противопоставить несокрушимому международному движению ничего, кроме жалких призывов к порядку – порядку, который социалисты открыто собираются смести? И конечно же, бунтарь Бенито, истинный сын своего отца, не может остаться в стороне от этой борьбы с угнетением со стороны буржуазии. Разве Италия не родина самых выдающихся революционеров?

На рубеже веков анархисты, неофициальный авангард всех левых сил, были на слуху во всем мире во многом благодаря активности итальянцев. Анархист Лукени смертельно ранил австрийскую императрицы Елизавету – не сумевший добиться места тюремного надзирателя итальянец гнусным убийством желал расквитаться за несложившуюся жизнь. Другой итальянский анархист сумел застрелить короля Умберто I, всадив в монарха четыре пули во время праздничного спортивного мероприятия.

Сбывались опасения российской императрицы Екатерины II, высказанные ею еще в конце XVIII века – радикалы всех мастей повели настоящую войну со старым порядком и его представителями. Французские и итальянские республиканцы неоднократно покушались на императора Наполеона III, в России народовольцы убили царя Александра II, а немецкий социалист ранил кайзера Вильгельма I. Но монархиями дело не ограничивалось. В 1880-х гг. французские анархисты организовали серию взрывов в парижских кафе, объявив это местью беззаботно отдыхающей буржуазии. В 1901 году еще один представитель социального радикализма убивает президента США Уильяма Мак-Кинли.

Решительность анархистов явно импонировала Муссолини, но он никогда не причислял себя к ним, не пытался участвовать в их движении или хоть как-то проявить свои симпатии на практике. Зато еще со школьной скамьи он открыто заявлял о своей причастности к мировой социалистической организации. Но было ли это решение в достаточной степени сознательным или же попросту являлось проявлением юношеской фронды, результатом влияния отца и желанием выделиться из толпы сверстников? Скорей всего, Муссолини приятно было считать, что его коллеги учителя недолюбливают его именно потому, что он сын социалиста.

Со временем же он действительно начал изучать левую литературу и уже мог называть себя сторонником социалистов без всякой натяжки. Очевидно, перелом произошел между 1901–1902 гг., когда надолго предоставленный себе Муссолини принялся заполнять возникший вакуум идеями, столь дорогими его отцу. Да и был ли у него особенный выбор? Романья считалась политическим оплотом бунтарей – анархистов, социалистов и республиканцев. Для Муссолини социализм стал одновременно и ответом на вопрос о виновных в его безрадостном положении бедного школьного учителя, и обещанием лучшего будущего.

Молодой Адольф Гитлер еще мечтал выиграть в лотерею, стать художником или архитектором, почти не интересуясь при этом политикой, а Муссолини уже писал свои первые статьи для малоизвестных журналов и газет левого направления. Выступая перед завсегдатаями тратторий, он впервые завладевает вниманием слушателей, зарабатывая себе зажигательными речами небольшую известность. Однако в те годы ему не удалось добиться особенного успеха – сказывались и отсутствие необходимых социалисту теоретических знаний, и нехватка времени.

Муссолини не замечали. В Италии и без него было много красноречивых уличных ораторов. А чтобы заниматься социализмом всерьез, нужны были или недюжинные организаторские способности, или немалые личные средства. Кроме того, подчас это было весьма опасно – в тогдашней Италии полиция и армия не задумываясь применяли оружие против вышедших из-под контроля демонстраций и митингов. Муссолини не был трусом, но и сгинуть в качестве безвестной пешки революции не собирался. Быть убитым случайной пулей или потерять лучшие годы в тюрьме не входило в его планы. Он верил, что наступивший ХХ век будет за социалистами и желал присутствовать при этом.

Поэтому ответ на вопрос «куда?» был очевиден. Мусульмане устремлялись в Мекку, буддисты – в Тибет, а социалисты – в Англию или Швейцарию. Последняя было намного ближе, к тому же Швейцария всегда служила местом, куда на заработки ежегодно отправлялись тысячи итальянских работников, не нашедшие себе занятий дома.

Летом 1902 года, едва сумев найти деньги на железнодорожный билет (выручила мать, отправившая сыну свой месячный учительский оклад), он отправляется в путь. Его не пугает ни безденежье, ни туманные перспективы пребывания в богатой горной республике. Разве родина социалистов – не весь мир? Муссолини был настолько уверен в своем решении, что на его намерение уехать ничуть не повлияло известие об очередном аресте отца. Оставляя позади жалкое прозябание в глуши итальянской провинции, будущий вождь нации устремился вперед, к новым перспективам.

…

Вопреки ожиданиям и надеждам Муссолини, Швейцария ему не понравилась с самого начала. Да и как разглядеть прелести уютного франко-немецкого государства, если у тебя ни гроша в кармане и пустой желудок?

Хотя для тысяч его сограждан богатое швейцарское сообщество бюргеров давало хорошие возможности подзаработать, Муссолини, по его словам, сразу не повезло с работодателем. Исходя из того, какое внимание сам Бенито уделял этой, в общем-то, рядовой истории, можно догадаться, что она оставила о себе весьма горькие воспоминания.

Он устроился, таская кирпичи в тачке по одиннадцать часов день. В своих письмах в Италию Муссолини рассказывал, что делал «по сто двадцать одной поездке с нагруженной кирпичами тачкой на второй этаж строящегося здания», – для бывшего учителя, да к тому же привыкшего сочетать часы преподавания с любовными страстями на фоне сельской идиллии, это, несомненно, было тяжелым опытом. Строителем он так и не стал – к концу первой рабочей недели Муссолини посчитал, что его беззастенчиво эксплуатируют, и пришел к хозяину за расчетом. Наниматель, ожидавший более длительного сотрудничества, буквально швырнул ему деньги в лицо, сопроводив это, по словам Муссолини, следующей пренебрежительной тирадой: «Вот твои деньги, ты их украл». Именно эта фраза сильнее всего задела Муссолини.

Сам он объяснял свой уход и прохудившейся обувью, и мизерной оплатой, и тяжелыми условиями труда. Очевидно, что, уезжая в Швейцарию с мечтами о «социалистическом братстве» и медальоном с изображением Карла Маркса, он не рассчитывал на то, что его повседневностью станет тяжелый труд сезонного иностранного работника. Совсем не таких перемен в своей судьбе он желал! И все же, уволившись, Муссолини смог на вырученные деньги купить себе новую обувь. По его словам, уезжая из Италии, он подарил свои башмаки провожавшему его знакомцу, не имевшему хорошей обуви. Возможно, что эта история – как и многие другие, связанные с дуче, – своего рода фашистский апокриф, но одно известно точно – горькие впечатления от первых месяцев, проведенных в Швейцарии, навсегда останутся в его сердце. И многие годы спустя Муссолини будет с презрением и ненавистью отзываться о «государстве банкиров», а будучи уже общепризнанным дуче фашизма и руководителем Италии, он приоткроет свои планы оккупации этой альпийской страны.

Сейчас же его ожидали скитания разнорабочего с переменой городов и мест работы. По словам Муссолини, последующие несколько месяцев были самыми трудными – в поисках средств к существованию он брался за самую разную работу: трудился посыльным на фабрике, был землекопом, плотничал и собирал фрукты. Это было днем, а ночью он отдавал должное «прелестям Венеры» – меняя любовниц среди таких же «отверженных», как и он сам. Бенито с удовольствием вспоминал о страстном романе со студенткой-медичкой из русской Польши. Но когда речь идет о воспоминаниях Муссолини о нем самом, очень трудно отделить вымысел от правды. Во всяком случае, о том, что он постоянно просил свою мать прислать ему денег, Муссолини предпочитал не распространяться.

Денег ему тогда действительно не хватало – впоследствии он не без удовольствия рассказывал о том, как слоняясь в этот период своей жизни по Женеве с урчащим от голода желудком, набрел на двух английских леди, собиравшихся устроить себе ланч на природе. Голодный итальянец набросился на англичанок и выхватил у одной из них сыр, хлеб и яйца. «Если бы они попытались сопротивляться, я бы задушил их – задушил бы, поверьте мне!» – напишет он позднее. Если эта история действительно имела место, то можно представить себе ужас путешествующих английских леди, подвергшихся нападению агрессивного и голодного двадцатилетнего итальянца. Хотя не исключено, что Муссолини, рассказавший об этом в одной из ранних своих биографий, попросту хотел похвастать своей удалью перед читателями. Слишком опасным для него было бы тогда рисковать депортацией в Италию – там его поджидала тюрьма за уклонение от призыва на военную службу.

И все же тем летом дела его на самом деле шли не очень хорошо. Он нигде подолгу не задерживался и не только не сумел найти приличного и постоянного заработка, но вплотную подошел к настоящему нищенствованию. Даже католическая церковь отвергала его: все попытки Муссолини подкормиться или скоротать ночь под сенью креста закончились неудачей – слишком диковатый вид был у молодого итальянца. В какой-то момент от еще одной голодной и холодной ночи на улице его спасла полиция, упрятав в каталажку за бродяжничество.

Именно тогда, в конце лета 1902 года, фортуна наконец-то улыбнулась ему. Выйдя из «узилища капитала» на свободу, Муссолини знакомится с артелью итальянских каменщиков, придерживающихся левых взглядов. Его принимают с распростертыми объятиями, но не в качестве работника, а как профсоюзного секретаря. Артель была социалистической, а теоретически подкованный (по крайней мере, на фоне самих каменщиков) и «интеллигентный» (то есть имевший среднее образование) Муссолини казался превосходной кандидатурой для человека, ответственного за распространение социалистических идей среди итальянских и швейцарских рабочих. Именно с этого момента дела Муссолини пошли в гору.

Став профсоюзником, он оставил большинство неприятностей позади. Начиналась та самая долгожданная жизнь в столице европейского социализма – Муссолини начинает печататься в газетах левого направления и встречаться с деятелями социалистического движения. Представители русской эмиграции называют его Бенитушко.

Муссолини отвергал бюргерский немецкий социализм (равно как «соглашательскую социал-демократию» вообще), но с удовольствием изучал итальянских, русских и французских авторов, со всеядностью самоучки зачитываясь Бланки и Кропоткиным, Прудоном и Сорелем. Тогда же он начинает учить французский язык – язык страны, к которой в дальнейшем Муссолини будет испытывать сложную гамму чувств – любовь, смешанную с ненавистью и завистью. Окончательный переход от уличного социализма к теоретическому (иначе говоря, от грабежа к разговору о нем) произошел у него в 1904 году – Муссолини знакомится с Анжеликой Балабановой, еврейкой родом из Харькова, дочерью состоятельного землевладельца и убежденной социалисткой.

Некрасивая российская социалистка влюбилась в диковатого и неотесанного итальянца – да так, что пронесла эту любовь-ненависть через всю жизнь. Именно она сделала из слепо бунтующего против короны, капитала и церкви Муссолини «настоящего социалиста», подтвердив тем самым фразу фельдмаршала Гельмута фон Мольтке о том, что за каждым выдающимся мужчиной стоит не менее одаренная женщина.

Балабанова «облагородила» Муссолини. Он наконец-то начал по-настоящему изучать марксизм, научившись немного читать по-немецки во время совместного с Анжеликой перевода Маркса на итальянский. Муссолини и Балабанову можно было бы назвать идеальной социалистической парой, но ответ на вопрос – переросли ли товарищеские чувства в непосредственную любовную связь – до конца не ясен. Известно, что Муссолини Анжелика как женщина не привлекала – он отдавал должное ее уму, но не считал хоть сколько-нибудь красивой. Нет сомнений в том, что чувства Балабановой были значительно сильнее – недаром она посвятила своему несостоявшемуся жениху (на пять лет моложе ее) и «ренегату социализма» целых три книги, причем градус ненависти в них к «главному герою» со временем только возрастал. Так или иначе, но быстрый взлет Муссолини от безработного учителя и бесправного разнорабочего до журналиста и достаточно видного участника международного социалистического движения – именно ее заслуга.

Помимо Анжелики Балабановой Муссолини приписывали знакомство с еще одним, намного более выдающимся, революционером из Российской империи. Речь шла о Владимире Ленине, впоследствии возглавившем Советскую Россию, а тогда находящемся в уютной швейцарской эмиграции. Несмотря на все последующие легенды, знакомство между ними не могло быть ни близким, ни хоть сколько-нибудь основательным: слишком разными были эти люди. Муссолини и Ленин вполне могли оказаться рядом на одном из цюрихских митингов (быстро перетекавших с улицы в небольшую пивную), но никаких теоретических споров между ними, конечно же, не возникало, к вящему неудовольствию будущих историков. Сам Муссолини в разные годы по-разному относился к этой легенде – поначалу он поддерживал ее, утверждая даже, что Ленин восхитился пламенным итальянским революционером, но позже заявил, что никогда не встречался с лидером большевиков. Скорей всего, так оно и было.

Это были насыщенные годы – Муссолини лишь ненадолго вернулся в Италию в 1903 году, навестив тяжело заболевшую мать и поспешив покинуть территорию королевства, едва только матери стало лучше. Становиться солдатом короля он все еще не желал, быть арестованным как укрывающийся от службы – тоже. Между тем итальянские власти объявили его в розыск. Опасаясь депортации из Швейцарии, Муссолини на время покидает страну – в эти опасные дни он вовсю использует свои связи в среде международного социализма и с помощью новых друзей перебирается во Францию, проведя там несколько месяцев. Оттуда он, по его словам, чуть было не уехал в США или даже на Мадагаскар, но достоверно известно лишь то, что в конечном счете Муссолини вернулся в Швейцарию. Там его арестовывает полиция – за подделку документов. Желая оставаться в республике как можно дольше, он решился выправить дату, ограничивающую его пребывание в стране, с 1903 на 1905 год. К несчастью, попытка изменить цифру 3 на 5 провалилась, и над Муссолини нависла угроза высылки в Италию, где он заочно уже был приговорен к одному году тюрьмы.

Швейцарские власти и без того недолюбливали его за статьи в газетах, обличавшие «бесправный статус» итальянских рабочих, приехавших в республику на заработки, – полиция давно взяла Муссолини «на карандаш» и не собиралась терпеть призывы к «гражданским беспорядкам».

Внезапно нависшие над судьбой Муссолини тучи рассеялись так же быстро, как и появились. Приняв во внимание возмущение своих и иностранных социалистов, швейцарцы не стали высылать радикала из страны, а в Италии была объявлена амнистия в связи с рождением у короля Виктора Эммануила III наследника – принца Умберто. Это давало Муссолини шанс исправить сложившееся положение, не дожидаясь того момента, когда его вновь начнут преследовать по запросу из Италии или вышлют из Швейцарии. Осенью 1904 года Бенито решает вернуться и отслужить в армии. Ему хочется увидеть родных, побывать дома.

В это время Италия переживала короткий период политической стабильности, сопровождавшейся экономическим ростом и некоторым смягчением социальной напряженности. «Эра Джолитти», названная так в честь действующего премьер-министра и политического долгожителя, стала временем оптимизма, который охватил итальянское общество накануне суровых испытаний грядущей Мировой войны.

Вернувшись в родную Романью, Муссолини отправляется на призывной пункт Форли. Несмотря на репутацию бунтаря, скрывавшегося от службы, военное министерство Италии преспокойно записывает Муссолини в веронский полк берсальеров. Берсальеры, некогда легкие стрелки Пьемонтского королевства, являлись ныне элитой итальянской армии. Хорошо узнаваемые по султанам из перьев, берсальеры были не только наиболее красиво одетыми солдатами короля Виктора-Эммануила, но и самыми мобильными пехотинцами во всей армии – пересев на велосипеды, они предвосхитили будущие механизированные войны столетия.

Начало службы совпало с трагедией в семье нашего героя – в феврале 1905-го скончалась мать Муссолини. Он искренне горевал, несмотря на то что его взгляды ни в чем не совпадали с представлениями о жизни Розы Муссолини. После похорон его отец быстро нашел утешение в объятиях другой женщины, а Бенито предстояло вернуться в армию.

В общей сложности он отслужил более полутора лет, с января 1905 по сентябрь 1906 года. В личном деле призывника Муссолини содержится описание его внешности, изложенное несентиментальным языком военных врачей. Портрет, следует признать, получился малопривлекательным: низкий лоб, невысокий рост, темные круги под глазами… Не слишком ценное приобретение! Однако для Муссолини армейский опыт оказался очень позитивным – удивительно, но социалист, еще вчера клеймивший «наемных рабов капитала», теперь был на хорошем счету у своих командиров. Более того, Муссолини получал от военной службы определенное удовольствие и не только не считал свою службу бессмысленным делом, но обещал посвятить свою жизнь борьбе с «германскими варварами» и другими врагами страны, буде они вновь пожелают сделать Италию частью своих империй. Так он писал своему командиру, благодаря за предоставленный в связи со смертью матери отпуск.

Этот взрыв анти-австро-германских настроений говорит не только о наличии у Муссолини военной жилки, но и о том, что еще задолго до его «великой измены делу социализма» его глубинные представления были весьма далеки от умозрительного социалистического интернационализма. Для этого он всегда был слишком итальянцем.

Впрочем, тогда он вполне мог успокаивать свою социалистическую совесть тем, что все итальянские революционеры и бунтари так или иначе выступали против власти австрийских императоров или германских королей, как это сделал знаменитый революционер и патриот Джузеппе Гарибальди, боровшийся за объединение Италии с австрийцами и отправившийся в 1870 году сражаться с немецкими войсками на юге Франции.

Вопреки всем опасениям ограничения армейской службы оказались не столь уж суровыми – напротив, достаточно длительные отлучки позволяли Муссолини заводить новые и недолговечные романы. И один только социализм надолго выпал из перечня его интересов – Муссолини словно позабыл о двух годах, проведенных им в Швейцарии.

Наконец, осенью 1906 года, время службы подошло к концу, и перед демобилизовавшимся Муссолини вновь встал вопрос поиска места работы. Поразмыслив, он решает вернуться к преподаванию. Для местных властей он – бывший солдат короля, а следовательно, лицо благонадежное. В сентябре 1906 года Муссолини занимает место школьного учителя в небольшой деревушке Толмеццо, неподалеку от итало-австрийской границы.

Неужели этот вечный смутьян наконец-то успокоился? Но те, кто мог так считать, безнадежно ошибались – Муссолини и не думал «браться за ум». Возобновились попойки, любовные приключения и ночные праздношатания. Казалось, что с него слетели весь полученный в эмиграции лоск и воинская дисциплина. Вне оков морали швейцарских социалистических кружков или армейского кодекса чести молодой учитель быстро деградировал. Ученики его не уважали, да и он ими откровенно не интересовался. У четырех десятков своих подопечных он заработал малопривлекательную репутацию «тирана» и «психа». По другим оценкам, более снисходительные к Муссолини-учителю учащиеся относились к своему преподавателю достаточно хорошо, насмехаясь лишь над его манерой декламировать стихи во время занятий. Как бы там ни было, но впоследствии Муссолини не слишком высоко оценит свой тогдашний школьный опыт, откровенно признавшись, что учительствование за жалкие 75 лир в месяц – не для него.

Лишенный опеки Балабановой и полкового командира, Муссолини растрачивал энергию в многочисленных интрижках, разбавлявших череду скучных педагогических будней. Иногда это приводило к бурным сценам – Муссолини подрался с хозяином дома, заставшим постояльца в постели с собственной женой. Были и другие романы, но, как утверждал Муссолини, именно от этой женщины он подцепил венерическую болезнь. В те дни ему казалось, что речь идет о сифилисе, – отчаявшись, он даже подумывал о самоубийстве, но в конце концов передумал и возобновил опасную связь. Впоследствии история с венерической болезнью получила широкое распространение – не в последнюю очередь благодаря болтливости самого Муссолини. Уже став премьер-министром, он сдаст кровь на анализы, но английская лаборатория не найдет никаких следов перенесенной болезни. Это не помешает недоброжелателям вплоть до 1945 года утверждать, что дуче фашизма принимает важнейшие решения под воздействием неизлеченного до конца и ставшего хроническим заболевания. Такие слухи были чрезвычайно распространены среди элиты фашистского государства в 1942–1943 гг., но посмертное вскрытие тела диктатора показало, что анализ крови был совершенно точен: сифилиса у Муссолини не было.

Местные же власти намного больше смущали не любовные интрижки нового школьного учителя, а его ночные попойки на деревенском кладбище, где Муссолини развлекал компанию своих собутыльников насмешливыми проповедями, с которыми он обращался к покойникам. Это стало последней каплей, и после того, как значительная часть родителей отказалась пускать своих детей в школу к такому преподавателю, муниципалитет не стал продлевать с Муссолини рабочий контракт.

Оставалось лишь вернуться домой, к отцу. Не желая признавать неудач, Муссолини продолжает самообразование. Успешно сдав экзамен на владение французским языком, Муссолини получает еще одну возможность для работы учителем, но приобретенная им репутация «богохульника» приводит к серии отказов. Наконец весной 1908 года ему удается найти работу в небольшом городке Онелья, расположенном достаточно далеко от Романьи. Но и там ему не удается задержаться надолго – летом того же года Муссолини вынужден не солоно хлебавши вернуться к отцу, который к этому времени переехал в Форли.

Муссолини был подавлен этой серией неудач – он уже почти перешагнул 25-летний рубеж, солидный возраст по тем временам. А чего он достиг? Какой иронией звучали теперь слова отца – «иди и завоюй мир». Раз за разом получая от этого мира подзатыльники, Бенито вынужден был возвращаться домой.

И вновь спасением стал социализм. Стремясь найти в происходящем хоть какой-то смысл, хоть какую-то опору, Муссолини постепенно возвращается к политической журналистике. Начало было положено еще в Онельи, когда по предложению местного социалистического кружка Муссолини подготовил к выпуску небольшое издание – сборник брошюр.

Этот опыт не прошел зря. В Предаппио он участвует в организации забастовки местных рабочих. Давая выход бушующей в нем энергии, Муссолини несколько «увлекается» и угрожает избить палкой управляющего фабрикой. Власти, столкнувшиеся не только с забастовкой, но и с масштабными протестами, стали опасаться открытого бунта, что в тогдашней Италии происходило довольно часто. Были вызваны войска. Подоспевшая кавалерия помогла полиции взять ситуацию под контроль, а Муссолини, как одного из главных «подстрекателей», арестовали. Ему грозил трехмесячный срок, но апелляционный суд в Болонье оказался мягче местного, и фактически Бенито отсидел всего 12 дней.

За это время он многое понял. Впервые возглавив большую группу людей – не болтунов и писак, а «настоящих мужчин», готовых идти за своим вождем, – Муссолини еще раз убедился в верности своих представлений. Сила – вот главный критерий! Не увенчавшаяся успехом попытка одолеть местных землевладельцев становится, благодаря охватившим район волнениям, известной всей Италии. О роли Муссолини в организации протестов напечатали ведущие газеты.

Муссолини решил воспользоваться внезапно появившейся известностью – теперь он понял, чем мог бы заняться: вести собственную газету социалистического направления, конечно же! Так он приобретет себе и имя, и преданных сторонников. Не жалкое преподавательство под портретом короля в деревенских школах, а борьба за умы и сердца итальянцев.

Но как начать, где найти средства? Попытка выпустить ежедневную газету с помощью местного профсоюза провалилась, и какое-то время он вновь вынужден жить за счет отца, помогая ему управляться с таверной, которую недавно открыл Алессандро Муссолини. Не слишком утруждая себя работой, Бенито выглядел как человек, погруженный в собственные мысли, стал нелюдимым и замкнутым. Никто, разумеется, не знал о горячих политических спорах, которые он вел с отцом по вечерам, но некоторые могли наблюдать за тем, с каким грубым неистовством выступал этот неряшливо выглядящий одиночка в кругу завсегдатаев местных ресторанчиков или кружков левого направления.

Его томила жажда деятельности, но тогда он так и не сумел найти работу в Италии. Зато в 1909 году Муссолини получает приглашение поработать в Австро-Венгрии, а точнее – в провинции Трентино (или Южный Тироль), населенной итальянцами и немцами. Северная ее часть, где преобладали тирольцы, естественно, выступала за Вену, а жители Тренто, главного города области, поддерживали – в зависимости от убеждений – «национально-освободительную борьбу» против «австрийского диктата» или «революционное восстание против австрийского императора». Все эти течения объединились под знаменем «ирредентизма» – движения, название которому подарил старший сын знаменитого Гарибальди. Ирредентисты были едины в своем стремлении забрать у Австро-Венгрии земли с итальянским населением, так что пожилому кайзеру Францу-Иосифу особенно выбирать не приходилось. Австрийское правительство поддерживали только местные клерикалы-католики, да и то лишь потому, что римские папы традиционно дружили с Габсбургами и никак не могли забыть Савойскому дому тех событий, когда Турин буквально «втемную» использовал гарибальдийцев, лишивших пап государства.

Хотя Муссолини приглашали не столько в качестве редактора, сколько на должность секретаря местной социалистической организации, скучная работа в качестве мелкого партийного функционера его не слишком прельщала. Вскоре он уволился.

Но возвращаться обратно в Италию ему тогда не пришлось. Муссолини находит место помощника редактора газеты Il Popolo («Народ»), издания, занимавшего социал-демократические и ирредентистские позиции. Главный редактор Il Popolo, видный деятель австрийского и итальянского социал-демократического движения Чезаре Баттисти, предоставил своему новому помощнику практически полную свободу, так что впервые в своей жизни Муссолини смог развернуться по-настоящему.

Кто сказал, что социализм – это скучно? О, у Муссолини все было по-другому. Не желая вдаваться в споры между местными левыми направлениями – да это было и попросту опасным для репутации, – Муссолини «открыл огонь» по ненавистным ему клерикалам, по «политическому католицизму», по Ватикану. В ход шло все, особенно «клубничка» с участием священников – издание не вылезало из штрафов, а его редактор – из предупреждений, зато продажи росли! И конечно, главной скрипкой – нет! скорее трубой, конечно же трубой – в этом оркестре был сам Муссолини.

Не довольствуясь одной лишь журналистской деятельностью, он выступает во многих городах провинции, продолжая вести непримиримую борьбу не только с католической церковью, но и с религией вообще. Этот период его общественной деятельности наполнен самыми жесткими высказываниями в адрес христианского вероучения. Даже личность Иисуса Христа – а многие тогда называли его «первым социалистом» – вызывала у него лишь презрение: кем, спрашивал он у своих слушателей, кем был этот неудачник, сумевший при жизни обратить в свою веру лишь несколько деревень с их жалкими жителями? Если ваш Бог действительно существует, насмешливо говорил он набожным католикам, то у него есть пять минут, чтобы убить меня. И демонстративно показывал толпе часы, отмеряя время. В будущем, когда споры между фашистским Римом и Ватиканом будут улажены конкордатом, дуче запретит печатать многие ранние статьи журналиста Муссолини.

И не только статьи. Во время своего пребывания в Трентино Муссолини пишет роман «Клаудиа Партичелла, или Любовница кардинала», пестрящий антицерковными выпадами. История о жестокой куртизанке, соблазняющей католических монахов и убитой одним из них, не стала большим литературным событием, зато красноречиво свидетельствовала об отношении тогдашнего Муссолини к католической (да и любой другой) церкви. Роман был напечатан в газете и пользовался немалой популярностью у подписчиков, но, если верить Сарфатти, «автора быстро утомила героиня Клаудиа. Он ощутил острое желание убить ее и, вероятно, убил бы, если бы Чезаре Баттисти не вмешался. «Ради бога, не убивайте, – молил редактор, – дайте ей пожить, пока закончится подписка!» Это на некоторое время спасло обреченную жертву. Кровожадные инстинкты Муссолини уступили соображениям субсидиарного характера, и приключения Клаудии и ее любовника продолжались, заставляя трепетать сердца молодых парикмахеров, чиновников, приказчиков и ремесленников города».

Помимо католиков доставалось и австрийцам – несмотря на свой социалистический интернационализм, Муссолини полностью поддерживал лозунги ирредентистов. Поэтому не удивительно, что австрийские власти вскоре начали мечтать о высылке его из страны. Главного редактора и его помощника несколько раз подвергали административному аресту, весь тираж их газеты неоднократно конфисковался по решению суда, но Муссолини не сдавался и продолжал повышать ставки в своем противостоянии с австрийскими властями. Наконец, после того как местные социалисты устроили свой митинг прямо у дома городского прокурора, а газета Муссолини заявила, что «итальянская граница не кончается Алой» (в то время пограничная станция), терпение у австрийцев лопнуло. Сперва Муссолини арестовывают за организацию «незаконного сборища», а затем высылают из страны за многочисленные нарушения закона о свободе печати.

Что ж, Муссолини действительно «переборщил», перейдя в своих статьях грань между ожесточенной полемикой и прямыми оскорблениями: называть священников «собаками», пожалуй, не стоило. Он частенько угрожал физической расправой своим противникам, хотя – надо отдать ему должное – приводил эти угрозы в действие несравненно реже, чем остальные его собратья по политическому цеху. Но выслали его не столько за это, сколько потому, что молодой помощник редактора сумел найти подход к итальянским жителям австрийской провинции.

Ораторский стиль Муссолини трудно было назвать изощренным или обращенным к интеллекту слушателей. Как уже говорилось, еще со времен своих «социалистических университетов» в Швейцарии он не слишком тяготел к теории, предпочитая оглушать оппонентов количеством, а не качеством своих аргументов. Не слишком он озабочивался и целостностью своей теоретической базы, стараясь выискивать наиболее яркие места во всех левых идеях своего времени.

Но при всех недостатках и ограниченности как теоретика – как уличный оратор Муссолини был очень силен. Редко кому удавалось перекричать или смутить его, он умел разговаривать с итальянской толпой как никто. Муссолини всегда говорил просто, демонстративно не пытаясь уловить настроение окружающих или подстроиться под него. Он бросался на толпу, вооруженный девизом своего кумира Наполеона: «Нужно сперва ввязаться в бой, а там видно будет!» Этим он отличался от Гитлера, который всегда тщательно готовился к каждому публичному выступлению, стараясь держаться соответствующе подобранной аудитории, заранее рассчитывая все действо поминутно и ничего не оставляя на авось. Если Гитлер обычно начинал издалека, то Муссолини, что называется, сразу брал быка за рога, не тратя времени на «лирические отступления». Он, подобно школьному учителю, выступающему перед учениками, последовательно вколачивал в толпу свои тезисы, как гвозди в дерево. Агрессивно жестикулируя, он говорил очень резко, помогая себе взмахами правой руки и одобрительно кивая головой в паузах, возникающих во время оваций. Муссолини никогда не «убеждал», не пытался аргументировать свою позицию, он лишь высказывался, подавая свою интерпретации как абсолютную истину. Людям, в подавляющем числе инстинктивно стремящимся к определенности, это импонировало, а «сомневающиеся умники» были Муссолини не опасны. Полностью подчинив себе толпу, он неожиданно обрывал свою речь, не оставляя пораженным слушателям иного выбора, кроме как разразиться возгласами одобрения и аплодисментами.

Итальянцам было не слишком важно, что именно говорил Муссолини, но зато им очень нравилось, как он это делал. Он же мог сколько угодно демонстрировать свое презрение к «профессиональным хитростям ораторов», но в начале своей общественной деятельности, как правило, произносил то, что должно было импонировать если не большинству, то как минимум тем, на кого он в данный момент делал ставку. Пока на повестке дня были социальный протест и антивоенные настроения, Муссолини призывал к социальной справедливости и борьбе с империалистическими устремлениями правительства. Затем настало время «справедливой войны с австрийцами» и «величия итальянской истории». Муссолини действительно не слишком беспокоился о подготовке своих выступлений (особенно в ранние годы), но всегда старался быть на стороне «больших батальонов».

Занимаясь Il Popolo, Муссолини сумел найти свой стиль и опробовать его в деле. Он добился успеха – продажи газеты выросли, а его депортация из страны стала предметом депутатского запроса в австрийском парламенте. Местные социалисты по такому поводу объявили даже однодневную забастовку. Неплохой результат за семь месяцев для человека, доселе почти неизвестного в Италии и Австро-Венгрии.

Переданный на границе австрийскими полицейскими в руки своих итальянских коллег, Муссолини получает следующее описание: «рост 1, 67 метра, плотного телосложения, светло-каштановые волосы, широкий рот, темно-карие глаза, орлиный нос, высокий лоб». Куда более благоприятная характеристика, намного лучше, нежели у армейских врачей! Полицейские отметили также у своего подопечного доброжелательное выражение лица.

И конечно же, никто не стал преследовать высланного из Австрии социалиста. В некоторым смысле Муссолини сослужил неплохую службу для Королевства Италии, ведь помимо того, что любое итальянское правительство снисходительно отнеслось бы к разжиганию недовольства Веной среди своих соплеменников в Трентино, официальный Рим был тогда в весьма плохих отношениях с римской курией. Поэтому выходило так, что статьи социалиста Муссолини били по врагам итальянской монархии. Разумеется, сам бы он тогда с презрением отверг такие доводы, но впоследствии не раз вспоминал свою роль в борьбе итальянцев за «национальное освобождение».

Тогда же он выступал в этом вопросе со вполне умеренных позиций, по крайней мере, это можно проследить по написанной им книге «Трентино глазами социалиста», в которой Муссолини предостерегал от военного решения этого конфликта. В дальнейшем, став диктатором Италии, он уже не будет столь осторожен в разрешении территориальных споров. Да и с коллегами по Il Popolo выйдет не слишком удачно – после победы фашистов социал-демократическую газету закроют. Еще раньше уйдет из жизни человек, столь много сделавший для становления Муссолини в качестве журналиста. Юридически оставаясь подданным австро-венгерского императора, Чезаре Баттисти запишется во время Первой мировой войны в итальянскую армию и окажется в плену. Австрийский суд приговорит его к повешению как изменника. Казненный станет для итальянцев национальным героем, а фашистские пропагандисты будут всячески затенять тот факт, что Баттисти был социал-демократом.

А вот редактора Nuovo Trentino («Новое Трентино») Альчиде де Гаспери, одного из главных оппонентов журналиста-социалиста Муссолини со стороны местной католической печати, фашистский режим будет преследовать, и уцелеет он только благодаря поддержке Ватикана. Уцелеет для того, чтобы стать преемником Муссолини на посту премьера послевоенной Италии.

Но все это будет много позже, а пока новый удар – высылка из Трентино – на время лишает Бенито равновесия. Вынужденное бездействие после полугода активной деятельности угнетает его.

…

Муссолини опять было возвращается домой, к отцу, в его придорожный трактир. Алессандро Муссолини к этому времени был уже тяжелобольным человеком и мало чем мог помочь старшему сыну.

Двадцатишестилетний Бенито подумывает уехать из Италии – среди потенциальных стран для эмиграции называются и США, и Бразилия. Можно только догадываться о том, как сложилась бы тогда его жизнь и насколько изменилась бы история Европы. Но Муссолини не слишком торопился с отъездом в американскую неизвестность – в это время он был ненадолго помещен под арест из-за невыплаченного штрафа. В любом случае о том, чтобы возглавить отцовское дело, и речи не было. Неужели его ожидает новый период прозябания и неизвестности?..

Прежде чем приступать к описанию бурных событий последующих лет, стоит немного рассказать о личной жизни нашего героя, ибо именно в этот период в его жизни начинался роман, финалом которого стала женитьба и появление большой семьи. Но сначала необходимо упомянуть о его прежних связях с женщинами – связях, оказавших на Муссолини большое влияние.

Как мы уже знаем, Муссолини достаточно рано начал проявлять интерес к слабому полу и уже в шестнадцатилетнем возрасте активно посещал «дома терпимости». А были ли «серьезные отношения» в его жизни? Несомненно, его швейцарскую связь с Анжеликой Балабановой можно отнести к числу серьезных увлечений. Однако существуют сомнения насчет того, были ли их чувства взаимными во всех смыслах – как уже говорилось, Анжелика не привлекала Бенито физически и, вероятнее всего, сексуальных отношений между ними никогда не было.

Пожалуй, первой «полноценной» связью, по мнению Муссолини, были отношения с трентинской профсоюзницей Фернандой Фачинелли, с которой он познакомился в бурный период своей работы над Il Popolo. Этим отношениям не помешало то, что Фачинелли была замужем. Она родила Муссолини ребенка, но, к сожалению, и сын, и мать вскоре умерли. Судя по всему, Бенито относился к Фернанде достаточно серьезно и сохранил о ней теплые воспоминания – придя к власти, он будет помогать близким покойной.

В то же самое время, в Тренто, он знакомится с Идой Дальзер, уроженкой этого города, подданной Италии и Австро-Венгрии. Несмотря на то что Дальзер была старше Муссолини на три года и, по общему мнению, не отличалась ни особой красотой, ни хорошим характером, эта связь продлилась намного дольше, нежели отношения с Фачинелли. Дальзер иногда даже называют первой законной женой Муссолини, но свидетельств заключения официального брака историкам найти не удалось. Возможно, причиной тому – вмешательство тайной полиции фашистского режима. Достоверно известно лишь то, что Муссолини расстался со своей любовницей в 1915 году, спустя некоторое время после вступления Италии в Мировую войну.

К этому времени Ида успела родить от него мальчика, получившего имя Бенито Альберто, и потребовала от неверного возлюбленного признать ее официальной женой, ссылаясь на запись в гостиничной книге регистраций. На это Муссолини достаточно убедительно отвечал, что был вынужден солгать, назвав ее своей женой, иначе бы их попросту не поселили в один номер. Суд встал на сторону журналиста, но точка в этой истории поставлена не была.

Дальзер устраивала Муссолини сцены, писала ему отчаянные письма и обращалась за содействием к властям Италии. Все было бесполезно. Позже, уже вернувшись с фронта, Муссолини добьется того, чтобы назойливую бывшую любовницу интернировали на время войны, вместе с другими подданными враждебных Италии государств. Он никогда не признает ни заключения брака, ни родившегося от этой связи сына.

Не оставившая своих попыток добиться справедливости Ида будет обивать пороги кабинетов министров нового фашистского правительства, за что и будет помещена в психиатрическую лечебницу, когда Муссолини станет премьером. Там она и скончается в 1937 году, забытая всеми. Бенито Альбино, опекунство над которым по распоряжению Муссолини возьмет на себя чиновник Джулио Бернарди, получит фамилию последнего и, став моряком, погибнет в 1942 году при невыясненных обстоятельствах то ли в горах Ливорно, то ли в морских боях с англичанами.

Вся эта весьма некрасивая история бросает немалую тень на репутацию Муссолини, но чрезвычайно трудно отделить моральную нечистоплотность от настоящего преступления. Нельзя однозначно утверждать, что Муссолини расправился с бывшей любовницей и собственным сыном. По мнению современников и даже ближайших родственников Дальзер, последняя, и без того всегда слывшая неуравновешенной особой, к середине двадцатых годов действительно была близка к помешательству. Летом 1926 года, во время очередной попытки заставить услышать себя, она попытается поджечь мебель в номере министра в правительстве ее бывшего любовника – именно этот инцидент станет поводом для помещения ее в больницу.

Разумеется, основная вина за сложившуюся ситуацию должна быть возложена на самого Муссолини, не пожелавшего после 1915 года даже поговорить с бывшей любовницей – или женой. Но упрощать вопрос, сводя все дело к коварной интриге, не стоит. В середине 1925-го (по другим сведениям – в 1926 году), когда Дальзер была помещена в лечебницу, власть премьера Муссолини еще не была столь неограниченной, чтобы рисковать своей репутацией в попытках выдать здорового человека за психически больного.

Нельзя утверждать и того, что он был совершенно равнодушен к своему сыну от Дальзер. Не признавая его официально, Муссолини все же сознавал свою ответственность и старался помочь. Он выделил достаточно крупную сумму денег, предназначавшуюся Бенито Альбино после достижения им совершеннолетия, и вообще следил за его жизнью, заодно поручив своему брату патронировать мальчика. Хотя широкой публике существование у дуче сына от Иды Дальзер было совершенно неизвестно, для него самого это не было секретом. Бенито Альбино знал, кто его отец, и не особенно скрывал это от окружающих. Но невозможно поверить в то, чтобы Муссолини хладнокровно организовал убийство собственного сына. По крайней мере, никаких подтверждений этой версии найдено не было.

Помимо Анжелики, Фернанды и Иды, а также неизвестного количества более коротких связей, в те годы у Муссолини сложились тесные отношения с еще несколькими женщинами, оказавшими немалое влияние на его судьбу. Одной из таких женщин стала Маргерита Сарфатти, венецианская еврейка, на долгие годы сумевшая удержаться рядом с Муссолини в качестве главной «фаворитки». Талантливая журналистка, Маргерита сошлась с ним на профессиональной почве в 1912 году, быстро став для редактора Муссолини не только подчиненной. В отличие от Дальзер, обладавшей неуравновешенным характером, Сарфатти слыла человеком веселым и легким. Для Муссолини она была не только многолетней любовницей, но и по-настоящему интеллектуальным партнером, второй Балабановой. Но оказалось ли это влияние безусловно положительным?

Эта женщина, «пришедшая к социализму» благодаря своему мужу, занявшему видное место в Итальянской социалистической партии, сделала очень много для становления фашистского движения в том виде, в каком мы привыкли его представлять: тоталитарной, империалистической и расистской структурой. Некоторые говорили даже о «еврейской матери итальянского фашизма», но подобные утверждения вряд ли можно считать до конца обоснованными. Тем не менее трудно отрицать ту роль, которую сыграла в жизни Муссолини эта венецианка, писавшая ему речи в годы становления фашистской партии и опубликовавшая в середине двадцатых годов апологетическую биографию Муссолини. О тогдашнем ее влиянии на дуче можно судить по тому, что, хотя книга Муссолини решительно не понравилась, он не только не запретил ее выпуск, но и написал для нее предисловие.

Влияние Маргериты было подорвано лишь в начале тридцатых годов, когда она уже в значительной степени утратила былую привлекательность, а преисполнившийся уверенности в собственных силах фашистский вождь перестал нуждаться в интеллектуальной опеке. Возможно, свою роль сыграло и еврейское происхождение Маргериты, постепенно становившееся неудобным для статуса «первой любовницы» дуче. В таком случае Сарфатти могла винить в этом только себя – не она ли проповедовала примитивный «биологический расизм» еще до Первой мировой? Правда, тогда речь шла лишь об азиатах и чернокожих… Оставшейся не у дел Маргерите становилось все более неуютно в Италии второй половины 30-х годов – и она покинула страну, вернувшись лишь после падения фашистского режима.

Нельзя не отметить параллели между этими отношениями и связью Муссолини с Балабановой. В обоих случаях речь шла о союзе с решительными, «передовыми» женщинами, выбравшими для себя «мужские профессии» и обладавшими таким же твердым характером. Обе написали биографии дуче фашизма (неукротимая Балабанова выпустила три книги, посвященные бывшему соратнику и возлюбленному), одинаково пристрастных по отношению к главному герою, но с разными полюсами. И обе они не выдержали идеологических перемен, произошедших с их любовником. Если верную социалистку Балабанову от Муссолини отшатнула его измена делу интернационализма в 1914 году, то Сарфатти стала жертвой государственного антисемитизма, воцарившегося в фашистской Италии с 1937 года.

Стоит упомянуть и эпистолярный роман, завязавшийся между Муссолини и Ледой Рафанелли, эмансипированной женщиной-анархисткой. Очевидно, что он испытывал к Рафанелли тот же сложный комплекс чувств, в диапазоне от интеллектуальной робости до сексуального влечения, что и к Балабановой или Сарфатти. Но в данном случае коса нашла на камень – несмотря на уже сложившуюся к их знакомству (1913 год) репутацию непримиримого бойца левого фронта, Муссолини не вызвал у Рафанелли никакого интереса. Их переписка (а Бенито написал Леде как минимум сорок писем, которые женщина сохранила) говорит о серьезном настрое Муссолини – он почти оставил свою привычку рисоваться перед окружающими и был непривычно откровенен. Человек, из наследия которого на каждое высказывание можно легко найти абсолютно противоположную цитату, чистосердечно признавался в том, что не имеет особых убеждений, но желает стать великим – любой ценой и любым способом. «Как Наполеон?» – безусловно, не без иронии уточнила Рафанелли. – «Нет, больше, чем Наполеон», – искренне отвечал ей Муссолини.

Несмотря на эту достаточно рискованую для политика доверительность, Муссолини не сумел добиться расположения Леды. С наблюдательностью, делавшей ей честь, Рафанелли отметила не только отталкивающую ее небрежность во внешности и манерах своего кавалера, но и крайне опасную «мобильность взглядов». Она распознала в Муссолини тот принципиальный оппортунизм, который впоследствии превратил интернационалиста в империалиста, социалиста в фашиста и союзника англо-французов – в главного друга Третьего рейха. По всей видимости, резюмировала Рафанелли задолго до памятного выхода Муссолини из рядов социалистов, у него вообще не было устойчивых взглядов. Отношения закончились, не успев начаться. После прихода фашистов к власти Рафанелли не тронули, хотя и лишили возможности заниматься политикой или общественной деятельностью. Она сумела пережить падение фашистского режима и Вторую мировую войну, скончавшись в Италии в 1971 году.

Муссолини также приписывали бурную связь с Анжелой Куччати, красивой миланкой, дочерью видного социалиста и коллегой по работе в газете. Эти отношения начались в 1921 году, и хотя, судя по всему, интимные отношения с Анжелой продлились совсем недолго, личная привязанность к ней сохранилась у Муссолини до самых последних дней. Если верить ее дочери Елене, настоящим отцом девушки был не Бруно Курти, законный муж Анжелы, а Бенито Муссолини. Так ли все обстояло на самом деле, утверждать трудно – несмотря на то что у Муссолини и Куччати действительно был «служебный роман», не существует достоверных свидетельств того, что дуче признавал Елену своей дочерью – даже в той неофициальной форме, как в отношении его сына от Иды Дальзер. Тем не менее впоследствии Елена Курти служила машинисткой в правительстве Итальянской социальной республики и в апреле 1945 года вместе с Муссолини отправилась из Милана в закончившееся трагедией бегство. Впрочем, эту близость не обязательно объяснять родственными чувствами – дуче вполне мог оказать протекцию дочери бывшей любовницы и одного из своих соратников. Так или иначе, но, несмотря на все утверждения задним числом, Анжела Куччати никогда не занимала в жизни Муссолини место, сравнимое с Балабановой или Сарфатти.

Таким образом, можно констатировать, что все попытки Муссолини обрести личное счастье в союзе с «передовыми женщинами» заканчивались безуспешно. Потерпев в разное время неудачи в желании совместить приятное с полезным, он отчасти пошел по пути своего отца, женившись на женщине без особых интеллектуальных запросов, зато готовой стать хорошей женой и матерью. И именно такой женщиной для Муссолини стала Ракеле Гуиди.

Отношения между ними начали развиваться еще накануне его отъезда в Трентино, но знакомы они были уже очень давно. Ракеле была родом из той же деревни, что и Бенито, и училась в школе, где преподавала его мать, Роза Муссолини. Смышленую и работящую девочку взяли в дом Муссолини в качестве помощницы по хозяйству, тогда-то Бенито, очевидно, и познакомился с ней. Разумеется, будучи младше его на семь лет, в те годы Ракель не представляла для него никакого интереса, но по мере ее взросления он стал обращать все больше внимания на скромную и красивую девушку. Уже перед отъездом в Трентино он полушутя-полусерьезно обещал жениться на ней после своего возвращения (что, напомним, ничуть не помешало ему заводить многочисленные любовные интрижки) и, что удивительно, – свое слово сдержал.

В свой второй приезд в Форли Муссолини сделал родителям избранницы формальное предложение. Пикантность ситуации заключалась в том, что одним из этих родителей… был его отец, старый социалист, а теперь трактирщик Алессандро Муссолини. Дело было в том, что пока молодой Муссолини добивался от судьбы успеха, в лучший мир ушли не только его мать, но и отец Ракель – Агостино Гуиди. Они умерли, а Алессандро Муссолини и Анна Гуиди, мать Ракель, стали жить вместе «гражданским браком». Именно на деньги Анны отец Муссолини сумел открыть свой трактир. Теперь он, ставший для Ракель отчимом, скептически смотрел на брачное предложение, сделанное его старшим сыном.

Болезни и годы сделали свое и от прежнего бесшабашного социалиста мало что осталось. Алессандро прямо попросил Муссолини-младшего не портить жизнь шестнадцатилетней девушке. Тогда, если верить слухам, отчаянный жених достал пистолет и пообещал убить невесту, а после застрелиться самому. Все это было вполне в духе времени, так что до крови не дошло: убедившись в решительности Бенито и взаимности к нему чувств Ракели, родители дали свое благословение.

По всей видимости, Муссолини заключил бы официальный брак тогда же, но социалистам ходить в церковь не пристало, о чем он не раз напоминал в собственных статьях, предлагая исключать таких «отступников» из партии. Так что в течение следующих пяти лет Ракеле жила в статусе сожительницы, или, как тогда говорили, – содержанки. Бенито и Ракеле распишутся только в декабре 1915 года, уже после того, как Муссолини будет изгнан из рядов социалистической партии. Но даже и тогда он поостережется идти в церковь, ограничившись простой росписью. Муссолини начал жить с Ракеле «гражданским браком» в 1910 году. Несколько лукавя, Ракеле писала: «Помню, каким он был усталым и счастливым – хотя и несколько неуверенным в том, какова будет моя реакция, потому что бумаги для регистрации брака еще не были готовы. Но я разобралась в ситуации. Передо мной был избранник моего сердца, с нетерпением ожидавший единственного дара, который я могла ему преподнести – мою любовь. Его молодое лицо уже прорезали морщины – результат повседневной борьбы. Колебаний не было. Я пошла с ним». В сентябре родилась первая и единственная дочь Муссолини – Эдда, а в ноябре умер его отец, уже давно тяжело болевший. Он оставил старшему сыну небольшое земельное владение, от которого Муссолини тут же избавился, пополнив вырученными несколькими тысячами лир семейный бюджет.

И все же первые годы семейной жизни были трудными: денег решительно не хватало, и увеличивающаяся семья Муссолини жила очень бедно. Бенито зарабатывал немногим более сотни лир в месяц, значительная часть из которых проходила мимо семейного бюджета: ни тогда, ни после Муссолини не умел считать деньги. В своих мемуарах, написанных уже после смерти мужа и падения фашистского режима, Ракеле не без апологетики, но довольно ярко передает семейную атмосферу тех лет: «Две меблированные комнатки были совсем крошечные, но имели большое преимущество:

стоили менее 15 лир в месяц. Все семейное имущество состояло из четырех простыней, четырех тарелок и четырех столовых приборов, доставшихся от родителей. Мы были богаты нашей молодостью и надеждами. Бенито сам – гораздо позднее – часто повторял, что это были самые счастливые дни в нашей жизни. Бенито работал. Я, напевая народные мелодии Романьи, занималась хозяйством в нашем маленьком жилище. Таком мирном и безмятежном».

Бытовые проблемы и разность характеров не помешали Бенито и Ракеле Муссолини состояться в качестве семьи, «фамилии». Избранница Бенито проявила себя как примерная жена. Довольно красивая в молодости, она до конца жизни оставалась простой крестьянкой, так и не научившейся «женским премудростям» горожанок. Но Ракеле вовсе не была простодушной или слабохарактерной. Как мы помним, мать Муссолини тоже умела добиваться своего, не подвергая сомнению авторитет мужа, – так было и здесь. В тех редких случаях, когда Ракеле считала, что семье угрожает опасность, она действовала со свирепой решимостью, как правило, заставлявшей мужа уступать.

Так, после первого же инцидента ей удалось искоренить дурную привычку Бенито приходить домой в сильном подпитии, попросту пообещав убить его в случае рецидива. И она своего добилась – такого себе он больше не позволял. Хотя к алкоголю, как и к еде, Муссолини был, в общем-то, равнодушен. А вот заставить «убежденного социалиста» окрестить новорожденную дочку она тогда не сумела – опасения Муссолини потерять лицо на глазах у соратников оказались сильнее уговоров жены.

В остальном разногласий у них не было: Ракеле рожала детей, с удовольствием занималась домом, не лезла в политику и смотрела сквозь пальцы на не опасные для семьи любовные интрижки своего супруга. Наверняка много мужчин сочли бы такой подход к семейной жизни идеальным. Возможно, Муссолини и раздражала порой ограниченность круга интересов его жены, но, как известно, полностью идеальные браки – большая редкость. Покончив с бытовой неустроенностью и сведя количество любовных связей на стороне к минимуму, Муссолини с неизменным удовольствием проводил свободное время дома, в кругу семьи, и только события 1943–45 гг. разрушили этот крепкий дом.

Там же, в своих воспоминаниях, Ракеле справедливо отмечала: «Инстинкт… подсказывал мне, что в моих чувствах к нему есть что-то материнское… он это сознавал и любил меня за это». В общем, жена Муссолини выгодно отличалась от его прежних любовниц тем, что всегда «разделяла его гордость, восхищалась и хвалила его». Муссолини оценит это и, уже будучи премьером Италии, станет довольствоваться женщинами из среды аполитичных жен чиновников или поклонниц, не имеющих за душой «идеологического стержня».

…

В сентябре 1910 года Муссолини от социалистов города Форли поступило заманчивое предложение – не возьмется ли он редактировать еженедельный журнал? Конечно же, Бенито сразу согласился. Новое издание получило название Lotta di classe («Классовая борьба»).

Муссолини быстро придал этому изданию леворадикальный характер. Солдаты должны дезертировать из армии, обращался он со страниц журнала к своим читателям, если правительство пошлет их в очередную колониальную авантюру или втянется в большую европейскую войну. Армия, утверждал бывший рядовой берсальерского полка, это такая же опора режима, как и бюрократия. Разумеется, по его мнению, обе должны были быть уничтоженными.

«Мы не станем защищать нашу страну, потому что у нас нет страны для защиты», – заявил Муссолини в начале 1911 года. Он пошел еще дальше, заявив, что «если Родина, эта лживая фикция, которая отжила свой век, опять потребует в жертву крови и денег, пролетариат, следуя указаниям социалистов, должен ответить на это всеобщей забастовкой». Муссолини определенно становился одним из наиболее крайних левых, и не только в Италии.

Но пока о нем все еще мало кто знал. Хотя за два года ему и удалось увеличить тираж Lotta di classe почти в два раза, речь все равно шла о незначительном местном издании – всего две тысячи номеров. Для обретения известности этого было явно мало. Однажды его имя уже прозвучало на общеитальянском уровне, но он все равно продолжал оставаться «маленьким вождем» социалистов, как охарактеризовала его одна римская газета, на страницах которой вышла статья об итальянских социалистах в Швейцарии.

И все же сотрудничество с Lotta di classe не стало для Муссолини напрасной тратой сил. Он развивал свой журналистский стиль, окончательно придав ему то характерное для Муссолини-автора сочетание грубой и напористой аргументации, апеллировавшей к слуху и сердцу читателя, но полностью игнорировавшей рассудок. Главным же стало то, что издание журнала открывало ему путь в Итальянскую социалистическую партию – организацию, которую Муссолини стремился возглавить и подчинить своей воле.

Осенью 1910 года он впервые попытался занять подобающее ему (по мнению самого Муссолини, разумеется) место в ее руководстве, устроив нечто вроде бунта на ежегодном конгрессе в Милане. Но большинство представителей итальянского социализма (люди, как правило, «интеллигентных» профессий) восприняли мрачного делегата из Форли без малейшего пиетета. В итоге Муссолини полностью провалился, заработав репутацию ограниченного и малообразованного радикала.

Тем не менее, как это всегда и бывает, выступив с наиболее крайних позиций, он сумел выделиться на съезде – и постепенно вокруг него начала формироваться небольшая фракция таких же радикальных социалистов. В этот момент Муссолини помогли внешнеполитические маневры итальянского правительства, начавшего войну с Османской империей.

Тот факт, что королевская Италия определенно преследовала «империалистические цели» (то есть хотела отобрать у турок Ливию и ряд других территорий на Средиземном море), казалось бы, лишний раз подтверждал правоту Муссолини. Никаких договоренностей с буржуазным правительством, никаких уступок монархии, вновь и вновь призывал он в 1911 году.

В то время как общественность рукоплескала дешево добытым победам итальянской армии в Африке, Муссолини страстно призывал отвергнуть межнациональную рознь вместе с богами всевозможных религий. «Да здравствуют мятежники всех стран и народов», – писал он. Даже завоевав Ливию, утверждал Муссолини, страна получит лишь дыру в бюджете, а итальянским беднякам придется еще туже затянуть пояса. В будущем его отношение к колониальным походам в Африку претерпит значительные изменения, но тогда мало кто высказывался по отношению к разгоревшейся войне столь же негативно, как этот журналист-социалист из Форли.

Пока руководство Итальянской социалистической партии колебалось, с большим трудом решившись на объявление всеобщей забастовки в качестве антивоенной меры, Муссолини не ограничивался только лишь словами. Несомненно, памятуя о том, как он возглавил протестные демонстрации в Предаппио тремя годами ранее (и о том, что это принесло ему первую общенациональную славу), Муссолини начал призывать своих романьольских земляков к решительным действиям.

Если верить некоторым источникам, выступая на митинге в Форли, Муссолини «посоветовал» портить железные дороги – чтобы остановить переброску войск в порты Южной Италии и таким образом парализовать все усилия правительства. Сам Муссолини впоследствии от этого – о, конечно – решительно открещивался. «Его версию» отчасти изложила в своих мемуарах Ракель, которая представила все дело так, будто ее муж «всего лишь» произнес перед собравшимися речь, а когда события приобрели неуправляемый характер – был вынужден отправиться вместе с толпой на железнодорожный вокзал.

Там форлийские и съехавшиеся со всей Романьи социалисты застали эшелон с солдатами, отправлявшимися на войну. Толпа заставила военных покинуть вагоны, и только подоспевшим крупным силам полиции удалось восстановить порядок.

По другим сведениям, разогретые речью Муссолини демонстранты действительно начали портить колеи, причем не только железнодорожные, но и трамвайные, что было уже совсем глупо. В остальном все источники сходятся на том, что на какое-то время ситуация в городе действительно вышла из-под контроля властей. Муссолини мог быть доволен – ему вновь удалось овладеть толпой, а тот факт, что общенациональная забастовка провалилась, только оттенял его успех. Буржуазии и клерикалам удалось оболванить своей милитаристской пропагандой народ во всей Италии, но не в Романье и не в Форли, утверждал в своих статьях Муссолини.

Между тем власти, убедившиеся, что антивоенные настроения и близко не напоминают протесты против кампании в Эфиопии пятнадцатью годами ранее, решили взяться за «подстрекателя из Форли». Через несколько недель после этих бурных событий Муссолини арестовали вместе с несколькими другими «зачинщиками беспорядков». Его имя оказалось на устах у всей страны – о неистовом социалисте наконец-то услышали.

Возросшая известность и упроченная репутация радикального борца позволили Муссолини с легкостью пережить тяготы арестантской жизни. Он не слишком ценил итальянские тюрьмы, отдавая первенство в устройстве пенитенциарной службы австрийцам, но в целом условия содержания были достаточно умеренными. Как свидетельствует Ракеле Муссолини, в ожидании вердикта суда ее муж даже сумел закончить перевод на французский язык небольшой научной статьи по фармацевтике.

Наконец, изучив обстоятельства дела, в ноябре 1911 года королевский суд оглашает свой приговор. Сколько же отмерил революционному борцу «суд капитала, суд империализма, классово-реакционный суд»? О, немало – целый год тюрьмы. В государстве, которое позже возглавит сам Муссолини, политические противники будут получать 20–30-летние сроки заключения, а уж меньше пяти лет фашистские судьи и вовсе назначать не станут. Но тогда оппозиционному социалисту повезло – его судил королевский, буржуазный суд.

Получив целый год тюрьмы «всего лишь» за призывы подрывать обороноспособность страны в военное время, Муссолини не сдается, подает апелляцию и добивается – расстрела? каторги? нет! – смягчения приговора! Фактически ему предстояло отсидеть чуть менее полугода.

В тюрьме он пишет свою первую и самую смелую (в смысле множества подробностей, настоящих или выдуманных) автобиографию. Эта история собственной жизни была написана 28-летним Муссолини с явным желанием поразить читателей. В ней очень много сугубо личного, в то время как теоретическая часть откровенно блекнет на фоне повествований о любовных победах. В результате как популярное чтиво «Моя борьба» Гитлера проигрывает «Моей жизни» Муссолини по всем пунктам. В конце концов, какой еще политический деятель того периода отважился бы описать в своей книге, как он лишился девственности с проституткой?

А ведь к моменту выхода автобиографии Муссолини действительно стал «настоящим политиком».

В начале 1912 года Муссолини вышел на свободу с ореолом борца не на словах, а на деле. И снова он решительно включается в соревнование за звание социалиста номер один. Реагируя на разброд в стане итальянских социалистов, не знавших, как им относиться к королю, только что счастливо избежавшему смерти от руки убийцы-анархиста, Муссолини, годом ранее приветствовавший на страницах своего журнала убийцу российского премьера Столыпина и выражавший надежду, что следующей мишенью революционеров станет царь, занял самую непримиримую позицию. Не стоило социалистам чествовать монархию, заявил он, напоминая партийным товарищам о том, что революция – это будущее. А революцию, как известно, не делают в белых перчатках. «Простой каменщик стреляет в короля, – сказал тогда Муссолини, – этот случай показывает нам, социалистам, путь, по которому мы должны следовать». Вскоре за «примиренчество» из партии исключат немало видных ее деятелей, среди которых был Иваноэ Бономи, будущий премьер-министр антифашистской королевской Италии в 1944–1945 годах.

Известность Муссолини росла с каждым днем. Летом 1912 года он, вместе с перебравшейся в Италию Анжеликой Балабановой, начинает новую атаку на руководство Итальянской социалистической партии. На этот раз его ожидает успех. Когда на очередном съезде товарищей Муссолини в своей речи в пух и прах разносит «реформистские потуги» своих оппонентов, его под гром оваций тут же избирают в исполнительный комитет. Перемены в руководстве итальянских социалистов не остаются незамеченными в Европе. Из уютной Вены приходит приветствие от ленинской «Правды», одобряющей новый курс, взятый итальянскими социалистами – никаких компромиссов с национальной буржуазией!

…

Резко выросшая известность Муссолини и его новое положение в левом лагере привели к тому, что осенью 1912 года ему предложили возглавить Avanti! («Вперед!»), главную газету Итальянской социалистической партии. Несмотря на то, что издание существовало уже второй десяток лет, репутация у него была не из лучших, а тираж составлял немногим более десяти тысяч экземпляров. Но Муссолини охотно взялся за новую задачу – она вполне соответствовала его пристрастиям. Он всегда стремился взобраться на самую высокую площадку – статус редактора общенациональной газеты вполне таковой соответствовал.

Как и в Трентино, Муссолини делал ставку на массы, а не на «высоколобых интеллектуалов». В общем-то, Avanti! и прежде не славилась качеством своих передовиц, но Муссолини беспокоило другое. Быстро избавившись от всех не согласных с новой редакторской политикой, он придал изданию характерные для него самого агрессивность содержания и простоту формы.

Как и прежде, эффект не заставил себя ждать – число подписчиков и покупателей Avanti! множилось день ото дня. Менее чем через два года после того, как Муссолини вступил в должность редактора газеты, ее месячный тираж достиг ста тысяч экземпляров. Это было несомненным достижением, хотя очень трудно провести линию между ростом популярности социалистов в Италии вообще и спросом на газету. На выборах 1913 года за социалистов отдали свои голоса более миллиона избирателей, обеспечив Итальянской социалистической партии 53 места в законодательной палате. Но Муссолини среди них не было – самым позорным образом он проиграл в Форли, не сумев попасть в парламент. Это разочарование стало для него еще одним камешком на могильный холм демократии и представительской формы правления. Недруги злорадствовали за спиной: один из руководителей итальянских социалистов, главный рупор левой печати – и такой провал. Делая хорошую мину при плохой игре, Муссолини выпускает ряд статей, нещадно бичующих лживость «буржуазной демократии». В отличие от других своих «принципиальных позиций» этому убеждению он не изменит никогда.

Что ж, неудача на общеитальянских выборах не помешала ему избраться в городской совет Милана – места, с которым Муссолини будет связывать очень многое. Улицы этого старинного итальянского города станут свидетелями как зарождения и укрепления фашизма, так и его падения… Но пока до этого было далеко – полный сил и уверенности в себе социалист Муссолини перебрался в Милан еще в конце 1912 года. Он жил один, без семьи, которую ему вполне заменяли любовницы – сотрудницы по редакции и соратницы по партии. Казалось, что будущее самого Муссолини было вполне определенно, но хотел ли он сам такой предопределенности?

Успех в качестве редактора самой популярной в стране газеты левого толка, вхождение в высшее руководство Итальянской социалистической партии – все это, прежде бывшее недостижимым для провинциального журналиста, теперь казалось не столь уж значительным. Муссолини жаждал большего, по сути он хотел власти. А власть, считал «маленький вождь» социалистов, не получают – ее берут. Стать депутатом у него пока не вышло, но даже если бы и получилось – что с того? Монархия нескоро предложит социалистам места в правительстве, да и зачем ему эта буржуазная министерская чехарда, игра мелких самолюбий, возня в кротовьей норе? Нужна полная смена прежней системы! Но где же революция? Только она сможет вознести его еще выше.

Постепенно он начинает разочаровываться в мечтах о «социалистической Италии». Да и как создать ее с этой партией неисправимых говорунов, с этой нацией? В те годы Муссолини постепенно начал позволять себе ставшие для него впоследствии характерными презрительные замечания о «не том народе». Наблюдая, как поначалу решительно настроенная толпа разбегается, приняв звук топота собственных ног за приближение правительственной кавалерии, он заклеймил итальянцев «нацией трусов». На словах, патриотизм и прежде был для него пустым звуком (не считая двухлетнего пребывания в рядах армии), но теперь он разочаровался и в итальянском народе.

Спустя четверть века он будет повторять то же самое, но в намного худших обстоятельствах – горюя над осколками рухнувшей «новой Римской империи». Диктаторам всегда достается плохой, испорченный народ – иначе зачем тогда вообще нужна была бы диктатура? Гитлер тоже, после неудач 1942 года, будет сравнивать солдат Мировой войны со своими – не в пользу последних. Да и Сталин, который вообще много сделал для исправления «человеческого материала» в СССР, не раз позволит себе предельно критические высказывания в адрес «братьев и сестер». Вот и Муссолини уже тогда был крайне скуп на похвалу, но никогда не отказывался указать на недостатки или ошибки других. Только один человек никогда не становился мишенью для его критики – он сам.

…

События 1913 года дали Муссолини еще больше оснований сомневаться в скорой победе итальянского социализма. Все началось с недовольства канализацией (точнее, ее отсутствием) у жителей одного сельскохозяйственного района Центральной Италии. Демонстрация, призванная заставить муниципальные власти выделить средства, вылилась в потасовку с солдатами. Военные, не имевшие опыта в разгоне многочисленных толп, потеряли контроль над ситуацией и открыли огонь на поражение. Известие о двух десятках убитых и раненых быстро облетело всю страну. Армию и без того часто критиковали за стремление начинать пальбу без особой нужды, но этот случай был особенно вопиющим. Недовольными были все: оппозиция правительству слева кричала о «военщине, проливающей кровь бедняков», тогда как справа говорили о либерализме, доведшем до того, что солдатам приходится подменять полицию. Муссолини вместе с Avanti! конечно же, был в числе тех, кто оценивал случившееся как произвол со стороны властей. Это убийство по приказу короля – с мрачным удовольствием говорил он на страницах своей газеты, еще один пример, по мнению Муссолини, подтверждающий принципиальную невозможность сотрудничества между монархией и социалистами.

Между тем, пока общественность Италии обсуждала случившиеся события, произошло новое убийство. Желая отомстить «военным» за расстрел митингующих, молодой анархист зашел в кафе и выстрелил в армейского офицера. Стрелявшего арестовали, быстро признали сумасшедшим и поместили в больницу.

Левые негодовали. Была объявлена всеобщая забастовка, быстро переросшая в нескольких крупных городах в многочисленные нападения на чиновников, полицию и военных. Кое-где снова стреляли, и сам Муссолини отведал полицейской дубинки во время демонстрации в Милане. Европейская пресса закричала о «красной неделе» в Италии, в то время как возглавившие протест социалисты говорили о вышедшем на улицу миллионе граждан. Вряд ли эта цифра была близка к истиной – по мнению неангажированных наблюдателей, наибольший успех забастовка имела в столице и некоторых крупных городах. Для свержения монархии этого оказалось недостаточно, но итальянское правительство пало.

Однако в остальном итог для социалистов был неутешительным. Они не приблизились к своим целям ни на шаг. Те из них, кто отстаивал насильственные методы взятия власти (включая нашего героя), были обескуражены малыми жертвами с обеих сторон и отсутствием видимых результатов. Уход в отставку министров – не достижение, итальянские правительства и без того не отличались стабильностью. Зато прозвучали тревожные звоночки с другой стороны – впервые за долгие годы массовым шествиям левых были противопоставлены не только полиция и войска, но и организованные консервативными политическими силами добровольцы. В некоторых случаях они применили насилие, без особых проблем разогнав протестующих. В будущем Муссолини использует такую же стратегию уличной политической борьбы, но тогда он был крайне разочарован.

Его партийные оппоненты, те, кто собирался повторить в Италии успехи немецких социал-демократов с их устойчивым положением в рейхстаге, имели еще больше поводов для печали – позиции радикалов в левом движении казались сильными как никогда.

События «красной недели» июня 1914 года были проанализированы Муссолини: он хорошо прочувствовал, какую силу в руках правительства представляли полиция и армия. И какими слабыми оказались методы борьбы, избранные руководством социалистов! А для Муссолини слабость всегда была чем-то постыдным. Итальянская социалистическая партия не проявила себя во время этих событий – слишком много, по мнению Муссолини, было ненужных колебаний, осторожности, даже трусости. Вместо того чтобы возглавить протестующих, социалисты занимались разговорами, без толку потеряв драгоценное время. С такой партией революции не сделаешь, пускай и будущее буржуазной итальянской монархии тоже не выглядело безоблачным.

Муссолини оценил, с какой нерешительностью либеральное правительство реагировало на выпады в свой адрес, как трусили министры, как неохотно применяли они силу. Эта видимая слабость – а иного объяснения такому поведению Муссолини не признавал – только усугубляла его чувство разочарования по отношению к социалистическому движению. У властей, заявил он, есть полиция и солдаты, но нет поддержки масс. За социалистами идет народ (тут, как и всегда, Муссолини выдавал желаемое за действительное), но он безоружен и обманут. Придя к власти, Муссолини сделает все, чтобы за ним были и солдаты, и массовая поддержка. А пока оставалось лишь крепить ряды «Второго Интернационала» – международному «движению рабочих» (т. е. социалистических партий) предстояло испытание Мировой войной.

…

Начало Первой мировой войны редактор Avanti! встретил, как и полагалось убежденному социалисту-интернационалисту. Муссолини надеялся, что социалисты остальных стран проявят себя как минимум с той же степенью «ответственности», что и их итальянские «товарищи» – то есть проголосуют против кредитов своим правительствам, призовут массы к протестам, а в общем – решительно выступят против войны.

Действительность разрушила все его ожидания. Европейские социалисты оказались неспособными к борьбе даже в той форме, на которую отваживались их итальянские коллеги. Во Франции, Германии или Австро-Венгрии никто не вступал в схватки с полицией, не устраивал забастовок, не повреждал железных дорог. Улицы европейских городов заполнили толпы, но это были толпы патриотично настроенных манифестантов.

Они распевали национальные гимны и громили не государственные учреждения, а посольства неприятельских стран или витрины «вражеских» магазинов. В Англии началась печально известная охота на такс – эту «немецкую породу» порой безжалостно забивали прямо на улицах. Как же – любимые собаки кайзера! Во Франции призывники опасались не успеть к главным боям и спорили, какой из корпусов их славной армии первым войдет в Берлин. В России разгромили немецкое посольство и запретили исполнять «немецкую музыку», впопыхах не сообразив, что одним махом упразднили большую часть классических произведений. Общественность Германии и Австро-Венгрии сплотилась, чтобы противостоять «сербским террористам», «русскому варварству» и французскому реваншу. Страсти были накалены до такой степени, что одну американку, принятую добропорядочными немецкими фрау за жительницу «коварного Альбиона», буквально заплевали в поезде.

В общем, настроения народов оказались далекими от умозрительных представлений социалистов – внезапно оказалось, что у «самого массового движения в истории человечества» не так уж много настоящих приверженцев. Ничего подобного протестам, охватившим Италию во время войны с Эфиопией в 1895–1896 годах или даже кампании против Османской империи в 1911–1912 годах, в Европе не наблюдалось.

Австрийские и немецкие «камрады» распевали песни, спеша на фронт в поездах. Но что взять с «простых людей», если большинство левых партий Европы с оговорками, но солидаризировалось с собственным правительством? Так поступили почти все – кроме совсем незначительных социалистических фракций вроде партийных групп Владимира Ленина или Карла Либкнехта. «Второй Интернационал» не смог ни предотвратить, ни остановить войну.

И без того изрядно разочаровавшийся в своих, домашних, социалистах Муссолини получил новый удар – теперь от Интернационала. До этих событий он, как и многие другие в Италии, мог утешаться тем, что где-то есть более последовательные социалисты, чем у него дома, – теперь же иллюзии развеялись. Более того, все чаще слышались голоса о том, что Италии следует вступить в войну, – и эти голоса звучали не только справа, но и слева!

Итальянские республиканцы, к которым все более дрейфовали остальные левые, настаивали на том, что развернувшаяся война – это хороший шанс для Италии. Шанс, который не повторялся с 1859–66 гг. – разбить, идя в тени могущественных союзников, ненавистную австрийскую монархию и наконец-то закрыть давний вопрос объединения всех итальянцев в одном государстве.

Сторонники вступления Италии в войну на стороне Антанты объединились под общим названием «интервентисты» – пожалуй, при той пестроте политических взглядов, что наблюдалась в их лагере, менее широкая платформа была невозможна. Взгляды этих людей на внешнюю политику страны во многом перекликались с позицией ирредентистов, хорошо знакомых Муссолини по Трентино. Война против Австро-Венгрии, убеждали интервентисты, это справедливая война с любых точек зрения. Националисты приветствовали «освобождение итальянских братьев из-под австрийского сапога», а социалисты могли успокоить свою совесть тем, что борьба с «реакционной» монархией Габсбургов была бы борьбой революционной. Все это, разумеется, было бесконечно далеким от истины, но в те месяцы мало кто задумывался об объективности.

А пока что правительство Италии объявило о своем нейтралитете, несмотря на тридцатилетний статус союзника Германии и Австро-Венгрии. Виктор Эммануил III своим королевским словом гарантировал австрийцам и немцам «благожелательный нейтралитет». Стало очевидным, что итальянская дипломатия колеблется, желая примкнуть к победителю, но, в общем-то, решение не спешить со вступлением в войну было почти неизбежным. Воевать на стороне Центральных держав против Антанты Италия попросту не могла. Ее армия еще не оправилась от войны с турками, но главным было то, что выступать на стороне Австрии и Германии, в соответствии с прежними договоренностями, в Италии не желал почти никто, даже убежденные монархисты и клерикалы, чьи симпатии были на стороне католической Австрии и консервативной политической структуры Германской империи.

К тому же, несмотря на то, что к Франции у Италии было даже больше территориальных претензий, нежели к Австрии, французские кредиты сделали свое дело. Начиная с 90-х годов XIX века Париж не жалел денег и без особых проблем разрешал то и дело возникавшие во франко-итальянских отношениях напряженности финансовыми инвестициями, в то время как австрийцы полагались лишь на «союзническую лояльность». В то же время в Италии не без оснований считали Австрию более легкой целью, чем французов. Общественное мнение, помнившее о многочисленных и в основном неудачных военных кампаниях против Австрии в XIX веке, также было враждебно настроено против австрийцев.

А что же Муссолини? Он пока что не сдавался, не изменял своей совести настоящего социалиста. Пусть предают другие, а он останется на идеологически выдержанных позициях. Вплоть до середины октября 1914 года Avanti! бичует милитаризм, требуя, чтобы Италия оставалась нейтральной. На фоне заполонивших газеты призывов поддержать «латинскую сестру» Францию, ставшую жертвой «тевтонской ярости», пресса социалистов звучала как голос разума.

Это была позиция Итальянской социалистической партии, инициировавшей в дни первой битвы на Марне большой социологический опрос, высокопарно названный референдумом. Как и ожидалось, большинство респондентов выступили против войны. В общем-то результаты «референдума» вполне соответствовали действительному положению дел. Подавляющее большинство итальянцев воевать на чьей бы то ни было стороне решительно не желали, но что им оставалось делать, если внешнюю политику определяло правительство короля, а улицы и пресса постепенно попадали под влияние демагогов и политиков, призывавших к «великому походу» на Вену? Или даже не походу, а легкой прогулке, почти что и не войне.

Муссолини ядовито прошелся по призывам солидаризоваться с французами и Антантой в целом. Франция, заявил он на одном из организованных противниками войны митинге, всегда предавала Италию – кто может поручиться, что эта война станет исключением? Почему мы должны маршировать в одном строю с авторитарным царским режимом, колониальной Англией и французскими капиталистами, жаждущими реванша над Германией?

И все же Муссолини «изменил делу социализма» буквально месяц спустя после того, как были произнесены эти слова. Разрыв с «товарищами», как показало время, был окончательным и бесповоротным, по крайней мере, в части интернационализма, который с тех пор стал для него предметом особой ненависти. Что заставило его так радикально поменять свою позицию?

Дело было в общественной атмосфере. По мостовым уже шагали первые «фашисты» (из организации Fasci d’azione rivoluzionaria intervenista – «Союз революционного вмешательства») – пока еще это были «республиканцы за революционную войну». Французские и английские деньги делали свое дело. Как уже говорилось, итальянская пресса, еще вчера превозносившая мудрость нейтралитета королевства, с удвоенной силой начала призывать объявить войну «тирании Франца-Иосифа». Многие из наиболее ярких деятелей левого лагеря уже перешли в лагерь сторонников войны.

Бороться за сохранение нейтралитета до конца были готовы убежденные социалисты и… буржуазия – как промышленные и финансовые тузы, так и представители мелкого и среднего бизнеса. В неприятии войны с «тевтонами» объединились либералы и клерикалы – первые хорошо сознавали всю хрупкость итальянской государственной машины, недостатки ее вооруженных сил, общую экономическую и финансовую слабость королевства, а вторые не желали сражаться с католическим австрийским императором.

Итальянских промышленников и капиталистов с германскими государствами сближали общность экономических связей, нежелание наблюдать доминирование победоносной Российской империи на Балканах и в Восточном Средиземноморье, а Франции – в Европе и Африке. Стоит ли рисковать внутренней стабильностью Италии, задавались вопросом в таких кругах, ради националистического шума вокруг итальянцев Трентино? Которые, добавим, находились в намного лучших социально-экономических условиях по сравнению с «коренными итальянцами».

Как показало время, все эти опасения были справедливыми, но в последние месяцы уходящего 1914 года мало кто в Италии – да и во всей Европе – был готов прислушиваться к спокойным, выдержанным оценкам ситуации.

И Муссолини, при всем своем презрении опытного оратора и уличного вожака к настроению толпы, не мог не понимать, что общественное мнение начинает крениться, меняться в другую сторону. Как журналист, он очень хорошо ощутил, что на этот раз его газете противостоит не просто «лакействующая пресса» монархической и католической Италии, но еще и англо-французская дипломатия, подкрепляемая всей мощью своих стран.

Это были не «рахитичные» противники из итальянских правительств – за ними чувствовалась реальная сила. А Муссолини всегда хотел сражаться на стороне победителей. Он и в социализм-то пришел не столько от бедности или солидарности с убеждениями отца, но и просто потому, что в его родной провинции это было самым массовым политическим течением. И до начала Первой мировой войны Муссолини, как бы ни складывались его личные дела, всегда был с теми, кто считался людьми завтрашнего дня, людьми, которые были в центре общественного внимания и симпатий. Разве будущее не за социализмом? Муссолини верил в это – или убеждал себя, что верит.

Теперь эта вера в нем угасла. Она начала затухать еще раньше, но осенью 1914 – весной 1915 года ощущение невозможности противостоять происходящему овладевало всеми, кто был против вступления Италии в войну. Чувство фатализма, обреченности, охватывало социалистов. В одной из частных бесед того времени Муссолини так сформулирует эти ощущения: «Второй Интернационал умер». И в самом деле – настроения в Итальянской социалистической партии были похоронными.

Муссолини оказался прав. Социалистический «интернационал» впредь уже никогда не будет таким же авторитетным, единым и сильным органом, каким он, безусловно, являлся до 1914 года. Пожалуй, «божество социалистов» умерло тогда по-настоящему – все последующее, вроде большевистского Коминтерна, походило скорее на созданного из неживой материи и оживленного доктором Франкенштейном монстра.

Осенью 1914 года Муссолини продолжает выступать против участия Италии в войне, но делает это все более неуверенно. О своем тогдашнем смятенном состоянии духа он позднее напишет в одном из писем к Рафанелли: «Эта зараза (интервентизм. – Авт.) никого не минует, но я хочу продержаться до конца». Но до какого конца? Ближайшее будущее показало, что он не собирался становиться «гласом вопиющего в пустыне».

В середине октября Муссолини публикует статью с призывом пересмотреть довоенные теоретические представления: сокрушение-де австрийской и немецкой монархий – верный путь к социализму. Очевидно, что в этих мыслях не было ничего оригинального, ведь Муссолини попросту переложил на свой манер тезисы сторонников войны из левого лагеря, но особое возмущение у его товарищей по партии вызвало даже не это, а то, что главный редактор Avanti! поменял свою позицию буквально за считаные дни. Еще в прошлом выпуске главная газета социалистов бичевала противников итальянского нейтралитета, а теперь… Репутация Муссолини как радикального социалиста делала ситуацию еще более щекотливой – просто отмахнуться от мнения такого человека социалисты не могли.

В руководстве партии начинается теоретический спор – каким образом поражение австрийцев и германцев, с их экономически и культурно развитыми государствами и крепким представительством социал-демократов в парламентах, приблизит победу социализма в Европе? Муссолини отчаянно пытался убедить своих товарищей, но поворот в сторону интервенционистов был слишком внезапным и решительным, чтобы его аргументы звучали хоть сколько-нибудь весомо. Вскоре абсолютно все в исполнительном комитете Итальянской социалистической партии стали склоняться к тому, что Муссолини вовсе не запутавшийся в теории социалист, а неудачливый предатель. Даже верная Балабанова и та выступила против него. В результате Муссолини теряет пост редактора партийной газеты и всякое влияние в партии.

Тогда, не порывая еще открыто с партийными товарищами, он пытается апеллировать к толпе и участвует в собраниях и митингах левых интервенционистов – в качестве социалиста, разумеется. Пока все это еще напоминало межфракционную борьбу – частое явление в социалистических движениях, но вскоре Муссолини совершает поступок, отделивший его от Итальянской социалистической партии навсегда. Спустя всего три недели после того, как он покинул должность редактора Avanti! выходит первый номер газеты Il Popolo d’Italia («Народ Италии»), наполненный статьями откровенно интервенционистского характера. Рядом с цитатами императора Наполеона I и радикального революционера Огюста Бланки красовались имя и фамилия главного редактора – Бенито Муссолини.

Разгорается неслыханный скандал – в Итальянской социалистической партии Муссолини открыто называют ренегатом, изменником, жалким наемником итальянского и англо-французского капитала. Особенно неистовствует Балабанова, ощущавшая себя вдвойне преданной.

Через девять дней после выхода первого номера новой газеты Муссолини с позором изгоняют из партии на большом собрании, состоявшемся в одном из миланских театров. Выглядевший довольно жалко, он снова пытается убедить бывших товарищей согласиться со своей позицией – но все напрасно. Под улюлюканье, забрасываемый монетками, один из лидеров Итальянской социалистической партии покидает зал под крики «Иуда!», растерянно заявив напоследок, что был и навсегда останется социалистом.

Это абсолютно ненужное обязательство свидетельствует о том, в каком угнетенном состоянии находился он тогда. Минутная слабость стоила Муссолини обвинений в лицемерии, продолжавшихся до последнего дня его жизни. Между тем это заявление явно не было частью «игры предателя» – в конце концов, разве не социалистом он объявлял себя еще со школьной скамьи? Воспользоваться удобным моментом и порвать с прежними соратниками Муссолини тогда не смог – пожалуй, это свидетельствует либо о неловкости, либо о необычной для профессионального политика эмоциональной уязвимости.

По всей видимости, он действительно страдал тогда – его ранило презрение тех, кто сохранил верность своим убеждениям. Несвязную тихую речь на собрании дополнял и соответствующий внешний вид – щетина на лице, неряшливость в одежде, удивительная бледность. Когда Муссолини, ссутулившись, выходил из театра, могло показаться, что он уходит в никуда.

Но пройдет совсем немного времени, и те, кто рассчитывал, что без социализма Муссолини – ничто, будут посрамлены. Несмотря на сильный удар, нанесенный ему исключением, Муссолини быстро пришел в себя. Что ж, раз соратники отвергли его – тем хуже для них! «Пока у меня есть карандаш в руке и револьвер в кармане, я не боюсь никого», – скажет он вскоре после исключения из партии. И вот в Il Popolo d’Italia он, причислявший себя к левой и социалистической печати, начинает настоящую войну с Итальянской социалистической партией. До требования запретить ее еще было далеко, но уже в 1914 году Муссолини возвращает своим прежним соратникам обвинение в предательстве – это-де они изменили и Италии, и социализму, продавшись немецкому и австро-венгерскому императорам. Но где же Муссолини брал на свою новую газету деньги?

«Лучшее перо» социалистической журналистики купили интервенционисты – представители связанного с французами капитала и промышленности. Начали поступать средства и от руководства страны, все более склонявшегося к объявлению войны австрийцам. Впоследствии Муссолини будут спонсировать правительства Франции и Англии – деньги перечислялись из бюджетных кошельков союзников прямо в карман бывшего социалиста. Ходили слухи и о том, что Муссолини давали деньги и русские, но это, по всей видимости, миф. В тот период российская дипломатия не приветствовала вступление Италии в войну, нерасчетливо полагая, что с Центральными державами и так будет вскоре покончено – зачем же делиться с новым союзником? Тем не менее от своих клерикальных оппонентов редактор Il Popolo d’Italia получил обидное прозвище Муссолинов.

В любом случае, тогда он впервые получил доступ к действительно большим суммам. Отбросив прежнюю аскетичную «этику настоящего социалиста», Муссолини начинает дорого одеваться, посещает лучшие рестораны Милана – деньги явно пошли ему на пользу. И только провинциальный вкус мешал Муссолини выглядеть по-настоящему элегантно.

Но не стоит думать, что в основе его тогдашних действий лежала одна только корысть. Как уже говорилось, Муссолини почувствовал изменения в обществе, интуитивно осознав, что с лозунгами интернационализма в Италии популярности не удержать. Активная часть общества отвергла его, что же до пассивного большинства, вовсе не желавшего воевать, – он презирал это большинство уже тогда. Демократия и социализм, заявил как-то Муссолини, не имеют между собой ничего общего.

Так что Il Popolo d’Italia преспокойно выбивал военную дробь, в каждом номере призывая покончить с немцами, этими «европейскими пиратами», и австрийской «тюрьмой народов». И если в первых выпусках своей газеты Муссолини придерживался тезиса о «революционной войне», то с начала 1915 года риторика его статей заметно изменилась. Теперь речь пошла о «миссии Италии» на Балканах, ее ключевой (но не признаваемой пока за таковую) роли на Средиземном море и о наследстве Османской империи, часть которого должна была обязательно достаться итальянцам. Все это мало походило на «скромные» первоначальные цели «освобождения» итальянцев из-под власти Габсбургов.

Пропагандистская военная кампания в Италии усиливалась день ото дня. Муссолини, возглавивший часть левых сил, поддерживавших объявление войны Вене, был одним из ее дирижеров. Он не упускал ни единой возможности, чтобы еще раз призвать к войне с «тевтонами». Италии стыдно оставаться нейтральной в то время, как Сербия истекает кровью в когтях австрийского орла!

Муссолини обрушился на парламент и Ватикан – депутаты, купленные итальянской буржуазией и обманутые немецкими социал-демократами, трусят и позорят тем всю нацию. Из Рима Папа призывает к миру, но какой может быть мир с «убийцами бельгийских детей»? Если король не поведет нас на битву с немцами – мы выйдем на улицы и свергнем монархию, открыто угрожал Муссолини. Его слушатели, значительная часть которых состояла из республиканцев, могли лишь приветствовать такие слова. О Муссолини заговорили даже в далекой России – газета «Новое время» писала 20 марта 1915 года:

«Вчера в Милане была устроена грандиозная демонстрация в пользу войны; несколько тысяч сторонников вмешательства Италии собрались на Соборной площади во главе с республиканским депутатом Киеза и редактором стоящей за вмешательство газеты «Popolo d`Italia» Муссолини. В своем обращении к собравшимся Муссолини приглашал их принести торжественную клятву у подножья памятника Гарибальди в том, что либо Италия объявит войну, либо произойдет революция. Братья Гарибальди были встречены восторженной овацией.

Неожиданно манифестанты подверглись нападению вооруженных социалистов-нейтралистов; во время происшедшего побоища 30 человек были ранены ударами палок и камнями. Нейтралисты были вынуждены обратиться в бегство. Манифестация продолжалась, однако, еще долго. Манифестанты устроили шествие, которое прошло по главным улицам города с криками: «Долой Германию и Австрию! Да здравствует война! Да здравствует Италия!» В магазине Круппа были выбиты окна. В щит на здании турецкого консульства бросали камни. Здания редакций социалистических и нейтралистских газет охранялись военной стражей. Перед редакциями газет «Secolo» и «Popolo d`Italia» толпа произвела сочувственную демонстрацию. В течение вечера было произведено 150 арестов».

К маю 1915 года масштаб акций интервенционистов говорил сам за себя – им удавалось выводить на улицы десятки и даже сотни тысяч сторонников. И все же, как это признавал сам Муссолини, большинство итальянцев продолжали относиться к участию их страны в Мировой войне крайне отрицательно. Презиравший и демократию, и ее парламентские институты Муссолини требовал «сильного решения» – власти должны были навязать его нации. В будущем, когда он станет диктатором, такие «сильные решения» станут неотъемлемой частью как образа вождя, так и всего фашистского режима в целом. Они же и приведут этот режим к краху.

Глава вторая

Против кайзера и социалистов (1915–1922)

Муссолини отправляется на фронт. Ранение и демобилизация. Кампания против «внутреннего врага». Окончание войны и итальянский кризис. Создание «национального движения», ожесточенная уличная борьба с левыми и политические интриги. «Марш на Рим».

Муссолини и другие интервенционисты, так беспокоящиеся о том, чтобы Италия не упустила своего шанса удачно вступить в Мировую войну, могли бы и не волноваться. Виктор Эммануил III и его правительство не собирались придерживаться нейтралитета слишком долго, вопрос заключался только в цене, которую готовы были заплатить военные блоки, участвовавшие в Первой мировой войне, за поддержку или нейтралитет Италии. И покуда Вена, под давлением Берлина, скрепя сердце, обещала передать итальянцам ту самую область Трентино, где когда-то так блестяще сражался с клерикализмом молодой социалист Муссолини, щедрые за чужой счет союзники предложили намного больше.

Они вообще не жалели территорий неприятеля – эти мирные, «неимпериалистические» державы Антанты. Соблазненная посулами территориальных приращений на Балканах, Средиземном море и в Африке, Италия с весны 1915 года готовилась выступить против своего «вековечного врага». Ко всеобщему удовольствию в стане союзников, итальянцы не особенно озабочивались тем, что значительная часть их будущих приобретений уже была обещана «героической Сербии». Немногим позже столь же двусмысленные посулы Лондона и Парижа распространятся и на Грецию. Подобного рода договоренности обещали большие проблемы к моменту завершения войны, но все это было еще сокрыто в тумане будущего, а пока итальянцы стремительно развертывали свою армию, намереваясь разить врага прямо в сердце – на Триест! на Вену! Мало кто – и меньше всего «патриоты» – отдавали себе отчет в истинной боеспособности итальянских войск, их подготовленности к такому гигантскому конфликту, как Первая мировая война. Вчерашние аутсайдеры – солдаты, набираемые, по всеобщему мнению, из «самых глупых сыновей», – теперь стали объектом надежд всей нации.

Дело быстро шло к развязке. Полицейские на улицах еще от души дубасили демонстрантов, сторонников войны (при разгоне одного из митингов досталось дубинкой и Муссолини, проведшему в кутузке восемь часов), а итальянский Генштаб уже подбирал породистого рысака для парадного въезда короля Виктора Эммануила III в австрийскую столицу.

23 мая 1915 года Итальянское королевство вступило в войну – Виктор Эммануил наконец-то принял «сильное решение», на которое так рассчитывал Муссолини. Австро-Венгрии война была объявлена без каких-либо консультаций с парламентом, словно речь шла о пустяках, при этом Италия не разорвала дипломатические отношения с Германией – это странное состояние мира между двумя державами продлится до 1916 года. Премьер-министр Антонио Саландра почти открыто заявлял о полученных в Лондоне обещаниях – «сделка» состоялась.

А что же наш герой? Спешит ли он в первых рядах добровольцев, чтобы горячей южной кровью смести австрийскую плотину? Где Муссолини? О, он все еще пишет статьи! Как? Бои идут месяц, другой, затем третий, а пламенный сторонник интервенционистов воюет за письменным столом? Социалисты злобно насмехались, а бывшая возлюбленная и партийный товарищ Балабанова откровенно заявила о трусости этого «Иуды социализма». Неужели Бенито и вправду испугался метких тирольских стрелков «венского преступника» Франца-Иосифа? Конечно нет! По крайней мере, так утверждал сам Муссолини.

Он справедливо ссылался на то, что речь шла о целесообразности: итальянская военная машина начинала свои обороты с известным скрипом, от добровольцев – как это всегда бывает в начале войны – не было отбоя, а потому его попросили подождать… Да и зачем терять такое бойкое перо? Пусть этот журналист еще немного потрубит в военный рог – решили итальянские власти.

И Муссолини терпеливо ждал августа 1915 года, когда его наконец-то призвали в ряды королевской армии, где он вновь надел красивую берсальерскую форму.

«Сапоги к лицу Муссолини», – насмешливо бросит Черчилль много лет спустя, и будет прав. Хотя «великого итальянца», несмотря на его увлечение такими историческими персонами, как Цезарь и Наполеон, никак нельзя было назвать полководцем, в мундире он действительно смотрелся недурно. Для сравнения достаточно посмотреть на Муссолини в гражданской одежде – почти всегда неряшливо одетый, часто он выглядел попросту комично, в то время как в форме – хоть сейчас на плакат. На самом деле из Бенито вряд ли получился бы хороший солдат, для этого он был слишком политиком. Скорее всего, в армии его привлекали строгая дисциплина, однозначность воли (то есть приказа) и отсутствие утомительных дискуссий, столь часто отравляющих политическую деятельность, а уж среди социалистов – тем более.

А в 1915 году Муссолини предстояло убедиться в справедливости слов, приписываемых древнегреческому поэту Пиндару: «Война сладка для тех, кто никогда ее не пробовал». Он быстро понял, что предвоенные мечты о легкой прогулке к Вене оказались беспочвенными.

Как известно, большую часть войны итальянцы тщетно пытались прорвать позиции австро-венгерской армии и для начала занять Триест. Покуда флот претерпевал различные, в том числе обидные, поражения от подлодок венского кайзера, солдаты Италии храбро устремлялись в атаку, начиная первое, второе, третье… и одиннадцатое сражения на реке Изонцо. В последнем им наконец-то хоть немного улыбнулась удача, но Муссолини не смог разделить этого успеха вместе с боевыми друзьями. Получив в 1916 году звание капрала, он в сражении не участвовал, выбыв из строя по ранению в феврале 1917-го.

Ранение обернулось для Муссолини большой удачей, ведь после одиннадцатого сражения для итальянской армии, говоря образно, пробил двенадцатый час. Опасаясь следующих атак противника, австрийцы привлекли на итальянский фронт германские войска, и в октябре 1917 года произошла битва при Капоретто, чуть было не поставившая крест на участии Италии в войне.

В этом смысле капралу-редактору следовало поблагодарить судьбу, ведь, будь он в это время на фронте, вероятнее всего, его ждала бы незавидная (с точки зрения политического будущего дуче фашизма) перспектива разделить плен вместе с сотнями тысяч других итальянских солдат. Но судьба пока хранила своего избранника. Зато в годы «фашистской эры» пропагандисты, не смущаясь, напишут, что именно ранение капрала Муссолини стало одной из важнейших причин поражений Италии в 1917 году.

Каким же он был солдатом? Несмотря на мифы с обеих сторон, есть основания утверждать, что Муссолини был «настоящим воякой» и надежным боевым товарищем. Будучи, в отличие от большинства своих сослуживцев, идеологически мотивированным, он попросту не мог позволить себе потерять лицо и вел себя достойно, как того и ожидали.

Прибыв в полк, он отклонил заманчивую перспективу строчить патриотические листовки в штабе и безо всяких наружных колебаний отправился в окопы на передовую. О прошлом Муссолини-политика напоминал лишь «Дневник солдата», который регулярно выходил на страницах его газеты.

В целом же сослуживцы воспринимали Муссолини как «своего», а это говорит о многом. В тесном мире военного быта – как в деревне: почти невозможно скрыть свое истинное «я». Если бы Муссолини только «играл» в храброго солдата, его быстро бы раскусили, но ничего подобного не случилось – рядовые считали его «славным парнем», офицеры – исполнительным и надежным подчиненным. Он вел себя как подобает. Впрочем, к ефрейтору Гитлеру у его командиров тоже претензий не было.

Между тем шли месяцы, а до Вены было все так же далеко. Как уже упоминалось, в начале 1917-го капрал Муссолини выбыл из строя – и, как оказалось, навсегда, то есть до конца текущей войны.

Интересно, что Муссолини был ранен итальянским оружием – во время испытания нового миномета металл не выдержал, и орудие разорвало на части. В «фашистскую эру» миномет патриотично «переделают» в австрийскую гаубицу, а число погибших и пострадавших значительно сократят, чем выгодно подчеркнут героизм дуче, но до прихода к власти он рассказывал о своем ранении так, – «Это случилось во время бомбардировки вражеских траншей в секторе 144 – секторе Карсо – под оглушительным градом снарядов. Именно там и случилось со мной то, что случается в траншеях все время. Одна из наших собственных гранат упала на двадцать наших солдат. Нас накрыло грязью, дымом и рваным металлом. Четверо погибло. Остальные были тяжело ранены».

Муссолини, вместе с другими солдатами, незамедлительно доставили в армейский госпиталь, где он… отказался от наркоза. Зачем? Да чтобы врачи не напутали и не отрезали ему ногу. Хотя трудно поверить в то, чтобы капрал заставил врача плясать под свою дудку и, скорее всего, обезболивающих попросту не хватало, его ранение действительно было тяжелым, —

«Я был доставлен в больницу Рончи, находившуюся в нескольких милях от вражеских траншей. Доктор и другие хирурги заботились обо мне с величайшим усердием. Мои раны были серьезными. Только благодаря терпению и таланту врачей из меня смогли достать 44 четыре обломка гранаты. Плоть была разорвана, кости сломаны. Это была чудовищная боль; мои страдания были неизмеримы. Практически все операции проходили без обезболивающих. Двадцать семь операций в течение одного месяца; все, кроме двух, были без наркоза».

Ему и в самом деле досталось тогда очень сильно, да и какая, в сущности, разница – свой это был миномет или чужая гаубица? Так или иначе, но шла война, и нашему герою впервые пришлось ощутить на себе все ее тяготы. Муссолини часто приходилось мерзнуть, питался он скудно, переболел тифом, был легко ранен осколками и острыми камнями, собиравшими не меньшую жатву, нежели снаряды, мины и пули. И на больничной койке капрал стойко переносил все страдания – его не отвлекал даже артиллерийский обстрел перевязочного пункта, по которому якобы палили австрийцы, желавшие покончить со своим злейшим врагом Муссолини. Так, по крайней мере, он с гордостью рассказывал впоследствии.

Чуть позже, уже в тыловом госпитале, Муссолини (прямо как в той швейцарской истории с Лениным) то ли встретился, то ли не встретился с королем Виктором Эммануилом. Последний, навещая своих храбрых солдат, вроде бы даже обменялся несколькими общими фразами с раненым берсальером… Оба участника гипотетической встречи предпочитали об этом впоследствии не распространяться. Король, видимо, мог и не запомнить «памятного свидания» со своим будущим премьером (или, наоборот, утаить это), а вот Муссолини либо решил об этом не вспоминать, либо вспоминать было просто нечего. Хотя и кажется странным, что в период утомительно долгого выздоровления в госпитале капралу не запомнился визит монарха. Зато Муссолини частенько навещали коллеги из Il Popolo d’Italia и поклонники его журналистского пера.

Лечение затянулось на полгода, а так как полностью оправиться от ранений наш герой не смог, то был демобилизован летом 1917 года. На костылях (понятная для итальянца любовь к внешним эффектам) и в залатанной армейской форме появился он на пороге своей редакции в Милане. Война для него закончилась.

…

Вернувшись с фронта, Муссолини немедленно принимается за работу редактора и публициста: ему было о чем написать. Лето 1917-го – какое это время! К Антанте присоединились такие великие державы, как США и Китай, «отсталая монархическая Россия» стала демократической республикой, а «силы реакции» (то есть Центральные державы) оборонялись по всем фронтам. И только крайние социалисты, монархисты да клерикалы мешали полному единению итальянцев в борьбе с врагом.

Муссолини еще валялся на больничной койке, а ненавидящая его Балабанова уже покинула Италию, чтобы вместе с Лениным отправиться через Германию в «свободную Россию». Но левое движение в Италии это не ослабило – напротив, в эти месяцы оно начало набирать обороты.

Муссолини, возвратившемуся в редакторский кабинет Il Popolo d’Italia, пришлось бороться не только с «предательским пацифизмом», но и с падением популярности собственного издания. Без его твердой руки газета во многом утратила свои позиции – да и «ура-патриотические» лозунги в Италии значительно обесценились. Сказывалась усталость нации после двух лет безуспешной и кровопролитной войны. Летом 1917 года в Турине произошло жестокое столкновение между толпой, громящей продуктовые магазины, и срочно вызванными в город армейскими частями. Хаос на улицах Турина продолжался меньше недели, но он отчетливо продемонстрировал, насколько хрупким стал «гражданский мир» в стране. В итальянском парламенте депутат-социалист открыто призвал закончить войну, выбросив лозунг «Нет третьей зиме в окопах». «Патриотические силы» назвали это предательством, но утомление нации от военных испытаний было очевидным.

Между тем Муссолини отвергал переговоры с врагом с той же решимостью, с какой когда-то призывал выкинуть на помойку «национальную тряпку» – флаг. Война до полного сокрушения «германизма» – таким был общий смысл его статей в это время. Любые намеки на мир, не приводящий к уничтожению Центральных держав, Муссолини презрительно называл «миром по-гинденбурговски», по имени нового начальника германского Генерального штаба и фактического руководителя военных усилий противников Антанты Пауля фон Гинденбурга.

Социалисты теперь получали от Муссолини сполна – раньше он только принимал удары, сейчас же наносил их сам. Именно социалисты, вопил его Il Popolo d’Italia, виноваты в том, что Италия не одержала еще победы. Они, а также гнилая итальянская буржуазия, капиталисты и иностранцы, подданные враждебных стране императоров. Это было время нового витка повальной шпиономании в странах Антанты, и призыв Муссолини был услышан.

Именно тогда поражение в правах и интернирование находившихся в Италии австро-венгерских граждан решило проблему с предполагаемым двоеженством Муссолини, разом выведя из игры одну из самых обременительных его любовниц – Иду Дальзер. Это стало возможным благодаря пропагандистской кампании, одним из ярых участников которой и выступал редактор Il Popolo d’Italia.

В Милане Муссолини продолжал заниматься тем же, чем и до отправления на фронт: разжиганием боевого духа итальянского народа, дотированным французским и собственным правительством. Время от времени помогали и англичане, но было бы неправильным утверждать, что одна лишь материальная помощь полностью определяла позицию Муссолини – совсем нет. Он был искренен в своем желании «вмешаться в драку в нужное время», ради конкретных целей – и поступил точно так же в 1940 году. Деньги от французов и англичан были нужны, но… в той же мере, что и германская финансовая помощь российским социалистам. Деньги были средством, а не мотивом.

Зато о самом социализме уже речи не шло – Муссолини отказался от него с той же решительностью, что и от интернационализма. Исчезло даже напоминание о том, что «Il Popolo d’Italia» – это социалистическая газета. Благодаря этим переменам главный редактор Муссолини начал получать все большую финансовую поддержку от итальянских промышленников и капиталистов, напуганных растущим недовольством в стране. Упавший между 1915–1917 годами тираж вырос до 60 тысяч экземпляров, газета выходила ежедневно, кроме понедельника.

Между тем, кровопролитные наступления под предводительством безжалостного генерала Луиджи Кадорна постепенно довели итальянскую армию до предела ее выносливости. В октябре 1917 года на фронте разразилась катастрофа – германские и австро-венгерские войска начали битву при Капоретто. Очень скоро около 300 тысяч итальянских солдат окажутся во вражеском плену, еще большее их число разбежится и дезертирует. Будущий «спаситель Ливии», фельдмаршал, а пока еще капитан Роммель со своей ротой брал итальянских солдат в плен целыми полками: они маршировали под белыми флагами, крича: «Да здравствует Австрия!» В Италии царила настоящая паника. Главнокомандующий Кадорна был с позором отправлен в отставку – его знаменитый отец когда-то завоевал для королевства Рим, теперь же генерала обвиняли в случившемся разгроме. Муссолини не был среди тех, кто поносил павшего кумира, – он симпатизировал Кадорна, ему импонировала свирепая решительность, с которой тот вновь и вновь посылал свои дивизии в атаку. Но в те дни итальянские солдаты уже предпочитали сдаваться в плен.

В Италии потеряли всякую веру в стойкость армии, не успокоило общественность и прибытие дюжины англо-французских дивизий – казалось, что еще немного, и повторится «национальный погром» 1848–49 гг.

Однако до этого было еще далеко, да и немцы не собирались маршировать на Рим или Милан, а всего лишь спасали своего австрийского союзника превентивным наступлением с крайне ограниченными целями. Можно лишь рассуждать о том, приблизила бы оккупация всей или значительной части Италии конец войны – с одной стороны, ключ к победе над Антантой лежал не в Риме, да и вряд ли фронт, пролегающий в Альпах (вкупе с необходимостью кормить оккупированные итальянские области), так уж сильно помог бы немцам. Но, с другой стороны, победа есть победа, и очень многие в Германии и Австрии радовались тому, что «итальянское предательство» было отмщено «позором Капоретто».

Муссолини неистовствовал: его национальная и солдатская честь были задеты жесточайшим образом. И кем? Этими «тевтонскими свиньями» – немцами и австрийцами! О, если бы в тот момент нашелся провидец, который рассказал бы ему о будущих перипетиях международной политики… но такого провидца не сыскалось, да и лучший друг Франции и Англии в подобные прогнозы все равно не поверил бы. В те годы Муссолини искренне ненавидел немцев и презирал оставшихся дома социалистов и дезертиров, запятнавших свои мундиры позорным бегством.

Нужен диктатор, требовал он, диктатор – как в Древнем Риме! Как Керенский в России или Клемансо во Франции! Как Вильсон в США, как Ллойд Джордж в Великобритании – поразительно, что с течением войны «демократии» приобретали все более авторитарный характер, тогда как «реакционные» (и конституционные) монархии Германии и Австрии продолжали расширять свою «избирательную базу». «Демократизация» им ничуть не помогла, но еще раньше она вывела из числа воюющих держав Россию.

Подкошенная Февральской революцией, развалом армии и тыла, российская армия совершенно не в состоянии была удерживать фронт далее. Ее солдаты, утратившие всякое подобие дисциплины, целыми дивизиями и корпусами разбегались перед третьеразрядными германскими дивизиями. Разгром российской армии стал триумфом для немецкого командования и химического оружия. Муссолини заклеймил «слабость русских» – они не только предали союзников, но и охотно подставили шею для нового ярма, заменив царя на Ленина. Человек, когда-то приветствовавший российских революционеров, писал о «примитивном азиатском народе», власть над которым захватили агенты Германии – большевики. Их вождь Ленин, швейцарское знакомство с которым Муссолини теперь гневно отрицал, являлся для него предателем и «соломенным пугалом». Был «отставлен» и немец Маркс, чьи теории получили насмешливую характеристику «груды руин».

Муссолини назвал Октябрьский переворот «победой еврейско-германского социализма», охотно свалив в кучу все наиболее ему неприятное. «Германскость» он ненавидел, памятуя свое голодное и жалкое швейцарское прошлое, социалистов презирал как ренегат, что касается евреев – разве они не лучшие друзья кайзера? И разве не они составляют верхушку «красных» от Москвы до Берлина? Они протянули свои щупальца повсюду, работая в одной обойме со зловещим прусским Генеральным штабом. Массивная фигура фон Гинденбурга, к которой тянулись нити еврейского социализма, – такой была живописуемая им тогда картина. Даже клерикалы и пацифисты, даже Папа Римский – и те были лучше, чем эти подлые предатели. Муссолини возмущало военное поражение России, по его словам, ставшее следствием прихода тамошних левых к власти.

Позже, после того как его газету начнут финансировать несколько патриотично настроенных еврейских банкиров, он несколько дезавуирует антиеврейскую часть своих выпадов, но в 30-е годы вновь станет ссылаться на свои давние антисемитские взгляды, зародившиеся, как он утверждал, именно в годы Первой мировой.

Ну а пока Муссолини призывал к беспощадной войне. До выхода книги генерала Джулио Дуэ «Господство в воздухе» было еще несколько лет, но Муссолини, подхватывая популяризируемые им идеи «воздушного террора», уже в 1917 году потребовал отправить сотни бомбардировщиков на немецкие и австрийские города и стереть их с лица земли.

Немцы должны понять, писал Муссолини, что они встретят у стен Милана такой же отпор, что и в XII веке, когда город осаждало войско императора Священной Римской империи Фридриха I Гогенштауфена (известного во всем мире как Барбаросса – «рыжебородый» на итальянском). Разумеется, о том, что Барбаросса Милан все-таки захватил, автор статьи предпочел не упоминать.

…

Весенне-летнее наступление немецких дивизий на Западном фронте не привело Германию к победе в 1918 году и не приблизило наступление мира. В августе для немецких армий пришло время «отлива» – войска Антанты наступали на всех фронтах. Не упустили своего и итальянцы.

Подкрепляемые несколькими англо-французскими и одной американской дивизией, они атаковали австрийские позиции. Первые несколько дней казалось, что эта операция будет развиваться по привычному для итальянской армии сценарию, но тут наследникам древних римлян очень повезло: в решающий момент большая (и не немецкая) часть армии австро-венгерского императора Карла восстала против продолжения войны и пошла домой, покинув окопы и бросив оружие. Вена запросила перемирия, но, пока шло техническое обсуждение его условий, итальянцы согнали в кучу несколько сотен тысяч императорских солдат, пленили их и объявили все это своей «великой победой при Витторио-Венето».

Муссолини и его единомышленники торжествовали. Не важно, что безвозвратные потери итальянцев были даже выше вражеских, – это была самая грандиозная, умопомрачительная, невероятная победа из всех! Потрясающе – и пусть будет стыдно теперь тем, кто не верил в армию. Теперь же, когда враги повержены, настало время платить по счетам. Почти 700 тысяч убитых солдат, еще сотня тысяч погибших мирных жителей, полтора миллиона раненых – Антанта обязана оценить этот вклад Италии в общую победу. Будущие приобретения должны соответствовать сыгранной ею в Мировой войне роли.

И действительно, на мирной конференции Италия вошла в так называемую «Большую четверку», наряду с англо-французами и США. Но остальные союзники относились к ней без особого почтения, особенно теперь, когда война закончилась. Никто не верил в самую «выдающуюся победу» за время Мировой войны. По какому праву, саркастически спрашивал премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж, Италия требует себе новых территорий? Она что – потерпела еще одно поражение?

Другие британцы были еще жестче, – «Их непрофессионализм и тщеславие чрезвычайны, – охарактеризовал поведение итальянской делегации в Париже, британский дипломат и администратор Чарльз Хардиндж, – они самые отвратительные из всех коллег и союзников на этой конференции, европейские попрошайки, у которых скулеж чередуется с заносчивостью».

Французы тоже отнеслись к Италии со всегдашним презрением. «Скулеж попрошаек» перемежался у итальянцев с «заносчивостью грандов» – и действительно, поведение представителей Рима в Версале было попросту жалким. Они то демонстративно покидали конференцию, то, видя безразличие остальных, возвращались, пытаясь состроить хорошую мину при плохой игре. Удивительная для «нации дипломатов» неловкость. Но самое неприятное было еще впереди – ознакомившись с условиями будущего мира, итальянская общественность устроила форменную истерику, почище немецкой. И было от чего.

Американцы, в лице своего президента Вудро Вильсона, отказались поддерживать итальянские притязания на Балканах и Средиземноморье, а англо-французы, столь усиленно обхаживающие Италию до войны, сейчас предлагали ей… ровно столько же, сколько австрийский император прежде, но за нейтралитет. Это стало болезненным ударом для итальянских патриотов. На городских площадях демонстративно сжигались портреты американского президента, но итальянское правительство вынуждено было смириться с решениями, принятыми в Версале.

Нацию охватило возмущение. Муссолини – тоже. Выходит, что социалисты, «паписты» и прочие сомневающиеся были правы, а он, Муссолини, и его сторонники – оказались в дураках? Именно так стали считать тогда: по всей стране приходили известия об избиениях возвращавшихся с фронта солдат и офицеров, насмешках над ними. «Мерзавцы», не пожелавшие сражаться за Триест или Албанию, теперь кричали искалеченным ветеранам пятого или седьмого сражения на Изонцо: «Много ты навоевал, дурак?» Людей с боевыми орденами выталкивали из трамваев и трактиров, высмеивали и публично оскорбляли. Военное министерство вынуждено было издать унизительное распоряжение – офицерам, не находившимся на службе, было приказано выходить на улицу в гражданской одежде.

Вернувшиеся из армии солдаты обнаруживали свои семейные хозяйства в запустении, в городе невозможно было найти работу, а цены на продукты выросли вместе с квартирной платой. Привыкшие к простым и быстрым решениям вчерашние фронтовики оказались не готовы к тяготам мирного времени.

Расстроены, смущены были и все остальные. Италия ощущала себя не победительницей, а потерпевшим поражение государством – армия так и не оправилась от «побед» предыдущих лет, финансы и экономика страны лежали в руинах, а социальная и политическая стабильность окончательно стали достоянием прошлого. Парадоксально, но заключение мира лишь ослабило страну – прекратилась финансовая и материальная поддержка от союзников, что немедленно привело к нехватке продовольствия. И вновь Муссолини очень точно уловил «настроение нации». У нас украли победу, присоединяется он к общему хору разочарованных Версалем, – а виноваты в этом англо-французы и внутренняя слабость королевства. Покуда политики искали ответы, редактор и журналист Муссолини принялся действовать. Выродившееся «либеральное» государство не способно защитить страну, но он создаст новую, подлинно национальную Италию!

23 марта 1919 года на миланской площади Сан-Сеполькро состоялся митинг, участие в котором приняло около пятидесяти человек. Организатор этого мероприятия Муссолини объявил о создании «Итальянского союза борьбы» («Fasci italiani di combattimento»), преемника довоенного «Союза революционного действия». Так в зале клуба «Промышленно-коммерческого союза» родился «настоящий фашизм» – через два года «Союз борьбы» преобразуется в «Национальную фашистскую партию» («Partito Nazionale Fascista»).

Но тогда, в 1919-м, мало кто мог предвидеть путь, по которому пойдет очередной «союз». Не знал этого и сам Муссолини, не представивший собравшимся четкой программы. Впрочем, это вполне отвечало его суеверному фатализму и политическому оппортунизму – вплоть до начала 30-х годов у фашизма не будет сколько-нибудь отчетливо сформулированной теоретической базы, всё будет сводиться к цитате дуче о том, что «фашизм – это действие».

Пресса практически не заметила создания новой политической силы – мало ли таких «союзов» появлялось каждый день? Только Il Popolo d’Italia откликнулся на это событие с должным пафосом, но и собственная газета Муссолини немного могла сказать о родившемся «движении». Сам Бенито не без насмешки заявил, что фашисты позволяют себе «быть аристократами и демократами, консерваторами и прогрессистами, реакционерами и революционерами, сторонниками легальности и нелегальщины в зависимости от обстоятельств времени, места и окружающей среды».

Впоследствии пропагандисты не преминут отметить, что именно на этой площади 800 лет назад собрались итальянские участники Первого Крестового похода. В «новой Италии» «сансеполькристы» будут пользоваться подчеркнутым уважением как люди, стоявшие у истоков фашизма, – и это самым благотворным образом скажется на их численности. Если Муссолини говорил о пятидесяти собравшихся, то его газета написала, что присутствующих было не менее сотни (это, в общем-то, было правдой, только большая часть людей занималась не спасением Италии, а попросту торговала на площади), а уже после прихода фашистской партии к власти число «отцов-основателей» вырастет в разы. Поэтому, даже несмотря на то, что настоящими «сан-сеполькристами» считались только вступившие в тот день в союз, к началу 40-х годов их будет насчитываться уже сотни. И всё же – кем были эти люди, собравшиеся тем весенним днем в центре Милана?

Бывшие солдаты, разочаровавшиеся в исходе войны и оскорбленные амнистией десятков тысяч дезертиров. Националисты, недовольные «украденной у Италии» роли на Балканах и Средиземном море. Республиканцы, обвинявшие итальянскую монархию во всех грехах. И многие другие – монархисты, анархисты, футуристы, антиклерикалы, даже бывшие социалисты. Объединяли их всех только личность Муссолини, его газета, да чувство глубокой неудовлетворенности сложившимся в стране положением. Все они были настроены действовать решительно, но вот что именно следовало предпринять, толком не знал никто. Растерянные, они с надеждой и симпатией смотрели на энергичного Муссолини – им казалось, что этот человек знает, что нужно делать.

Пестрота взглядов естественным образом отразилась на задачах союза, выдвинутых на первом собрании. Чего же хотели люди, пришедшие на миланскую площадь? В ретроспективе их тогдашние цели уже не кажутся особенно значимыми – настолько отдалилась затем практика фашизма от первоначальных лозунгов и призывов, но всё же эти перемены хорошо иллюстрируют «динамичную природу фашизма».

Соратники Муссолини подписались под требованиями о передаче Италии территорий, обещанных союзниками во время войны. Фашисты заявили, что собираются бороться с «империализмом» – как итальянским, так и иностранным, национализировать военную промышленность и собственность католической церкви, ввести «прогрессивный налог на капитал» и вернуть в государству 85 % прибыли, полученной на военных заказах в годы войны, упразднить «пережитки феодализма» в сельской местности, допустить «рабочие организации» к управлению предприятиями и страной, отменить имущественный ценз для избирателей и предоставить женщинам право голоса на выборах. Кадровую армию фашисты собирались заменить «народным ополчением», использовавшимся бы исключительно в оборонительных целях. Не забыли они и о восьмичасовом рабочем дне. Двухпалатную систему итальянского парламентаризма должна была сменить Национальная ассамблея, работа которой привела бы к созданию новой конституции.

Муссолини заявил, что фашисты поддерживают идею Лиги Наций, выступают за «свободу воли» и против любой цензуры. Но разве это не было лозунгами любой тогдашней левоцентристской или даже социал-демократической партии? Разве так должна была звучать первая поступь «стальных легионов фашизма»? Но тогда политические тезисы «союза» отражали требования текущего момента – надо было выбить стул под монархией, которую Муссолини откровенно презирал, и под левыми с их популистскими призывами к социальной справедливости и переделу собственности в деревне.

К тому же Муссолини был не так уж и прост. Объективно, такие меры, как отмена избирательного ценза (не говоря уже о борьбе за право женщин голосовать) и парламентская реформа, с созданием однопалатного законодательного органа, должны были привести к тому, что министерская и правительственная чехарда, и без того свойственная Италии, стала бы хроническим явлением. Иначе говоря, Муссолини стремился ослабить исполнительную власть, набросив на нее демократическую узду – ровно до тех пор, пока презиравшие чисто «парламентские методы» фашисты не окажутся достаточно сильными, чтобы взять все в свои руки.

Пусть на первых порах политические лозунги фашизма и сформулировали левые интеллектуалы, но реальной силой в «Итальянском союзе борьбы» стали не они, а не склонные к теоретизированию ветераны Мировой войны, такие как arditi («отважные») – итальянский вариант немецких штурмовых частей, так называемых штурмовиков. В своих рубашках и свитерах черного цвета они угрожающе размахивали армейскими кинжалами, обещая посчитаться с «врагами нации»: так появились известные всему миру «чернорубашечники» – боевая сила фашистской партии. Любопытно, что примерно таким же случайным образом определился в свое время и партийный цвет германских национал-социалистов. Им удалось почти даром заполучить армейскую форму, предназначенную для солдат кайзера, воевавших в Сирии, Палестине и других ближневосточных странах – и хотя Гитлер находил коричневый цвет отвратительным, из соображений экономии менять ничего не стал.

Муссолини быстро оценил, какие возможности открывали перед ним готовые к решительным действиям отряды чернорубашечников. Спустя всего две недели после основания «Союза борьбы» фашисты ворвались в миланскую редакцию Avanti! и рупор «Итальянской социалистической партии» был безжалостно разгромлен. Сам Муссолини в нападении на газету, которой он когда-то так успешно руководил, не участвовал, однако выводы из этого успеха сделал – ранние лозунги фашистского движения вскоре были благополучно забыты, но ряды чернорубашечников с тех пор множились день ото дня.

В чем первые фашисты были практически единодушны, так это в отрицании института монархии. Они ненавидели короля, презирали Савойскую династию и в целом отвергали королевство в качестве государственного устройства для Италии. Их целью была республика, но к ней фашистский режим сумел прийти лишь четверть века спустя. Тем не менее заявленный при рождении фашизма антагонизм между «движением» и монархией всегда отравлял отношения дуче и Виктора Эммануила III. И не случайно – несмотря на последующее примирение, было очевидно, что чернорубашечники не остановятся в ограничении прерогатив короля вплоть до полного упразднения монархии. Однако все эти противоречия не помешали Муссолини отдать своих чернорубашечников под командование мрачного и решительного Чезаре де Векки, стоявшего рядом с будущим дуче во время первого собрания «Союза борьбы». Де Векки был убежденным монархистом, что для тогдашних фашистов было весьма редким явлением. В будущем Муссолини постарается отдалить от себя (и от власти) одного из первых соратников, но тогда он был ему необходим.

Новая политическая сила поначалу развивалась не слишком успешно. Открыв первое представительство в Милане (с тех пор этот город будет считаться «цитаделью партии»), Муссолини попытался быстро распространить «союз» на всю Италию, но потерпел неудачу. Несмотря на бурную активность фашистов – в течение нескольких месяцев создавших отделения в каждом крупном городе, – заручиться достаточным количеством сторонников им не удалось. Осенью того же года, собравшись на первом съезде во Флоренции, «союзники» вынуждены были признать собственный провал: в «движение» вступило не более тысячи итальянцев. Большую часть представительств на юге и в центре Италии пришлось закрыть – «Союз борьбы» все еще оставался преимущественно североитальянской организацией.

К счастью для Муссолини и его соратников, той же осенью 1919 года им удалось связать себя с громкой внешнеполитической акцией, предпринятой известным писателем и поэтом Габриэле д`Аннунцио, тогдашним кумиром итальянцев. Не слишком умный и крайне тщеславный д`Аннунцио пришел к фашистам из националистических движений, недовольных «ущемлением прав Италии», в частности тем, что спорный город Фиуме, принадлежавший ранее Австро-Венгрии и обещанный союзникам Италии, был передан Югославии – новому балканскому государству со столицей в Белграде.

Желая «эпатировать публику», д`Аннунцио воскресил гарибальдийскую легенду – во главе с отрядами добровольцев (в число которых входили и фашисты) он захватил Фиуме. Почти на полтора года в нем установилось нечто вроде фашистско-футуристской республики. И все это без Муссолини, который остался руководить движением из Милана, но на самом деле попросту не желал теряться на фоне блестящего поэта и его сподвижников, предпринявших смелый политический шаг по собственному почину, без каких-либо совещаний с ним, дуче фашизма. Время показало, что Муссолини сделал правильный выбор.

Поэт укреплялся в захваченном городе – именно оттуда, из Фиуме, выйдет многое из хорошо известной нам фашистской атрибутики, включая «римское приветствие» – вскинутую вперед выпрямленную правую руку, или окончательное закрепление за черными рубашками статуса партийной формы. Д`Аннунцио тоже называл себя вождем – дуче, но на самом деле политика (в смысле «крысиной борьбы за пост партийного лидера») была ему неинтересна, – поэту хотелось быть на виду, на слуху, увлекать, производить фурор – но и только. Он устраивал на улицах парады бойцов и тем тешил оскорбленное национальное чувство, а Муссолини в это время организовывал свое «движение», назначал руководителей и, отчаянно маневрируя, сводил фашистские потоки в единую реку – то есть занимался реальным делом. Фактически же, то, что наиболее романтично настроенные фашисты и националисты в это время держали оборону в Фиуме, сработало на руку Муссолини – к тому моменту, когда давление Антанты заставило итальянцев убраться из захваченного города, «настоящий дуче» уже располагал собственными кадрами и достаточно надежной политической машиной.

Но в 1919 году ему пришлось пережить и немало трудных дней. Д`Аннунцио присылал ему оскорбительные письма, открыто называя Муссолини трусом, – приходилось терпеть это, скрывая от общественности разногласия с идолом футуристов. Муссолини просил д`Аннунцио дать ему немного времени для «организации победы», обещая сделать его президентом будущей Итальянской Республики. Этот нехитрый прием сработал, и первый внутренний кризис фашизма благополучно разрешился.

Между тем итальянские левые шли от успеха к успеху. Чем сильнее падал внешний престиж королевского правительства, чем слабее была лира, чем быстрее нищал итальянский средний класс и росла безработица, тем сильнее становились социалисты и коммунисты. Если фашистов к концу первого года «движения» по всей стране все еще насчитывалось всего несколько тысяч, то социалисты победно вывешивали свои флаги по всей Северной и Центральной Италии, насчитывая в своих рядах более миллиона человек.

Даже в Милане красный флаг развевался на городской ратуше – социалисты, что называется, были «на волне». Их энтузиазм подогревался видимым бессилием власти, которая даже разучилась стрелять по толпе, как это делалось в «старые добрые» довоенные времена, а также победным шествием мировой революции. На большей части Российской империи в 1919 году победили большевики, левые радикалы захватили власть в Венгрии, а их немецкие «товарищи», казалось, грозили опрокинуть германское социал-демократическое правительство. Какая страна будет следующей – быть может, Италия? В Москве Ленин прямо указывал на хорошие перспективы «большевизации» Апеннин. Со временем внешняя угроза начнет отступать вместе с падением «советской Венгрии» и разгромом Красной Армии под Варшавой, но внутреннее положение королевства продолжало оставаться стабильно тяжелым.

Открытым остается вопрос – существовала ли подлинная опасность создания «красной» или социалистической Италии? Муссолини и его последователи всегда отвечали на этот вопрос утвердительно – к вящей славе собственного «движения», защитившего-де страну от козней коммунистов и социалистов. Однако, в ретроспективе, опасность «красной угрозы» представляется эфемерной. Даже в самый успешный для итальянских левых 1919 год им никогда не удавалось подойти к тому, чтобы возглавить страну. В отличие от «демократической России» 1917 года в Италии 1919-го не было ни войны с внешним противником, ни «революционного очага» по типу Петрограда, ни левого лидера, сравнимого с Лениным. Трудно вообразить себе победу «Итальянской социалистической партии» или ее коммунистической фракции на всем Апеннинском полуострове – для этого попросту не существовало объективных предпосылок. Наиболее радикальные итальянские левые могли избить или даже убить офицера, полицейского или чиновника, но на то, чтобы создать подлинно тоталитарное государство – травить собственных крестьян газами или интеллигенцию – голодом, жечь деревни, брать заложников или, говоря иначе, повести беспощадную гражданскую войну, – на всё это они были не способны.

Но это очевидно сегодня, а тогда угроза «левого» переворота или постепенного дрейфа к социализму казалась многим итальянцам весьма вероятным развитием событий – впоследствии на этих страхах и сыграли фашисты, убедившие общество в том, что только они способны спасти Италию, тонувшую в море социальных и политических проблем.

Муссолини предстояло ответить на вопрос: способны ли фашисты остановить сползание страны к анархии? И первая же проба сил на осенних парламентских выборах 1919 года принесла его сторонникам жесточайшее разочарование.

Фашисты потерпели полное поражение, не набрав суммарно и пяти тысяч голосов. Даже в родной деревне Муссолини не оказалось ни одного проголосовавшего за своего земляка. Катастрофа оказалась очевидной и унизительной. Виной этому была не только эклектичность предвыборной программы фашистов, но и слабость самой организации. Социалисты же праздновали новый триумф – теперь их фракция была наиболее многочисленной в Палате депутатов. Торжествуя, они устроили «похороны» «предателю Муссолини», с песнями таская гроб по улицам Милана. Противники фашизма торжественно сожгли чучело своего врага, а затем отправились к нему домой.

Толпа улюлюкала и требовала отступника к ответу, но никто не вышел – Муссолини благоразумно не ночевал дома, а его жена – если верить ее мемуарам – сидела у дверей с ручной гранатой в руках, ожидая худшего. Но итальянцы еще не могли отважиться убивать членов семьи своих политических противников – озверение начнется позже, во время «второй гражданской войны» в 1943–1945 гг. Пошумев, толпа разошлась.

А где же в эту ночь был Муссолини, где были его фашисты, его чернорубашечники? Они защищали здание редакции Il Popolo d’Italia, штаб «Союза борьбы», куда тоже явилась толпа с факелами. Победители пошумели, но, убоявшись кровавого боя, штурмовать здание не стали. Это стало небольшим, но важным утешением для потерпевшего поражение вождя фашизма. Он все еще держался посреди «красного Милана»! Однако вскоре последовал новый удар.

Спустя несколько дней после этих драматических событий Муссолини арестовали – из-за гранат. Справедливо не ожидая от грядущих выборов особенных успехов, фашисты накапливали оружие, в том числе и взрывчатку, а социалисты не погнушались просигнализировать об этом «органам классового угнетения», то бишь в полицию. Но власти, посчитав, что нечего устраивать на потеху левым жертву из «политического трупа», отпустили фашистского лидера без предъявления каких-либо обвинений.

Кому он теперь был опасен? Бомбы праздно лежали в редакции Il Popolo d’Italia и в немногочисленных партийных штаб-квартирах. Среди фашистов царило всеобщее упадническое настроение, и Муссолини не стал исключением. Некоторое время он всерьез обдумывал возможность покинуть страну или отойти от политической деятельности, занявшись написанием романов. Но эта апатия продержалась недолго, к Муссолини вернулась прежняя самоуверенность – в конце концов, что такое эти парламентские выборы? Мнение одураченного большинства, которое ничего не стоит. Кулак сильнее любой речи. И Муссолини продолжил укреплять боевые порядки чернорубашечников.

Между тем извлекать пользу из плохой ситуации умели не только левые. Победа на выборах стала для них пирровой: победившие социалистические течения немедленно перегрызлись между собой, отстаивая идеологическую чистоту партийных риз. Коммунисты и социалисты на местном уровне еще объединялись, особенно для того, чтобы избить или убить того или иного фашиста, но единство левых уже в 1920-м стало преданием прошлого. Италия не получила ни стабильного правительства, ни работоспособного парламента. И фашизм начал постепенно набирать очки.

Потерпев неудачу на выборах, Муссолини принялся наверстывать свое на улицах. Перемежая «позаимствованные» социалистические лозунги с националистическими, он повел открытую борьбу и с коммунистами, и с бывшими товарищами по «Итальянской социалистической партии». Вновь была разгромлена редакция Avanti! на этот раз уже в Риме. Социалистическая толпа вскоре почувствовала на себе удары фашистских дубинок – десятки готовых рисковать собой чернорубашечников оказались сильнее тысяч сторонников левых партий. Некоторым видным социалистам были посланы зримые предупреждения – завернутые в бумагу бомбы.

Но доставалось не только левым – в тот период фашисты противостояли и правительству, абсолютно недостаточно, по их мнению, защищающему интересы Италии на международной арене. Многочисленные группы националистов поспешили встать под знамена фашистского «Союза борьбы», так решительно отстаивающего величие Италии. Вторя этим настроениям, Муссолини все чаще говорил о внешней политике, выступая теперь против прежних союзников по Мировой войне. Правительство короля, писал он, предало пролитую итальянцами кровь – Балканы захватили «славянские варвары» – сербы, а германские колонии достались англичанам и французам. Италия, – негодовал дуче, – позорно уступила в албанском вопросе, отказавшись от притязаний на эту страну в 1920 г. В то же время, предостерегал Муссолини, Италии продолжает угрожать большевистская Россия и ее агенты, готовые по приказу Москвы устроить в Италии переворот.

Антиправительственная риторика не могла скрыть явного «поправения» фашизма – процесса, который Муссолини всегда отрицал, но который, тем менее, был очевиден. Между 1919 и 1922 годом политические лозунги постепенно удалялись от «левой фразеологии» первых месяцев «движения». Эти изменения особенно заметно проявились в вопросах внутренней политики, так как во внешней Муссолини с самого начала выступал как защитник «национальных интересов» Италии, которые он понимал как достижение гегемонии на Балканах, Средиземном море и в Северной Африке. Многочисленные группы националистов, и без того уже причислявшие фашистов к своим союзникам, со всё большей симпатией смотрели на «патриота Муссолини». Одновременно с этим консервативные круги, представители бизнеса видели в новой политической силе еще одно средство противостояния левым. Начинался процесс «приручения Муссолини» – этот опыт будет впоследствии крайне неудачно взят на вооружение германскими правыми, понадеявшимся сделать из Гитлера «немецкого дуче».

Постепенно фашисты вырабатывали свою методику политической борьбы. Муссолини, в качестве главного редактора Il Popolo d’Italia, выдвигал «лозунг дня», определяя в своих коротких, но предельно агрессивных статьях направление, в котором двигался фашизма, а его молодые провинциальные лидеры окружали себя преданными отрядами бойцов, готовыми на любые крайности. Фашисты могли позволить себе не слишком озабочиваться размытостью своей идеологической платформы – жизнь сама направляла «движение» в определенные рамки. Борясь с социалистами, коммунистами и анархистами кулаком и дубинкой, сторонники Муссолини неизбежно усваивали взгляды, противоположные представлениям их противников. Неудивительно, что футурист Филиппо Маринетти, сан-сеполькрист и один из основателей «Союза борьбы», человек, чьи взгляды были положены в основу первой программы фашистского движения, вскоре отошел на второй план, разочаровавшись в «колебаниях» Муссолини. Этот идеалист, с его наивными представлениями о «романтике войны», еще займет видное положение в фашистской Италии, но уже никогда не будет участвовать в политике.

Мечтатели уступали место практикам. Муссолини никогда не беспокоился о таких потерях в «движении», легко расставаясь с людьми и идеями. Под его руководством «Союз борьбы» мало-помалу превращался в союз редакторов и уличных вожаков: очень многие фашистские иерархи поднимутся к вершинам власти именно из среды журналистов или полевых командиров. Муссолини явно отдавал свои симпатии первым, но и вторых никогда не обижал – они были его кадровым резервом.

В эти трудные для «движения» месяцы – между зимой 1919 и летом 1920 года – он старался демонстрировать оптимизм убежденного в конечной победе человека. Его считают «политическим трупом» – наплевать! Так выражение «Me ne frego» – «мне наплевать», взятое из патриотической песенки, стало одним из лозунгов фашистов. Жить надо с риском, заявил тогда Муссолини и постарался показать всем, что это значит на практике, начав брать уроки лётного мастерства. Пилотирование воздушных судов вскоре станет одним из излюбленных его хобби – даже в разгар Второй мировой войны он найдет время с гордостью подсчитать точное количество часов, проведенных им за штурвалом самых разнообразных самолетов. Своих детей он тоже заставит стать летчиками – этой чести избегут только дочери и самый младший мальчик в семействе Муссолини.

Другим тогдашним увлечением руководителя «Союза борьбы» стали дуэли. Несмотря на то что законами Италии запрещалось разрешать споры при помощи пистолетов и холодного оружия, между 1915–1921 гг. Муссолини участвовал по меньшей мере в полудюжине схваток с оскорбленными им или оскорбившими его политическими противниками. Дрались холодным оружием, но кровь лилась редко: только во время самой первой дуэли, произошедшей в 1915 году между анархистом Мерлино (противником вступления Италии в Мировую войну) и Муссолини, когда последний получил легкое ранение. Остальные дуэли носили демонстративный характер и случались в основном с журналистами, заканчиваясь, ко всеобщему удовольствию, примирением сторон после нескольких ударов. Исключением стало «сражение» с одним депутатом-социалистом: Муссолини в течение полутора часов рубился с ним в небольшой комнате окруженного секундантами и полицией дома. Сложно представить себе это, но в ходе столь продолжительного боя никто не пострадал, однако получивший несколько царапин социалист настолько выдохся, что чуть было не умер от сердечного приступа.

…

Покуда инфляция съедала последние остатки общественного благоразумия, а престиж стремительно сменявших друг друга либеральных премьеров опускался до нижайшей отметки, левые перешли в новое наступление. Долгое время они только и делали, что дрались со своими политическими противниками и полицией на улицах, но летом 1920 года социальный конфликт вышел на новый уровень.

По призыву профсоюзов забастовки охватили значительную часть Северной и Центральной Италии. К остановившим свою работу сельскохозяйственным рабочим присоединялись новые и новые «собратья по классу» из крупных городов – в забастовке приняли участие сотни тысяч итальянцев. Была организована «красная гвардия», которая расправлялась со штрейкбрехерами и фашистами. «Красногвардейцы» захватывали фабрики, изгоняя прежнюю администрацию. Такую же политику они проводили и в деревнях, заставляя крестьян поголовно записываться в социалистические общины. Красные атаковали мэрии и городские собрания, провозглашая создание местных советов.

«Приличные горожане и крепко стоящие на ногах земельные собственники взывали к правительству, но оно бездействовало. Просьбы «капитанов промышленности» также ждал отказ. Почему? Власти боялись отдать приказ, который поспособствовал бы, как считалось, началу гражданской войны, а победа в ней вовсе не была гарантирована. И армия, и полиция оставались в своих казармах.

Профсоюзы победили, победили левые. Больше месяца они удерживали захваченные заводы, до тех пор, пока «представители буржуазии» не согласились с подавляющим большинством их требований. Заработная плата была повышена, но бюджеты «красных районов» ушли в минус, расходуя средства по указаниям невежественных в финансах «товарищей». Лира окончательно рухнула, левые же провозгласили, что рабочий контроль над производством будет следующим их шагом. Представители власти и армии опасались лишний раз появиться на улице в форме и мало кто мог предположить, что именно в эти недели триумфа итальянских красных были посеяны зерна, обернувшиеся впоследствии для левых сил «кровавым урожаем».

Брезгливость, перераставшая в гнев, – такой была реакция в Италии на события лета-осени 1920 года. Общество буквально сжалось в тисках вспыхнувшего отчаяния, страну охватило предчувствие надвигающейся катастрофы – никто не ощущал себя в безопасности. Что происходит? Вот уже второй год социалисты являются наиболее сильной политической группировкой Италии, а в стране все еще царит хаос. Улицами правят банды, избивающие людей, частная собственность каждого, от мелкого лавочника и добропорядочного буржуа до крупного землевладельца и фабриканта, под угрозой, экономическое положение ухудшается день ото дня, а политики только болтают языками. И тут все обратили внимание на фашистов – вчерашние аутсайдеры неожиданно стали популярными, о них заговорили.

Это оказалось возможным благодаря сочетанию трех очевидных факторов: политического таланта дуче, сумевшего не купиться на дешевую фанфаронаду во Фриуме и добиться создания надежной цепочки партийных организаций по всей Северной Италии; организационной немочи левых, не сумевших взять под контроль своих сторонников и предложить хотя бы какую-нибудь популярную пропагандистскую и теоретическую альтернативу военному коммунизму, установленному в Советской России; а третье, и главное, – проявленной Муссолини «умеренности».

Фашисты вполне могли, подобно большевикам при Временном правительстве или национал-социалистам в демократической Германии, действовать во внутриполитической обстановке исходя из принципа «чем хуже, тем лучше». Им это было особенно удобно ввиду решительной антимонархической ориентации многих сторонников и руководителей движения, включая самого Муссолини.

Было бы это оправданным? С точки зрения политики – вполне. Почему бы не дать предшественникам свалиться в яму, расчищая таким образом себе путь к власти? Разве не так поступили большевики в России, разве не так вели себя нацисты, саботируя «общенациональные германские усилия» во время французской интервенции в Рур в начале 20-х или подготовке к отражению польской агрессии в начале 30-х?

Но фашисты на это не пошли. Выражаясь образно, Муссолини и его вчерашние окопники-соратники не собирались давать королю и его правительству веревку такой длины, что хватило бы лишь на петлю – нет! они хотели вытащить всю застрявшую телегу государства – даже если вытаскивать придется в сотрудничестве с королем, этим «никчемным болваном собачьего роста».

Конечно, все было не так уж однозначно, и мы уже говорили о том, что Муссолини предпринимал попытки поспособствовать тому, чтобы министерская чехарда стала постоянным явлением, вплоть до пришествия фашистов во власть… Но это была теория, а на практике в эти смутные дни он был готов вступить в правительство в качестве одного из силовых министров. Муссолини был готов работать, а не просто выжидать, и именно эта демонстрация решимости не на словах, а на деле защищать «свободу Италии» привлекла к фашизму новых сторонников.

Немалую роль в росте симпатии к фашистскому движению сыграло и разочарование итальянских избирателей в «старой системе». Средний класс, этот становой хребет общественного мнения – то есть генератор атмосферы в стране, – видел, буквально на своей шкуре ощущал, что король, его бюрократия, армия и полиция бессильны и неспособны их защитить. Итальянское правительство, основанное на принципах XIX века, с его гегельянской верой в естественную неизбежность прогресса, оказалось банкротом – в финансовом, политическом, а главное – моральном отношении.

Прежняя элита растратила свой и без того незначительный запас прочности между 1915 и 1919 годами. Как бы ни самообольщались итальянцы, в глубине души они понимали, что их армия и флот не стяжали военных лавров, что правительство удержалось только благодаря союзникам, что то же самое правительство было использовано этими союзниками и безжалостно выброшено на дипломатическую помойку сразу же после завершения боевых действий. Капоретто и Версаль говорили сами за себя и были намного более убедительны, нежели все россказни о «великой победе» при Витторио Венето. Улицы итальянских городов того периода меньше всего говорили о победе в войне.

Итальянские власти не пользовались уважением в Европе – так с чего бы их стали уважать в самой Италии? Да и сама «элита страны» утратила веру в себя, в свои ценности – и чопорные аристократы, благородные потомки знатнейших семей итальянского Средневековья, и буржуазные либералы, гордящиеся ловкой политикой итальянского правительства времен Кавура.

Австрийские пулеметы и германские газы выбили из рук властей вооруженную силу – кадровая армия была расстреляна, взорвана и сожжена в десятках безуспешных сражений, а гигантский социальный переворот в России лишил властную верхушку уверенности в собственной безопасности. Если придется, если прикажут – будет ли армия стрелять в толпу столь же беспрекословно, что и раньше? Никто не мог поручиться за это, даже офицеры.

А фашисты – фашисты были просто-таки демонстративно уверены в себе и своих людях. Численность «движения» начала резко возрастать уже к концу 1920 года. Там, где еще летом на целую область в списках «Союза борьбы» было не более сотни фамилий, к осени уже насчитывались тысячи новых сторонников. Их привлекала не только яркая личность лидера фашистов, но и его опора на харизматичных местных вожаков – это привело к тому, что в каждой итальянской провинции появлялись десятки «маленьких Муссолини». Таких вожаков называли «рас» – это была отсылка к Эфиопии, где все еще сохранялась феодальная система (тамошние «расы» – это своего рода аналоги князей и герцогов средневековой Европы). Итальянцам эта далекая африканская страна была хорошо знакома по неудачной попытке завоевать ее, предпринятой в конце XIX века.

Память о поражении, понесенном итальянскими войсками при Адуа, будет определять внешнюю политику Муссолини в будущем, ну а сейчас его «расы» наводили ужас на социалистов и коммунистов. Каждый из таких региональных вождей фашизма мог считать себя республиканцем или монархистом, примерным католиком или атеистом и врагом клерикалов, но в конечном счете все они подчинились Муссолини, направлявшему их усилия из Милана. Борьба с итальянскими левыми объединяла эти разношерстные отряды. Больший, по сравнению с левыми, процент бывших солдат и привычка исполнять приказы, помноженная на полувоенную структуру «Итальянского союза борьбы», делали чернорубашечников грозным оружием в постепенно разворачивающемся по всей Северной и Центральной Италии противостоянии фашистов с социалистами, коммунистами и анархистами.

В города, где безнаказанно орудовали шайки «левых хулиганов», подбадриваемые социалистическими газетами, входили колонны чернорубашечников – и начиналась «зачистка». С городской ратуши срывали красный флаг, затем фашисты, как правило, атаковали местную социалистическую или коммунистическую газету, уничтожая и редакцию, и типографию. Они вливали в горло социалистическим вожакам касторовое масло, провоцируя у них приступы диареи, – смеясь, фашисты говорили, что такого рода недержание все же лучше словесного. Идею с касторкой приписывали студентам-медикам, состоящим в одном из отрядов чернорубашечников, но, скорее всего, применять ее начали бывшие фронтовики, хорошо знавшие о последующем эффекте. Впрочем, не все методы атакующих были столь бесцеремонны и брутальны. В подвергшихся вторжениям городах нередко тщательно изучались документы местного самоуправления – это позволяло предметно доказать, что левые бюрократы воровали не меньше своих «реакционных» предшественников.

Иногда красные отстреливались, но насколько успешно вчерашние дезертиры или уклонившиеся от мобилизации могли противостоять бывшим фронтовикам? Пожаловаться полиции? Они пытались, но там только насмешливо разводили руками – Рим приказал им не вмешиваться. Это было правдой, но не всей – и полиция, и армия охотно выступили бы на стороне людей Муссолини.

Далеко не все полицейские или военные сочувствовали фашистам, но почти каждый из них терпеть не мог социалистов и вообще левых. С социалистами они были знакомы давно и никаких симпатий к ним не испытывали. Анархисты и коммунисты и вовсе были почти что открытыми врагами государства и его слуг. А Муссолини, даже при явном тогдашнем заигрывании с «республиканской фракцией» в фашистском движении, никогда публично не выступал против полиции и тем более – армии. Поэтому ничего подобного разгрому «пивного путча» в Мюнхене, когда центральные власти жестоко поставили на место вышедшего из-под контроля баварского «барабанщика национального движения» Адольфа Гитлера, в Италии не произошло.

…

Зимой 1920 года фашисты смогли записать себе в актив первую общенациональную победу. Новая инициатива левых встретила неожиданный жесткий отпор. После своей блистательной победы над фабрикантами отряды социалистов устремились в деревню. Крестьян угрозой, кулаком и с помощью револьвера заставляли вступать в социалистические кооперативы, что вызывало одинаковое негодование как у мелких землевладельцев, так и у крупных аграриев.

Северная Италия вновь стала ареной борьбы, но теперь на стороне частной собственности выступало не «бессильное правительство либералов», а «молодая энергия фашизма», как любил говорить о своей политической силе Муссолини.

Он откликнулся на призыв землевладельцев о помощи (подкрепленный, заметим, ощутимыми денежными потоками – партия начинала крепко становиться на ноги), и грузовики с фашистами покатили по сельским дорогам. История – угроз, кулаков и револьверов – повторялась, но в значительно больших и лучше организованных масштабах. Вскоре вожакам «земельного обобществления» на своей шкуре довелось узнать, что насилие не является монополией левых – по крайней мере, до того времени, пока они не захватили всю власть в стране.

Если социалисты и коммунисты просто силой сгоняли крестьян в систему общего хозяйствования, то фашисты старались заручиться поддержкой села – они не только избивали и убивали левых, но и оказывали крестьянам посильную помощь, обрисовать характер которой довольно трудно. Речь шла как о простых услугах вроде починки давно просевшего моста или поимки разбежавшегося в пылу сражения деревенского скота, так и о защите прав сельскохозяйственных работников в целом. Таким образом, речь шла о защите не только от левых радикалов, но и от крупных землевладельцев. Чернорубашечники вовсе не собирались делать за них «грязную работу», они вступали в борьбу потому, что считали действия социалистов деструктивными с точки зрения экономики и отвергаемыми самими итальянскими крестьянами. Этому они верили и были, по большей части, правы.

Поэтому от фашистов доставалось не только левым радикалам, но и вполне «респектабельным господам». Суммы выплат для мелких арендаторов снижались до разумных пределов, а в отдельных случаях крупным землевладельцам приходилось в «добровольно-принудительном» порядке идти на крупные уступки «своим» крестьянам. Фашисты заявляли, что ведут лишь собственную политику и не собираются плясать под чужую дудку.

Такой подход себя полностью оправдал. Муссолини – вчерашний неудачник, «человек без будущего и с запятнанным прошлым», мог сполна насладиться успехом весной 1921 года, когда престарелый итальянский премьер Джованни Джолитти пошел на отчаянный шаг: не в силах совладать с кошмаром парламентских коалиций, он решил бросить кости наудачу – распустил Палату и назначил новые выборы, состоявшиеся в мае того же года.

Они принесли успех правым и поражение левым, до этого сообща бывшим самой сильной группировкой итальянского парламента. Муссолини, число сторонников которого два года назад не достигало и тысячи, ныне мог располагать почти 150-тысячной «армией фашизма» (то есть членов партии), миллионами симпатизирующих и почти сорока депутатскими местами! Это был феноменальный успех для столь молодой политической силы – что теперь скажут о этом «политическом трупе» социалисты?

Новый успех фашистам обеспечили многие факторы, и прежде всего то, что левые силы Италии пребывали в состоянии глубокого кризиса и раскола. В январе 1921 года коммунисты вышли из состава «Итальянской социалистической партии» и вступили в «Коммунистический интернационал» в качестве отдельной партии. Наблюдавшие этот «марш к Москве» избиратели еще больше убеждались в правоте фашистов, утверждавших, что и социалисты, и коммунисты не более чем «марионетки Кремля». Решительные и оптимистичные чернорубашечники, с их «национальным социализмом», смотрелись на этом фоне намного выигрышнее.

Если социалисты и коммунисты не сумели пойти на майские выборы единым блоком, то Муссолини удалось заручиться поддержкой части итальянских либералов и консерваторов. «Вчерашний бунтарь» был принят патриархом итальянской политики либералом Джолитти, впервые ставшим премьером еще в 1892 году. Отчаянно маневрируя, Джолитти охотно пошел на сделку с фашистами: несомненно, свысока посматривая на «простоватого» Муссолини, итальянский премьер решил использовать фашистов на грядущих выборах, заключив с ними тактический союз. Но кто в действительности оказался в дураках? Решение идти на выборы вместе с людьми Муссолини принесло итальянским либералам больше вреда, нежели пользы.

Поддержка правительства немедленно сказалась на «Союзе борьбы» – полиция окончательно закрыла глаза на устраиваемые «черными и красными» побоища, а некоторые армейские командиры начали неофициально передавать «своим» чернорубашечникам оружие. Вдохновленный фашистской поддержкой армии, военный министр генерал Армандо Диас распорядился распространять Il Popolo d’Italia в казармах. Наконец, благодаря этому странному блоку либералов и фашистов, последние получили в свое распоряжение немало армейских грузовиков, чем окончательно задавили не столь «моторизированных» левых. Агитация «словом и кулаком», проводившаяся с бортов автомашин, по некоторым подсчетам стоила Италии сотни убитых и во много раз большего числа пострадавших.

Правительство, не ожидавшее от своих «подопечных» такой прыти, растерялось, но предпринимать что-либо было уже поздно. Выборы состоялись, а уже готовое обвинение Муссолини в подготовке к насильственному перевороту пришлось убрать в стол – отныне вождя фашистов защищал депутатский иммунитет. После стольких попыток стать депутатом нижней Палаты дуче наконец-то добился желаемого.

…

Социалистам удалось все же сохранить статус одной из крупнейших фракций парламента – к выгоде Муссолини, который продолжал утверждать, что левые представляют собой сторону, развязавшую настоящую войну в итальянских городах и деревнях. Страх перед кровавым гражданским конфликтом продолжал оставаться сильнейшим политическим оружием в его руках – «красная угроза» легитимизировала действия фашистов.

Однако теперь не только левые с тревогой следили за взлетом новой политической силы. Консерваторы – вчерашняя элита, вся эта аристократия и буржуазные либералы с их капиталами, – все они морщились от вида чернорубашечников. И на самом деле было от чего – повседневная деятельность фашизма, мягко говоря, не везде и не всегда была вдохновляющей. Во многих местах она перерождалась в откровенный бандитизм, парализуя всякое подобие нормальной жизни.

Ворвавшись со своими бойцами в какой-нибудь город, иной жестокий фашистский вожак устраивал в нем царство произвола, от которого страдали не только политические противники, но и многие аполитичные горожане. Конечно, это мало было похоже на официально принятую «карательную» практику во время гражданской войны в бывшей Российской империи: вместо массовых расстрелов – оплеухи и побои, вместо организованной системы государственного террора – хаотические вспышки насилия, но бесконтрольность развращала лидеров боевых отрядов движения. Сквадристы (еще одно самоназвание бойцов фашистской партии – от итальянского squadristi, то есть эскадроны) дичали, порой выходя из-под контроля своего вождя… А что же он?

На словах Муссолини всегда был против «излишнего насилия» по отношению к политическим врагам. В своих выступлениях он вполне допускал его в той же мере, что и кровопускание при хирургической операции – но не более того. Но насколько с этим соглашались его соратники? И где следовало проводить линию между насилием «умеренным» и «излишним»? В итоге каждый фашистский вожак решал этот вопрос для себя самостоятельно, и постепенно стремление разрешать сложные вопросы простыми методами возобладало.

Неудивительно, что в первый же день работы новой Палаты фашистские законодатели устроили драку, в буквальном смысле вышвырнув из здания парламента ненавистного им депутата-коммуниста, дезертировавшего из армии во время Мировой войны. Муссолини, организовавший эту акцию, благоразумно отошел в тень, предоставив всю «славу дня» командиру своих чернорубашечников. Если таким образом можно было обращаться с защищенным иммунитетом «народным избранником», то на что могли рассчитывать остальные?

Со временем «политические методы» фашистов становились всё жестче – вплоть до убийств и даже демонстративных расправ. Все чаще лилась кровь. Муссолини, всегда чувствительный к подобным вещам, начинал опасаться, что поддержка от среднего класса, крестьянства и части буржуазии может столь же быстро исчезнуть, как и появилась. Тот факт, что многие генералы вели в своих войсках агитацию в поддержку его «движения», а также снабжали чернорубашечников оружием и грузовиками, был намного значимее деятельности любого фашистского боевика или оратора. Муссолини это хорошо понимал и рисковать симпатиями со стороны армии и полиции не желал.

Иначе говоря, он держал руку на пульсе: балансировал, стараясь поддержать репутацию среди респектабельных правых (и властей вообще), но и не утратить при этом столь значимый для него «динамизм» – другими словами, способность к организованному насилию в масштабах страны.

Муссолини также очень опасался того, что какой-нибудь «увлекшийся» насилием соратник мог бросить ему публичный вызов, а то и вовсе начать внутрипартийную фронду. Конечно, свергнуть вождя такому оппозиционеру вряд ли бы удалось, но даже небольшой публичный раскол между боевым крылом «движения» и его политическим руководством мог обернуться тяжелым моральным поражением.

Разве их сила не в единстве и армейской спайке? Разве не это отличает фашистов от обанкротившихся либералов и погрязших в спорах социалистов? Нельзя ставить это единство под угрозу из-за ошалелых от безнаказанности командиров на местах. Итальянцы не увидят «общенационального спасителя» в том, кто не в состоянии обеспечить порядок в собственных рядах, они уже сыты по горло межфракционными, межличностными и межпартийными дрязгами. Кто-нибудь, ворчали обыватели, – заставьте эти чертовы поезда приходить вовремя!

Весной 1921 года анархисты – наиболее радикальные из левых – организовали серию взрывов в Милане. Мишенью их были объекты городской инфраструктуры, такие как городская электростанция, и места для «развлечений буржуазии», вроде городского театра. Взрыв унес жизни двух десятков зрителей оперетты – в том числе женщин и детей. Еще большее число было ранено. Казалось, что проигрывающие левые мстили итальянскому среднему классу, стараясь лишить его элементарных удобств, доступных радостей и ощущения безопасности. В любом случае, каковы бы ни были их мотивы, это не принесло им ничего хорошего.

Муссолини сполна воспользовался охватившей Италию волной негодования. Всю страну облетела новость о том, что он обнял молодого человека, смертельно раненного взрывом бомбы в миланском театре, исполнив последнюю просьбу умирающего. Призывы к умеренности, зазвучавшие из уст известного своей радикальностью политика, были не слишком убедительными, но находили путь к сердцу напуганного всеобщим ожесточением представителя «среднего класса».

Видите, восклицал Муссолини со страниц своих газет, видите, в чем отличие нас, фашистов, от этих негодяев социалистов? Мы выходим на бой с открытым забралом (читай – с армейскими винтовками нападаем на почти безоружных врагов), а они действуют подло, исподтишка, против женщин и детей. И действительно, после провала «сельскохозяйственного наступления» в долине реки По основой тактики итальянских «красногвардейцев» стала охота на отдельных чернорубашечников. Обычно их подстерегали в малолюдных местах и избивали до полусмерти. Но запугать фашистов в той же мере, что чиновников или местную администрацию, у «красных» не получилось.

Наоборот, Муссолини мог открыто говорить о прекращении силовой борьбы с позиций явно выигрывающего это противостояние лидера. Летом 1921 года фашисты и наиболее умеренные представители левого лагеря, представленные социалистами и городскими профсоюзами, ударили по рукам, подписав нечто вроде перемирия. Соглашение, собственно, так и называлось – «Договор о примирении». Язык его был далеким от чистой политики, скорее напоминая собой о временах, когда итальянские городские коммуны раздирали войны между «жирными горожанами» и беднотой, но главным было то, что соглашение обещало прекратить ползучую войну, число пострадавших в которой уже превышало несколько тысяч… Неужели наступил конец кровопролитию?

Конечно нет. Случилось то, чего Муссолини опасался больше всего – со стороны боевого крыла фашизма раздались негодующие голоса. Примирение? Как? Никогда! Левые ослабли – они дрожат, трусят, а Муссолини напрасно позволил провести себя обещанием нескольких министерских постов в новом правительстве. Об этом говорили и писали фашистские вожди, такие как «красавчик» Итало Бальбо или партийный интеллектуал Дино Гранди.

Бальбо чем-то походил на поэта д’Аннунцио, являясь своего рода несостоявшимся Троцким фашизма. Республиканец и ярый интервенционист, он дослужился на Мировой войне до звания капитана, счастливо избежав плена, в который попал весь его корпус.

С роскошной шевелюрой и мефистофельской бородкой, Итало Бальбо был наиболее харизматичным полевым командиром фашизма, командиром, предпочитавшим теории – действия. Он быстро обрел популярность среди чернорубашечников. Отрицать его, не замечать и не продвигать становилось невозможно – слишком заметной стала эта фигура.

Именно Бальбо создал победный алгоритм фашистской тактики начала 20-х годов: колонны чернорубашечников, захватывающие на время целые города, с последующим уничтожением в них материальной базы левых. Выпивоха и позер, напоминавший о «славном Гарибальди», он мог бы стать опасным соперником для Муссолини… если бы у Бальбо имелись хоть какие-нибудь способности к политической игре. Как и в случае с д’Аннунцио, Бальбо по прозвищу Железная борода казался опаснее, чем был на самом деле. Не отличающийся глубиной ума, он никогда не смог бы переиграть вождя фашизма, заняв его место в «движении».

Но и Муссолини пока не мог еще перекричать Бальбо, не мог заставить его замолчать, не мог принудить выполнять свою волю.

Скрепя сердце, ему приходилось терпеть обвинения своего взбунтовавшегося соратника. Тогда он не стал вступать в полемику, но о фронде уже не забывал. Неприязнь к Бальбо оказалась столь велика, что с тех пор борода стала объектом нетерпимости для Муссолини – до конца своей жизни он не переносил бородатых людей, при случае ломая им карьеру в фашистской Италии. Он называл бороду бесполезным и даже «отвратительным отростком»… Тем не менее, стрижка «бальбо» до сих пор пользуется большой популярностью, а это значит, что последнее слово осталось все же не за Муссолини.

Адвокат и один из фашистских депутатов Гранди был намного умнее и несравненно опаснее несколько наивного Бальбо, являясь при этом в той же степени менее харизматичным в качестве народного любимца. Он выдвинулся на первый план зимой 1920 года, когда отряды фашистов начали «аграрную битву» с социалистами. Теперь Гранди открыто выступил с порицанием «примирительного договора». Муссолини, писал фашистский оппозиционер, не должен обманываться келейными заверениями «буржуазных социалистов» – борьба будет продолжена!

Скрыть разногласия было уже невозможно, однако, не желая «выносить сор из избы», Муссолини отвечал на статьи Гранди с нехарактерной для него осторожностью в выражениях, в основном апеллируя к логике – соглашение-де усиливает фашистское «движение», поэтому-то его и нужно соблюдать. Но фашистские радикалы уже закусили удила.

Возможно, если бы кризис с перемирием затянулся, то из фронды Гранди-Бальбо получилась бы какая-нибудь интрига, но оппозиция дуче сама срубила сук, на котором сидела. Не желая тратить время на «чепуху» и теоретические споры, Бальбо и другие сквадристы попросту проигнорировали находившегося в Милане Муссолини. В сентябре 1921 года многотысячная колонна чернорубашечников вошла в Равенну, якобы для того, чтобы отдать почести великому поэту Данте Алигьери. Муссолини вынужден был санкционировать этот план Бальбо, собиравшегося на один день занять город для наглядной демонстрации силы «движения». Разумеется, он хорошо понимал, чем это окончится, но выбора у него не было – для вождя отдать приказ, с которым он внутренне не согласен, все же лучший вариант, нежели отдать приказ, который не станут выполнять.

Когда «красные» Равенны начали палить из-за угла в фашистов, те сбросили маску мирного шествия и немедленно атаковали принадлежащие левым объекты. Перемирие было расстреляно в сентябрьских уличных схватках. Выдавая действительное за желаемое, депутат Муссолини с парламентской трибуны заявил о том, что его политические противники первыми нарушили мирное соглашение, убив дюжину его людей с момента подписания перемирия, – это было правдой, равно как и то, что этих чернорубашечников застрелили вовсе не сторонники разгромленных в Равенне умеренных социалистов, а слабо подчинявшиеся своим вождям представители анархистов и коммунистов.

Таким образом, все надежды на гражданский мир развеялись как дым. Противостояние возобновилось, а Муссолини, сумевший за короткий срок продемонстрировать итальянским консерваторам и либералам свою умеренность, благополучно пережил бунт собственных боевиков: видимость подчинения вождю была в целом соблюдена. Многие в Италии вообще решили, что случившееся – хитрый ход, позволивший руководителю фашистов одновременно выступать как миротворцу и продолжать громить своих врагов. Конечно, в глубине души Муссолини был – не мог не быть – уязвлен публичной демонстрацией наличия оппозиции среди фашистов, но инстинкт политика подсказывал ему путь, по которому нужно идти дальше. Покуда Бальбо и его люди боролись с красными знаменами в том или ином городе, Муссолини придавал партийному зданию окончательную завершенность.

В начале ноября в Риме состоялся последний съезд «Итальянского союза борьбы», преобразованного 9 ноября 1921 года в «Национальную фашистскую партию» («Partito Nazionale Fascista»). В ходе работы съезда Муссолини удалось полностью переиграть «фашистскую фронду», навязав Гранди и его сторонникам жесткую партийную структуру. «Движение» получило «фашистскую иерархию», подчинение которой должно было стать беспрекословным для всех, начиная от партийных низов и заканчивая верхушкой. Бальбо и другие приняли эти правила с удовольствием, но теперь и они не могли не распространить их на фигуру вождя: требование безоговорочного подчинения носило обоюдоострый характер. Фашистская партия приняла «вождизм» в качестве одного из основополагающих принципов.

Во многом этот успех был обусловлен изначальной слабостью противников Муссолини. Пусть за фашистской оппозицией и стояли популярные деятели «движения», но только Муссолини являлся общенациональной фигурой. Попытка Бальбо уговорить д’Аннунцио выступить в качестве альтернативного лидера партии изначально являлась мертворожденной идеей – поэт был неспособен к систематическим усилиям, чтобы по-настоящему побороться за звание «фашиста номер один». В конце концов Муссолини попросту откупился от него.

В итоге, стало очевидно, что иного вождя у новой партии быть не может. Гранди и Бальбо признали свое поражение, а Муссолини торжествовал, с гордостью сообщив, что уже сегодня партия может вывести на улицы до полумиллиона бойцов. Разумеется, это было очень далеко от истины, но даже скептикам трудно было бы отрицать бурный рост числа последователей фашизма за последний год.

Партийной унификации подверглись и «боевые отряды» чернорубашечников. «Сквадры» окончательно приобрели парамилитарный вид и структуру. За образец была взята военная машина Древнего Рима: отдельный сквад насчитывал до пятидесяти бойцов, четыре сквада образовывали центурию, такое же количество центурий входило в когорту, а из нескольких когорт составлялся легион. Фашистские командиры, чье назначение теперь обязательно требовало санкции Муссолини, получили «римских орлов» и единую униформу для своих отрядов. Помимо черных рубашек, подаривших им название, сквадристы должны были носить черные фески, но на практике это требование соблюдалось далеко не всегда. Вскоре черная униформа вместе с обязательным «фашистским приветствием» и остальной атрибутикой распространится на все «движение» – с начала 1922 года каждый член фашистской партии автоматически становился сквадристом. Нетрудно понять, что лежало в основе такого решения – Муссолини свел воедино «боевые отряды» и партийцев, скрепив все это военной дисциплиной.

У фашистов появился и свой гимн. Им стала «Юность» («Giovinezza») – прежде студенческую, а затем и солдатскую песню, переделанную на новый лад, распевали теперь чернорубашечники. Быстро набрав популярность, после победы фашистов она станет вторым гимном страны, исполняемым сразу после государственного. Литературный перевод версии тридцатых годов, осуществленный Евгением Боболовичем, прекрасно передает «эстетику фашизма».

Славься, нация героев!

Родине бессмертной слава!

Мы стоим единым строем

С верой чести идеала.

Нас не устрашат потери,

Доблесть вышибает двери,

Образ Данте Алигьери

В наших запылал сердцах!

Наша юность, юность наша,

Красоты природы чаша.

Время жизни, время стража,

Песнь весны летит вперед!

Нашей доблестной Отчизне —

Эйя-эйя-алала!

И Бенито Муссолини —

Эйя-эйя-алала!

Там, где цезари царили,

Вновь Империя воспряла.

В нас поверил Муссолини,

Завтра гнева воссияло.

Ради славы и свободы,

Ради фасций и народа,

Ради правды, чтобы своды

Над предателем сомкнуть!

Наша юность, юность наша,

Красоты природы чаша.

Время жизни, время стража,

Песнь весны летит вперед!

Нашей доблестной Отчизне —

Эйя-эйя-алала!

И Бенито Муссолини —

Эйя-эйя-алала!

Мы – крестьяне и поэты,

Мы – Итальи исполины,

Верностью клянемся этой

Лишь Бенито Муссолини!

Нет и бедного района,

Что не встал бы в оборону,

Что не развернул знамена

Освободителя страны!

Наша юность, юность наша

Красоты природы чаша.

Время жизни, время стража,

Песнь весны летит вперед!

Нашей доблестной Отчизне —

Эйя-эйя-алала!

И Бенито Муссолини —

Эйя-эйя-алала!

Текст «Юности» менялся год от года, но наиболее устойчивой оказалась именно эта версия, написанная Сальватором Готта. В 1944 году «Юность» вновь пришлось «корректировать», с учетом событий июля 1943 года, но все равно при каждой редакции неизменной оставалась прекрасная музыка, написанная в 1909 году Джузеппе Бланком.

Музыка и речевка «эйя-эйя-алала» – древнеримский боевой призыв, ставший такой же неотъемлемой и хорошо знакомой всем атрибутикой фашистской партии, что и приветственное вскидывание правой руки.

…

Возросшая уверенность вождя передавалась его последователям. На ноябрьском партийном съезде 1921 года Муссолини подвел определенную черту под идеологическими колебаниями первых лет: раз прежняя либеральная элита не способна править, констатировал он, она должна уступить. Уступить – кому? Выбор, говорил лидер фашизма, лежит между нами, патриотами Италии – общенациональной силой, стремящейся примирить класс с классом, город с деревней, северян с южанами, – и левыми, а фактически, марионетками «Коммунистического интернационала», готового залить всю Европу огнем гражданской войны, как это и произошло в России.

Мы, потрясал он кулаком, не будем отныне сидеть и ждать, пока красные подталкивают страну к пропасти, – но если придется, то пойдем на Рим и возьмем власть силой! Аудитория неистовствовала, но верил ли в свои обещания сам Муссолини?

Он уже видел себя государственным деятелем общеевропейского уровня и становиться на одну доску с каким-нибудь трагикомическим генералом Буланже не желал. Несмотря на все успехи в силовом противостоянии с левыми, Муссолини хорошо понимал, что во многом они достигнуты за счет неформального союза с армией, полицией и бюрократией, при благодушно-одобрительном отношении со стороны среднего класса и церкви. Финансы партии, все более попадавшие в зависимость от добровольных взносов итальянских банкиров и промышленников, требовали аккуратности в выборе методов. Меньше всего Муссолини хотел войны сейчас на два фронта, с левыми и правительством одновременно, – это могло погубить все дело. Пусть король и его министры не верили в самих себя – Муссолини оценивал их как серьезную силу.

Поэтому он дезавуирует антимонархические заявления первых лет. Итальянский народ объединился когда-то под савойским гербом, и этот факт нужно признавать. Монархия как таковая не противостоит фашизму, со страниц своего издания Il Popolo d’Italia заявляет Муссолини. Король никак публично не отреагировал на это, но, как показало будущее, – к сведению принял, перестав числить фашистов среди своих безусловных противников. Убежденные монархисты и вовсе были теперь довольны – отныне их верность короне никак не мешала им поддерживать фашистскую партию.

Радикальные республиканцы-фашисты негодовали, но были слишком заняты вновь развернувшейся войной с красными.

Муссолини рассчитал все верно. Точно так же, как и в вопросе с монархией, он переменил дирекцию по отношению к Ватикану. Неистовый антиклерикал в прошлом, отныне он ведет себя совсем иначе – фашистская фракция в парламенте голосует за финансовую поддержку церквей и католических школ.

В то же время ему удалось заручиться поддержкой многих засомневавшихся консерваторов и либералов, устрашенных видениями о будущем, в котором всем будет заправлять сверхцентрализованное социалистическое государство. В 1921 году Муссолини заявил, что «государство стало теперь гипертрофично, слонообразно, всеохватывающе», тогда как он стоит за «демобилизацию» экономического контроля государства и отказ от неприсущих ему функций.

Тот факт, что все эти политические маневры и противоречивые высказывания в конечном счете не повредили его репутации, только укреплял оппортунизм Муссолини. Наблюдая во время редких посещений заседаний нижней Палаты за не способными ни о чем договориться депутатами, лидер фашистской партии ощущал, что вскоре власть сама упадет ему в руки. Нужно лишь дождаться наиболее благоприятного момента.

События в Италии, казалось бы, подтверждали этот прогноз – не выдержав «союза» с фашистами, ушло в отставку либеральное правительство Джолитти. Ему на смену пришел умеренный социалист Иваноэ Бономи, но и ему не удалось добиться поддержки правительства в нижней Палате – попытка создать коалицию с либералами закончилась ничем. Наконец в феврале 1922 года во главе исполнительной власти оказался премьер Луиджи Факта. То, что в руках такого бесцветного человека и посредственного политика оказался штурвал государственного корабля в сложнейший для Италии период, доказывало степень кризиса, в котором находилась страна. Премьерство Факты стало катализатором цепочки событий, обусловивших полную победу фашистской партии: новый, и 20-й за последние два десятка лет, председатель совета министров был презираем королем и не славился ничем, кроме записного оптимизма. Для Италии 1922 года этого, пожалуй, было уже недостаточно. Новое правительство принялось за работу в атмосфере всеобщего равнодушия: за его политическое будущее никто не дал бы и гроша.

Между тем события в Равенне означали, что война между фашистами и социалистами возобновилась – да еще какая! Соглашение с левыми было объявлено расторгнутым – разумеется, по вине последних. Муссолини с парламентской трибуны перечислил «подло убитых из-за угла» фашистов и заявил, что ответ не заставит себя долго ждать. Так оно и случилось. В новом 1922 году операции фашистов стали еще более масштабными – это позволяла численность членов партии, в которой состояло уже четверть миллиона человек. Список освобожденных от «красных разбойников» итальянских городов пополнялся каждый месяц.

Фашисты действовали очень уверенно – не тысячами, но десятками тысяч вступали теперь они в города, оставляя за собой дымящиеся руины штаб-квартир левых. В течение одной только июльской ночи 1922 года возглавляемые Бальбо сквадры разгромили практически все «опорные пункты» (речь идет о газетных редакциях, партийных штабах или профсоюзных центрах) левых в Романьи, «малой родине» Муссолини. Армия и полиция не вмешивались, предоставив фашистам полную свободу действий.

И они ей воспользовались в полной мере. К августу 1922 года ситуация настолько обострилась, что социалистам и коммунистам не оставалось ничего иного, кроме как отчаянно призвать итальянцев ко всеобщей забастовке протеста.

Фашисты были готовы к такому развитию событий: погибли десятки людей с обеих сторон, но левые потерпели поражение менее чем за сутки. Забастовка полностью провалилась – в основном благодаря активности фашистской партии. В случае необходимости чернорубашечники заменяли бастующих, однако более распространенным методом были удары дубинками и другие методы насилия в отношении забастовщиков. Торжествуя, сквадристы практически уничтожили представительство левых в городах Северной и Центральной Италии – так же, как они сделали это в 1920 году в деревне.

А вот попытка чернорубашечников ворваться в Парму закончилась стрельбой и бесславным бегством. Фашистов разбили не местные коммунисты или социалисты, а решительно настроенный армейский командир, отдавший приказ не допустить насилия в городе. Солдаты открыли огонь, и Бальбо отступил, потеряв больше десятка своих людей убитыми. Но это был единичный случай – военные продолжали сохранять «нейтралитет».

Используя свои последние ресурсы, депутаты от левых партий пытались апеллировать к закону с парламентской трибуны, но и тут их ждала обструкция со стороны фашистов, криками, плевками и ударами кулаков заглушавших своих оппонентов. Победа была абсолютной – отныне, вплоть до Второй мировой войны, левые надолго покидают улицы итальянских городов. Открытое противостояние закончилось, но какие действия следует предпринять фашистам теперь?

Либеральное государство, заявил Муссолини на одном из осенних митингов 1922 года, «это вид строительных лесов, за которыми не возводится никакого здания», оно стоит у последней черты.

…

Очевидная слабость правительства Факты провоцировала фашистов на дальнейшие действия. Социалистов, коммунистов и анархистов они уже разгромили – очередь была за остальными. Многие в фашистском лагере надеялись заодно покончить и с монархией, но к 1922 году убежденные сторонники республиканской формы государственного устройства были среди руководства «Национальной фашистской партии» в меньшинстве. Сам Муссолини с 1921 года старался разыграть «королевскую карту», рассчитывая на то, что Виктор Эммануил призовет его «навести порядок» в Италии.

В 1922 году риторика Муссолини стала намного резче – он почувствовал, что ни социалисты, ни либералы больше не представляют подлинной опасности и теперь вопрос в том, кого поддержат монарх и армия. Или, говоря точнее, отдаст ли Виктор Эммануил III своим генералам приказ штыками защитить либеральное правительство Факты? Муссолини надеялся, что нет. Продолжая свою двойственную политику, он вновь и вновь обрушивается на «либеральное государство», которое у него, в зависимости от требований момента, было то бессильным, то всеобъемлющим: «Государство, не умеющее и не рискующее выпустить своей газеты только потому, что наборщики объявили забастовку, государство, живущее среди вечных колебаний и проявлений слабости, обречено на гибель». Зато в отношении монархии он высказывался совсем иначе: «Короне ничего не грозит, потому что она не поставила себя под угрозу. Фашисты не против короны, они за великую Италию».

Но король все еще медлил, не решаясь сделать первый шаг, и Муссолини постепенно начинает приходить к мнению о необходимость подтолкнуть колеблющегося монарха к принятию решения. В конце сентября 1922 года фашисты подхватывают гарибальдийский лозунг «Рим или смерть», а еще раньше, в августе, создается своеобразная «фашистская квадрига» в составе четырех квадрумвиров – высших иерархов партии, призванных руководить боевыми отрядами чернорубашечников в походе на Рим.

Рим – Вечный город – центр политической жизни страны. В Милане Муссолини обдумывал перспективы взять власть, применяя насильственные и политические методы. Как обычно, когда дело касалось практических шагов, он проявлял осторожность. Несмотря на подготовку к достаточно очевидным действиям, Муссолини не сжигал своих кораблей. Разве фашисты не имеют права организовать мирную демонстрацию своей мощи? Кто может запретить им войти в столицу? В случае успеха это назовут «фашистской революцией», если же их постигнет неудача – что ж, вина за «пролитую кровь патриотов» ляжет на либералов. В любом случае активные действия неизбежно должны будут привести к падению действующего правительства, а новое, так или иначе, невозможно будет сформировать без участия фашистской партии. Других политических сил, способных на это, в Италии уже не осталось – это признавали как сторонники фашистов, так и их противники.

Оставаясь у партийного руля, Муссолини перепоручает организацию подготовки задуманного «марша на Рим» своим квадрумвирам. Возглавил «комитет четырех» армейский генерал Эмилио де Боно, один из немногих высокопоставленных офицеров, открыто примкнувших к фашизму еще в первые месяцы после возникновения «движения». Командовавший в Великую войну армейским корпусом, 56-летний де Боно был вхож в высший свет и олицетворял собой поддержку фашистов военными кругами. Кроме уже известных нам Итало Бальбо и Чезаре Де Векки в «комитет» вошел Микеле Бьянки, из всей четверки наиболее преданный лично Муссолини. Его жизненный путь во многом совпадал с жизнью вождя фашистов: социалистические убеждения молодости не устояли в 1914 году под натиском «патриотических чувств» – вместе с Муссолини Бьянки примкнул к левому крылу «интервенционистов» и в качестве добровольца отправился на войну. Вступив в 1919 году в «Итальянский союз борьбы», он стоял у самых истоков «движения», а потому совсем не удивительно, что близорукий, замкнутый, не слишком харизматичный Бьянки занял ключевой пост партийного секретаря.

Он был как раз таким человеком, которому Муссолини мог доверить столь важную должность.

Разумеется, решительнее всех выступал за активные действия Бальбо, громогласно призывающий Муссолини не терять взятого темпа. По его мнению, дальнейшее промедление могло вызвать лишь раздоры среди чернорубашечников, хотя пример неудачных действий самого Бальбо во время «штурма Пармы», когда его отряды дрогнули под выстрелами солдат, говорил скорее в пользу осторожности. Но идея взять власть «одним ударом» действительно выглядела очень привлекательно – фашисты уже показали, что им под силу захватить почти любой город Италии, неужели они спасуют перед столицей?

Но Муссолини продолжал сомневаться. Впоследствии Бальбо почти открыто заявлял о том, что вождь «струсил», но люди авантюристического склада вообще склонны преуменьшать опасности, а бравый капитан и будущий итальянский маршал, несомненно, относился к подобному типу деятелей, ответственных за столь многие неудачно разрубленные в истории узлы. Де Векки и де Боно, в отличие от Бальбо, предлагали как следует подготовиться, но в целом были согласны с тем, что слишком долго медлить не в интересах фашистской партии. Бьянки разделял мнение Бальбо, призвав выступать немедленно. Голоса квадрумвиров разделились – принимать окончательное решение должен был Муссолини.

Решающее совещание прошло на партийном съезде в Неаполе, состоявшемся в середине октября 1922 года. Выбор этого города сам по себе был серьезной заявкой на власть в стране: доселе фашисты не пользовались особенными симпатиями на Юге, оставаясь преимущественно северной партией со штаб-квартирой в Милане. Теперь же в неофициальную столицу Южной Италии съехалось около сорока тысяч фашистов – настоящий смотр партии. Муссолини сделал еще одну попытку договориться с королем – неужели тот не чувствует остроты момента? В своей речи на съезде лидер фашистов открыто заявил о «министерских амбициях» своей партии: «Мы хотим пять портфелей и комиссариат авиации в новом министерстве. Мы требуем для себя министерство иностранных дел, военное, морское, труда и общественных работ». Муссолини охарактеризовал эти требования как максимум уступчивости со стороны фашистов. Разумеется, прозвучали и иные требования, важнейшим среди которых было провести новые выборы в парламент. Муссолини заявил о том, что государство (читай – монархия) должно наконец-то выйти из «состояния того шутовского нейтралитета, который оно держит в борьбе национальных и антинациональных сил» – весьма прозрачное заявление. Выступая затем на многолюдном уличном митинге, Муссолини окончательно раскрывает карты – если правительство не пойдет фашистам навстречу, прокричал он своим бойцам, «мы пойдем маршем на Рим и сами захватим его в свои руки». Ответом стали восторженные овации толпы.

После торжественных мероприятий Муссолини собрал квадрумвиров в гостинице «Везувий»: выслушав горячие заверения в том, что фашистам по силам добиться своего, он коротко согласился с предложениями своих паладинов. «Марш на Рим» решено было начать 27 октября 1922 года выступлениями колонн чернорубашечников по всей стране – с финальной точкой в столице. Итогами этого похода, по замыслу его организаторов, должны были стать отставка либерального правительства и формирование нового кабинета во главе с вождем фашистов.

Почему Муссолини все-таки принял это мало отвечающее его внутреннему состоянию решение? Несмотря на нарочитую убежденность в успешном исходе готовящегося квазипереворота, поведение Муссолини в решающие дни «марша» говорило о глубоких сомнениях и неуверенности. Конечно, дуче фашистов предпочел бы только «сыграть в революцию», устроив грандиозные парады и шествия, но уже после того, как фашисты получат право на «свое» правительство. Но что если король все-таки решится поддержать либеральный кабинет Факты, если армия откроет огонь – кто знает, чем это может закончиться? Что если все упования не оправдаются и конечным результатом будет разгром фашистской партии – разгром, подобный тому, что сами чернорубашечники только что устроили социалистам. Такая неудача могла лишить Муссолини всяких надежд добиться вожделенного поста премьер-министра – по крайней мере, в обозримом будущем.

Но был ли у него выбор? Колоннам чернорубашечников нужна была грандиозная цель, которая подвела бы итог ожесточенной борьбе на протяжении трех лет. Ему, Муссолини, нужна была власть – кулуарные переговоры, ведущиеся весь 1922 год, так и не привели к осязаемому результату. Королевское правительство на словах соглашалось принять фашистов в свои ряды, но на деле лишь тянуло время – даже не из хитрости, а из-за отсутствия способности выработать и проводить вообще какую-либо политику. Премьер, узнавший о планах «марша» за месяц до его начала, благодушно полагал, что фашисты всего лишь блефуют, а если и отважатся на подобную акцию, то войска без труда разгонят любую толпу. Наивный оптимизм Факты изначально базировался на крайне шатком основании – предполагаемой готовности Виктора Эммануила поддержать введение чрезвычайного положения. Премьер-министр и не подозревал, что многие из его подчиненных уже вступили в кулуарные переговоры с грядущими триумфаторами, постаравшись заранее обеспечить себе политическое будущее.

Все это говорило не в пользу осторожной тактики – в конце концов, решил Муссолини, почему бы и нет? Ощущая за своей спиной поддержку значительной части нации, руководя ее наиболее активной частью – стоит ли ему так уж опасаться? И все же он, несомненно, предпочел бы угрозу «ударить» самому удару. По своей натуре Муссолини не был жестоким человеком, и заманчивые картины упивающихся торжеством победителей не будоражили его сердце – он желал бы принять власть, а не завоевывать ее.

Но что поделать, если король и его жалкий премьер такие болваны? Они хотят использовать его «движение», чтобы подавить социалистов, но не готовы делиться с ним министерскими портфелями. Нетерпение Муссолини росло вместе с амбициями его подчиненных – и он присоединился к ним, потому что для него иного варианта уже не существовало. Помимо этих общих соображений вождя фашистов немало раздражила попытка Факты сыграть на раскол «национальных сил» – итальянский премьер попытался заручиться поддержкой Д›Аннунцио, все еще позволявшего себе достаточно свободно высказываться в отношении Муссолини. Новость о том, что популярный поэт собирается возглавить колонну фронтовиков, ставших инвалидами на Великой войне, и тоже пойти маршем на Рим, но уже по приглашению правительства – стало для Муссолини крайне неприятным известием. Это мероприятие, назначенное на ноябрь 1922 года, превращало фашистов в своего рода плагиаторов и обесценивало их статус единственной «общенациональной патриотической силы» в стране. Желание опередить Д›Аннунцио стало еще одной причиной ускорить подготовку к походу на столицу.

Принятый на совещании в Неаполе план был предельно прост. Вначале фашисты, дабы развеять подозрения властей, проводят ставшие уже привычными марши по ряду городов Северной Италии. Но затем, в отличие от прежней тактики, чернорубашечники захватывают или блокируют не только партийные, но также административные, военные и железнодорожные объекты, после чего колонны фашистов устремляются на Рим, сливаясь в один бурный поток. Во многом этот план основывался на замысле вести своего рода «эшелонную войну» – быстрый темп «марша на Рим» должны обеспечить не грузовики и тем более не ноги чернорубашечников, а железнодорожники, члены фашистской партии или сочувствующие ей. В течение уже первого дня похода итальянская столица должна быть окружена десятками тысяч фашистов.

Генерал де Боно и остальные квадрумвиры планировали свою «большую операцию», опираясь на карту железных дорог, но все же, как показало время, до немецких генштабистов итальянским фашистам было еще очень далеко: несмотря на конечный исход, «марш на Рим» мало походил на хорошо организованную и подготовленную акцию. Руководство было слабым, а действия носили характер импровизации, и только слабость противника позволила Муссолини победить.

Не все из лидеров партии были убеждены в успехе намеченного. Голосом «скептиков» стал Гранди, немало шокированный авантюризмом своего приятеля Бальбо: отчаянный командир предложил подготовить в столице серию взрывов – в качестве ответной меры устрашения, если солдаты все-таки начнут стрелять в фашистские колонны. Для Гранди это было уже «слишком», и он открыто заявил, что «марш» ожидает провал. Против стрельбы по «солдатам короля» был и убежденный монархист де Векки, который в случае открытого противостояния между «движением» и королем скорее бы поддержал Виктора Эммануила, а не Муссолини. Все эти противоречия, ничуть не разрешенные до начала «марша», лишний раз свидетельствуют, на какой тонкой нити висела «фашистская революция» – достаточно было малейшего колебания, и все обрушилось бы в пропасть.

…

Фашисты выдвинулись «на Рим» 27 октября 1922 года, но еще за сутки до начала официального выступления отряды чернорубашечников принялись входить в крупнейшие города Северной и Центральной Италии, выполняя начальные пункты принятого в Неаполе плана. Всю «секретность» операции обнаруживают дневники жены Муссолини, которые, несмотря на их ангажированность, все же являются важным свидетельством эпохи. Ракеле пишет: «Люди останавливали меня на улице и спрашивали, верно ли, что вот-вот будет революция?» И действительно, спустя два дня после того, как была сделана эта дневниковая запись, «революция» началась.

«Полевой штаб» во главе с де Боно разместился в Перудже, а сам Муссолини выжидал исхода событий в Милане. Вместо того чтобы непосредственно руководить движением своих колонн, он подготовил официальное обращение «Национальной фашистской партии» к итальянцам, призвав всех патриотов поддержать марш на Рим.

Это было разумным шагом – даже если не принимать во внимание «политическую страховку» на случай провала кампании, нахождение в крупнейшем североитальянском городе позволяло Муссолини держать руку на пульсе событий, одновременно получая информацию от своих доброжелателей из Рима и от соратников из Перуджи. Он вовсе не желал оказаться в роли последнего русского царя Николая II, оказавшегося отрезанным в провинциальной глуши и от своей столицы, и от армий. Рискуя своим образом «первого бойца», Муссолини подкреплялся известиями из столицы – большинство итальянской политической элиты уже смирилось с тем, что так или иначе придется пойти на уступки фашистам и отдать им ряд мест в новом правительстве.

Несмотря на дурную подготовку и неспособность сохранить в тайне свои намерения, поначалу отрядам чернорубашечников сопутствовал повсеместный успех: армия и полиция не вмешивались, городские власти оказывали посильное содействие, и только в Кремоне, где сквадристами руководил известный своей жестокостью местный лидер, солдаты открыли огонь, без особых проблем рассеяв штурмовую колонну. Во многих же иных случаях армейские арсеналы оказались открытыми для фашистов, захвативших в те дни десятки тысяч винтовок и других военных припасов.

Всего в этот день на Рим выступило около 40 тысяч чернорубашечников – не слишком впечатляющая цифра на фоне озвучиваемых Муссолини 300 тысяч однопартийцев. Хотя на самом деле трудно дать точную оценку количества участвовавших в марше – о каком-либо подсчете в те дни и речи не было, а впоследствии «марширующих» с каждым годом становилось, понятное дело, всё больше.

И все же нет сомнений в том, что помимо десятков тысяч фашистов в колоннах маршировали тысячи сочувствовавших – от неграмотных крестьян до политически мотивированных железнодорожников. Фашисты рассчитывали на симпатии и поддержку итальянцев, но намного большее влияние на события оказали не тысячи примкнувших к походу на Рим, а десятки и сотни тысяч не готовых выступить против него. В итоге, единственным и очень условным противником колонн чернорубашечников стали полицейские и солдаты – правительство Факты потерпело моральное поражение еще до начала борьбы, и как бы из рук вон плохо ни был организован «марш на Рим», оборона итальянской столицы велась еще хуже.

Однако к вечеру первого дня «революции» казалось, что фортуна начала изменять фашистской партии: придя в себя после первого шока от полученных известий, правительство в Риме наконец отдало приказ сопротивляться. На улицах городов и железнодорожных узлах появились полицейские и солдаты, поддержанные бронемашинами и танками. Такой силе чернорубашечникам противопоставить было нечего, и настоящего боя с полицией, а тем более армией они бы ни за что не выдержали.

Продемонстрированная правительством решимость отрезвила тех армейских офицеров, которые в расчете на грядущий союз короля и Муссолини вовсю раздавали оружие сквадристам. Когда из Рима поступил приказ остановить продвижение к столице отрядов чернорубашечников, даже открытые сторонники фашистской партии в армейской среде вынуждены были занять лояльную к правительству позицию. Подавляющее большинство захваченных фашистами административных зданий перешло под контроль властей уже к вечеру первого дня «марша». Вокруг столицы развернулись армейские подразделения, получившие приказ не допустить фашистские колонны в Рим.

Генерал де Боно впал в истерику – уж он-то хорошо знал, какое воздействие оказывает «магия приказа» на солдат. С бравого квадрумвира тут же слетел весь его лоск – он растерянно повторял, что все пропало и руководителей похода ждет расстрел. Неужели правительство Факты побеждало?

Казалось, что да. Оптимизм и самоуверенность премьер-министра, пусть и покоящиеся на довольно шатких основаниях, на какое-то время позволили ему убедить короля в том, что выступление фашистов может быть легко прекращено – достаточно лишь проявить необходимую решимость. Факта был готов пойти на крайние меры, вплоть до ареста Муссолини, и заявил своему кабинету, что готовит указ о введении в стране чрезвычайного положения. Он-де убежден в том, что завтра король подпишет его, и песенка фашистов будет спета. Ночное заседание министров завершилось на достаточно бравурных нотах: по уверению начальника гарнизона столицы, ни одному фашисту не удастся войти на улицы Рима.

Однако на деле положение правительства продолжало оставаться крайне непрочным. Войска, пусть и выполняющие распоряжения из Рима, действовали против фашистов достаточно осторожно: этому способствовала как размытая буква полученных приказов, требовавших не применять оружие против чернорубашечников, так и известная моральная поддержка, оказываемая партии Муссолини многими военными. Среди симпатизирующих фашистам был и «отец победы» при Витторио Венетео генерал Армандо Диас, который открыто приветствовал марширующих на Рим сквадристов. И в этом энтузиазме генерал был вовсе не одинок.

Военные не спешили. Было очевидно, что армия выжидает, не желая атаковать фашистов первой. Не торопились поддержать правительство и провинциальные чиновники: в то время как Милан был взят под контроль войсками, местные власти в лице городского префекта предпочли поддержать Муссолини – из патриотизма, как уверяли они сами, или по причине обещания поста в будущем правительстве, как это цинично утверждали потом сами фашисты. Как бы там ни было, но намерение правительства арестовать Муссолини было на какое-то время сорвано, хотя сам вождь фашистов оказался окруженным в своей редакции. Окруженным, но не изолированным – он продолжал поддерживать телефонную связь и со столицей, и с Перуджей. Впрочем, теперь это уже не имело большого значения: «марш на Рим» продолжал набирать обороты уже без всяких указаний растерявшегося руководства. В то время как де Боно потерял всякую надежду, а де Векки уже подумывал об аресте Муссолини как «главного виновника» раскола между фашистами и монархистами, полевые командиры сквадристов вели своих людей к цели.

Большинство из них не имели никаких указаний, кроме самых общих: идти на Вечный город и ни в коем случае не вступать в столкновения с военными. Эти отряды «армии фашизма», устремлявшиеся к Риму с тем же воодушевлением, с каким когда-то шли на Иерусалим крестоносцы Вальтера Голяка, лишали обе стороны конфликта возможности для маневра – Муссолини не смог бы повернуть чернорубашечников вспять, даже если бы и пожелал, а правительство обязано было отдать приказ стрелять, если действительно хотело их остановить. В результате плохо вооруженные, подчас голодающие и мерзнущие по ночам сквадристы стали решающим фактором кризиса второго дня «фашистской революции». И пока их вожди раздумывали над последствиями возможной неудачи, рядовые чернорубашечники верили в победу и не собирались отступать. С девизом «Мне наплевать», они упрямо шли на итальянскую столицу.

Нельзя не учитывать и то обстоятельство, которое неизменно обеспечивало фашистам успех, – слабость и разобщенность их противников. Проведя большую часть ночи в подготовке к введению чрезвычайного положения, премьер Факта с удивлением обнаружил, что его не приглашают для традиционного доклада королю. Между тем от этой аудиенции зависело буквально все – Виктор Эммануил должен был подписать декрет о чрезвычайном положении и санкционировать арест Муссолини.

Наконец встреча состоялась. Но поведение короля мало отвечало надеждам тех, кто рассчитывал покончить с фашистами 28 октября 1922 года. Вместо того чтобы поддержать действия правительства, Виктор Эммануил принялся раздраженно пенять своему премьеру за то, что тот отдавал приказы военным без ведома короля. Факта растерянно попытался повернуть разговор в другое русло и вселить в короля уверенность в благополучном исходе, но монарх был неумолим. Чрезвычайного положения не будет!

Оказалось, что за то время, пока министры во главе с Фактой готовились подавлять «фашистский мятеж», они потеряли короля. В ночь с 27 на 28 октября Виктор Эммануил искал совета не у своего премьера – на нерешительного монарха давила его супруга, сочувствующая «национальному движению», не «противопоставлять себя нации» упрашивали короля представители фашистской фракции в Палате. Военный министр попросил не подвергать армию расколу, заставляя ее стрелять в бывших сослуживцев, одетых в черное: солдаты, ловко сформулировал прославленный генерал, выполнят любой приказ короля, но лучше его не отдавать. Консерваторы, представляемые уважаемым политиком и бывшим премьером Антонио Саландрой, тоже не хотели «проливать кровь» итальянцев – зато охотно поучаствовали бы в формировании нового правительства. Слухи, поступавшие со всех сторон, говорили о стотысячной армии чернорубашечников, якобы вооруженных до зубов. Политики в Риме лихорадочно искали способы сдаться Муссолини на наиболее благоприятных для себя условиях.

В результате к утру 28 октября монарх находился в совершенно ином настроении, чем сутки ранее. Король и без того никогда не верил ни в либералов, ни в своего последнего премьера, а теперь выходило, что Факта втягивал его, короля, в опасное противостояние, исход которого трудно было предугадать! Виктор Эммануил заявил премьеру, что «единственной причиной для объявления чрезвычайного положения является гражданская война». На это он не пойдет, а значит… что ж, кто-то должен пожертвовать собой. Так, в ходе короткой беседы, пало либеральное правительство. Спустя два десятка лет королю вновь придется говорить неприятные вещи своему премьеру, но уже в намного худших обстоятельствах.

В то время как отряды чернорубашечников продолжали стягиваться к Риму, в Милане Муссолини держал глухую оборону в помещении своей редакции. Он нервничал, не находя себе места в ожидании новых известий. Уступит ли король? Под окнами Il Popolo d’Italia чадили танки – что делать, если они начнут давить гусеницами его верных однопартийцев? В какой-то момент у Муссолини не выдержали нервы – схватив винтовку, он выскочил на улицу, чтобы отражать несуществующую атаку солдат, – и тут же чуть было не погиб под выстрелами своих неосторожных соратников.

Утро второго дня «марша» началось с обнадеживающих для фашистов новостей – чрезвычайного положения вводится не будет. Разумеется, Муссолини сразу оценил, что стояло за этой нерешительностью властей – король не верит в свои силы, а значит, правительство обречено и вот-вот падет, если уже не пало. Надо продолжать «давить» на Рим, но при этом обратиться напрямую к королю – не в качестве просителя, но уже как торжествующий победитель. Для этой роли прекрасно подойдет де Векки – как квадрумвир и монархист. И командир чернорубашечников отправился во дворец к Виктору Эммануилу.

Начался торг – согласен ли вождь фашистов на пять министерских постов в новом, консервативном правительстве? Теперь для Муссолини этого было уже мало. Он, и только он должен был возглавить новый кабинет – иначе «все жертвы» прошлого дня были напрасны. Уже ощущая вкус победы, вождь фашистов отверг сомнения некоторых своих соратников, предложивших принять предложенное и положиться на успех в грядущих выборах.

Жесткая позиция Муссолини вызвала новый приступ паники в итальянской столице – последовал новый виток переговоров, итогом которых стал звонок в Милан Констанцо Чиано – убежденного фашиста, аристократа и героя прошлой войны. Князь Чиано сообщил, что Виктор Эммануил согласен на «фашистское правительство» и приглашает Муссолини немедленно отправляться в Рим. Утомившийся от двухдневного напряжения лидер фашистов заподозрил какую-то ловушку и потребовал телеграмму от Виктора Эммануила. Король, довольный уже тем, что наконец-то появился человек, готовый взять на себя ответственность, не стал упрямиться и утром 29 октября официально пригласил Муссолини принять на себя «бремя по формированию правительства». «Фашистская революция» победила.

Итало Бальбо в своем «Дневнике революционера» так передает атмосферу того времени:

«Прибыв в Рим, я увидел, что он готовится к вооруженному отпору. Вооруженные патрули на улицах, карабинеры и роялистски настроенные гвардейцы занимали ключевые позиции в городе, солдаты в касках устанавливали пулеметы и даже несколько пушек, а мосты через Тибр были опутаны колючей проволокой. Было уже далеко за полночь, но король все еще совещался с министрами. Объявлено ли уже осадное положение или нет? Оно было объявлено и потом отменено, но военные приготовления, проводившиеся в Римском военном округе, ясно показывали, что, каковы бы ни были намерения и цели сторон, оно уже действует. Завтра Рим проснется и обнаружит, что стал прифронтовым городом, подобно пограничному городку, к стенам которого подступил враг.

Утром 29-го политическая ситуация еще не прояснилась, но мы можем точно оценить наши силы. У ворот Рима стоят пятьдесят две тысячи фашистов. И вот, со скоростью пожара, распространяется известие: король обратился к Муссолини с просьбой сформировать правительство. С трудом поддающийся описанию вечер, проведенный с ликующими чернорубашечниками, вечер победы, отдыха и расслабления.

В семь часов вечера 30-го я снова в Риме и иду прямо в отель «Савой», где остановился Муссолини. Отель окружен большой толпой. Офицеры, командующие отрядами фашистов, салютуют мне. На верхнем этаже в большой комнате я нахожу нашего лидера, окруженного Биянки, де Боно и несколькими политиками.

Его лицо сияет. Не было произнесено ни слова – мы просто обнялись».

Но «марш на Рим» еще не закончился – теперь, когда отряды полиции и армии отошли в сторону, толпы торжествующих чернорубашечников смогли войти в Вечный город. Мир облетели фотографии колонн сквадристов, торжествующе шагающих по итальянской столице – никто и не подозревал, насколько далеким от действительности был родившийся тогда миф о «завоевании власти». Не фашисты привели Муссолини в Рим, а совсем наоборот – остававшийся все это время в Милане дуче сумел заставить Вечный город беспрепятственно впустить колонны чернорубашечников.

Тем не менее именно хаотический, но полный подлинного энтузиазма поход стал той точкой опоры, благодаря которой Муссолини сумел в три дня добиться того, к чему стремился последние три года. Мнимая угроза оказалась сильнее реальных фактов – фашисты могли быть сколь угодно слабы и плохо организованы, но их противники еще менее оказались подготовлены к борьбе. Его «революция» не слишком походила на настоящую еще и потому, что в действительности фашистам просто не было против кого «восставать». В дальнейшем пропаганда «исправит» этот недостаток, расцветив события 27–29 октября 1922 года выдуманными эпизодами отчаянного противостояния, в то время как на самом деле большинство итальянцев были благодарны Виктору Эммануилу III и Бенито Муссолини за то, что они сумели решить все мирно, без кровопролития.

Глава третья

Премьер-министр (1922–1925)

Новое правительство. Либеральные экономические реформы и борьба с оппозицией. Внешняя политика и обстрел Корфу. «Дело Маттеотти» и политический кризис 1924 года. Начало «политической унификации».

Как правило, Муссолини, если только он не хотел поразить собеседника силой своей личности «основателя фашизма», разговаривал очень спокойно, с доброжелательным и даже мягким выражением лица. Хотя и нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, что в частных беседах дуче совершенно преображался, он все же обычно приберегал патетику для публичных выступлений или общения с иностранцами.

Муссолини даже умудрялся обходиться без традиционной живой итальянской мимики и уж тем более без «громовой глотки». Именно так охарактеризовал его ораторские способности писатель Анри Барбюс в своей знаменитой книге о советском диктаторе Сталине, которого француз считал превосходным и даже демократичным вождем в отличие от фашиста Муссолини. Но эта оценка будет дана французом намного позже, в 30-е годы, а сейчас нашему герою предстояло встретиться с Виктором Эммануилом III.

Прибыв в Рим, Муссолини снял с себя партийную униформу и переоделся в штатский костюм, после чего отправился на прием к королю. Эта деликатность победителя не сыграла той роли, на которую дуче рассчитывал, потому что в историю вошла легенда, в который Муссолини предстает перед своим монархом в черной рубашке и нелепом котелке, нахлобученном в последнюю минуту, респектабельности ради. Фашистский миф упирал на простоту настоящего римлянина («Я прибыл к вам с поля боя!»– слова, приписываемые Муссолини), недруги насмешничали над внешним видом провинциала, но на самом деле все было намного прозаичнее.

Отбывая из Милана на поезде, Муссолини заранее прихватил с собой соответствующую предстоящему событию цивильную одежду и разговаривал с монархом без позерства.

Эта встреча не была, да и не могла быть, теплой – король невзлюбил Муссолини с первого дня их знакомства. Вынужденный уступить после тяжелых колебаний, Виктор Эммануил был не из тех, кто легко прощает или забывает обиды. Причиной страха, который он испытал в дни фашистского марша на Рим, вольно или невольно был Муссолини, и этого король не забывал никогда. Но в фашистской партии итальянского монарха не считали слишком опасной фигурой – по мнению многих чернорубашечников, «король-гном» не отличался ни умом, ни решительностью, а его монарший потенциал в 20–30-е годы в основном заключался в грязных сплетнях о Муссолини и недовольном ворчании по любому поводу. Будущее показало, что фашисты недооценили своего короля.

Виктор Эммануил предложил Муссолини сформировать правительство, не особенно скрывая, что не верит в большое политическое будущее нового премьера и его кабинета. В конце концов, пусть то, что они называют «фашистской революцией», и состоялось – что с того? Будет сформировано всего лишь очередное правительство, без особой поддержки в парламенте, а затем время и практические трудности быстро собьют спесь с новоявленного «спасителя страны». Муссолини же был преисполнен решимости доказать, что в Италии действительно начинается «новая эра» – не привычная уже перестановка министров, а подлинные перемены. Он демонстрировал полную уверенность в себе и своей партии. Оставшаяся в Милане Ракеле, узнав из новостей, что ее Бенито стал главой правительства, с характерной сдержанностью заметила: «Ну и характер»! В сущности, ей было все равно.

Зато очень многие в Италии испытывали намного более сильные чувства. Хотя Муссолини и отказался от появившейся у него по дороге к Риму идеи въехать в столицу верхом на лошади, подобно триумфаторам прошлого, вошедшие вслед за своим вождем чернорубашечники были куда менее скромны в своих желаниях. В то время как в небе авиаторы-фашисты на частных самолетах демонстрировали чудеса пилотирования, на земле разворачивались не столь живописные сцены. Толпы сквадристов, растеряв остатки терпения в период многочасового топтания в предместьях столицы, теперь шумно праздновали свою победу. Крови было немного, но разлитой касторки и нанесенных ударов – сколько угодно. Полиция не препятствовала чернорубашечникам громить столичные редакции враждебных фашистам газет, врываться в дома к своим политическим противникам и избивать их.

Понимая, что его легионам, подобно воинам Ганнибала в Капуе, грозит разложение в пьянящей атмосфере столицы, Муссолини поспешил на следующий день после своего прибытия организовать парад. По его окончании сквадристов рассадили по вагонам и отправили домой. Теперь уже ничто не мешало бесперебойной работе железной дороги, так что новое правительство в считанные дни сумело избавиться от своих «наиболее преданных сторонников», да так, что никто и не заметил все еще достаточно слабую степень их контролируемости.

В провинции, вдалеке от иностранных посольств и журналистов, все обстояло намного хуже. После победы «революции» в Риме, после того как шествие торжествующих сквадристов приветствовал стоявший рядом с Муссолини король, большинство и без того едва сдерживавших насилие факторов было отброшено. Как и раньше, многое зависело от личности местных партийных вожаков. Если такие «расы», как Бальбо или Гранди, могли вызывать у своих врагов не только страх, но и некоторое уважение, то Роберто Фариначчи из Кремоны считали жестоким даже по меркам фашистских радикалов. Фариначчи – по прозвищу «человек-касторка» – выражал мнение тех чернорубашечников, которые обвиняли Муссолини в излишней «мягкости» и требовали немедленного и полного разгрома любой оппозиции в новой, фашистской, Италии – как слева, так и справа. Именно люди, подобные «человеку-касторке», несли непосредственную ответственность за вспышки неконтролируемого насилия по всей стране, продолжившиеся и после того, как дуче возглавил правительство. Муссолини презирал Фариначчи, считая его невежественным глупцом с интеллектуальными запросами обычного головореза. Но отказаться от его услуг не мог – в конце концов, во многом благодаря именно таким людям он получил возможность на равных разговаривать с королем. Поэтому до поры до времени Фариначчи и подобные ему вожаки сквадристов могли безнаказанно «развлекаться» и даже немного интриговать против лидера «движения» – они были нужны Муссолини. В будущем он найдет возможность окончательно приструнить боевые отряды партии, а пока ему нужно было наладить работу нового кабинета министров.

После первой беседы с королем новоиспеченный премьер буквально за несколько часов набросал список имен будущих министров, без малейших трудностей получив вялое одобрение монарха. Таким образом, новое правительство было сформировано в рекордные для тогдашней Италии сроки – в течение одного дня. Это не было единственным политическим рекордом того периода. Во-первых, со времен графа Кавура Итальянское королевство не имело столь молодого премьер-министра – Муссолини стал им в 39 лет – и мало какой премьер занимал одновременно так много министерских постов, а во-вторых – никогда еще места в формирующемся правительстве не распределяла партия, имевшая столь малую фракцию в парламенте.

Имена новых министров стали одним из обнадеживающих сигналов, говорящих о том, что новый премьер не фанатик, но разумный человек, который стоит намного выше большинства своих агрессивных соратников. Несмотря на революционную риторику, Муссолини сумел создать коалиционное правительство, в состав которого вошли представители почти всех политических сил Италии. Хотели пригласить и социалиста, но в последний момент Муссолини отказался от этой мысли. У коммунистов, разумеется, не было ни единого шанса.

Из шестнадцати мест в новом кабинете министров Муссолини занял сразу три кресла – в качестве премьера, а также министра иностранных и внутренних дел. Фашисты получили еще несколько важных постов, включая министерства финансов и юстиции, но большинство мест распределили между «либералами», «националистами», «католиками» и внепартийными кандидатурами вроде уже знакомого нам генерала Диаса, сохранившего за собой пост военного министра.

Новый кабинет нельзя было назвать в полном смысле слова фашистским, но Муссолини и не собирался ограничиться исключительно кадровыми перестановками. «Технические специалисты» вполне устраивали его, а потому пост министра образования смог занять либеральный профессор философии Джованни Джентиле. Для Муссолини это не было проблемой – в конечном счете, полагал он, все они будут помогать созданию «новой Италии», возглавлять которую будет дуче и его партия. Пожалуй, твердое намерение «оставить будущее за собой» было единственным явно выраженным пунктом «программы» нового правительства. Насчет всего остального Муссолини не без иронии отвечал, что «Италии недостает не программы, а людей достаточно сильных и волевых, чтобы воплотить программы в жизнь». Его предшественники были неспособны разрешить стоящие перед страной проблемы – а он сможет. На деле это означало, что фашисты готовы использовать старые рецепты оздоровления экономики, но будут стремиться к полному доминированию в политической жизни страны. Что касается методов достижения того и другого, то их будут варьировать исходя из общей обстановки в Италии и Европе. Но совершенно очевидно, что уже тогда, в 1922 году, по замыслам Муссолини, конечным итогом всей этой деятельности должно было стать рождение авторитарного государства с правящей партией и ее вождем во главе нации.

Сегодня, когда существует достаточное количество авторитарных режимов с рыночной экономикой, подобное сочетание репрессивного аппарата и «законов рынка» не кажется странным, но почти сто лет назад революционный радикализм считался немыслимым без столь же коренных перемен в социальном укладе и экономической жизни. Благодаря контрасту с российскими большевиками, Муссолини, с его «самоограничением», выигрывал в глазах итальянцев.

Тем не менее депутаты и сенаторы двухпалатного итальянского парламента почти сразу ощутили тяжелую руку нового главы кабинета. Муссолини пришел к ним с настроением Кромвеля, разгоняющего «Долгий парламент». Возможно, внешняя бескомпромиссность скрывала некоторые колебания премьера, но в любом случае Муссолини неизбежно должен был использовать единственный имевшийся у него рычаг влияния на парламент – воинственно настроенные легионы чернорубашечников. Так он и поступил.

Вождь фашистов в первом же своем выступлении перед депутатами ясно дал понять, что новое правительство не будет ограничено контролем законодателей. Муссолини прибегнул к своей излюбленный риторике: сперва угрожая, а затем протягивая руку примирения, но уже за «ответные уступки». «Я мог бы воспользоваться победой. Я мог бы превратить это темное и серое здание в солдатский бивуак. Я мог бы разогнать парламент и сформировать чисто фашистское правительство. Тем не менее я составил правительство коалиционное, чтобы призвать на помощь истощенной Италии всех – независимо от партий, – кто хочет спасти ее». Доходчиво обрисовав безвыходное положение нижней палаты, он заявил: «Мы требуем всей полноты власти, ибо хотим полной ответственности и возлагаем ее на себя».

На практике это подразумевало наделение кабинета Муссолини временными чрезвычайными полномочиями, какими обычно обладало итальянское правительство в военный период. Теперь же речь шла о приведении в порядок экономического положения, финансов страны и административного аппарата. «Я принес палате зеркало, – патетически воскликнул Муссолини, – всмотрись и либо изменись, либо исчезни!» Депутаты благоразумно предпочли «измениться». Трепеща, а более же всего полагаясь на то же, что и король – чернорубашечники-де утонут в болоте итальянской правительственной практики, – законодатели послушно проголосовали за предоставление чрезвычайных полномочий. Муссолини хочет взять на себя ответственность? Что ж, прекрасно! Пусть сломает себе шею или хотя бы растеряет популярность – таким в те дни было общее мнение среди умеренных противников фашизма. Либералы и консерваторы палаты и вовсе были довольны – ведь фашисты «выбивали дух» из левых, доселе контролировавших итальянский парламент и своими обструкционными действиями тормозивших любые реформы. Теперь левые вынуждены были замолчать – проголосовав за доверие правительству, палата наделила его декреты статусом законов. В конце концов, ведь это временная мера, не так ли? Разумеется, сенаторы также поддержали «правительственную диктатуру» как вынужденный ответ на серьезные вызовы последнего времени.

Трудно переоценить этот быстро достигнутый успех в деятельности новоиспеченного премьера. Хотя «фашистская революция» и закончилась совсем недавно триумфом, легко вообразить, с какими проблемами столкнулся бы Муссолини, прояви депутаты достаточно упорное сопротивление. Угроза разогнать парламент была эффектной, но могла оказаться не слишком эффективной. Вряд ли силовое решение придало бы правительству стабильности – напротив, это привело бы к непредсказуемым, но, безусловно, негативным последствиям для экономического положения страны.

К тому же тронуть королевских сенаторов фашисты не посмели бы, а значит, в своих действиях против законодателей Муссолини неизбежно вынужден был бы остановиться у «врат Сената». Подобная ситуация цугцванга сильно осложнила бы положение нового правительства, но осенью 1922 года ни о какой кооперации между депутатами и сенаторами, обеими палатами и королем, либералами и социалистами и речи быть не могло. Муссолини мог блефовать в своих угрозах, но, как и прежде, его противники были слишком разобщены, запуганы и бессильны, чтобы с решимостью отстаивать свои позиции. Проявленная фашистами после победы умеренность в который раз привела к тому, что правые и центристы сочли их меньшим злом, нежели итальянских левых. И Муссолини отбросил парламент в сторону, располагая менее чем сорока депутатскими местами из пяти сотен наличествующих и не имея ни одного сенатора-фашиста.

Получив карт-бланш от короля и парламента, новый премьер рьяно принялся за работу, охваченный желанием доказать всем, что Муссолини – это «человек, который решает проблемы». Как всегда рисуясь, он живописал об огромных трудностях на пути у его правительства: «Я унаследовал корабль, давший течь во многих местах».

Чиновники, привыкшие тянуть свой воз вполсилы, сразу же почувствовали суровый характер нового хозяина. Муссолини начал наводить дисциплину с того, что было понятно его практическому уму – с опозданий на работу, долгих обеденных застолий и ранних уходов домой. Работники министерств дрожал в ожидании звонка, а то и визита самого главы правительства – проносясь быстрым шагом по коридорам, Муссолини заглядывал в кабинеты, и горе тому чиновнику, которого в этот момент не оказывалось на месте!

Некоторые сотрудники, проработавшие с новым премьером бок о бок не один год, жаловались впоследствии на то, что для южанина он был слишком холоден – редко интересовался личными делами служащих, не проявлял наружных признаков доброжелательства или заботы. Но было бы несправедливым совершенно отказать Муссолини в эмпатии или утверждать, что власть сделала его бесчувственным, – многочисленные свидетельства опровергают подобные утверждения. Скорее можно говорить о банальном нежелании тратить лишние усилия на поддержание образа «отца нации» в узком кругу технических исполнителей: он не собирался очаровывать своих подчиненных, он ждал от них исполнительности, а не любви.

Никаких полумер, никаких поблажек! Не дозвонившись однажды своему министру и узнав, что тот в это время обедал, дуче в сердцах назвал это «буржуазной» привычкой – крайне сильное выражение для Муссолини. Не было ли это свидетельством остававшихся у него рудиментов прежней идеологии? Будущее даст утвердительный ответ на этот вопрос. Интересно, что спустя десяток лет аналогичный случай произойдет с другим социалистом, не оторвавшимся от своих корней. Как-то поздним вечером германский фюрер попытался дозвониться до министра иностранных дел и получил обидный выговор от последнего: он-де уже лег спать и просит не беспокоить его в неурочный час. Характерно, что в обоих случаях министры недолго задержались на своих постах.

Хотя вся эта кампания по укреплению дисциплины сама по себе имела крайне малое практическое значение, она отражала процесс постепенной замены вальяжных либерально-аристократических «господ» во власти армией безликих чиновников-винтиков. «Господа» были уже не нужны, требовались детали, и при этом в большом количестве. Муссолини, который так рьяно взялся за разгон целой армии бюрократов, вскоре увеличил их ряды в несколько раз – одних только министров стало вдвое больше, не говоря уже о параллельных исполнительных структурах.

То, что энергичный 39-летний премьер заставлял своих подчиненных «демонстрировать резвость», мало влияло на эффективность работы государственного аппарата, так же как привычка Муссолини проверять физическое состояние своих генералов методом внезапных забегов не увеличивала боеспособность итальянской армии. В конце концов, глупый министр может приходить на работу раньше всех, обходиться без обеда и возвращаться домой за полночь, а бездарный генерал – быстро бегать, легко влезать в седло или отдавать приказы громовым голосом.

Суть проблем страны была в другом, однако все эти усилия демонстрировали внутреннюю решительность Муссолини – он в самом деле собирался расчистить авгиевы конюшни, а не просто стать еще одним «голодным» политиком, дорвавшимся до «кормушки». И этот импульс, этот сигнал не мог не остаться незамеченным, не мог не вызвать ответа. Нация увидела наконец то, что желала увидеть давно – новый премьер не щадит чиновников и не стремится обогатиться сам.

Муссолини демонстративно отказался от премьерской зарплаты – зачем она популярному журналисту? Он «не заметил», что положенные ему суммы, тем не менее, аккуратно скапливались на особом счету. Но все же надо отдать ему должное – стяжателем он действительно не был. Но разве в этом Муссолини так уж отличался от своих «коллег»-диктаторов? Национал-социалистический фюрер и большевистский генералиссимус тоже вошли в историю с репутацией равнодушных к личному обогащению правителей. Муссолини действительно жил как благополучный представитель среднего класса, не стремился накапливать денежные средства на счетах или обзаводиться дорогой недвижимостью. В Италии отсутствовала сеть секретных и сверхсекретных объектов для обслуживания вождя, в отличие от СССР, а сам Муссолини в своей частной жизни не был лицемером, скрывавшим за показной скромностью абсолютную власть.

Он и в самом деле жил довольно просто – по меркам своего статуса, конечно. Пристроить к дому кинотеатр… что ж, это возможно – в конце концов, дом принадлежит не ему, а взят в аренду. Полетать на новом самолете, испробовать новую машину… ничего сверх нормы. Ведь дуче – тоже человек.

Глава правительства рано вставал. В своем рабочем кабинете он появлялся обычно не позже восьми утра – за час до общепринятого в Италии времени начала работы. Когда обязанности первого премьера «фашистской эры» стали рутиной, а проблемы, казалось, потеряли былую остроту, Муссолини начинал свой трудовой день с просмотра итальянских и иностранных газет. Как бывший редактор и все еще практикующий журналист, он придавал огромное значение прессе: подолгу обсуждал, в общем-то, незначительные вопросы пропагандистского характера, тщательно разъясняя собравшимся со всех концов страны редакторам крупных газет, как именно им надлежит оценивать то или иное событие и отвечать на «враждебные выпады» международной прессы. Муссолини мог часами заниматься подобными пустяками, такие вопросы его никогда его не утомляли – однажды он даже объявил, будто бы за день просмотрел триста газет.

Очевидно, что работа неким «общеитальянским редактором» приносила ему немалое удовольствие. В то же время Муссолини крайне болезненно реагировал на то, как освещала зарубежная пресса неудачи Италии и его режима. Причем настоящие, материальные, фактические последствия с годами интересовали его все меньше и меньше – главным было дать случившемуся «правильную» трактовку в газетах. Как следствие – сначала была задушена свободная пресса, затем итальянцы лишились любой возможности узнать хоть что-то правдивое из собственных газет, и постепенно печать перешла к формированию отдельной, желанной для Муссолини, реальности, после чего действительное положение вещей перестал видеть и понимать и сам диктатор. Типичная ошибка авторитарных правителей, повторяемая не раз и не в одной стране.

Кроме работы с прессой Муссолини, как правило, начинал рабочий день с того, что звонил какому-нибудь министру – прежде всего тому, чья сфера деятельности в этот момент была в фокусе внимания премьера. Чиновника ожидал каскад указаний с неизменным разносом за безынициативность и лень. Хотя в начале 20-х годов Муссолини еще нельзя было назвать диктатором, ореол вокруг его имени, а также недвусмысленная готовность применить силу, разрубая все узлы, сметали любое сопротивление. «Итальянцы, – заявил он, – еще никому не подчинялись, ни одно правительство не обладала в Италии реальной властью». Но теперь все изменилось, ибо новое правительство – это он, Муссолини.

Министры боялись его гнева, дрожали за свои места чиновники, а пропаганда создавала для итальянцев идеальный образ национального вождя: с самого раннего утра Муссолини без перерывов трудится до трех часов дня, после чего наскоро обедает и продолжает работать. Свет в его кабинете горел до позднего вечера, и редкие в это время прохожие распространяли в народе истории о «нашем дуче», опять засидевшемся на работе. Мало кто в Италии знал, что Муссолини мог задремать прямо на рабочем месте, да и вообще любил поспать, настрого приказав будить себя ночью только в самых экстренных случаях. Разумеется, итальянцам такие подробности было знать ни к чему, зато они неоднократно слышали о каждодневных совещаниях или рабочих поездках, сотнях и тысячах благополучно разрешенных за считанные минуты вопросов и других достижениях главы правительства. Пропаганда не боялась точных цифр: если верить ей, то за первые семь лет руководства страной Муссолини справился с 1 887 112 проблемами и трудностями. Простейший подсчет дает основания изумиться работоспособности дуче: даже если он работал без выходных, выходило по более чем семьсот резолюций в сутки – и это если считать, что «неразрешенных вопросов» Муссолини не оставлял! Поразительная работоспособность.

Впрочем, эти достаточно невинные пропагандистские уловки все же имели под собой реальную основу: в те годы Муссолини действительно много работал – пока его здоровье было относительно крепким, а ум ясным. И только с конца 30-х годов дуче дни напролет фактически без дела просиживал в своем кабинете, впустую тратя время.

В 20-е годы все было иначе. Муссолини участвовал в долгих министерских заседаниях, стремясь быстро войти в курс дела, и ему это в основном удавалось. Не имея высшего образования, он демонстрировал незаурядные способности к самообучению, хотя до конца своих дней так и остался по сути самоучкой, нахватавшимся отрывочных знаний «по верхам». Тем не менее интеллект Муссолини не стоит оценивать по уровню его образования – ввозможно, он и не был эрудитом (хотя очень хорошо разбирался в итальянской истории), но недюжинный практический ум, стремление постигать новое и учиться немало выручали его в те годы. Ирония же состоит в том, что не любивший заниматься социальными и экономическими проблемами Муссолини, искренне полагавший себя выдающимся дипломатом и военным, наибольших успехов достиг именно в разрешении внутренних итальянских проблем и потерпел полный крах в качестве политика и военного вождя.

Но пока о провале речь не шла – напротив, фашистский режим стремительно набирал популярность среди итальянцев, и благодаря не столько пропаганде, сколько реальным достижениям.

Именно первое правительство Муссолини сумело добиться того, чтобы поезда в Италии начали ходить по расписанию – это на самом деле стало нешуточным достижением для страны, чьих жителей заслуженно упрекали в непунктуальности. Тяжелая ситуация на итальянских железных дорогах была следствием анархии, царившей в инфраструктуре и промышленности со времен борьбы между собственниками и «красными»: зачем предпринимать какие-либо усилия, если никто ничего не контролирует?

Противоборствующие стороны были всецело поглощены своим конфликтом, а убытки несла вся страна. Для обывателя хаос в расписании поездов стал очевидным примером неспособности прежнего правительства навести порядок. И Муссолини, с его придирчивой пунктуальностью, пришелся здесь очень кстати – под жестким присмотром его чернорубашечников машинисты и начальники станций сразу же подтянулись. Железные дороги впервые за послевоенное время начали приносить доход в бюджет – этот успех, достигнутый при помощи дубинок и вовремя выплачиваемых заработных плат, стал хорошим примером эффективности нового руководства.

С той поры в Европе и стала популярной фраза о диктаторе, сумевшем заставить поезда приходить точно по расписанию. Считается, что автором этой фразы был кто-то из английских журналистов-острословов. Во всяком случае, традиционный английский снобизм в ней угадывается: для итальянцев-де соблюдение расписания – уже немалое достижение. Но не только за порядок в расписании поездов соотечественники Муссолини одобряли тогда его политику, а что касается реформы на железной дороге, то мало кто знал о том, что она была подготовлена предыдущим кабинетом.

Население благодарило нового премьера за официально установленный восьмичасовой рабочий день. Конечно, соблюдался он далеко не всегда, но «простой народ» винил в этом не Муссолини – о, конечно, нет! – а «жадных предпринимателей». В то время «на борьбу с буржуазией» частенько выступали фашистские профсоюзы, организовывавшие демонстрации или даже забастовки.

Впрочем, в 20-е годы Муссолини был еще далек от стремления «регулировать экономику» – фашисты направляли «руку государства» лишь в тех случаях, когда положение было из рук вон плохо (как, например, на железных дорогах) или стремясь сохранить «гражданский мир». Фашизм, заявлял Муссолини, не должен заниматься каждой мелочью, главной его обязанностью является общенациональное примирение и обеспечение развития всей нации.

Экономическая и финансовая политика нового правительства была весьма либеральной – несмотря на «антибуржуазную» подчас риторику Муссолини или использование чернорубашечников в «профсоюзной работе». Государство, как и обещал лидер фашистов, перестало вмешиваться в «ненужные» ему проблемы частного сектора. Широко практиковавшиеся субсидии крупному и среднему бизнесу были отменены, но зато новое правительство отказалось от ряда монополий, провело достаточно широкую денационализацию в государственном секторе экономики, уменьшило налог на прибыль и вообще старалось поощрять «частную инициативу». Собственность и свобода экономической деятельности были торжественно подтверждены новым правительством, а сам Муссолини достаточно ясно высказался на эту тему еще в ноябре 1921 г.: «Я передам железные дороги и телеграфы в частные руки, потому что нынешнее положение вещей возмутительно и уязвимо во всех его частях. Этическое государство не является монопольным государством, бюрократическим государством, а тем, которое сводит свои функции к тому, что строго необходимо. Мы против экономического государства».

И хотя приватизация железных дорог так и не состоялась (дуче не решился озлоблять сочувствующих режиму железнодорожников, сыгравших такую важную роль в успехе «марша на Рим»), но в остальном вплоть до 1925 г. фашистское правительство весьма решительно придерживалось заявленного курса на умаление государственного сектора в экономике. В течении нескольких лет государство отказалось от монополии на спички и страхование жизни, предоставило частным фирмам благоприятные условия для получения концессий на строительство платных автострад и избавилось от собственной доли в телефонных сетях. Эта политика касалась и таких гигантов как машиностроительный концерн «Gio. Ansaldo & C», уже стоявший на пороге банкротства.

Муссолини настоял на спасении производившего в том числе и военную технику концерна, но летом 1925 г. производство вновь было передано в частные руки.

В то же время, неумеренные финансовые требования левых, фактически послужившие причиной коллапса итальянского самоуправления (что в немалой степени и обеспечило поддержку фашизму в провинции), стали достоянием прошлого. Бюджет страны во многом стабилизировался за счет косвенных налогов и «экономии нового типа»: значительно урезав льготы и пособия итальянцам, правительство Муссолини сумело добиться повышения уровня жизни за счет общего роста экономики, умело скрыв за пропагандистским фасадом тот прозаический факт, что прежние либеральные правительства выделяли на социальные вопросы значительно больше средства. Политическая устойчивость нового кабинета, вполне оцененная как итальянским, так и зарубежным капиталом, сама по себе служила хорошей основой для экономического подъема, который совпал с послевоенным «экономическим бумом» 20-х годов.

Однако те, кто ожидал, что новые власти станут «цепной собакой» на службе у крупной буржуазии, были теперь посрамлены. Муссолини удивил многих социалистов своими высказываниями о подчинении отдельной личности интересам всего общества. Капиталисты в обновленной Италии, утверждал дуче, не станут привилегированной кастой. Было ли это так на самом деле?

Нет сомнений в том, что для идеологов фашизма и лично Муссолини мир внутри страны был дороже любых обещаний поддержки со стороны какого-либо отдельного класса или общественной группы. Дуче вообще шел на уступки лишь собственным радикалам в партии, но никак не аристократии или буржуазии, которую Муссолини откровенно презирал. Он был искренен, когда говорил, что в Италии будущего все должны быть равными – равными перед партией, движением, а по сути – перед новой национальной элитой. В эпоху античности итальянцами руководили полководцы, в Средние века – феодалы и ловкие политики, в XIX столетии – купившие монархию либеральные капиталисты, но в ХХ веке нацию возглавит элита, созданная фашистами из «лучших итальянцев». В результате такого подхода поддержка фашизмом любого современного им движения, будь то католики, рабочие или капиталисты, носила исключительно прикладной, практический характер.

Частная собственность, экономическая инициатива, свобода финансов работают лучше, чем провалившийся в Советской России эксперимент с военным коммунизмом, считал Муссолини, принимая решение не чинить то, что и так не было сломано. Капитализм, в его тогдашнем представлении, все еще был единственно возможной экономической системой. Но желавшие разглядеть из дня сегодняшнего очертания будущего знали, что, несмотря на очевидный прагматизм Муссолини, наиболее «твердолобые» фашисты имели вполне определенные намерения в сфере экономики.

«Либеральное государство» прошлого было для них подобно красной тряпке для быка – и под таким государством они понимали отнюдь не только парламентские институты, но и сложившиеся экономические реалии. Убежденные в том, что будущее Италии – это практически полная национализация экономики, наиболее радикально настроенные представители партии утверждали, что только в этом случае фашистская партия могла бы считаться действительно правящей. Эта система, получившая название «корпоративное государство», была одним из немногих практически не подвергшихся изменениям идеологических стержней фашизма.

Сам Муссолини еще не считал нужным взваливать на партию или государство бремя «экономической ответственности» – по его мнению, сначала фашисты должны были укрепить свои политические позиции. В дальнейшем он кардинально изменит свое благодушное отношение к итальянской экономике, и это станет одной из тяжелейших ошибок в его политической карьере, но пока, в первой половине 20-х годов, у премьера Муссолини не было особого выбора. Фашисты могли взять власть, но не были готовы «менять природу вещей», подобно «трудармейцам» Троцкого.

Муссолини это понимал, а потому в те годы роль партии в экономике была скорее «регулирующей», нежели «управляющей» – и очень многим казалось, что фашисты справляются с поставленной задачей настолько успешно, что и в мире, и в Европе, и в самой Италии режим вскоре стал восприниматься как нечто совершенно естественное и, безусловно, необходимое всему итальянскому народу.

В результате выиграли все: фашисты смогли сконцентрироваться на исключительно политических вопросах, постепенно, шаг за шагом, подчиняя себе нацию, а жители Италии радовались окончанию экономической и социальной неразберихи в стране. Экономика начала выздоравливать, потому что ей не мешали: 40 миллионов человек получили возможность спокойно «заняться делом», что немедленно принесло свои плоды. В стране официально началось новое Возрождение, Ренессанс – и в социально-экономической сфере этот откровенно пропагандистский образ не был так уж далек от реальности.

…

Если во внутренних делах Муссолини пожинал успехи благодаря собственной осторожности, то в решении внешнеполитических проблем его выручала готовность учиться премудростям международных отношений у собственных дипломатов. Надо отдать ему должное: в начале своей деятельности на посту министра иностранных дел он прилежно постигал тонкости европейской политики, не гнушаясь просить совета у своих многоопытных подчиненных.

Ему определенно не хватало светскости, он знал это и пытался исправить положение, ведь больше всего на свете Муссолини боялся выглядеть глупо – стать объектом шуток, чьего-то злого остроумия, а потому, заранее опасаясь насмешливых взглядов заграницы, подступал к делу аккуратно, стараясь не наломать дров в вопросах этикета. К счастью, в распоряжении Муссолини имелся итальянский дипломатический корпус, с его многовековыми традициями и немалым опытом. И хотя итальянская дипломатия заслуженно не снискала себе лавров во время Мировой войны и подготовки Версальского мира, дуче все же не довелось испытывать мучений, подобных тем, что выпадали на долю советских наркомов иностранных дел, вынужденных буквально «вытесывать» новых послов из «рабочей кости» или заслуженных партийных «товарищей».

Одним из первых распоряжений Муссолини в качестве министра иностранных дел был перевод министерства из прежнего здание в новое, единственным преимуществом которого был балкон с видом на городскую площадь. Оттуда он будет с нескрываемым удовольствием разъяснять римской толпе внешнюю политику страны – пожалуй, самая интересная для него тема. И это неудивительно – итальянцы издавна славились своим дипломатическим искусством, отчасти компенсирующим государствам Апеннинского полуострова их военную слабость. Коварство итальянских правителей, с младых ногтей учившихся ориентироваться в хитросплетениях политических интриг, было хорошо известно в мире. Дипломат, мыслитель, философ и политический деятель эпохи Возрождения Никколо Макиавелли вызвал в свое время настоящий переполох своей книгой «Государь» – в основу текста были положены принципы итальянской политики того периода. Если на родине автора его труд не вызвал особого резонанса (именно в силу своей «очевидности»), то в остальной Европе, малоискушенной в этой области, она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Спустя 200 лет после опубликования интерес к «Государю» не ослабел. Король Пруссии Фридрих II Великий, и сам не чуждый макиавеллизма во внешней политике, счел необходимым написать собственную книгу, в которой попытался «уничтожить, вооружившись разумом и справедливостью» заложенные в труде выдающегося флорентийца принципы. Время показало, что король-философ не слишком преуспел в своей попытке и Макиавелли по-прежнему актуален.

Перед какими же вызовами на международной арене стояла Италия первых лет «фашистской эры»? Общая ситуация выглядела вроде бы неплохо: несмотря на не слишком удачный для Италии исход мирных переговоров, она, бесспорно, была среди победителей в Мировой войне. Давние дружеские связи с Великобританией, несколько расстроенные из-за презрительного отношения английских дипломатов к «итальянскому шантажу» в Версале, все же продолжали оставаться основой европейской политики Рима, а Лондон, в свою очередь, рассматривал тогда Италию в качестве определенного противовеса нарождающейся французской гегемонии в Европе.

Австро-Венгерской империи более не существовало, и Вена, столетиями вершившая судьбы итальянских государств, отныне, обезоруженная победителями, была беспомощна. Более того, логика политической борьбы подталкивала руководителей Австрии к союзу с Италией, но уже в качестве младшего партнера – прежде о таком раскладе сил между Веной и Римом итальянцы и не мечтали.

Погибло и Османское государство, что открывало перед итальянской политикой новые возможности на Балканах и Средиземноморье. У Италии появились и новые потенциальные союзники – католическая Польша и «латинская сестра по крови» Румыния.

Обнаружились, однако, и новые соперники. Сербы, получившие за стойко перенесенные ими в войну тяготы собственную «мини-империю» в виде Королевства Югославии (в нее, кроме Сербии, вошли земли Хорватии, Словении, Боснии и Герцеговины, Далмации и Черногории), претендовали теперь на роль главного балканского государства, опираясь в этом на французскую поддержку. Греки, «по-дружески» оккупированные войсками Антанты в минувшую войну, также получили в награду от победивших союзников ряд новых территорий, обещанных когда-то итальянцам для «стимуляции» их боевого духа и скорейшего объявления войны Вене.

Не были разрешены франко-итальянские противоречия в африканских колониях и в Европе. Не забыл Муссолини и о нереализованных британских колониальных посулах в Африке. Кроме того, фашистская Италия продолжала находиться во враждебных отношениях с поверженной Германией – итальянский воинский контингент даже отправился на Рейн в составе оккупационных союзных войск.

Как и во многом другом, до прихода к власти у фашистов не было детальной внешнеполитической программы, но имелся вполне определенный «настрой». Прежняя Италия, с ее «дипломатией крохоборов», должна была стать достоянием прошлого. Фашистская Италия претендовала на гораздо большее, нежели жалкие клочки Балкан или несколько сотен километров африканских пустынь. Дух борьбы и насилия, культивируемый в «движении», неизбежно должен был отразиться на внешнеполитических ориентирах фашизма – так оно и произошло. В скором будущем, считали Муссолини и его партийные соратники, Италия неизбежно будет вести борьбу за первенство в Средиземном море, на Балканах и в Африке. А пока – что ж, во внешней политике фашистский лидер демонстрирует тот же прагматизм и оппортунистический подход, что и в экономических вопросах.

Интерес, проявляемый Муссолини к европейской политике, подтверждается хотя бы тем фактом, что за несколько оставшихся до конца 1922 года месяцев он дважды покидал Италию, уезжая на межсоюзные конференции в Швейцарию и Англию. Это стало для молодого политика своеобразной пробой сил, экзаменом на зрелость. Муссолини сделал все, чтобы не провалиться, не опозориться на глазах у рафинированных европейских политиков. Он безропотно внимал советам своих помощников, меняя свое небрежное отношение к собственному внешнему виду. В 30-е годы он будет щеголять почти исключительно в военной форме, но пока что Муссолини приходилось идти на личные жертвы ради успехов итальянской дипломатии.

Зато он проявил характер в другом, сразу же дав понять, что новый премьер Италии не станет пасовать перед авторитетом своих европейских коллег. Продемонстрировано это было довольно прямолинейно, но, как известно, победителей не судят, хотя небольшой дипломатической скандал все-таки случился. Рассчитывавшие найти своего итальянского союзника там, где они заранее договорились, французский премьер Раймон Пуанкаре и британский министр иностранных дел лорд Керзон битый час прождали его в вагоне, пока не получили телеграмму, в которой Муссолини не без ехидства сообщал, что ожидает их в другом месте. Хладнокровный британец надменно промолчал, а пылкий француз громогласно и совсем не дипломатично высказался в адрес итальянского коллеги, но ехать все равно пришлось: нельзя было раскалывать союзный дипломатический фронт накануне переговоров с турками.

Исполнив этот демонстративный трюк для публики и газет, Муссолини несколько перегнул палку, слишком энергично потребовав передать Италии обещанное ей в 1915 году. Жесткий по натуре Керзон на уступки дуче не пошел, напротив – поймал его на слове и обострил ситуацию, фактически обозначив итальянскую позицию как вымогательство, – премьер-министра Италии он охарактеризовал как фигляра и жалкого клоуна. Сам же Муссолини, довольный достигнутым внешним успехом – как же, он ведь заставил «старших союзников» плясать под свою дудку! – предоставил своим дипломатам улаживать дело и отправился в Лондон.

Англия ему сразу и решительно не понравилась: туман, сырость и эти долговязые чопорные англичанки. С трудом удерживаясь от желания по привычке размочить хлеб в стакане или пытаясь вспомнить, каким именно столовым прибором нужно есть то или иное блюдо, Муссолини изнывал от тоски, сидя на конференции, посвященной непонятной, глубоко чуждой ему Германии и проблемам репараций. Три дня в Лондоне показались ему целой вечностью, и за время своего пребывания в английской столице он стал убежденным англофобом. Со временем эта фобия начнет оказывать все большее и очень опасное влияние на внешнюю политику Италии, но уже тогда Муссолини грозил «заносчивому Альбиону», якобы не желавшему учитывать итальянских интересов: «Мы изменим положение вещей… они придут еще ко мне, в Италию». Впоследствии «они» действительно пришли, но совсем не так, как рассчитывал дуче.

При этом если Муссолини нашел британский образ жизни нестерпимо скучным, а саму Великобританию очень негостеприимным местом, то по иронии судьбы именно англичане вошли в число наиболее стойких симпатиков фашизма и лично дуче за пределами Италии. Это было следствием давней традиции – островитяне симпатизировали итальянцам еще со времен Пальмерстона и Кавура, причем интерес английской аристократии к культуре и истории Апеннинского полуострова играл в этом не последнюю роль (схожим образом в орбиту британских симпатий попала в свое время и Греция, получившая немало дипломатических преференций благодаря ставшему вновь популярным эллинизму).

В то время как французы в основном лишь потешались над Муссолини, никогда не считая итальянцев и их нового лидера ровней себе, англичане видели в нем подлинного героя послевоенной Европы, человека из народа, сумевшего защитить нацию в критический момент и – щепотка британского снобизма – заставлявшего «ленивых, болтливых, несобранных и коррумпированных итальянцев» трудиться сообща. Пожалуй, Муссолини мог бы согласиться с оценкой своей деятельности на посту премьера, но он, к сожалению, никогда не верил в искренность симпатий английского общественного мнения, полагая все это недорого стоящим лицемерием.

Удивительно, что бывший журналист не считал поддержку британской прессы хоть сколько-нибудь полезной для Италии. Возможно, Муссолини не мог забыть о событиях 1914–15 гг., когда он вместе с итальянскими газетчиками на англо-французские деньги помогал втягивать Италию в Мировую войну. Славословия английских газет в его честь не произвели на дуче впечатления, хотя разницу между отношением английского и французского общества к «новой Италии» можно оценить хотя бы по тому факту, что в Англии первые фашисты появились уже в начале 30-х годов, тогда как во Франции подобные движения возникли только после прихода Гитлера к власти. Судя по всему, латинских соседей достижения фашистской Италии не вдохновляли. Впрочем, французы были не единственными, кто относился к итальянскому лидеру с большой долей скептицизма, – те, кто сумел понаблюдать за Муссолини во время будничной работы международных конференций, а не на трибуне, находили его весьма дурно воспитанным, а его претензии на выдающийся интеллект – попросту смешными.

Американский писатель Эрнест Хемингуэй, находившийся тогда в Европе в качестве журналиста, оставил нам забавное наблюдение, которое хорошо передает характерную для Муссолини манеру саморекламы. Прибыв на пресс-конференцию, он, якобы всецело погрузившись в чтение какой-то чрезвычайно интересной книжки, напрочь «забыл» о собравшихся журналистах. Заинтересовавшись, напористый американец сумел рассмотреть, что же так увлекло итальянского премьера. Оказалось, Муссолини «читал» англо-французский словарь, к тому же лежащий перед ним вверх ногами! Чуть позже Хемингуэй даст Муссолини крайне уничижительную оценку, высмеяв «хмурый вид, знаменитую муссолиниевскую мрачность, которой в Италии подражает каждый 19-летний фашист» – разве будет по-настоящему смелый человек, задавался риторическим вопросом американец, играть на публику, постоянно демонстрируя отсутствие страха? Между прочим, у фашистского диктатора и американского писателя был в биографии один общий факт – оба в Первую мировую войну участвовали в боевых действиях на Итальянском фронте, и оба пострадали от миномета – только американского добровольца ранило австрийское оружие, а не осколки от разорвавшегося итальянского снаряда, как Муссолини.

И все же для того периода подобная критика была достаточно редким явлением – большинству европейцев, получавших информацию о новом лидере Италии из газет, он казался фигурой безусловно положительной. Политики или журналисты, подобно лорду Керзону или Хемингуэю, наблюдавшие дуче вблизи, были намного более сдержанны в своих оценках, поэтому симпатии английских газетчиков очень пригодились Муссолини следующим летом, в 1923 году, когда фашистская Италия впервые спровоцировала в Европе политический кризис.

Речь шла о «наследии османов», а конкретно – Додеканесских островах, где жили греки и где тогда располагался итальянский военный контингент. И Греция, и Италия апеллировали к англо-французам, в свое время пообещавшим отдать им эти территории, но теперь Лондон и Париж предполагали перепоручить решение этого спора Лиге Наций – организации, созданной после Первой мировой войны для мирного разрешения международных конфликтов. Если для греческого правительства такое развитие событий давало определенную надежду на успешный исход, то Муссолини сразу же занял непримиримую позицию: Италия готова разрешить этот спор только в переговорах с другими великими союзными державами, безо всякой Лиги. Ему претила сама мысль о том, что какое-нибудь «незначительное государство» вроде Люксембурга будет участвовать в определении итальянских границ.

Завязавшийся узел разрубила гибель нескольких итальянских офицеров на греко-албанской границе – находясь в составе специальной комиссии, они помогали определить ее контуры. Заказчики и исполнители убийства остались неизвестными, но случившееся развязало Муссолини руки. Греции был предъявлен очень жесткий ультиматум, принятие которого означало бы, что греки взяли на себя «моральную ответственность» за это преступление, а кроме того, итальянцы потребовали большую финансовую компенсацию. Афины попытались было потянуть время, но в Риме полюбовное согласие и не предусматривалось – в море уже вышел итальянский флот. Италии нужен был повод – и она его получила.

«Удар возмездия» нанесли по острову Корфу. После того как греческий гарнизон, состоящий всего из сотни плохо вооруженных солдат, отказался спускать флаг над крепостью, начался обстрел из корабельных орудий. В глазах мировой общественности итальянцам очень повредило то обстоятельство, что за крепостными стенами укрывалось много беженцев. Это были жертвы недавно закончившейся греко-турецкой войны, а также армянские сироты, оставшиеся без родителей после резни 1915 года, – в ходе обстрела многие из этих несчастных погибли. Тем не менее дело было сделано – после недолгого сопротивления остров оккупировали итальянские войска.

Муссолини объявил это залогом выполнения своих «справедливых требований» и принялся ожидать реакции европейских держав.

Французы, достаточно равнодушные к судьбе проанглийской Греции, в целом отнеслись к случившемуся спокойно, а вот в Лондоне были неприятно удивлены. О войне, разумеется, речь не шла, но надо же было как-то отреагировать на «брутальные действия» итальянцев! Быть может, санкциями или блокадой Корфу? Но тут зазвучали осторожные голоса, призывающие к благоразумию, – если заставить Муссолини отступить публично, то его правительство наверняка падет, а Италию захлестнет анархия. Тогда у союзников появятся проблемы посерьезнее. Это были рассуждения так называемой рутинной государственной мудрости, не способной заглянуть за горизонт. Выкажи тогда Англия и Франция решимость проучить зарвавшегося Муссолини, они избежали бы впоследствии многих трагических последствий.

Но в 1923 году обессилевшие в Мировой войне победители и без того уступили уже слишком многое в бывших Российской и Османской империях, Африке и Азии, продемонстрировав неспособность поддерживать новый мировой порядок. Столкнувшись с сонмом острейших проблем, Лондон и Париж были далеки от желания создавать себе новые, а потому одна только мысль, что им придется вмешиваться в итало-греческий конфликт, уже останавливала их от любого энергичного шага.

Да и стоило ли «антагонизировать» все еще «союзную» Италию? Для Лондона, не желавшего превращения Европы в союз профранцузских государств, Рим являлся намного более значимымсоюзником, нежели греки, а введение санкций представлялось нецелесообразным – британские товары на итальянском рынке заменил бы кто-нибудь менее щепетильный. В итоге англичане предпочли пожертвовать греческими интересами и надавили на слабейшего, заставив Афины принять итальянские требования. И Греция покорилась: Корфу итальянцы оставили, но Додеканесские острова перешли к Италии.

Муссолини торжествовал. Он показал итальянской нации: во внешних делах ее лидер столь же решителен и успешен, что и во внутренних. Его нервы оказались крепче, и он победил, добившись желаемого. Дуче повел себя «недипломатично», но выиграл, а надежды многих на то, что Лига Наций станет мировым форумом для бескровного разрешения вооруженных конфликтов, подверглись жестокому испытанию.

Была ли его неуступчивость блефом? Несомненно, ибо Муссолини не мог не знать, насколько слаб итальянский флот по сравнению с военно-морскими армадами британцев и французов. Он сознательно рисковал, понимая, какими высокими были для него ставки, но в то же время игра «на обострение» не удалась бы ему без веры в собственную силу несгибаемого национального лидера.

Скептики в Италии были посрамлены, а Муссолини ощутил вкус победы, значительно повысившей его самооценку. В Англии на это дипломатическое поражение одинаково отреагировали два совершенно разных человека: Уинстон Черчилль в приватной беседе назвал дуче свиньей, а будущий лидер британских фашистов Освальд Мосли в знак протеста вышел из консервативной партии, посчитав занятую британским правительством позицию попросту жалкой. Так оно и было, хотя сменившие консервативное правительство лейбористы пошли еще дальше и наконец-то передали итальянцам обещанные африканские территории на границе с Эфиопией.

«Победа на Корфу» подняла престиж итальянского правительства в Европе – вслед за Грецией и Югославия поспешила урегулировать свои территориальные споры с Римом. В начале 1924 года между обеими странами был заключен договор о «сердечном сотрудничестве», согласно которому злополучный Фиуме все-таки отошел Италии. Это стало еще одним наглядным подтверждением того, что мир готов был считаться только с сильным.

И все же, несмотря на продемонстрированную готовность открыть огонь, в целом тогдашняя внешняя политика Муссолини продолжала оставаться вполне умеренной. Неистовый противник «красных» одним из первых признал «государство рабочих и крестьян», заключив в 1924 году договор с СССР. Муссолини, который терпеть не мог Швейцарию и ее жителей, торжественно заявил, что у Италии нет никаких претензий к горной республике. В будущем он поставит перед своими легионами задачу покончить с швейцарским «псевдонейтралитетом», а пока удовлетворенные достигнутой внутренней стабильностью Италии и «взвешенной дипломатией» Муссолини англичане и американцы с готовностью пересмотрели проблему итальянского внешнего долга – и пошли на значительные уступки в вопросах общей суммы и условий его выплаты. Лондон был доволен и тем, что Италия не вошла в систему союзов, выстраиваемую французами в Европе, – определенное охлаждение между Парижем и Римом было англичанам только на руку. Британцев успокаивала и неизменно холодная, если не откровенно враждебная позиция Италии по отношению к побежденной в Мировой войне Германии. Нисколько не опасаясь тогда «германских варваров», в 1926 году Муссолини позволил себе резкие высказывания в адрес всех немцев – это было ответом на поднимаемый в Германии и Австрии вопрос о несправедливых границах и протестах тирольских жителей против новых итальянских властей. Дуче не только пригрозил военной интервенцией, но и высмеял нелепый внешний вид немецких туристов в Италии, с их «смехотворными» шортами и шляпами. Эта, в общем-то, довольно грубая колкость была адресована в большей степени домашнему слушателю, но сыграла свою роль на международной арене: при Муссолини, решили многие, германо-итальянские отношения будут оставаться плохими.

Подытоживая первые успехи своей дипломатии, премьер призвал соотечественников не бояться возможности «коротких периодов изоляции» страны, если они будут окупаться дальнейшими успехами. Прежние политики не сумели заполучить вожделенное Фиуме даже после участия в Мировой войне, а он, Муссолини, сумел добиться своего благодаря решимости. Отсюда вывод – Италии «необходимо иметь армию, флот, авиацию». И как можно более мощные, ведь XX век должен стать «веком итальянского господства». Пройдет всего несколько лет, и, выступая в парламенте весной 1927 года, Муссолини выскажется по этому поводу без обиняков:

«Первый наш долг – увеличить наши вооруженные силы. Мы должны быть готовыми к определенному времени мобилизовать 5 миллионов человек и иметь возможность их вооружить. Мы должны увеличить наш флот и так усилить наши военно-воздушные силы, чтобы шум их моторов сделал неслышным всякий другой шум и чтобы их тень закрыла собой солнце над итальянской землей».

…

Тем не менее активная дипломатическая деятельность в те годы была для Муссолини делом второстепенным по сравнению с политической борьбой, развернувшейся в самой Италии. Придя к власти, фашисты не собирались закрепляться на уже завоеванных позициях, они жаждали окончательно подавить любую левую оппозицию. Хотя формально Коммунистическая партия Италии не была запрещена, ее лишили всякой возможности для легальной работы, полностью уничтожив партийную инфраструктуру. Если депутаты-коммунисты еще продолжали появляться в парламенте, защищенные своей неприкосновенностью, то у их избирателей таковой не имелось. Рядовые коммунисты быстро осознали, что между Муссолини – фашистским вождем и Муссолини-премьером нет никакой разницы: чернорубашечники занимались травлей своих врагов с не меньшей интенсивностью, чем прежде. Нападали не только на членов левых партий, доставалось и «политическим католикам» (то бишь сторонникам римских пап, все еще не уладивших разногласий Святого Престола с итальянским государством), и профсоюзным социал-демократам.

Об арестах или убийствах, тем более массовых, речь пока не шла – «всего лишь» десятки убитых за первые несколько лет правительства Муссолини. В основном насилие со стороны фашистов «ограничивалось» побоями и демонстративными унижениями отдельных представителей политических противников, ну а если кто-то немного «переусердствовал» – ну что ж… Таковы издержки борьбы за «умиротворение Италии». Разве социалисты действовали иначе? Теперь пришел их черед расплачиваться, и это совершенно справедливо, полагали в фашистской партии. Сам Муссолини публично никогда не призывал нападать, а тем более убивать «врагов партии», но его участие в организации этих кампаний насилия и запугивания ни для кого не было секретом.

Дело здесь не только в известной логике политического противостояния, но и в личности самого Муссолини. Критики, тем более открытой, он не терпел никогда, рассматривая ее как сопротивление и саботаж – реформы его правительства, угрожающе повторял дуче, не будут тормозиться из-за недовольства горстки недовольных оппозиционеров.

Хотя процесс создания классического фашистского государства постепенно набирал обороты с того дня, как Муссолини вступил в должность премьер-министра, он рассчитывал, что переход от временной диктатуры к постоянной можно осуществить при согласии большинства политических движений Италии. В конце концов, разве не к «общенациональному единению» сводилась вся доктрина фашизма? О тотальном подавлении инакомыслия еще не говорили вслух, но фашистское наступление на свободу печати продолжалось ежедневно с неослабевающим упорством. Еще в день своего триумфального отъезда в Рим Муссолини приказал в очередной раз разгромить редакцию Avanti! опасаясь того, что популярное левое издание послужит средством консолидации его противников. Уж он-то знал, на что способна газета в умелых руках.

Как только Муссолини возглавил правительство, то немедленно пообещал «блюсти свободу печати, поскольку печать окажется достойной свободы», но вскоре выяснилось, что печать «не оправдала» надежд премьера. Что ж, теперь к своим прежним незаконным (разгром и поджог редакций) фашисты могли присовокупить официальные методы борьбы, получив возможность попросту закрыть любую газету после двух предупреждений. Достаточно было неугодному изданию несколько раз опубликовать «лживые сведения» или «тревожные слухи», как оно немедленно подвергалось преследованию. Вскоре издателям и редакторам пришлось выбирать между очень умеренной критикой и самой возможностью продолжать работу: для большинства решение было очевидным. Намного труднее было справиться с иностранными корреспондентами, но для наиболее «ретивых писак» вполне подходили и хорошо проверенные старые средства: многие европейские журналисты вскоре прочувствовали на себе то же, что итальянские противники фашизма. Чернорубашечники жестоко избили нескольких иностранцев, а полиция, разумеется, так и не смогла установить личности нападавших. Тех европейских журналистов, кто не рисковал выезжать за пределы Рима или других крупных городов, вполне официально высылали по решению суда, других же попросту купили. Не прошло и года с того момента, как Муссолини стал премьером, а его противникам уже приходилось довольствоваться эвфемизмами и иносказаниями, не имея возможности открыто критиковать новый режим.

Важным шагом в достижении «единства» стало слияние фашистской партии и политических групп «националистов». Это была большая победа для Муссолини, победа, придавшая фашистскому движению респектабельность, в которой оно так нуждалась. К этому времени итальянские правые уже вполне оценили и дипломатические успехи премьера, и тот факт, что фашистам удалось создать надежную и массовую избирательную базу – достижение, считавшееся до этого возможным только для левых. Консерваторы, клерикалы и монархисты признали политические успехи Муссолини, в ответ получив право занять подобающие им места в создающейся иерархии фашистского государства. Теперь у чернорубашечников не было противников справа, а Муссолини получил прекрасную возможность для маневрирования как в партийной, так и в бюрократической среде. Используя новый кадровый резерв, он не только укреплял режим, «легитимизируя» его и расширяя базу поддержки, но и размывал позиции фашистских радикалов в собственном «движении». Союз с правыми, заключенный весной 1923 года, оказался очень крепким и распался только через двадцать лет, не выдержав тупиковой внешнеполитической ситуации в безнадежно проигранной войне.

В то же время Муссолини стремился ввести боевые отряды партии в русло государственных структур. Проблема заключалась в том, что победа «фашистской революции» привела к стремительному росту численности чернорубашечников, а это немедленно повлекло за собой частичную потерю контроля над ними. Особенно опасная ситуация складывалась в Южной Италии, и без того достаточно прохладно относящейся к миланским фашистам-«северянам». Частые побоища между фашистами и их противниками смазывали пропагандистскую картину национального единства и внутренней стабильности, тем более что в прежних методах «движение» уже не нуждалось. Речь по большей части шла не о «завоевании власти», а о банальной мести и удовлетворении страсти к насилию. Конечно, Муссолини в отношении своих политических противников всегда обходился без церемоний, но все же стремился придерживаться некоей «умеренности». Ему теперь нужны были не бессмысленные, с точки зрения укрепления режима, рейды, а «точечные удары» по лидерам противостоящих фашистам политических сил. Не было необходимости сжигать редакции «вражеских» газет, если их можно было официально закрыть, не было нужды и в нападениях на рядовых социалистов или коммунистов, если их вожаков можно было арестовать или «вывести из игры» другим способом. Для этого Муссолини требовались профессиональная полиция, лояльная бюрократия и суды, а не плохо контролируемые отряды чернорубашечников, действия которых в итоге лишь увеличивали число противников фашизма. Само собой разумеется, Муссолини не собирался «разоружаться полностью» – важно было внушить широкой публике страх перед применением насилия, но само насилие необходимо было ввести в рамки, сделать официальным и подконтрольным. Придание сквадристам полувоенной структуры накануне «марша на Рим» было первым шагом в этом направлении, создание же в начале 1923 года «Добровольческой милиции национальной безопасности» завершило процесс унификации. В обоих случаях Муссолини использовал одну и ту же простую, но действенную тактику: сперва всех членов «Национальной фашистской партии» формально приравняли в статусе к бойца-сквадристам, разом лишив «расов» безусловного контроля над своими «армиями», а затем» добровольческая милиция» стала такой же частью государственных институтов, как полиция и армия. Теперь Муссолини контролировал свои легионы не только в качестве партийного вождя, но и как глава правительства. Уничтожив элитарность боевых отрядов чернорубашечников, он преобразовал их в массовое военизированное движение на службе у режима. «Фашистская милиция» по-прежнему оставалась «первым отрядом» партии, но ее руководители теперь не смели допустить даже мысли о том, чтобы использовать эту силу против Муссолини. Времена, когда Бальбо или д’Аннунцио могли открыто не соглашаться с решениями дуче и тем более не исполнять их, – остались в прошлом. В то же время оказавшаяся на одной ступени с полицией и армией организация фашистской милиции наглядно демонстрировала всем, какими силами располагает Муссолини даже без поста главы правительства.

Создание в декабре 1922 года нового государственного органа, ставшего одновременно частью политической структуры фашистской партии, призвано было ослабить «старое либеральное государство» и представительские институты. Большой фашистский совет, состав которого формировал лично Муссолини, позволял контролировать и правительство, и партийную бюрократию, и парламент. Формально Большой Совет представлял собой аналог партийных Центральных Комитетов у социалистов и коммунистов, но так же, как это произошло в Советской России, постепенно БФС стал высшим органом власти в стране. Министры – не члены фашистской партии вскоре осознали, что без согласия их коллег по кабинету, одновременно являвшихся членами БФС, невозможно принять никакое решение. Фашистам тоже оставалось лишь признать появление нового «политического Олимпа», откуда на них сыпались распоряжения и приказы. Италии предстояло стать однопартийной страной, и Большой Совет был еще одним шагом к желанной для Муссолини цели.

Когда фашистская диктатура окончательно подавит остатки прежних политических свобод, юридическое положение БФС будет оформлено в соответствии с фактическим положением дел. С 1928 года Большой Совет будет официально называться высшим органом, созданным для управления Италией после «фашистской революции». Членство в БФС станет обязательным условием принадлежности к политической и государственной элите – помимо партийных деятелей и министров в состав Совета будут входить председатели Сената и нижней палаты. Таким образом, Большой Совет, возникший поначалу как чисто партийный орган, неизбежно должен был стать средоточием фашистской диктатуры, своего рода фашистским ареопагом, место в котором «иерархи» режима получали благодаря своему положению – и расположению к ним Муссолини.

Укрепляя собственные структуры и заботясь о том, чтобы встроить их в систему государственных органов, Муссолини не забывал и о выборах. Хотя фашистская партия и добилась несомненных успехов (начав весной 1919 года с нескольких десятков человек, всего через три года она уже приобрела миллионы сторонников), у Муссолини остались скверные воспоминания об избирательных кампаниях прошлых лет, да и сама атмосфера выборов была для крепнущего режима не слишком приятна. Борьба за парламентские кресла подразумевала наличие альтернативы, что для фашистов уже звучало кощунством: они ведь победили и имеют лучшее правительство за всю историю страны, так о какой альтернативе может идти речь?

Поэтому неудивительно, что Муссолини публично отзывался о предстоящих выборах с демонстративным презрением, но на деле стремился сделать все, чтобы голоса избирателей стали зримым свидетельством успешности работы его правительства. Созданный для этой цели «Национальный блок», который помимо фашистского избирателя стремился привлечь и консерваторов, и либералов, и клерикалов, а в общем – всех оппонентов левых партий, обязан был не просто победить на выборах, но победить оглушительно, с огромным перевесом. Для достижения этой цели Муссолини был готов пойти на многое.

Как и прежде, наиболее радикальные фашистские лозунги убрали подальше. Итальянцам предлагалось выбирать не между партиями, не между фашизмом или либерализмом, не между республикой и монархией, но между «патриотическим движением» и «антинациональными силами», которыми в пропаганде фашистов были левые – социалисты и коммунисты. Муссолини тщательно подошел к составлению предвыборного списка «Национального блока» – из трехсот пятидесяти кандидатов от «национальных сил» членами фашистской партии было не больше двухсот человек. Остальные места в списке распределились между представителями правых, клерикальных и центристских партий, включая даже нескольких «умеренных социалистов». Муссолини был согласен и на это, только чтобы добиться успеха. С примерным политическим оппортунизмом он сознательно отказывался говорить о программных целях: «Будущее не ясно, и абсолютных решений не существует… мы отбрасываем смирительную рубашку предварительных вопросов, мешающих свободно двигаться по зыбкой и переменчивой почве жизни».

Следовало не только обеспечить «Национальному блоку» широкую избирательную базу, но и заранее подготовиться к эксплуатации будущей победы на выборах. Надежнейшим средством такой подготовки стали новые правила распределения депутатских мандатов, принятые в Италии согласно «закону Ачербо», названному так в честь его автора – фашистского депутата Джакомо Ачербо. Отныне партия, занявшая на выборах первое место (при условии, что за победителей отдали свои голоса не менее 25 % явившихся на участки избирателей), автоматически получала две трети депутатских мест, тогда как оставшаяся треть распределялась по прежней, пропорциональной, системе. Кроме того, новый закон предлагал ряд других изменений, суть которых сводилась к увеличению степени влияния фашистской партии на государственные и общественные институты.

Несложно было догадаться о мотивах Муссолини, в ультимативной форме потребовавшего от депутатов и сенаторов принять новый избирательный закон – фашистская партия собиралась закрепить в парламенте свое положение, сделав его абсолютным. Маневр был очевиден, а потому принятию «закона Ачербо» предшествовала почти двухмесячная борьба, в ходе которой фашистам не только удалось отстоять каждый предложенный ими пункт, но и заручиться поддержкой всех депутатских фракций, кроме левых. Муссолини традиционно использовал тактику кнута и пряника – расположившиеся в день решающего голосования в зале нижней палаты вооруженные чернорубашечники недвусмысленно давали понять, что выбора у законодателей нет. Это, равно как и ставшие уже привычными угрозы разогнать непокорный парламент, было «кнутом», а роль «пряника» сыграли туманные обещания уважать результаты грядущих выборов.

Ощущение собственной беспомощности лишило большинство депутатов всяких надежд на сопротивление – Муссолини, располагавший в нижней палате тремя десятками мест, сумел получить больше двухсот голосов «за» и только сотню «против». Многие депутаты попросту не явились в парламент в день голосования, не желая отягощать свою совесть и не имея смелости бороться с наступающей диктатурой. Помимо консерваторов и националистов закон поддержало подавляющее число либералов, все еще надеявшихся, что вслед за «либеральным экономическим курсом» последует и изменение политики фашистской партии. Муссолини позволял им лелеять подобные надежды. После победы в палате оставалось лишь добиться успеха в Сенате. Особого труда это не составило, хотя и там нашлось сорок смельчаков, проголосовавших «против», – но вчетверо большее число сенаторов поддержали изменения в избирательной системе. Теперь дорога для «триумфальной победы» фашистов и их «Национального блока» была открыта – в ноябре 1923 года новый закон вступил в действие.

Преисполненный гордости за достигнутое, Муссолини откровенно изложил свое видение общественных настроений в Италии 1923 года:

«Люди устали от свободы. Теперь свобода уже перестала быть той непорочной и строгой девой, ради которой боролись и гибли поколения второй половины прошлого века. Для порывистой и суровой молодости, вступающей в жизнь в утренних сумерках новой истории, есть другие слова, имеющие гораздо большую привлекательность. Эти слова: порядок, иерархия, дисциплина».

Без сомнения, он был абсолютно прав как минимум в одном из своих тезисов: итальянцы действительно устали от «свободы», точнее говоря, от того, что понималось под ней тогда (и пожалуй, понимается и сегодня) – от разделения властей и независимой прессы. Сложные юридические диспуты о разграничении полномочий законодательных органов и короны и бесконечные политические битвы на страницах газет разных направлений до чертиков надоели простому итальянцу. Муссолини обещал решить более важные и насущные проблемы, а взамен просил сущую мелочь – «заткнуть мешавших ему работать болтунов». Его лозунг «Дороги, мосты, дома, вода» привлекал избирателей куда больше призывов защитить «свободу печати». Здесь, кстати, следует упомянуть и о том, что с такой же меркой к итальянской демократии подходили и многие британцы – тогдашний посол Англии довольно недипломатично высказался в том смысле, что соотечественники Муссолини попросту не доросли еще до настоящих прав и свобод, а потому фашистская диктатура – это лучшее, что могло произойти с Италией. И в этом мнении он был совсем не одинок.

Между тем в начале 1924 года подготовка к назначенным на раннюю весну выборам в нижнюю палату вошла в завершающую стадию. Те из правых или центристских политиков, кто не пожелал вступать в фашистский «Национальный блок» или же вовсе отказаться от участия в предвыборной борьбе, достаточно быстро поняли, что Муссолини настроен решительно. Если фашисты еще и не применяли к ним приемов, усвоенных ими в борьбе с социалистами и коммунистами, то и заниматься политикой уже не давали. Общественные мероприятия срывались, местные кандидаты нередко становились объектами для подкупа или шантажа, а о равных правах на агитацию и речи не было. Даже на Сицилии, где прежде никакая политическая карьера была невозможна без одобрения мафиозных кланов, фашисты сумели спутать своим противникам все карты.

Левая оппозиция и вовсе пребывала в агонии. Социалисты раскололись на две партии еще в 1922 году, об их взаимодействии с Коммунистической партией Италии говорить тоже не приходилось. Но главное – фашисты продолжали свою тактику запугивания, только применяя ее теперь более избирательно и придав ей официальный характер. Предвыборные штабы социалистов и коммунистов действовали в полуподпольном режиме: одинаково рискованно было и распространять агитационные материалы, и быть кандидатом в парламент от левых.

Стоит ли удивляться, что весенние выборы 1924 года принесли «Национальному блоку» полный успех. Муссолини, фашисты и их союзники по блоку получили 66,3 % голосов пришедших на выборы избирателей, но картину «общенациональной победы» портили зафиксированные иностранными наблюдателями многочисленные нарушения. Разумеется, нет ни малейших сомнений в том, что «Национальный блок» и без этого получил бы на выборах лучший результат, а вместе с ним и две трети кресел в парламенте, но Муссолини нужен был не просто успех, а настоящий триумф, а потому в ход, как и всегда, пошли все средства. Бюллетени подсчитывались столь «своеобразно», что в некоторых районах Италии число проголосовавших за «Национальный блок» превышало 100 % от численности избирателей.

Победа на выборах означала, что теперь у Муссолини было 376 депутатов в нижней палате, которые не только гарантировали безусловную поддержку любых правительственных начинаний, но и разрушали все надежды на то, что парламент сможет стать точкой опоры для оппозиции новому фашистскому курсу. Дуче получил то, чего желал – зримое свидетельство доверия нации к себе и своей партии. О предвыборном блоке, разумеется, тут же «позабыли» – победа принадлежала фашистам, и только им. Муссолини вновь торжествовал: «Урны дали свой недвусмысленный ответ. Никто не сможет более сомневаться в согласии нации с нашей работой».

…

К началу лета 1924 года фашистская партия и ее лидер могли чувствовать себя вполне уверенно. Кроме дипломатических побед и множащихся признаков экономического оздоровления Муссолини удалось закрепить свое положение в политической жизни Италии и государственном аппарате страны. Отныне фашистов представляла не только улица, но и почти четыре сотни мест в нижней палате. Несколько сотен тысяч чернорубашечников вышагивали по улицам городов в качестве милиции, ставшей частью военной и полицейской организации Италии. Беззубая пресса либо восхваляла реальные и выдуманные успехи нового правительства, либо ограничивалась аккуратной «конструктивной» критикой «отдельных» недостатков. Осторожный монарх если и не поддерживал правительство Муссолини полностью, то, очевидным образом, считал его меньшим злом в сравнении с «либеральной болтовней» или кабинетом из социалистов. Такого же мнения придерживалось большинство политических и общественных деятелей Италии.

Теперь-то, казалось Муссолини, он мог позволить себе вслух заговорить о надеждах на широкую политическую коалицию. Дуче был настолько великодушен, что упомянул о возможности – даже желательности! – сотрудничества с умеренными левыми, то есть социалистами. Почему бы и нет? Это лишь еще больше расколет лагерь его противников, а точнее – предотвратит саму возможность его формирования. Кроме того, как уже говорилось, Муссолини был крайне осторожен и продолжал опасаться радикалов в собственном лагере. Публичный призыв к сотрудничеству с левыми был сильным и рискованным ударом по фашистскому единству. Однако не стоит думать, что Муссолини руководствовался исключительно правилами политической борьбы, – пожалуй, в этом случае (как и во многих других) его чувства временно взяли верх над логикой построения диктатуры, требовавшей от дуче поскорее раздавить своих разобщенных и бессильных противников, завершив начальный этап политической унификации «новой Италии». Такие моменты эмоциональных колебаний накануне принятия жестких решений вообще были характерны для него – итальянский диктатор всегда тяготел к «войнам без сражений».

Но Муссолини проявил определенную наивность, всерьез рассчитывая на то, что его внутриполитические планы могут быть воплощены в жизнь не только без какого-либо противодействия, но и при полном одобрении всех нефашистских политических и общественных сил Италии. Крайне трудно сказать, насколько далеко он был готов пойти в своем маневре навстречу левым – слишком недолго продлился этот флирт с социалистами, – но нельзя согласиться с теми исследователями, кто всерьез рассуждает о неких упущенных в 1924 году шансах. Сама скорость и та легкость, с которой Муссолини перейдет от предложений сотрудничества с левыми к курсу на полное подавление политического инакомыслия, говорят о том, что с его стороны эти призывы были не более чем красивым жестом. Это не означает, что в тот момент он был неискренен в своем желании обойтись без ожесточенной борьбы с социалистами, но достаточно точно определяет границу, где заканчивались и терпимость Муссолини, и его «добрые намерения».

Между тем социалисты, потерявшие на выборах половину своих мест в палате, сами пошли на обострение ситуации, посчитав, что терять им больше нечего.

30 мая 1924 года на парламентскую трибуну поднялся депутат Джакомо Маттеотти, один из лидеров «Унитарной социалистической партии». Под неистовые, почти истерические выкрики фашистов он спокойно перечислил злоупотребления на прошедших выборах и потребовал аннулировать их результаты, пригрозив в противном случае использовать обструкционные формы протеста. Оппозиция еще имела возможности для маневра – депутаты левых фракций могли покинуть парламент, лишив его значительной доли легитимности.

На самом деле эти угрозы были не так уж опасны для режима, но смелый депутат попал в болевую точку фашистской легенды о «триумфальном успехе» 1924 года. Состоявшиеся в апреле выборы действительно были «грязными», а итальянцы, при всем их одобрении наступившей стабильности, еще помнили избирательные кампании прежних лет и могли сравнивать с выборами 1924 года – не в пользу последних. Из многочисленных источников поступала информация о том, что среди населения речь Маттеотти получила определенную поддержку. Оказалось, что смелые слова, произнесенные в трусливые времена, имеют немалую силу.

Муссолини, присутствовавший в палате во время выступления оппозиционного политика, был в ярости. Недавняя попытка «навести мосты с социалистами» делала возникший скандал для него особенно досадным – он не мог позволить себе выглядеть «слабаком», чья протянутая рука с презрением отвергалась. Более того, давно уже в парламенте никто из оппозиции не осмеливался выступать в столь жестком стиле.

Маттеотти и до этого инцидента был костью в горле у фашистов: в 1924 году вышла в свет его книга, в которой подводились итоги работы первого года правительства Муссолини; лишенный возможности публиковаться на родине, итальянский социалист регулярно печатался в европейских газетах. Еще до того, как он потребовал аннулировать результаты выборов, в английской прессе появилась его статья о коррупции среди пришедших во власть фашистских назначенцев. Останавливаться на этом Маттеотти не собирался – была анонсирована целая серия статей, что уже само по себе выводило Муссолини из себя: речь шла о международном престиже Италии и его лично!

К сожалению для Муссолини, смелого депутата-социалиста нельзя было просто подкупить или запугать. Будучи весьма состоятельным человеком, к социализму он пришел не из-за личной бедности, как многие итальянцы, а вполне сознательно. В 1914–1915 гг. Маттеотти отказался поддержать сторонников вступления Италии в Мировую войну, а в начале 20-х годов подвергся нападению чернорубашечников, жестоко избивших и пытавших его. Это был человек с убеждениями и твердыми принципами.

На выходе из парламентской залы Муссолини в присутствии своих паладинов «в сердцах» бросил несколько резких фраз в адрес Маттеотти. Контролируемая фашистами пресса тут же обрушила шквальный огонь проклятий на смельчака. Вокруг парламента собирались чернорубашечники – несколько оппозиционных депутатов были избиты. Самого Маттеотти пока не трогали.

Лояльные по отношению к Муссолини источники склонны оправдывать его за последовавшие вскоре драматические события. Он-де не давал прямого приказа, а просто «высказывался», как всегда эмоционально и несдержанно. Подобные аргументы не более чем софистика, ведь даже если не принимать во внимание прозвучавшие публично угрозы, из всей этой истории невозможно вычеркнуть слов Муссолини, напечатанных в официозной Il Popolo d’Italia, где он фактически призвал затравить Маттеотти насмерть. Разве это нельзя было расценить как сигнал к действиям? Муссолини очень часто отдавал такие «полуприказы» через газеты – ничего нового в этом не было.

Гневная статья вышла 1 июня, а 10 июня пятеро крепких молодых людей среди бела дня схватили Маттеотти прямо на одной из центральных улиц Рима и принялись заталкивать в машину. Характерно, что прохожие приняли нападавших за полицейских – это само по себе было символичным, так как почти все из похитителей в свое время были осуждены за уголовные преступления и только один из них являлся героем Мировой войны. Америго Думини – родившийся в США итальянец, бывший «ардити», примкнувший к фашистам после войны и сразу зарекомендовавший себя как жестокий предводитель боевых отрядов чернорубашечников. В 1924 году этот тридцатилетний боевик входил в узкий круг «итальянской ЧК» – небольшого числа наиболее преданных Муссолини головорезов, охотно выполняющих «деликатные» поручения вроде запугивания оппозиционных политиков. Эта тайная структура фашистской партии впоследствии разовьется в гигантский аппарат итальянской тайной полиции.

Несмотря на имевшийся у него опыт, Думини вместе с четырьмя своими приятелями не сумел проделать все «чисто» – Маттеотти отчаянно сопротивлялся. С большим трудом запихнутый в автомобиль, он не прекращал отбиваться от «чекистов». В какой-то момент ему удалось разбить ногой одно из боковых стекол автомобиля и выбросить наружу свое депутатское удостоверение, а затем ударить в пах одного из нападавших. Тот выхватил нож – и все было кончено. Не исключено, что Маттеотти еще можно было спасти, но горе-похитители, очевидно, шокированные переходом от «обычного» запугивания к убийству, еще несколько часов бесцельно кружили на машине в окрестностях города – и депутат попросту истек кровью. Думини приказал закопать тело Маттеотти в лесу, в двух десятках километрах от Рима. Вечером вся компания вернулась в столицу.

Им предстояла трудная задача – отчитаться перед Джованни Маринелли, который занимал пост партийного секретаря и был тогда одним из четырех высших функционеров «Национальной фашистской партии». Еще один бывший социалист, последовавший за Муссолини во время раскола 1914 года, Маринелли являлся главным организатором столь неудачно закончившегося похищения. Известно, что он был среди тех, кого Муссолини гневно распекал после произнесенной Маттеотти речи, – исполнительный и не отличавшийся умом Маринелли решил «проучить» строптивого депутата и тем самым продемонстрировать дуче свою полезность. К несчастью, исполнители явно перестарались – очевидно, что Маринелли не приказывал убивать опального социалиста. Его нужно было избить, напугать, словом – «разобраться», но не убивать, тем более так бездарно.

На следующий день известие об исчезновении депутата облетело страну. Обескураженные случившимся убийцы сумели спрятать труп, но не концы в воду. Консьержка дома, в котором проживал Маттеотти, записала номер машины, показавшейся ей подозрительной. Было нетрудно установить, что автомобиль принадлежал редактору одной из фашистских газет. Полиция без труда связала обнаруженный на одной из римских улиц автомобиль с происходившим на глазах у десятка прохожих нападением. Несколько подростков наблюдали драку в машине с близкого расстояния. Нашлись и другие свидетельства – вскоре о том, что Маттеоти похитили или убили фашисты, говорила вся Италия. А вслед за этим были установлены имена всех членов группы Думини – даже несмотря на то, что полиция с самого начала не проявляла особой активности в расследовании «исчезновения».

Сегодня вызывает удивление сила общественного негодования, вызванного убийством Маттеотти. Ведь не пройдет и полугода после этих событий, как фашистский режим еще более укрепится на своих позициях, а затем окончательно перейдет в разряд политических диктатур. Можно сказать, что своей смертью Маттеотти позволил всем оппозиционным силам дать свой последний бой, после которого им на двадцать лет предстояло скрыться за помпезным фасадом «новой фашистской Италии». Как уже говорилось, это убийство нельзя было назвать спланированным, но очень многие итальянцы (не только сторонники левых политических взглядов) восприняли его именно так.

Разве избавившись от тела, убийцы не поехали к Маринелли? Разве Чезаре Росси – восходящая звезда фашистской партии, бывший социалист и «великолепное перо» партийной печати, возглавивший в правительстве Муссолини отдел прессы и пропаганды, – не попытался замять расследование, отстранив в первые же дни «слишком ретивого» следователя? Наконец, возглавлявший полицию генерал де Боно, один из квадрумвиров – не его ли люди попытались скрыть личность владельца автомобиля, в котором был убит Маттеотти? Следов было слишком много, и все они вели к одному человеку – Бенито Муссолини.

А что же он? Его реакция на эти события очередной раз свидетельствует в пользу того, что убийство не было запланировано и что случившееся явилось классическим примером «эксцесса» исполнителей, не сумевших ни выполнить задание, ни скрыть следы преступления, ни даже держать язык за зубами. Действия же Росси, де Боно и других фашистов, стремившихся затормозить расследование, были не частью хитроумного плана, а отчаянной и не очень умной попыткой выиграть хотя бы немного времени. Их поведение выдавало не заговорщиков, а людей, оказавшихся в безвыходном положении.

Разумеется, Муссолини был подавлен – разве он желал этого? Нет! Разве не он выступил с примирительным обращением к социалистам незадолго до этого злосчастного события? Кажется, Муссолини легко позабыл о том, как публично называл своего противника бандитом, грозя ему соответствующей карой. Не вспоминал он и о том, что высказанные им сгоряча угрозы могли сподвигнуть Маринелли устроить это нападение. Нет, в отличие от оказавшегося некогда в схожей ситуации английского короля Генриха II Плантагенета, Муссолини не желал брать на себя моральную ответственность за случившееся – и так же, как и в случае с убийством Томаса Бекета, дуче пришлось столкнуться с волной общественного возмущения.

Разразился страшный скандал. Муссолини пришлось «катать голову в пыли». Он гневно отрицал всякую причастность к преступлению, но слишком многие сомневались в искренности его слов – не с тем же пылом совсем недавно он отрицал и существование «итальянской ЧК»? Впервые за долгое время левые ощутили определенную поддержку со стороны всей нации. О покойном скорбели не только сочувствующие социалистам – по общему мнению, фашисты зашли слишком далеко. Смерти случались и раньше, но погибшие, как правило, были участниками уличных схваток, со всей сопутствующей такой борьбе неразберихой – теперь же налицо было спланированное нападение на оппозиционного депутата, причастность к которому высшего руководства фашистской партии уже не являлась ни для кого секретом.

Муссолини вынужден был продолжить «отступление». Думини и его людей арестовали вместе с другими фашистами, обвиняемыми в соучастии. Среди таковых оказались и Маринелли, и Росси. Де Боно, слишком явно обнаруживший свой интерес к ходу расследования, стал козлом отпущения и потерял свой пост начальника полиции. Но этого уже было явно недостаточно – в тот же день в нижней палате был сформирован оппозиционный блок, объявивший о невозможности какой-либо работы парламента до тех пор, пока в деле Маттеотти не будет поставлена точка. Угроза, озвученная покойным социалистом, претворилась в жизнь.

К счастью для Муссолини, действия «Авентинской оппозиции» (в данном случае название отсылает нас к истории Древнего Рима, во времена, когда представители римских плебеев подвергли обструкции работу аристократического Сената, удалившись на Авентинский холм) с самого начала носили вялый, «оборонительный» характер. Социалисты, коммунисты и часть либералов, составивших этот блок, не сумели ни разработать собственной политической стратегии, ни сохранить свое единство на срок, достаточный для того, чтобы их позиции укрепились. Первыми раскольниками оказались коммунисты, почти сразу же покинувшие ряды «авентинцев». Оппозиция не смогла обратить определенную моральную поддержку общества, выразившуюся в повсеместном возмущении произошедшим, в политические дивиденды. В то же время многие левые переоценили степень народного негодования, увязав сочувствие жертве жестокого убийства с поддержкой своих партий.

Однако и слабость левых, и ограниченность их возможностей, и даже степень прочности фашистского правительства не могли быть с достаточной объективностью оценены тогда, в жаркие летние дни 1924 года. Италию – нацию импульсивных, порывистых людей – охватили тревожные слухи. Какое-то время казалось, что действующее правительство переживает свои последние дни, – Муссолини со страхом ожидал военного переворота, массовых возмущений или даже требования подать в отставку со стороны короля. И действительно, впервые после «марша на Рим» Виктор Эммануил проявил свое отношение к собственному премьер-министру, с неприкрытым злорадством вручив Муссолини обнаруженные в королевской резиденции анонимки, в которых фашистского вождя поносили последними словами. Король не упустил возможности донести до непокорного «слуги короны» презрение, сквозившее в каждой строке этих листовок. В конце концов, покойный был не только депутатом-социалистом, но и богатым землевладельцем – по мнению короля, таких людей не пристало убивать, словно «уличный сброд».

Насладившись своей маленькой местью, Виктор Эммануил все же поддержал Муссолини, который в эти дни обязал фашистских милиционеров присягать не только государству и партии, но и монарху. Удовлетворенный этой уступкой, король счел, что его премьер получил достаточный урок, а либералов и социалистов Виктор Эммануил III все же не любил намного больше, чем фашистов. Пришедшим к нему «авентинцам» король отвечал: «Я слеп и глух: мои глаза и уши – Сенат и палата», что означало нежелание монарха поддержать противников дуче. Монархия не воспользовалась временной слабостью фашистского правительства, и пока оппозиция возлагала венки к дому Маттеотти и произносила речи, Муссолини в полном согласии с королем провел через палату и Сенат поправки к закону о печати, значительно устрожившие личную ответственность редакторов за распространение «недобросовестных сведений».

Между тем в середине августа были обнаружены останки Маттеотти. Общество снова встрепенулось от гнева – и даже фашистская пресса вынуждена была отдать дань памяти покойному, а сам Муссолини еще раз публично выразил свое негодование произошедшим и пообещал наказать преступников, какие бы высокие посты они ни занимали. Проявленная в очередной раз «слабость» привела радикально настроенных фашистов в ярость. Возглавляемые Фариначчи, они угрожали со страниц своих газет: «Наступит момент, когда никто не сможет помешать фашизму соорудить на всех площадях Италии эшафоты».

Вспыхнувшая вновь распря между умеренными и крайними течениями фашистской партии невольно сыграла на руку Муссолини: на фоне своих радикальных сторонников он выглядел «разумным человеком», нашедшим в себе силы отмежеваться от ближайших помощников, запятнавших себя преступлением. Большинство итальянцев, не желавших возвращения к прежнему «беспорядку», были готовы убедить себя в том, что премьер Муссолини ничего не знал ни о существовании «чекистов», ни об их методах. Сделать это было тем легче, что показания Думини, Маринелли, Росси и остальных арестованных не были доступны широкой публике.

Время шло, а режим стоял, как и прежде: моральное осуждение убийц не перешло, да и не могло перейти к «отрицанию» фашизма в целом. Если кресло под дуче и шаталось, то опрокинуть его было некому: «авентинцы» так и не сумели воспользоваться возникшим кризисом. Постепенно настроения в стране начали меняться, и Муссолини почувствовал это.

Но, прежде чем маятник качнулся в обратную сторону, ему пришлось пережить еще немало горьких дней, в течение которых он отчаянно маневрировал, стараясь выиграть время. Помимо демонстративного дистанцирования от опозоренных подчиненных и неудачливых «чекистов», дуче готовился к настоящим боям – он обратился за поддержкой к своим сквадристам. К Риму стягивались отряды фашистской милиции, во всех крупных городах отряды полиции и чернорубашечников были готовы выйти на улицы, чтобы противостоять возможным демонстрациям. Но ничего подобного не произошло – итальянцы остались в своих домах. Большинство жителей страны осуждали убийц, многие обвиняли в причастности к случившемуся Муссолини, но почти никто не был готов участвовать в конфликте, подобном тому, что раздирал страну несколькими годами ранее. Даже распространенные оппозицией в конце 1924 года показания арестованных не привели к падению правительства.

Между тем Думини прямо заявил, что действовал по поручению Росси, Маринелли и редактора фашистской газеты Филлипелли (владельца злополучной автомашины). В свою очередь Маринелли признал, что стоял за организацией похищения, но отрицал и намерение убить Маттеотти, и любую связь с Муссолини. А вот Росси, удрученный крахом столь удачно складывавшейся партийной карьеры, поведал немало интересного о методах борьбы с неугодными оппозиционерами и журналистами. По сути, ничего нового он не рассказал, но впервые столь высокопоставленный чиновник режима признался в том, что именно Муссолини приказывал избивать и запугивать неугодных ему лиц.

Обнародованные скандальные показания фактически подтолкнули затянувшийся кризис к своей развязке: каждая партия или общественная группа, каждый политик должны были либо «проглотить» эту информацию, либо потребовать отставки премьера. И выбор был сделан. После того как летом преобладание в палате депутатов «Национального блока» обеспечило утвердительный ответ на вопрос о доверии правительству, зимой 1924 года Сенат подавляющим числом голосов проголосовал в поддержку Муссолини и его курса. Только небольшая часть либералов, прежде неизменно поддерживавших фашистов как единственный противовес коммунистам, вынуждена была признать, что «меньшее зло» постепенно набралось сил и превратилось в большее. Несколько человек покинули свои посты в правительстве, но это не привело кабинет к падению – время было упущено, и отныне Муссолини уже не опасался ни короля, ни армии, ни уличной толпы.

Напротив, настоящими «возмутителями спокойствия» теперь выступали уже сами фашисты, точнее – наиболее радикальная часть партии. Оскорбленные продолжающимся вот уже шесть месяцев «отступлением», они не только грозились отомстить своим врагам на страницах газет, не только собирали митинги в поддержку арестованных убийц Маттеотти, но и возобновили практику жестоких нападений. Начав «ответные действия» осенью 1924 года, фашистская фронда не нашла достойных упоминания противников – как уже говорилось, потенциал общественного негодования понизился и моральное осуждение убийц не вылилось в неприятие фашизма в целом. Но отдельные вспышки насилия говорили о том, что радикальное крыло не собирается сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как Муссолини идет на уступки «болтунам». Как и прежде, чернорубашечники не пожелали оценить «тонкую политику» своего вождя, сведя весь вопрос к силовому противостоянию с левыми.

В последний день уходящего 1924 года в резиденцию премьер-министра прибыли шесть десятков командиров фашистской милиции, устроив Муссолини нечто вроде демонстрации. Смысл их претензий сводился к тому, что вожаки сквадристов, все еще обладавшие немалым влиянием в партии, не станут больше терпеть – уступки врагам «движения» должны быть прекращены, равно как и политическое «маневрирование» последних месяцев. Фашистам нужен лидер, а не человек, отправляющий своих верных соратников в тюрьму. Муссолини выслушал все эти требования с каменным лицом – было очевидно, что для него настало время определиться со своей позицией. Кто он – вождь «фашистской революции» или премьер-министр волею короля и парламента?

И Муссолини решил расставить все точки над «i». Выступая в парламенте 3 января 1925 года, он заявил, что принимает на себя всю ответственность за действия своих сторонников. Маттеотти был идеалистом, погибшим от рук дураков, с которыми фашизм не хочет иметь ничего общего, но новые жертвы неизбежны, только если он, Муссолини, потеряет возможность управлять Италией. Конституцию необходимо уважать, но «авентинцы» хотят разрушить монархию, а он стремится ее защитить. Левой оппозиции нужны социальные беспорядки, анархия, а фашисты и «Национальный блок» олицетворяют собой здоровую основу политических сил страны. Муссолини не станет безучастно глядеть на то, как враги Италии разрушают все достижения последних лет. Грядет вторая волна фашистской революции!

Призыв к сохранению стабильности был поддержан как в Европе, так и в самой Италии, а обещание продолжать «фашизацию» страны успокоило партию. Муссолини преодолел кризис и готовился перейти в контрнаступление. Убийство оппозиционного политика дало старт процессам, ознаменовавшим окончательный демонтаж прежней политической структуры Италии. События 1924–25 гг. не случайно расцениваются большинством историков как некий переход Рубикона – тонкой грани, отделявшей относительно умеренную автократию премьера Муссолини от тоталитарной диктатуры фашизма.

В конечном счете организаторы и исполнители злосчастного похищения отделались легким испугом. Стараниями фашистской юстиции процесс по делу Маттеотти растянулся на весь 1925 год и проходил без «излишнего» внимания прессы. Маринелли, проявивший в ходе следствия завидную покорность и фактический взявший всё на себя, был амнистирован и вскоре восстановил свое положение в партии. В отличие от партийного секретаря, сумевшего заслужить своим поведением признательность Муссолини, начальник отдела печати и пропаганды Росси был полностью скомпрометирован: он не только «наговорил лишнего», но и вел себя на следствии как трус. Также попавший под амнистию, он поспешно выехал из Италии, чтобы затем присоединиться к антифашистской эмиграции в Париже. Несколько лет спустя Росси попадет в силки тайной полиции Муссолини и проведет долгие годы в тюрьме и ссылке, освободившись лишь в 1943 году. Он благополучно избежит опасностей последующих лет и умрет, пережив фашистский режим на два десятка лет.

Думини, непосредственно руководивший всей операцией, был одним из троих обвиняемых, которых суд все же вынужден был признать виновными в убийстве (со смягчающими обстоятельствами в виде непредумышленности и превышения норм самообороны). Его освободят уже к лету 1926 года, но, едва выйдя из тюрьмы, Думини очень скоро вновь туда попадет, получив 8 лет за неловкую попытку прорваться к Муссолини. Отпустят Думини лишь после того, как он сообщит следователю, что изложил все подробности убийства Маттеотти на бумаге, которая хранится у нотариуса в США. В результате находчивому головорезу назначили большую государственную пенсию и отправили с глаз долой – в африканские колонии. В Ливии Думини благополучно дожил до прихода британских войск и сумел перебраться в Италию, после чего встретил конец войны на территории Итальянской Социальной Республики. После войны «дело Маттеоттти» было пересмотрено, и Думини приговорили к пожизненному заключению. Но и на этот раз он отбудет за решеткой лишь восемь лет, выйдя на свободу после амнистии. Счастливо избежав сурового наказания и уже находясь в почтенном возрасте, Думини погибнет в результате нелепого несчастного случая у себя дома.

Что же до остальных обвиняемых, то все они были признаны невиновными, включая и владельца машины, в которой был заколот Маттеотти. Большинство причастных к убийству провели в тюрьмах не более двух лет – при этом значительная часть этого срока пришлась на предварительное заключение. К весне 1926 года интерес к этому преступлению упал до нижайшей отметки, так что вынесенные в условиях узаконенной диктатуры решения суда не вызвали в обществе никакого резонанса.

Глава четвертая

Дуче (1925–1929)

Покушения на Муссолини и укрепление диктатуры. Создание политической полиции, конкордат и борьба с сицилийской мафией. «Общенациональное признание» фашизма на выборах 1929 года.

Неудивительно, что Муссолини считал свое январское выступление в парламенте «решающим» – теперь ему действительно не оставалось ничего другого, кроме как приступить к построению диктаторского режима. В противном случае согласие взять на себя личную ответственность за все «эксцессы» фашистской партии могло бы ему дорого обойтись. Но отныне все колебания были оставлены – возникший вокруг «дела Маттеотти» кризис одновременно и напугал, и взбодрил дуче, вернув ему прежний боевой дух. Муссолини словно очнулся, разом смахнув с себя «наваждение коалиций». Теперь, когда он лишился всяких надежд на достижение компромисса с левыми, перед ним открывалась заманчивая перспектива без малейшей опаски добить бессильных врагов, дав выход долго сдерживаемому гневу. В конечном счете, политика такого рода была его стихией, и он всегда знал, что именно следует предпринять на каждом этапе, умело продвигаясь к конечной цели шаг за шагом. Большинство противников дуче так и не сумели оценить его прямолинейную, но эффективную тактику «завоевания власти», продолжая концентрировать внимание на личных качествах диктатора: «Ему чужды человеческие чувства, – писал в 1926 году Токватто Нанни, бывший когда-то товарищем Муссолини по Социалистической партии, – для него имеют значение только личные цели, личная воля, но не желания других». Подобные эмоциональные оценки, в которых явно чувствовалась «личная слеза», хотя и служили своего рода компенсацией за оскорбленные чувства левых, но никак не помогали в борьбе с уже оправившимся от кризиса 1924 года фашистским режимом. В течение нескольких следующих лет он окончательно сметет осколки прежнего конституционно-монархического и парламентского режима Италии XIX века.

На поисках соглашения с социалистами был поставлен крест, и «старая гвардия», упрекавшая своего вождя в «предательстве идеалов», могла облегченно вздохнуть. Январская речь Муссолини стала сигналом для его сторонников и противников – последние, еще недавно питавшие надежды на то, что правительство падет, были обескуражены новой волной насилия. Муссолини открыто разрешил своим чернорубашечникам делать то, от чего так убежденно открещивался несколькими месяцами ранее. В первые недели нового 1925 года фашистская милиция развернула широкомасштабную кампанию против левой (и не только) оппозиции. Этот удар почти не уступал по своему размаху событиям 1921–22 гг., но теперь соотношение сил было совсем иным. Против фашистской милиции и королевской полиции выступали лишь жалкие остатки когда-то единого и массового левого движения – нетрудно было догадаться, чем закончится эта неравная схватка.

И уж конечно Муссолини не стоило опасаться «прозревших либералов», которые приняли решение выйти из его правительства и парламентской коалиции, – лишенные какой-либо поддержки «простого народа», они напрасно искали защиты у монархии. Пройдет совсем немного времени, и большинство из «колеблющихся» вернутся на прежние позиции поддержки «Национального блока» и Муссолини как меньшего зла – фашизм показал свою стойкость, так зачем же погибать в одном окопе с социалистами и коммунистами? Большую принципиальность проявили «политические католики», но римская курия изначально не ставила перед собой цели обрушения правительства, а потому противостояние чернорубашечников и католических молодежных организаций всегда носило спорадический характер.

«А оппозиция-то голая!» – вполне мог воскликнуть Муссолини. Так оно и было – страсти вокруг погибшего депутата поутихли, а фундамент фашистского правительства продолжал укрепляться. Массовое и хорошо вооруженное войско чернорубашечников, политический союз с монархией, националистами, консерваторами и центристами, поддержка промышленников, капиталистов, среднего класса и крестьянства – все это позволило Муссолини не только пережить кризис 1924 года, но и пойти дальше. Чего стоила «относительная» утрата прежних свобод перед целой серией дипломатических и экономических достижений? Да и диктатуру, вместе с большинством законодательных актов, обеспечивающих ее юридическое обоснование, в 20-е годы неизменно называли временным, вынужденным явлением. Не случайно большинство наиболее жестких мер будет осуществляться под вывеской «чрезвычайных законов». Тот, кто предпочитал тешить себя надеждами на постепенное смягчение режима, мог найти немало оправданий для своего конформизма.

Однако в этот период Муссолини пришлось не только бороться с политическими врагами, оппозицией в собственной партии и колеблющимися союзниками, но и самому подвергнуться немалому риску. Ему предстояло пережить череду покушений.

Между 1925 и 1926 годами на жизнь дуче посягали четыре раза. В первом случае история была почти анекдотичной: социалист Тито Дзанибони (в прошлом – депутат парламента) старательно готовился к покушению на лидера фашистов. Он собирался застрелить дуче, когда тот будет принимать очередной парад, стоя на балконе здания министерства иностранных дел. Сняв заранее номер в гостинице напротив, Дзанибони, облаченный в форму фашистского милиционера и вооруженный винтовкой, поджидал выхода Муссолини. Несмотря на столь тщательную подготовку, покушение полностью провалилось.

Социалиста подвел собственный язык. Отправляясь в гостиницу, он неосмотрительно похвастался, что скоро «пристрелит собаку», – и был услышан. На незадачливого стрелка донес один из его приятелей, получивший впоследствии благодарность от фашистского режима. Несостоявшегося убийцу скрутили, не дав сделать и выстрела, после чего отправили за решетку на тридцать лет поразмыслить над усовершенствованием подготовки покушений. События 1943 года позволили ему выйти на свободу досрочно – почти семидесятилетним стариком.

Следующая попытка была еще более несуразной. В Муссолини из револьвера выстрелила ирландка Вайолет Гибсон. Она приехала в Рим из Великобритании с целью убить Папу и дуче. Гибсон промахнулась, и пуля лишь оцарапала вождю нос. Поскольку все происходило неподалеку от места торжественного открытия международного медицинского конгресса, дуче была немедленно оказана квалифицированная помощь дипломированных врачей.

Зачем эксцентричной ирландской даме понадобилось покушаться на жизнь главы Католической церкви и Бенито Муссолини, давно и открыто симпатизирующего Ирландии, было совершенно непонятно. Англичане помогали итальянской полиции найти возможные мотивы уже немолодой британской подданной, но сыщики и агенты так ничего и не обнаружили. В конце концов Вайолет Гибсон признали невменяемой и выслали из Италии.

Третья попытка напоминала «славную» охоту сербских террористов на австрийского эрцгерцога в Сараево: молодой анархист Джино Лучетти метнул в машину Муссолини гранату. Ему удалось не промахнуться, но борец с «государственной машиной угнетения» не рассчитал время до взрыва и силу собственного броска – рикошетом орудие тираноубийства отлетело в толпу и только потом взорвалось, ранив нескольких человек.

Полиции удалось установить, что «гренадер», оказавшийся уроженцем Италии, прибыл из Парижа, намереваясь отомстить фашистам за проигранные уличные бои, в которых он когда-то принимал участие.

На этот раз влияние заграницы было очевидным – за Лучетти стояли эмигранты. Бывшего «ардити» также приговорили к тридцати годам, а в 1943 году он, как и его «коллега» по неудавшемуся покушению, вышел на свободу после падения фашистского режима, чтобы вскоре погибнуть во время воздушного налета англо-американской авиации.

Финалом этой серии покушений стал выстрел в Болонье, произведенный поздней осенью 1926 года шестнадцатилетним Антео Дзамбони. В этот раз пуля задела рукав мундира диктатора, но не его самого. Муссолини успел рассмотреть юношу маленького роста с растрепанными волосами – это, по его словам, было все, что ему удалось запомнить, потому что буквально через несколько секунд после выстрела толпа буквально разорвала мальчишку на куски. До наступления темноты по улицам торжественно носили останки мертвого подростка, радуясь чудесному спасению дуче. Муссолини коробила эта кровавая тризна, но препятствовать горожанам он не стал.

Следствие быстро установило, что отец и тетка покойного были анархистами, а в комнате Дзамбони была найдена записка, в которой тот заявлял о «святом долге убить терзающего нацию тирана». Выглядело все это достаточно сомнительно, потому что за юношей ранее не замечали радикальных политических убеждений, а поспешный суд, отправивший родственников на 30 лет за решетку, выносил свой приговор на основании одних только косвенных свидетельств. По стране поползли нехорошие слухи о полицейской провокации, но подавляющая часть итальянцев искренне благодарила Бога за счастливое избавление своего вождя от убийц.

Неловкие попытки покушений, предпринятые левыми в 20-е, легко предотвращались недавно созданной секретной полицией, к вящей славе последней и самого Муссолини. Вскоре к попыткам убийства главы правительства приравняли и публичное ему оппонирование – пропаганде было нетрудно провести известную связь, найти нужные аргументы и выставить все в «правильном свете».

Бессмысленность одиночных покушений свидетельствовала об агонии итальянской оппозиции. Процесс «политической унификации» стал частью государственной политики режима еще за два года до выстрела в Болонье. В октябре 1924 года по приказу Муссолини была создана специальная комиссия, готовившая предложения по конституционной реформе. В январе 1925 года работа этой комиссии приобрела официальный характер – власти уже не считали нужным скрывать готовящиеся перемены. Разрабатывая свои законопроекты в соответствии с «требованием времени», комиссия выполняла распоряжение изменить внутриполитическое устройство Италии таким образом, чтобы государство получило полный контроль над обществом. Указавшего им на эту путеводную звезду Муссолини ничуть не смущало то, что еще несколькими годами ранее он сам называл государство монстром, взвалившим на себя несвойственные ему функции – ведь тогда речь шла о «либеральном государстве».

Не смущали такие противоречия и главу комиссии, философа Джованни Джентиле. Бывший либерал, получивший пост министра образования в правительстве Муссолини, вскоре станет членом БФС и одним из главных идеологов фашизма. Джентиле не был простым приспособленцем, напротив – уверовав в фашистскую идею, он вскоре стал еще большим фашистом, нежели сам Муссолини. Несогласие с оппортунизмом последнего в итоге погубило политическую карьеру философа – для реальной политики он оказался слишком большим идеалистом. Отдав теорию в руки людей вроде Джентиле, Муссолини предпочитал «делать политику» при помощи практиков, даже если лично ему они были не слишком симпатичны.

Одним из таких «практиков» был уже известный нам Роберто Фариначчи, один из лидеров наиболее радикально настроенных фашистов. Его назначение на ключевую должность генерального секретаря «Национальной фашистской партии» в феврале 1925 года было и демонстративным шагом (Фариначчи не только оправдывал убийство Маттеотти, но и выступал защитником его убийц на суде), и свидетельством готовности Муссолини «расчистить авгиевы конюшни». Фариначчи был слишком одиозной фигурой даже среди своих, а Муссолини и вовсе считал его дураком, так что возвышение этого неумного и жестокого человека не могло иметь иной цели, кроме как использовать его агрессивность и отсутствие «моральных предрассудков» для последнего наступления на остатки оппозиции. Разумеется, диктатор не планировал долго терпеть возле себя такого человека, как Фариначчи – ему предстояло сделать грязную работу и уйти с политического Олимпа.

Сам дуче после столь знакового кадрового решения сразу же выбывает из строя более чем на месяц. Врачи диагностируют у Муссолини язву двенадцатиперстной кишки. С этого момента истинное состояние здоровья главы правительства становится еще одной табуированной темой – о вожде рекомендуется писать лишь в самых оптимистичных тонах, делая упор на физическую силу и деловую активность. Обреченный на жесткую диету, дуче постепенно привыкает принимать пищу в одиночестве. Муссолини и раньше не придавал еде большого значения, не был гурманом или любителем долгих застолий, отныне же прием пищи стал для него не слишком приятной, но обязательной рутиной.

Обострение болезни было своего рода «расплатой» за нервотрепку предыдущих месяцев – Муссолини стоило огромных усилий долгое время сохранять присутствие духа и сдерживать свой взрывной темперамент, вынуждая себя отступать и выигрывать, ожидая, когда распадутся нестройные ряды его противников. Политическая интуиция его не подвела, но стоила ему здоровья.

Вернувшись к своим обязанностям, он вновь возглавил кампанию против оппозиции: нападения и запугивания значимых противников режима продолжались и без участия дуче, но только благодаря усилиям Муссолини успехи фашистов закреплялись на законодательном уровне. Чернорубашечники охотно участвовали в акциях вроде поджогов домов антифашистов – дуче нужно было и это, но главной целью его целью было уничтожить саму возможность легальной оппозиции. Для этого требовались более тонкий подход и менее топорные приемы, чего люди подобные Фариначчи никогда не могли понять.

Перешедший в наступление Муссолини вовсю пользовался уходом из парламента «авентинцев». Проводя через нижнюю палату новые ограничения для «дискредитирующей Италию» прессы, он получил лишь пять голосов «против», и к концу года правительство и местные власти получили право закрыть абсолютно любое печатное издание, публикующее статьи, которые были бы сочтены опасными для общественного спокойствия. Пресса окончательно стала либо фашистской, либо профашистской. Различия между первой и второй ограничивались дозволяемым уровнем смелости рассуждений на отвлеченные или второстепенные темы. Немногим критически настроенным авторам, сохранившим возможность публиковаться, приходилось срочно осваивать эзопов язык либо вовсе уходить от общественной тематики. В результате к середине 30-х годов итальянские газеты приобрели свой печально известный высокопарно-официозный стиль, ставший одной из визитных карточек режима.

Тем не менее во взаимодействии фашистов с прессой были свои особенности, отличавшиеся от нацистской и, особенно, советской практики. Фашисты никогда не устанавливали абсолютный и тотальный контроль над средствами печати, как это произошло в Третьем рейхе или в Советском Союзе.

Большинство итальянских газет напрямую контролировалось властями, а редакторы каждый день получали предметные указания относительно правильного освещения текущего политического момента. Правительство могло в любой момент закрыть любое СМИ или издательство, конфисковать весь тираж или лишить любого журналиста возможности заниматься профессиональной деятельностью. Вскоре появился и специальный союз журналистов, не став членом которого публиковаться было невозможно.

Однако при этом режим пока что оставлял за собой исключительное право лишь на трактовку ключевых внешних и внутриполитических событий. В 20-е годы властям было еще не до наведения порядка в культуре и развешивания ярлыков и табличек, поясняющих народу, что для него полезно, а что – вредно. Определений вроде «дегенеративное искусство», как в Третьем рейхе, или «социалистический реализм», как в СССР, возникших в тридцатых годах, в фашистской Италии пока еще не существовало – эталоны и их подлежавшие поруганию антиподы все еще ждали своего часа.

По большинству же вопросов, не касавшихся политики напрямую, власти вполне допускали открытую полемику. Например, вплоть до второй половины 1930-х годов, когда дуче заново открыл для себя «прелести расизма», в итальянской прессе равноправно ломали копья антисемиты и их противники, причем пресса, поддерживающая ту или иную сторону, неизменно ссылалась на идеалы фашизма и обильно цитировала самого Муссолини.

Долгое время в Италии допускалась и умеренная критика отдельных фашистских деятелей – иногда ее инициировал сам диктатор, желавший подмочить репутацию того или иного соратника, но позволялась и инициатива снизу, что в Третьем рейхе или Советском Союзе было практически невозможно. Разумеется, подобная критика велась исключительно в рамках борьбы за «улучшение режима», но тот факт, что не вся она была частью инспирированной сверху пропагандистской кампании, говорит о многом.

Несмотря на партийную монополию, вплоть до 1938 года в итальянской прессе подчас достаточно открыто обсуждались вопросы внешней политики, и хотя, как правило, речь шла не о каких-то конкретных программах или альтернативных внешнеполитических концепциях в полном смысле этого слова, но итальянские «англоманы» могли поспорить с «германофилами». При этом, конечно, доказывая, что их аргументация более прочно базируется на мировоззрении вождя, нежели доводы противной стороны.

Можно сказать, что в вопросах свободы слова государство Муссолини находилось немного ближе к автократиям прошлого, таким как Первая и Вторая бонапартистские империи, нежели к современным ему гитлеровскому и сталинскому режимам. До полной тоталитарности фашистской Италии было все еще очень далеко.

Помимо прочего от цензурных крайностей итальянцев отчасти спасала давняя историческая «традиция» подсмеиваться над своими многочисленными правителями – как отечественными, так и иностранными. Фашистские цензоры, бывшие в основном школьными учителями, часто не понимали искусно замаскированных намеков, вследствие чего в печать просачивались сатирические уколы по поводу происходящего в стране.

Однако стоит заметить, что никакой опасности для режима такая «отдушина» не представляла – большинство итальянцев неспособны были оценить подобное литературное фрондерство. Как показала практика прошлого и нынешнего века, государственной или партийной пропаганде совершенно не обязательно бороться исключительно за «качество» выпускаемой продукции – главное сделать ее массовой и всеобъемлющей. Если добиться того, что подавляющая часть мощного информационного будет «идеологически выдержанной», то даже те, кто отрицает отдельные положения господствующей доктрины, начинают мыслить в обозначенных пропагандистской машиной границах, что и является конечной целью ее создателей.

«Проблема» печати была лишь частью процесса политической унификации страны. Лояльные правительству депутаты и сенаторы быстро одобрили несколько тысяч указов, предложенных Муссолини единым пакетом. Среди них был и закон о запрете тайных обществ – очередной шаг к полнейшему искоренению политической оппозиции в Италии. Предложенный в качестве жеста доброй воли в адрес римской курии (и короля, не любившего масонов), этот законопроект означал намного большее – Муссолини удалось официально запретить самоорганизацию граждан, единственная «вина» которых заключалась в том, что их общественную деятельность нельзя было контролировать.

На Втором съезде «Национальной фашистской партии», летом 1925 года, Муссолини открыто продекларировал свои цели: фашизация Италии, заявил он, это задача самого ближайшего времени. Слова «итальянец» и «фашист» должны стать синонимами – это означало, что говорить о сохранении политических свобод уже не приходилось. Собравшимся фашистским делегатам пришлось усвоить новые правила: вождь не ищет у них совета и тем более не испрашивает у них согласия, а приказывает и ведет за собой. Именно тогда Муссолини по-настоящему стал «дуче» (ит. Duce от лат. Dux, вождь) – с середины 20-х годов это слово прочно вошло в обиход фашистского лексикона, чтобы затем распространиться по всему миру.

Прежде так в Италии уже называли некоторых знаковых персон – и знаменитого Гарибальди, и короля Виктора Эммануила III, и поэта д’Аннунцио, но у них не было за спиной пропагандистского аппарата и тоталитарного государства. Гарибальди давно умер, король не пожелал именоваться титулом, присвоенным ему итальянскими газетчиками, захлебывающимися от восторга в ура-патриотическом угаре Первой мировой войны, а от неудачливого покорителя Фиуме Муссолини избавился при помощи банальных взяток, пожизненного пенсиона и прочих льстящих самолюбию поэта подношений, так что в истории остался только один дуче.

В конце декабря 1925 года Муссолини добился еще одной своей цели – отныне сместить его с поста премьер-министра мог лишь король, тогда как нижняя палата фактически потеряла всякое влияние на правительство. Дуче мог быть доволен этим успехом – по его мнению, Виктор Эммануил не представлял для фашистского режима никакой угрозы. Как показало будущее, в случае с королем политическая интуиция Муссолини подвела. Но вплоть до лета1943 года собственная дальновидность казалась вождю фашистов неоспоримой.

С середины 1925 года в стране началась «зачистка» бюрократического аппарата от «не национально мыслящих» чиновников. Но опасаться приходилось не только рядовым служащим: сенатор, неосмотрительно подавший голос против предоставления премьер-министру столь больших полномочий, тут же был лишен неприкосновенности и как «клеветник» отправлен на пять лет «перевоспитываться» в стенах пенитенциарного заведения. После этого инцидента других смельчаков в Сенате уже не нашлось. Продолжая улучшать работу законодательных учреждений, в январе 1926 года Муссолини освободил депутатов от «утомительной» необходимости поддерживать его законопроекты. Новый закон наделял декреты правительства законодательной силой сразу после их опубликования – правда, лишь в том случае, если в этом возникала «настоятельная и безусловная необходимость». Определять границы этой «необходимости» должен был, разумеется, сам глава кабинета, что по его мнению выгодно отличало Италию, добившуюся осуществления «идеи современного юридического государства», от остальных государств Европы, которые все еще являлись «пленниками механической и абстрактной теории разделения властей».

Столь разительным и быстрым изменениям законодательства Муссолини обязан был своему новому министру юстиции Альфредо Рокко – именно этот перешедший к фашистам из левого лагеря юрист сумел не только сформулировать первую четкую концепцию «фашистского государства», но и упорно претворял ее в жизнь. Прежде Рокко представлял интересы «Национальной фашистской партии» в парламенте, на посту президента палаты, а министром стал, когда в начале 1925 года Муссолини перешел к «ответным действиям» против оппозиции. Рокко был таким же проводником политики дуче, что и Фариначчи, только на гораздо более высоком уровне. Без таких помощников, как Рокко или Джентиле, Муссолини никогда не удалось бы придать процессу политической унификации и фашизации Италии респектабельность и правовую целесообразность в глазах общества и закона. Рокко помогал Муссолини добиться создания «новой Италии», в которой относительная экономическая свобода сочеталась бы с политическим единообразием, а государство стало бы абсолютом, самодовлеющей ценностью. «Наша концепция свободы, – писал Рокко, – заключается в том, что личности должны быть предоставлены условия для развития в интересах государства». В то же время если для либералов «свобода – это принцип, фашист рассматривает ее как средство, метод». В конечном счете все сводилось к простому принципу – фашизм принимает и использует все, что пойдет на пользу государству и режиму.

Политическая реформа шла рука об руку с административной: местное самоуправление попало под жесткий надзор подеста – назначаемых Римом администраторов (заменивших выборных мэров), и фактически прекратило свое существование. Теперь от власти столичного правительства нельзя было укрыться даже в провинции. Но, как это часто случалось, любовь к истории сыграла с фашистами злую шутку. Муссолини, пожелавший внедрением должности «подеста» (городского «старшины» в Средние века) еще раз напомнить о «величии Италии», на самом деле задел ее национальную гордость – изначально этот пост занимал назначаемый императором Священной Римской Империи наместник, отчитывавшийся перед ненавистными итальянцам «швабами» (то есть немцами).

Тем не менее, несмотря на эту достаточно двусмысленную историческую параллель, было очевидно, что нараставший процесс «внутренней унификации» итальянского государства не мог не затронуть политические структуры провинций. Расплатой за ликвидацию прежних «свобод» стал предложенный пряник: как правило, новые назначенцы не были тесно связаны с фашистской партией и охотно учитывали «местные традиции», т. е. привлекали к управлению представителей провинциальных кланов. В 20-е годы такая система вполне устраивала Муссолини, требовавшего от своих чиновников в первую очередь безусловной лояльности к себе как к главе правительства, а уже потом к фашизму. Пожалуй, только на Сицилии эта традиция мирного существования была сознательно и резко нарушена новой администрацией, но это был отдельный и особый случай.

Можно было констатировать достаточно устойчивый симбиоз партии и государства: партийные вожаки не заменили чиновников, но оставались при этом высшей регулирующей силой, готовой оставить за собой последнее слово в любом споре. Муссолини, как глава нескольких министерств и одновременно глава фашистского движения, персонифицировал в своем лице этот процесс переплетения государственных и партийных ветвей власти.

Вместе с появлением подеста в провинциях вводилась должность «федерале» (секретаря) – представителя партийного контроля, облеченного не меньшими полномочиями, нежели префекты.

Таким образом, Муссолини получал возможность контролировать жизнь страны не только в качестве главы правительства, но и как лидер крупнейшей, а вскоре и единственной политической силы в Италии.

Осенью 1927-го Муссолини удачно разрешил весьма трудную задачу – добившись принятия парламентом «Хартии труда», он покончил с независимыми профсоюзами. Впрочем, независимыми они могли называться весьма условно, ведь в подавляющем большинстве случаев делами в таких организациях заправляли левые – теперь же, благодаря соглашению с капитанами итальянской промышленности, все противоречия между рабочими и администрацией заводов должны были разрешаться в рамках монопольной государственной структуры, чуть позже преобразованной в министерство. С одной из последних остававшихся у левых возможностей для политической борьбы было покончено, равно как и с восьмичасовым рабочим днем. Итальянцам пришлось смириться и с увеличением его продолжительности на один час, и с новыми законами, сурово наказывающими «подстрекателей» к забастовке по политическим мотивам. Но и те, кто попытался организовать стачку ради прибавки к зарплате, быстро поняли, что церемониться с ними не будут – их ждут высокие штрафы за срыв работы.

И все же трудовая политика фашистов не носила исключительно негативный характер – новые профсоюзы частенько одергивали работодателей. Правительство Муссолини старалось поддерживать социальный мир за счет повышения уровня жизни, а не одних только репрессивных мер. Тем более что продолжавшийся экономический рост и без того способствовал поддержанию порядка. Прежде итальянцы считались одними из самых бедных жителей Европы, но теперь их благосостояние постепенно возрастало, и пропаганда поспешила объяснить, благодаря кому все это стало возможным. Но промышленники и в самом деле были признательны дуче за экономическую свободу, низкие налоги и избавление от дамоклова меча в виде «неуправляемых» рабочих союзов. Муссолини так резюмировал свое тогдашнее видение экономики: «Капиталистическая система, со всеми своими недостатками и преимуществами, будет существовать еще несколько веков». Пройдет всего несколько лет, и он кардинально поменяет свое мнение, но к тому времени легальной оппозиции, способной выступить с возражениями и предложить свое видение будущего Италии, уже не будет.

Выстрел в Болонье стал последним гвоздем в крышку гроба итальянской политической свободы. Не мешкая, Муссолини поспешил использовать это покушение для окончательного установления фашистской диктатуры: «Национальная фашистская партия» была объявлена единственной общенациональной «организацией общественно-правового характера», инструментом государства, а стало быть – и его частью. В то же время деятельность коммунистических и социалистических организаций оказалась под запретом как враждебная государству.

Депутатский иммунитет более не защищал представителей левых в парламенте, остававшиеся за ними места освободились для фашистов. Такая же судьба, но в более мягкой редакции, ожидала и остальные политические партии, включая и союзников фашистов по «Национальному блоку» – все они были распущены и прекратили свое существование. В действие вступили «чрезвычайные законы», подводившие правовую базу под аресты оппозиции, создание политической полиции, особого трибунала и возвращение смертной казни.

Созданный «Специальный трибунал безопасности государства» позволял теперь режиму без лишних проволочек избавляться от любых политических противников, не озабочиваясь даже видимостью нормальной правовой процедуры в ходе расследования и судопроизводства. Закрытый для публики и печати (которая с 1927 года не имела права даже публиковать фотографии подсудимых, а после и вовсе лишилась возможности писать о политических и уголовных процессах), в своей деятельности трибунал опирался лишь на «интересы государства» и «политическую целесообразность».

Новая организация, появившаяся в 1926 году, быстро заработала мрачную славу. Судьи из числа чернорубашечников, возглавляемые президентом, представляющим вооруженные силы или фашистскую милицию, без малейшего сожаления выносили суровые приговоры, оспорить или изменить которые было нельзя. Значимость этой структуры для режима подтверждалась высоким статусом заседавших в ней «консулов» из числа наиболее преданных партии фашистов.

За попытку убийства Муссолини полагалась смертная казнь, подготовка покушения оценивалась в 30 лет тюрьмы, а замысел на убийство (даже без каких-либо практических действий) карался сроком в 15 лет. Трибунал выносил столь же суровые приговоры тем, кто пытался «активно участвовать» в запрещенных антифашистских организациях, – как правило, речь шла о 5–10 годах тюрьмы или высылки. Фашистская юстиция осуждала и тех, кто «разворачивал или проявил намерение развернуть деятельность, направленную на насильственное изменение политической, экономической и социальной обстановки в государстве, на создание препятствий действиям государственной власти или любую другую активность, наносящую ущерб национальным интересам».

Первым президентом этой «политической инквизиции» стал армейский генерал Карло Санна, из среды симпатизирующих фашизму кадровых военных, но по-настоящему трибунал развернулся при Гуидо Кристини и Антонио Трингали-Казанова. Кристини был адвокатом, примкнувшим к фашистскому движению в начале 20-х, – он возглавил фашистский политический суд в 1928 году, сменив на посту умершего от сердечного приступа предшественника. Бывший лейтенант берсальеров будет руководить трибуналом в течение четырех следующих лет, зарекомендовав себя безжалостным и беспринципным человеком. Он старался угадывать и предвосхищать малейшие желания Муссолини, но даже это не спасло его от вынужденной отставки, когда до дуче донесли информацию о том, что Кристини погряз в коррупции. В 1932 году оскандалившегося президента сменил Антонио Трингали-Казанова – еще один преданный режиму юрист, одним из первых вступивший в фашистское движение после окончания Мировой войны. Он сумел завоевать прочное положение в партийной иерархии и, будучи членом Большого совета, руководил трибуналом вплоть до 1943 года, продолжив осуществлять свою деятельность уже в новых условиях фашистской республики. Как и Санна, Трингали-Казанова умрет от сердечного приступа – как видно, работа в трибунале не была синекурой.

В 1926 году, демонстрируя различный подход к двум основным группировкам левого лагеря, власти арестовали коммунистических депутатов за «подрывную деятельность», а социалистов «всего лишь» сделали частными лицами, лишив возможности заниматься политикой. Последовавшие затем судебные процессы над коммунистами отличались и от советской практики, с ее ритуальными самооговорами обвиняемых, и от нацистской, с ее маловпечатляющим процессом над «поджигателями рейхстага» в 1934-м и показательно жестокой расправой над «офицерами-заговорщиками» в 1944-м.

Подсудимые яростно защищались, но все равно были осуждены за «разжигание страстей», то есть подготовку гражданской войны. Наиболее видных деятелей Итальянской коммунистической партии отправили в тюрьму на 10, 20 или 30 лет. Фашистская юстиция без колебаний выносила столь суровые по длительности сроки наказания, а потому и не сталкивалась впоследствии с известной «правовой проблемой» сталинского СССР, где осужденным на 10 лет «врагам народа» приходилось в массовом порядке увеличивать срок еще на четверть века. В Италии же приговоры с самого начала были вполне «достаточными» – правда, фашистский режим, как известно, до своего тридцатилетнего юбилея не дожил.

Остальных, не слишком опасных, противников режима отправляли в лагеря, размещенные, как правило, на островах – благо география Средиземноморья вполне этому благоприятствовала.

Условия в таких поселениях не были чересчур суровыми. Говоря о политических узниках режима, не стоит все же проводить в данном случае аналогии с советской «исправительно-трудовой» системой, известной под аббревиатурой ГУЛаг, и уж тем более – с нацистскими «фабриками смерти». Фактически, речь шла о небольших поселках – без вышек с пулеметами, колючей проволоки и прочей лагерной атрибутики. Изоляция сама по себе была не наказанием, а средством – так считалось в Италии. Пользоваться же рабским трудом в качестве «воспитательной» меры или, тем более, источника государственного дохода – до этого не додумался даже такой поклонник античности, как Муссолини.

Ссыльные итальянцы получали государственное пособие и имели доступ к прессе, могли переписываться с родственниками, а некоторых даже отпускали под честное слово на несколько дней домой, к своим семьям. Иногда это приводило к тому, что итальянская политическая эмиграция, сосредоточенная в основном во Франции, увеличивалась сразу на несколько человек.

Не стоит, конечно, бросаться в другую крайность и недооценивать суровость фашистской системы подавления инакомыслия. Жизнь на островах была достаточно сложной – многое зависело от конкретного фашистского руководителя, осуществлявшего контроль над ссыльными. От сумевших сбежать за границу доходили сведения о мрачных порядках, царящих на этих островах: охранники были грубы с осужденными, подчас избивали их. И все же воспоминания переживших ГУЛаг, где среди заключенных тоже были и коммунисты, и анархисты, и социалисты, свидетельствуют о бесконечно более суровых условиях, в сравнении с жизнью узников фашизма.

С момента начала работы специального трибунала в 1926 году и до 1943 года в нем были рассмотрены уголовные дела в отношении 5619 итальянцев, из которых 4596 были осуждены. Подсчитано, что консулы трибунала вынесли обвинительных заключений общим сроком на 27 752 года, 5 месяцев и 19 дней (кроме того, трех человек обрекли на пожизненное отбывание наказания). Не всех судили исключительно по «политическим» статьям – так, 146 человек получили сроки по обвинениям в убийствах, грабежах и насилии уже во время войны.

К смертной казни было приговорено «всего» 44 человека, в отношении десяти из которых приговор по разным причинам так и не был приведен в исполнение. При этом, как правило, на смерть осуждали только тех, кто боролся с фашистским режимом с оружием в руках. Между 1926 и 1939 годами непосредственно по политическим обвинениям расстреляли 9 человек.

Если большая часть из пяти тысяч осужденных получила наказание в виде 5-летней ссылки, то другим противникам режима фашистские трибуналы отмеряли срок недрогнувшей рукой – этих людей на долгие годы обрекали на существование в мрачных стенах тюрем, построенных задолго до прихода фашистов к власти.

Но все же Италию тех лет было бы преувеличением назвать сплошной тюрьмой – новый режим не был похож ни на «новый немецкий порядок», наделявший любое безумие чертами бесстрастной статистики, не обладал он и советской «масштабностью», позволявшей не считаться с миллионными жертвами. Да и сам Муссолини не стремился превратить свою страну в пыточный застенок. Намного важнее для него было добиться такой атмосферы в обществе, чтобы любая «антиправительственная деятельность» становилась уделом одиночек.

На несколько тысяч арестованных приходилось почти такое же число убитых во время бурных событий начала 20-х; десятки тысяч избитых, сотни тысяч запуганных и миллионы лояльных, довольных воцарившейся стабильностью и неуклонно демонстрируемым величием Италии на международной арене, – о чем они ежедневно узнавали из газет, по радио и в кинотеатрах.

Однако не следует при этом забывать, что речь идет о периоде «преуспевающего фашизма», фашизма до 1943 года. Почувствовав угрозу своему существованию, режим уже не будет столь осторожным в применении насилия.

Главный карательный инструмент фашизма – «Орган надзора за антигосударственными проявлениями» и обычную полицию с середины 20-х и до 1940 года бессменно возглавлял Артуро Боккини. Юрист по образованию, он вышел из среды чиновников, поддержавших фашистское движение из чувства неприятия агрессивной тактики левых в начале 20-х годов. И без того успешная карьера префекта взлетела на головокружительную высоту после того, как в возрасте 46 лет его назначили начальником полиции, доверив через год и «политический сектор».

Муссолини понравился живой, умный и осторожный чиновник: слишком уж выделялся выходец с юга среди «северян» – фашистских иерархов и высшей бюрократии. Дуче выбрал Боккини, и не прогадал. По своему характеру это был «большой вельможа» с «профилем патриция эпохи упадка Римской империи»: он пользовался неизменным успехом у женщин и любил жизнь во всех ее проявлениях. Человек, обладающий подобным характером, вряд ли был способен уничтожать миллионы людей «во имя идеи», но для того, чтобы опутать страну сетью информаторов и доносчиков, лучшей кандидатуры было не сыскать. Широта натуры и жизнерадостность начальника полиции были только на пользу режиму;

к тому же при всей своей кажущейся легкомысленности Боккини хоть и дипломатично, но все же докладывал только то, что считал фактическим положением дел, не пытаясь лакировать действительность ради карьеры. Муссолини это подчас раздражало, но он относился к своему подчиненному с достаточным уважением, чтобы выслушивать правду о настроениях общества. Руководитель полиции оказался человеком, способным держать руку на пульсе страны вплоть до 1940 года, когда сердечный приступ лишил дуче одного из самых искусных его помощников.

Само название новой структуры в виде аббревиатуры OVRA, созвучной по звучанию итальянскому «спрут», отражало требование дуче охватить Италию «подобно гигантскому спруту». Муссолини желал, чтобы его тайная полиция дамокловым мечом висела над головой каждого тайного и явного противника режима. Диктатор недвусмысленно обрисовал задачи новой организации, заявив: «Все итальянцы должны чувствовать, что их действия контролируются, что за ними наблюдает невидимое око». И Боккини во многом удалось добиться такого результата – располагая десятками тысяч агентов и информаторов по всей стране, «Орган надзора за антигосударственными проявлениями» действовал без каких-либо ограничений со стороны государственных и партийных инстанций. Помимо OVRA режим мог опереться и на ряд параллельных полицейских структур, общее число сотрудников которых достигло к концу 30-х годов примерно ста тысяч человек.

Ноябрь 1926 года стал финальной чертой процесса «политической унификации Италии» – соперников у фашистской партии больше не было, а само «соперничество» (то есть политическая борьба) было объявлено незаконным. Теперь, когда фашисты получили монополию на политическую, да и любую общественную деятельность, им предстояла трудная задача «воспитания нации». Муссолини говорил о 10–15 годах, в течение которых итальянцы должны будут стать народом воинов, а фашистская партия – элитой нации. Но в ближайшей перспективе перед Муссолини стояли две задачи, разрешить которые до него не удавалось многочисленным итальянским правительствам: давний спор с римской курией и господство мафиозных структур на Сицилии.

Разногласия между королевством и Святым Престолом начались с того момента, когда Савойская династия возглавила процесс объединения Италии в единую страну. Римские папы, будучи не только «наместниками Бога на земле», но и светскими князьями, противились объединению Италии – для них это означало потерю собственного государства, так называемой Папской области, центром которой являлся Рим. В конце концов дело дошло до открытого противостояния, но покуда за римской курией стоял императорский Париж, а в Вечном городе располагался французский гарнизон, у «патриотов Италии» не было возможности закончить объединение страны.

Все изменилось в 1870 году: французские войска оставили Рим, им на смену им пришли солдаты итальянского короля. Город официально стал столицей Италии, но напряжения в отношениях с главами Католической церкви это не сняло.

Внутреннюю жизнь страны постоянно отравлял неразрешенный спор: где заканчивается королевский Рим и начинается власть курии? Каким должно быть правовое положение Католической церкви в новом королевстве? Имущественные споры между правительством и римской курией мало волновали прихожан, но им приходилось разрываться между верностью короне и религиозным чувством, а римские папы, не забывающие горестно напомнить пастве о том, что они являются «пленниками королей», подрывали внутренний мир Италии и ее единство. Особенно опасной для итальянского правительства эта ситуация сложилась на юге страны, жители которой не очень-то любили далекую северную династию Савойского дома, но поголовно сохраняли свою приверженность католицизму.

Дуче досталось тяжелое наследство в виде семидесяти лет взаимного недоверия, оскорблений и угроз. С бодростью неофита, не отягощенного воспоминаниями о прошлом, он принялся за дело. Разве фашизм – не ключ к решению всех итальянских проблем? Муссолини справился с классовыми противоречиями, разрешит и религиозно-правовые. Так оно и произошло.

Сперва он бросил «пробный камень» – прямо в церковь. Дуче распорядился распустить в стране все не фашистские молодежные структуры, как чисто итальянские, так и иностранные. Под этот удар попала и католическая организация, что не только вызвало крайнее недовольство папского Рима, но и дало Муссолини желанный повод вернуться к прерванным переговорам не в качестве просителя.

Широким жестом отмены запрета в отношении «молодых католиков» дуче показал, что способен на компромисс, а Папа Пий XI, и без того опасавшийся социальных потрясений ХХ века, решил сделать ответный шаг навстречу главе правительства, проявившего лояльность к римской курии.

Конкордат в виде Латеранского договора, заключенного в феврале 1929 года, стал настоящей вехой в отношениях между церковной и светской властью в Италии. Римская курия впервые официально назвала Рим итальянской столицей, а Муссолини в свою очередь признал наличие на территории Италии независимого государства Ватикан. В итальянские школы вернулось религиозное воспитание, а паписты отказались от создания политических организаций. Итальянское государство выплачивало Ватикану почти два миллиарда лир – в виде компенсации за потерянное с 1870 года имущество и отменяло все антиклерикальные законы, принятые за предыдущие 60 лет. Монастыри и прочие объекты Католической церкви на территории итальянского королевства получали право экстерриториальности, взамен чего Ватикан отказывался от какого-либо вмешательства во внешнюю и внутреннюю политику Италии, продекларировав принципиальный нейтралитет.

Нация ликовала. Подобно тому как ранее Муссолини удалось совместить верность партийным знаменам с верностью монархии, так и теперь приверженность к католической вере не вступала в противоречие с политическими убеждениями фашистов и симпатизирующих дуче итальянцев. Пропаганде даже не пришлось прилагать особых усилий для прославления нового успеха, одержанного дуче и партией, – одобрение конкордата было в Италии повсеместным и искренним.

Муссолини мог гордиться собой. Продолжая демонстрировать свое уважение к церкви, дуче наконец-то обвенчался с Ракеле и запретил игорные дома, немедленно закрыв в Риме полсотни злачных мест, пользовавшихся особенно дурной репутацией. Вряд ли Муссолини был слишком искренен, скрепляя свой гражданский брак церковным благословением, но его неприятие азартных игр и пьянства было не показным – в течение нескольких следующих лет по всей стране будут закрыты тысячи питейных заведений, а пропагандистская кампания против «притонов» продолжится до самого конца «фашистской эры».

Однако в Ватикане напрасно надеялись «приручить» диктатора – демонстрируя нации единение фашизма и католичества, Муссолини и не думал делиться с церковью хотя бы частью влияния на итальянцев. С момента подписания конкордата пройдет всего два года, и он нанесет новый удар по «клерикалам» – фашисты разгромят несколько отделений «католической молодежи», а в 30-е годы дуче сделает ставку на воспитание нового поколения итальянцев, избавленного от пиетета перед священниками и верного только фашистской партии и ее идеологии.

Отношения между Ватиканом и официальным Римом внешне останутся вполне корректными, но Муссолини так и не смирится с независимостью Католической церкви и время от времени будет позволять себе жесткие высказывания в адрес римской курии. Но, несмотря на все последующие разногласия, основные принципы взаимоотношений Италии и Ватикана, заложенные Латеранским соглашением, остаются неизменными и сегодня.

Если конфликт между итальянским государством и Католической церковью закончился компромиссом, то в развернувшемся на Сицилии противостоянии фашистское правительство и Муссолини с самого начала были настроены идти до конца, решив положить конец вековому господству мафии.

Когда-то начинавшие с торговли апельсинами, к середине 20-х мафиозные «семьи» обрели почти полный контроль над островом. Мафия паразитировала на своего рода «посреднических услугах», взимая дань за любой вид экономической деятельности, а из-за слабости центральной власти главы преступных кланов получили возможность использовать добытые таким образом средства для политического лоббирования собственных интересов. Вскоре сицилийские «семьи» срослись с местными властями до абсолютной неразрывности, что делало борьбу с ними практически невозможной.

Сицилийские фашисты, попытавшиеся было быстро разрешить этот вопрос в привычном для них стиле «дубинки и кинжала», немедленно получили от мафиози жесткий отпор. Особенно удручающим было то, что бывшие фронтовики частенько предпочитали выступать на стороне криминальных «семей», а не партийной организации и тем более полиции. Казалось, что положение мафии непоколебимо.

Однако у Муссолини было свое видение решения застарелой проблемы с организованной преступностью на острове. Заявив, что пять миллионов сицилийцев не могут более быть заложниками нескольких сотен бандитов, дуче обратился к помощи Чезаре Мори – человека, хорошо знавшего специфику острова. Мори уже когда-то проявил свой решительный характер – на посту префекта полиции в 1921 году отдал приказ открыть огонь по колонне чернорубашечников, заставив фашистов бесславно бежать. Тогда этот инцидент привел к его отставке, но в 1924 году по приказу дуче Мори оставил работу над мемуарами и отбыл на Сицилию, получив должность префекта Трапани.

Это было не просто административное назначение – Муссолини фактически вручил Мори карт-бланш на полицейские операции по всему острову. Заскучавший по работе сыскной волк, когда-то лично поймавший на Сицилии опасного преступника, взялся за дело с невиданной энергией – в его лице мафия столкнулась с неизвестным ей ранее типом неподкупного бюрократа.

Под руководством «железного префекта» полицейские, солдаты и фашистские милиционеры действовали решительно и жестко: по приказу Мори были арестованы сотни сицилийцев, причастных к преступной деятельности, а у мафиозных семей изъяли десятки тысяч единиц огнестрельного оружия. «Покровительство», предоставляемое мафией жителям острова, быстро утратило свое мрачное значение.

В конечном счете, сочетание современных политических методов и старых полицейских уловок, помноженное на масштабное вовлечение в полицейские операции армии и фашистской милиции, а также абсолютная поддержка действий префекта со стороны Муссолини сломили хребет структурам мафии. К 1928 году главы наиболее известных преступных «семей» оказались на скамье подсудимых – мафиози получили сроки от двадцати до тридцати пяти лет, а наиболее опасные или влиятельные бандиты были приговорены к пожизненному заключению.

Уцелевшим «донам» и их подручным пришлось принимать новые правила игры или эмигрировать. Американская преступность вскоре почувствовала на себе последствия «сицилийской партии» дуче: в 30-е годы законы криминального мира США будут диктовать люди с итальянскими фамилиями.

Режим Муссолини преуспел там, где «либеральное государство» неизменно терпело неудачу, не только благодаря политической решимости покончить с сицилийской преступностью, но и потому, что фашисты могли предложить островитянам альтернативу. Лишив мафию монополии на насилие, они сделали ее «ненужной», а когда местные жители увидели, что даже самых грозных бандитов безо всякого пиетета арестовывают и судят, аура всесильности мафии окончательно развеялась. Конечно, победа не была абсолютной, но власть организованной преступности на острове уже никогда не достигала прежнего размаха.

Разгром, учиненный Мори мафиозным структурам, самым благотворным образом сказался на экономике Сицилии, не говоря уже о значительном уменьшении уровня преступности – так, число ежегодных убийств в Палермо сократилось в одиннадцать раз.

…

Между тем к концу 20-х годов Муссолини мог поздравить себя не только с успехом в борьбе с мафией – весной 1928-го дуче приступил к долгожданному реформированию старой избирательной системы.

Несмотря на то, что последние выборы позволили «Национальному блоку» получить две трети депутатских мест, а изгнание из нижней палаты оппозиционных фракций окончательно поставило крест на любых попытках использовать парламентскую трибуну в качестве площадки для «антиправительственной деятельности», необходимость проведения новой избирательной кампании выглядела в Италии 1928 года абсолютным анахронизмом. О какой предвыборной агитации могла идти речь, если любая политическая деятельность была официально запрещена для всех, кроме фашистской партии?

Новый избирательный закон исправлял эту парадоксальную ситуацию – отныне список из четырехсот депутатов палаты формировался профсоюзами, партией и имеющими «национальное значение» организациями, что избавляло итальянцев от опасности попадания в парламент «безответственных кандидатов» и формировало «совершенно оригинальную систему представительства». В действительности же кандидатуры в реформированный парламент утверждались на Большом фашистском совете, что окончательно превращало палату в место, где Муссолини мог оттачивать свое красноречие – и не более того.

Электорату оставалось либо принять список целиком, либо же целиком его отвергнуть, выступив против государственной и партийной машины. В марте 1929 года итальянцы отправились на избирательные участки, чтобы сформировать новый парламент.

Явка, как и следовало ожидать, была очень высокой, а результаты свидетельствовали о почти единодушной поддержке режима. «Акт морального единства», по выражению пропагандистов, состоялся – почти 100 % пришедших для голосования, отдали свои голоса предложенный партией и профсоюзами список кандидатов в депутаты. Несмотря на то, что фашисты опять прибегли к подтасовкам при подсчете, нет сомнений в том, что подавляющее большинство из восьми с половиной миллионов итальянцев, пришедших в тот день к урнам, искренне одобряли внешнюю и внутреннюю политику дуче – по официальным данным против фашистского списка выступило лишь 155 тысяч избирателей. Необходимая для утверждения фашистского режима «политическая унификация» в общих чертах закончилась. «Антифашизм умер», – подытожил Муссолини исход выборов.

Осенью 1929 года он переносит свою официальную резиденцию во дворец «Венеция», показывая всем, что дуче одинаково удален и от министров, и от партийной суеты. Муссолини очень нравилась «Венеция» – это было величественное здание с роскошным интерьером многочисленных залов. Бывший дворец дожей и Габсбургов должен был олицетворять высокое положение главы режима, а огромный кабинет на втором этаже – демонстрировать высокий статус его владельца.

Водители, проезжавшие по прилегавшим к зданию улицам, не смели сигналить, чтобы не мешать ходу мыслей Муссолини – за нарушение полагался солидный штраф. Со временем у «великого человека» вошло в привычку объявлять наиболее важные свои решения с балкона «Венеции», наслаждаясь бурным одобрением толпы. В этом было нечто античное – цезарь и «народ Рима»! Пройдет немного времени, и стены рабочего кабинета диктатора украсят мозаичные карты Римской империи.

Резиденцию дуче охраняло специально созданное подразделение фашистской милиции – «Мушкетеры дуче». Они не сражались на римских улочках с гвардейцами Ватикана, подобно героям Дюма-отца, но были таким же символом нового времени, как переезд Муссолини. У дуче появилась личная гвардия – как у настоящего суверена.

Принятый в декабре 1929 года устав «Национальной фашистской партии» указывал на произошедшие в стране за последние годы изменения, определяя идеологию нового режима как веру, «имеющую своих последователей, объединяющую воинственных новых итальянцев, рожденных победоносной войной и последовавшей за ней борьбой с антинациональными силами». Следующие несколько лет можно назвать звездным часом фашистской Италии и самого дуче. Именно в этот период сформируется классический образ режима, запечатленный на бумаге и киноленте, воплощенный в музыке и камне.

Глава пятая

Дуче: образ вождя и настоящий Муссолини (1922–1932)

Итальянская пропаганда и культ дуче. Частная жизнь диктатора.

Лидеру итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, вынужденному в 1927 году покинуть Италию, скрепя сердце пришлось отдать Муссолини должное – в отличие от «государственных деятелей прошлого», сказал Тольятти, фашисты знают, как надо действовать, чтобы «обеспечить контроль над массами». В то же время он был уверен, что решающее значение для их успехов имеет карательный аппарат. Тольятти не желал признавать, что Муссолини удалось победить там, где уже полвека царствовали левые – в организации пропаганды и массовых политических движений.

Между тем в Италии государственная пропаганда занимала ключевое место в легитимизации фашистского режима – Муссолини потребовал от получившей монополию на политическую и общественную деятельность «Национальной фашистской партии», ни много ни мало, изменить характер итальянцев, превратить нацию аполитичных болтунов в народ воинов. Своих соотечественников дуче желал видеть бравыми солдатами, летчиками и моряками, не делая в этом исключения и для собственных сыновей. Италия обязана нарастить мускулы! «Этот мягкотелый народ, – в сердцах говорил дуче, – превращен искусством в бесхребетное существо», они «глина, а не мрамор».

По мнению Муссолини, итальянцы слишком долго слыли в Европе народом, занятым только искусством, из-за чего их перестали уважать и бояться. Поэтому теперь, после победы «фашистской революции», на смену немного комичному образу постоянно жестикулирующего, чересчур эмоционального, шумного и болтливого жителя Апеннинского полуострова должен был прийти облик нового итальянца – молчаливого и сурового фашиста, готового в любую минуту выступить в поход по приказу вождя.

Стремясь преобразовать нацию «из наковальни в молот», итальянская пропаганда обратилась к античности, благо прошлое Италии давало действительно богатый материал для агитационных целей. Эталоном, которому следовало отныне соответствовать, стали доблести древних римлян, поскольку Муссолини считал, что после падения Рима Италия пережила полторы тысячи унизительных лет, которыми вряд ли можно было гордиться. В то же время величие Древнего Рима, ставшего центром античной цивилизации, было одинаково притягательным и для подрастающего поколения, и для его родителей. Фашисты первыми начали эксплуатировать подсознательную тягу масс, напуганных оказавшимся столь жестоким ХХ веком, к далекому прошлому, которое за пеленой столетий многим казалось мирным и уютным. Людям нравилась фашистская мифология, ностальгирующая по «старым добрым временам» – римским сенаторам в белоснежных тогах и отважным мореходам-путешественникам, низвергающим целые империи во славу своих городов-государств. Успеху такой пропаганды способствовала и очень популярная тогда концепция урбанистического упадка, с ее идеалом в виде «крестьянских народов». Древний, особенно имперский, Рим не очень-то соответствовал этой концепции, но насколько глубоко разбирается в таких вопросах обычный человек даже в наши дни?

Если итальянским либералам XIX века средневековый период истории их страны представлялся чередой междоусобиц, убийств и мракобесия, а цезаристское прошлое воспринималось через призму его английской трактовки – как коррупционное и бездарно потерявшее империю; если Савойской династии все это древнее величие, не имевшее прямого отношения к процессу «поедания Италии, как артишока», было безразлично; если левые интересовались только «освободительной борьбой угнетенных масс», то фашисты почти с самого начала своей деятельности идеологически застолбили за собой мощь древнеримских легионов – и не прогадали. Это было полезным уроком для всех – избиратели любят оптимистов, а не нытиков. Итальянцы с удовольствием узнавали, что они «нация великих людей» с такой же великой историей.

Муссолини спешил подать народу личный пример – пилотировал новейшие самолеты, сражался на шпагах, как опытный фехтовальщик, участвовал в заплывах и объезжал норовистых скакунов. «Первый во всем», дуче приучал итальянцев к выдвинутому партией лозунгу «Живите опасно!» Когда же с начала 30-х годов в мире запахло порохом, это сразу же нашло отражение в облике самого дуче, с той поры редко появлявшегося на людях не в военной форме. Вслед за Муссолини милитаризировалась и пропаганда, тиражируя образ «нового итальянца» – с квадратным подбородком, широкими плечами и бычьей шеей.

Разумеется, одной только эксплуатации античного периода было недостаточно, поэтому фашистская пропаганда не замедлила перебросить мостики из прошлого в настоящее: и вот уже в единое королевство Италию объединили не либеральные правительства XIX века, а «протофашисты», такие же революционеры, как и сам дуче. «Красная тысяча» добровольцев Гарибальди превратилась в легионы чернорубашечников, а отвергавший вождизм либерал и республиканец Джузеппе Мадзини стал объектом поклонения для фашистской пропаганды. И – о конечно! – оказалось, что все величайшие изобретения за всю историю человечества сделаны итальянцами. Мало было того, что на полуострове творили такие истинные гении, как Микеланджело или да Винчи, необходимо было еще «убедительно доказать», что Шекспир – не англичанин, но итальянец, а немец Кох использовал в своих открытиях «итальянский приоритет». В дальнейшем, во избежание подобных интеллектуальных краж, дуче запретит свободные контакты итальянских ученых с их иностранными коллегами – отбор «политически надежных» кандидатур для поездки за границу станет партийной прерогативой.

Агитационная трактовка истории отвечала духу итальянского народа, любившего все театрализованное, помпезное, великолепное и яркое, как венецианский карнавал. Сценки из прошлой истории, с непременными отсылками к сегодняшней «великой эпохе», мелькали тут и там – на радио и в газетах, в кино и театрах, во время парадных шествий и в повседневной атрибутике: синтез блистательного прошлого с лучезарным будущим, как писали тогда.

К середине 30-х, когда Италия стала империей, «историческая» пропаганда достигла своего апогея, после чего началось резкое падение ее агитационной эффективности, вызванное ухудшением социально-экономического положения населения и неудачами во Второй мировой войне.

Другим направлением для пропаганды выступало само фашистское государство, противопоставлявшееся и прежней итальянской «либеральной монархии», и «буржуазным плутократиям» Великобритании и Франции, и сталинскому режиму СССР. Интересно, что в отличие от последнего, до 1943 года приоритет в пропаганде сознательно отдавали не фашистской партии, а государству. Именно интересы последнего подавались как мерило всего – Муссолини выразил такой подход словами «фашизм для Италии, а не Италия для фашизма». Итальянцам, по мнению дуче, недоставало именно преклонения перед государством, перед его мощью, проявившейся благодаря фашизму.

Поэтому неудивительно, что пропаганда считала партию еще одним средством «реализации величия итальянского народа», наряду с армией или военно-морским флотом. Образно говоря, чернорубашечникам предоставлялась честь стоять в первой шеренге защитников государства, которое одно только и выступало в качестве самодовлеющей ценности: «Всё в государстве, ничего против государства и ничего вне государства».

Однако главным объектом для фашистской пропаганды стало все-таки не государство, а Муссолини, чей культ к середине 30-х приобрел уже откровенно гротескные черты.

Размах никогда не прекращавшейся кампании славословий в адрес дуче и та ключевая роль, которую он играл, позволяют некоторым исследователям утверждать, что Муссолини в действительности фашистом не являлся, а всего лишь умело использовал чужие идеи и в конечном счете сделал себя символом и вождем «Национальной фашистской партии», на деле стремясь лишь к личной власти. Сторонники подобной точки зрения называют режим, утвердившийся в Италии между 1922 и 1926 годом, «муссолинизмом» и сравнивают его с существовавшими в тот же период времени латиноамериканскими диктатурами.

Со столь радикальным утверждением трудно согласиться хотя бы потому, что Муссолини не использовал собственное положение для личного обогащения и очень часто предпринимал рискованные шаги, чреватые многими опасностями для режима в целом, но в представлении дуче необходимые для будущего Италии. Все это никак не вяжется с карикатурным образом озабоченного лишь собственным благополучием диктатора «банановой страны».

Вместе с тем нельзя отрицать, что фашистская пропаганда буквально за несколько лет превратила Муссолини из человека в мифический персонаж – культ личности дуче (или ДУЧЕ – со второй половины 20-х гг. это слово набиралось в газетах заглавными буквами) стал одной из визитных карточек фашистского режима. «Будьте горды тем, что живете в эпоху Муссолини!» – этот лозунг печатался в газетах и на плакатах, звучал по радио и в кинохронике.

Российский эмигрант, писатель и публицист Марк Алданов так писал об этом:

«Существует книга, в которой Тито Весло проводит параллель между Муссолини и Юлием Цезарем. Еще одна, за авторством Эмилио Бальбо и Филиппо Специале, сравнивает Дуче и Августа. Другие подобные книги уподобляют его Наполеону, Бисмарку и Папе Сиксту V. В философской сфере было опубликовано две работы: «Фридрих Ницше и Дуче» и «Бенито Муссолини и Лев Толстой». Существуют книги про Муссолини-летчика, Муссолини-музыканта, Муссолини-художника. Эллвангер, наконец, написал филологическую работу о языке Дуче. Существует книга о человечности Муссолини, которая, по мнению автора, равна гитлеровской. Наконец, высоконаучное исследование Бонифацио Грандилло ясно показало, что появление дуче было предсказано Данте и Ионном Богословом и что его имя таинственно связано с великим мистическим числом 9: Муссолини – 9 букв, Предаппио (его родина) – 9 букв, Дуче Бенито Муссолини – 9 гласных.

Муссолини… хочет быть предсказанным в Писании, быть отмеченным судьбой и рассматриваться на равных основаниях с Цезарем и Августом. Более того, исходя из идеи абсолютного тождества, один из вышеупомянутых авторов заканчивает свою книгу следующим выводом: «Человек, который сейчас направляет судьбы Италии, гораздо больше, чем Август».

В предисловии к своей письменной биографии он сказал мадам Сарфатти: «…Я ненавижу тех, кто воспринимает меня как предмет своих трудов и выступлений, относятся ли они ко мне правильно или неправильно, всех их я ненавижу одинаково». Это, пожалуй, самый наглый выпад против истины, который он когда-либо произносил. Бюджет на личную рекламу у него, кажется, большой.

Вместе с Троцким Муссолини, пожалуй, самый зрелищный человек нашего времени. Оба этих эгоцентрика, довольно сильно отличавшиеся во всем остальном, проводили свою жизнь перед зеркалом истории. Тем не менее это зеркало начинает становиться очень недружелюбно к фигуре дуче. Его наполеоновская маска такой же совершенный прием, как котелок или походка Чарли Чаплина. Это, пожалуй, единственная комическая сторона разворачивающейся сейчас великой мировой трагедии, которая в итоге бог знает как закончится.

Посмотрите на письма и речи Муссолини, если у вас есть отвага: если есть что-то более утомительное, чем их содержание, так это стиль. Его предложения несколько однообразны: «Я говорю, что мы будем делать, и мы делаем», «Мы хотим сделать и сделаем», «Мы хотим дать и даем»… Однако почти все оказалось ложью: он сделал только десятую часть того, что «хотел сделать». Выступления дуче, которые он оставит потомкам в количестве нескольких тысяч, содержат лишь банальности и рев».

В цитируемом выше черновике статьи, которая никогда не была опубликована, Алданов показал себя очень проницательным человеком. Он оценил Муссолини (которого видел лишь однажды, наблюдая в качестве туриста за одним из балконных выступлений дуче) намного более здраво, нежели это удалось таким мастера слова, как неоднократно беседовавший с итальянским диктатором Эмиль Людвиг или Бернард Шоу.

«Он так и не признал ни одной из своих ошибок: «Дуче всегда прав». Эта фраза отображается на всех итальянских стенах, и так, вероятно, дуче действительно и считает! Это трагикомедия. Муссолини считал, серьезно и самым искренним образом, что, как никто до этого, он был новым Юлием Цезарем, и его страна – безусловно, самая очаровательная в мире – обладала огромной военной мощью.

Наиболее поразительная особенность его натуры – страсть к зрелищности, принявшая угрожающие размеры. Он довел искусство жеста и любовь к себе до неизвестных доселе пределов даже на вершинах власти, театральных по природе, среди многих маленьких современных Неронов».

Алданов писал эти строки весной 1941 года, когда слава и престиж дуче уже были безнадежно подорваны, что никак не повлияло на точность замечаний о характере итальянского диктатора и особенностях фашистской пропаганды.

В конечном счете собственная пропаганда сыграла с Муссолини самую злую шутку – призванная убеждать народ Италии, она в конце концов «убедила» и самого дуче, постепенно поверившего в непогрешимость собственных суждений и незыблемость своей власти.

Да и как ему было не поверить в это? Уже к 1930 году Муссолини открыто называли сверхчеловеком: он не только спас Италию от ужасов гражданской войны, но и поднял экономику из руин, добился пересмотра несправедливых пунктов Версальского мира, вознес престиж страны на неслыханную высоту, а кроме того – чудесным образом избежал всех покушений на свою жизнь. Это ли не свидетельство промысла Божия?

Муссолини восхищались и индийский политик Махатма Ганди, называвший дуче сверхчеловеком, и президент США Франклин Рузвельт, впечатленный решительной борьбой главы итальянского правительства с безработицей, и ирландский драматург Бернард Шоу, который в 1926 году сказал: «Итальянский народ пошел за Муссолини, так как объелся беззаконием и самодовольной глупостью парламента и захотел себе умелого и делового руководителя». Впрочем, Шоу, кажется, не упустил ни одного шанса спеть осанну какой-нибудь диктатуре, в почти столь же комплиментарных выражениях оценив и Гитлера, и Сталина.

Но что упрекать в славословии эмоциональных представителей искусства или слишком далеких от итальянских реалий заокеанских президентов, если личность Муссолини впечатлила даже таких многоопытных европейских политиков, как Уинстон Черчилль или Роберт Ванситарт, занимавший в 20–30-е гг. важные посты в британском министерстве иностранных дел. Лорд Ванситарт нашел дуче превосходным собеседником и человеком широкой эрудиции. Англичанину вторил известный французский политик Аристид Бриан, назвавший Муссолини не только великим государственным деятелем, но и просто «приятным человеком». И если германский рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург скептически воспринял надежды дуче «перевоспитать итальянскую нацию», то и Адольфа Гитлера, и его политического соперника Франца фон Папена одинаково пленяла личность фашистского диктатора – при этом Папен, вблизи наблюдавший и фюрера, и дуче, считал, что Муссолини «человек совершенного иного калибра по сравнению с Гитлером». Столь же высоко оценивали Муссолини и Генри Форд, и Томас Эдисон, назвавший дуче «величайшим гением современной эпохи».

Итальянцы совершали настоящие паломничества на «малую родину» Муссолини, где десятки, если не сотни людей с упоением рассказывали им о своей детской дружбе с всесильным ныне вождем. Число друзей детства диктатора множилось с каждым годом. Ту же самую картину большими мазками писали и бывшие «боевые товарищи», каждый из которых якобы либо выносил раненого Муссолини с поля боя, либо лежал с ним на соседней койке в госпитале. Еще больше людей «стояли» с вождем на площади Сан-Сеполькро в 1919-м или маршировало на Рим в 1922 году. Любая деталь биографии дуче работала теперь на фашистский миф. Предмет одежды, часть столового прибора, небрежно оброненная фраза – все расхватывалось, разносилось, обрастало легендами. Пожатые руки не мылись неделями, их демонстрировали всем желающим – сам «отец нации» дотронулся до этой ладони! В одной траттории долгое время демонстрировался стакан, из которого пил воду сам дуче, – периодически его покупали за немалые деньги, но спустя какое-то время стакан вновь появлялся на своем месте. В подобных «сувенирах», как и в «паломниках», желающих прикоснуться к реликвиям или к самому дуче, недостатка не было.

Газеты публиковали трогательную историю о том, как однажды в кабинет к главе правительства явился бывший карабинер, когда-то принимавший участие в задержании интервенциониста Муссолини и даже ударивший его при этом палкой. В полном соответствии с законами мифотворчества раскаявшийся старик молил теперь о прощении, предлагая Муссолини избить его той самой чудесным образом уцелевшей палкой.

Разумеется, благородный дуче этого не сделал – старого служаку он обнял и простил, а палку принял в качестве сувенира, на память о бурной молодости. Другой старик якобы прошел пешком 700 километров от своего дома к месту сражений Мировой войны – набрать для Муссолини воды из Пьяве. Такие истории расходились в Италии на ура – поклонников у дуче было столько, и осаждали они его с таким рвением, что ему могла бы позавидовать любая современная суперзвезда шоу-бизнеса. Для многих итальянок абсолютной гарантией счастливого будущего их детей было рожать в больницах неподалеку от места, где родился дуче. Менее склонные к риску, связанному с путешествием и родами в не самых лучших условиях Романьи, ставили портреты Муссолини на тумбочках у кровати – заложить в будущего ребенка нужные качества.

Однако восторженные поклонники были лишь малой частью культа дуче, воспеваемого фашистской пропагандой.

Газеты, плакаты, листовки, радиопередачи и выпуски кинохроники ежедневно напоминали миллионам итальянцев о том, что Муссолини не спит ночами – а как иначе решать по сотне сложных вопросов в сутки? – работая при свете ламп над документами; о том, что, несмотря на свою загруженность делами, дуче успевает не только прочитывать сотни газет в день, но и примерно семьдесят книг в год, а кроме того, и сам является автором и соавтором многих романов и пьес. Уровень литературных дарований диктатора делал его, по мнению критиков, современным классиком итальянской литературы. И пускай постановки из жизни Наполеона и Цезаря не оставили сколько-нибудь заметного следа в театральной жизни – это ничуть не мешало пропагандистам продолжать восхищаться «великим человеком», находящим время не только для спасения Италии, но и для творчества.

Сам Муссолини в частном разговоре мог откровенно сознаться в собственном равнодушии и к литературе, и к живописи, и к музыке, и к театру. В картинных галереях он откровенно скучал, а большинство собственных произведений написал еще в молодые годы, томимый прежде всего нуждой, а вовсе не жаждой сочинительства.

Впрочем, порой могли пригодиться и первые плоды его литературных усилий. Вскоре после заключения соглашения с Ватиканом дуче распорядился переиздать роман «Клаудиа Партичелла, или Любовница кардинала», написанный им еще в довоенные годы, когда социалист Муссолини нещадно высмеивал Католическую церковь. Публикуя книгу об отношениях куртизанки и священника, где антиклерикальные выпады перемежались сценами откровенно эротического содержания, Муссолини тешил собственное самолюбие, желая еще раз щелкнуть «церковников» по носу, но в остальном особых иллюзий в отношении своего литературного дара никогда не питал, справедливо считая себя недюжинным публицистом, но не более того.

Пресса всегда была для него предметом самого пристального внимания, да и в какой-то степени весь фашистский режим можно было назвать властью журналистов, ведь на рубеже 20–30-х годов не менее половины министров и членов Большого фашистского совета были выходцами из этой среды. Подражая за дуче, не оставившему публицистику, фашистские иерархи стремились иметь собственную газету или журнал, чтобы бороться с соперниками или даже осторожно озвучивать собственное мнение по вопросам внутренней и внешней политики.

Дуче поощрял такое соперничество, частенько отражавшееся на газетных страницах, – это вполне отвечало его целям. Если задачей фашистской пропаганды было «положить конец дурацкой мысли, будто каждый может думать своей собственной головой» (поскольку у всей Италии «единственная голова и у фашизма единственный мозг это – голова и мозг вождя»), то критику внутри партии Муссолини вполне допускал. Сохранение этой относительной свободы мнений и отличало общественную атмосферу в фашистской Италии от того, что происходило в Третьем рейхе и СССР.

Ведущий теоретик режима Джентиле сформулировал это следующими словами: «Даже среди самых верных членов одной и той же партии случаются расхождения во мнениях, и подразумевается, что не могут быть правы все. Нужно обсуждать, нужно критиковать то, что на первый взгляд кажется истинным, слушать доводы того, кто сомневается и думает иначе. Через такое обсуждение и критику, через эти взаимные поправки каждый из нас может действительно победить самого себя и стать истинным фашистом». Не допускалась лишь критика режима в целом и, разумеется, самого дуче.

Если написанные вождем пьесы или романы не нашли пути к сердцу читателя, то короткие хлесткие призывы-лозунги Муссолини сразу же уходили в народ, становясь расхожими выражениями. Стены итальянских домов были исписаны высказываниями вроде «Верить, повиноваться, бороться», хотя самым популярным являлся придуманный в партии лозунг «Муссолини всегда прав!». Это выражение стало рефреном для всей государственной пропагандистской машины, бесконечно транслировавшей это нехитрое утверждение в массы. За короткий период времени Муссолини заполнил собой всю Италию. Плакаты с его изображением и портреты на улицах и внутри помещений – жилых и административных, в школах, университетах, на промышленных предприятиях, в галереях и трамваях – дуче был всюду. Его лицо рисовали мелом и выкладывали из камня, лепили небольшие бюсты и ваяли скульптуры в полный рост, создавали огромные статуи и обелиски.

А фотографии! Сколько же их было сделано между 1922 и 1943 годами! Муссолини верхом на коне, Муссолини плавает, фехтует, пилотирует самолет, управляет судном, гоночным автомобилем, играет с тиграми и на скрипке, выступает перед солдатами, чернорубашечниками и перед многолюдными толпами народа. Муссолини в форме – капрала фашистской милиции, берсальера, маршала! Наконец – Муссолини с голым торсом, среди пшеничных полей или снежных сугробов! Вот он глядит на нас с тысяч фотографий – нахмуренное лицо, пронзительный («свирепый») взгляд, выпяченная квадратная челюсть. Фотографы и живописцы всегда сосредоточивали особое внимание на высоком лбе и мощном подбородке вождя – «символах интеллекта и воли».

И при этом – никакой улыбки. Фотографии оживленного, смеющегося Гитлера появлялись регулярно, вышла даже целая книга, состоящая из «непарадных» фотопортретов фюрера – в Италии это было невозможным. Даже писать о том, что дуче смеялся, было небезопасно – цензура безжалостно вымарывала подобные вольности. Муссолини желал видеть себя в глазах народа суровым, неумолимым диктатором.

И только на кадрах кинохроники или снимках, сделанных иностранными журналистами, можно было увидеть итальянского диктатора улыбающимся – порой он выглядит смущенным. Во всяком случае, совершенно не похожим на свой парадный, официозный образ сурового и непоколебимого «отца нации». Помимо этих редких кадров, более похожим на обычного живого человека он представал в своих многочисленных биографиях, начавших выходить еще при его жизни. Однако, вовсе не случайно, что дуче был крайне недоволен написанной в 20-е годы Маргеритой Сарфатти биографией, в которой его любовница попыталась найти корни «вождизма» в детстве Муссолини. Времена, когда молодой социалист бравировал своими постельными подвигами или атеизмом, давно прошли – нация нуждалась в образе лидера, стоящего выше примитивных людских страстей, и всё должно было служить этой цели.

Самоиронию Муссолини отвергал в принципе, и хотя он иногда мог позволить себе пошутить о своем социалистическом прошлом, шуток в свой адрес никому не прощал. Сарфатти, вынужденная во второй половине 30-х годов покинуть Италию, в своих мемуарах приводит эпизод, в котором реакция экс-любовника на собственный культ предстает во всем своем гротескном масштабе. Читая Муссолини газетную статью, автор которой утверждал, что посетивший вулкан Этну дуче взглядом остановил извержение лавы, она рассчитывала развеселить его, но «он нашел описание вполне естественным, как будто сам верил в то, что остановил лаву». Что уж там говорить о каком-то дожде, немедленно перестававшем идти, стоило только дуче выйти на улицу!

У Муссолини не хватало чувства юмора (или вкуса) для того, чтобы подчеркнуто дистанцироваться от официального культа самого себя, как это сделали Сталин и Гитлер. Бывший журналист не мог не замечать повсеместно воскуряемого в его честь фимиама, невозможно поверить и в объяснения дуче, который уже на закате своей политической карьеры оправдывался тем, что был настолько поглощен делами государства, что попросту не обращал внимания на излишнюю ретивость собственных пропагандистов.

На самом деле он всегда уделял пропаганде (в том числе собственному культу) львиную долю своего времени и был не просто в курсе положения дел, но и непосредственно руководил организацией самых разнообразных пропагандистских кампаний. Для того чтобы градус лести понизился до адекватного уровня, достаточно было бы одной лишь его недовольной резолюции, но за все годы пребывания у власти Муссолини практически ни разу не дал понять, что недоволен тем возведенным под его руководством храмом во имя самого себя, в котором он сам был и кумиром, и верховным жрецом.

Человек, принимавший как должное то, что его называли воплощением достоинств самых выдающихся исторических персон; человек, которого не смущало, что цитаты из его речей печатаются рядом с кулинарными рецептами (так лучше запомнят!); человек, чей голос звучал по радио каждый день, чьи портреты висели буквально в каждом доме, а во время праздников – на каждом здании; человек, в честь которого назвали главную награду национального кинофестиваля; человек, позволивший ежегодно отмечать т. н. «Рождество дуче»; человек, чье имя дети знали с шести лет, – этот человек, несомненно, был по-настоящему тщеславен.

В вопросах пропаганды, столь важных для него, Муссолини мог быть удивительно мелочным. Он терпеть не мог короля, и о Викторе Эммануиле старались не упоминать лишний раз, словно его не существовало. Он не любил Бальбо – а это была намного более яркая личность, чем король, – и вот уже имя этого без преувеличения храброго и талантливого фашиста почти не упоминается в прессе. Муссолини ревновал к чужому успеху, и горе было тем журналистам и редакторам, которые не ввернуть слово «ДУЧЕ» в какую-нибудь важную новость должное количество раз.

Помимо собственных фотографий и цитат Муссолини очень любил публичные выступления, любил себя, «покоряющего массы» – никто не обращался к толпам слушателей так часто, как он. Как публичный оратор он превосходил и невыразительного Сталина, и истеричного Гитлера, с годами утратившего к выступлениям всякий интерес. Муссолини же был способен увлекать толпу даже за месяц до окончательного краха фашистского режима – у него был прирожденный ораторский талант. Буйный, безудержный.

Хотя в практике политической борьбы уже вовсю использовали позаимствованный у околотеатральной публики метод заказного клакерства, то есть обеспечивали успех выступлениям диктатора при помощи специального «аплодирующего отряда», нельзя сказать, чтобы Муссолини остро нуждался в такого рода уловках. Вплоть до 1945 года в Италии всегда находилось достаточно много людей, искренне приветствовавших появление дуче на публике.

Перед такой толпой, собравшейся послушать диктатора как добровольно, так и по «разнарядке» (местные партийные органы заранее собирали людей, рассылая специальные красные карточки – «приглашение», от которого нельзя было отказаться), представал уверенный в себе оратор, бросавший хлесткие фразы, сопровождая их резким взмахом правой руки. Дуче как будто вбивал свои тезисы в аудиторию, только в отличие от своих газетных статей в выступлениях Муссолини пользовался не восклицательными знаками, а активной жестикуляцией. Он всегда занимал позицию «сверху» – из окна или с балкона, выходящих на площадь, а если требовалось, то и стоя на танке.

То обвиняющий, то прославляющий, всегда энергичный, он пользовался неизменным успехом и наслаждался овациями своих слушателей, характерно покачивая головой с вскинутым квадратным подбородком и обводя толпу надменным взглядом. Это были моменты его триумфа – Муссолини нуждался в таком восхищении не меньше, чем в женских ласках или в обожаемых им военных парадах.

Постепенно оттеснив своих прежних соратников на периферию общественного внимания, дуче остался в гордом одиночестве – все достижения фашистского режима отныне должны быть связаны с его именем. Только в одном случае Муссолини сумел сохранить чувство меры и не стать смешным – когда Виктор Эммануил предложил ему войти на равных в аристократическое общество. Дуче дважды отказался принять дворянство с высоким титулом, постаравшись, правда, донести эту информацию до всех итальянцев. Муссолини не хотел становиться частью «придворной жизни», еще одним графом, и справедливо опасался насмешек и злословия, а потому предпочел остаться «единственным» – остаться дуче.

Зато он не находил странным увековечивать память об умерших родственниках на государственном уровне – пропаганда воспевала его брата как выдающегося мыслителя, отца позиционировали как революционера масштаба Мадзини, а скромную Розу Муссолини сделали образцом итальянской женщины, примером для всех и объектом поклонения. В репертуаре обязательных к исполнению в школах музыкальных произведений появилась песня «Счастливая мать», посвященная покойной. В полном соответствии с законами идеологической мифологии близкие «великого человека» наделялись почти аналогичными ему героическими чертами личности.

Таким образом, в фашистской пропаганде прошлое накрепко увязывалось с будущим с будущим, государство – с партией, и все это персонифицировалось в лице вождя, олицетворявшего собой все положительные, доведенные до совершенства качества итальянца, патриота и образцового исторического деятеля. Культ партии во всем уступал культу государства, тот же, в свою очередь, был лишь бледной тенью культа дуче.

Тех немногочисленных, кто обладал иммунитетом к продукции гигантского пропагандистского аппарата, всегда можно было арестовать и посадить, избить или сломать морально, заставив выпить касторки или съесть живую лягушку на глазах у соседей и родственников. Но в Италии 20–30-х гг. таких «неподдающихся» осталось немного – кто же будет сознательно выступать против величия страны, экономического роста и внутриполитической стабильности? Муссолини обещал привести народ в блистающее будущее, и рев труб пропаганды заглушал голоса сомневающихся.

Итальянцы, благодарные дуче за внутренние и внешние успехи фашистского правительства, сами позволили Муссолини осуществить на общенациональной сцене постановку пьесы «Новая Римская империя». Она пользовалась неизменным успехом до тех пор, пока на зрителей не начал валиться потолок, разрушенный вражескими бомбами. Главная же ошибка Муссолини состояла в том, что он принял бурные аплодисменты публики за ее готовность погибнуть вместе с театральной труппой и режиссером.

…

С конца 20-х годов пропаганда старалась сделать из дуче образец семьянина – этого требовали не только наладившиеся отношения с Ватиканом, но и представления самого Муссолини, считавшего крепкую семью с большим количеством детей основой правильной демографической политики. Чтобы занять в мире подобающую ей роль, Италия нуждалась как минимум в 20 миллионах новых жителей, для чего и необходимо было поддержать институт брака.

И снова Муссолини «пришлось» стать примером для своих соотечественников – а стало быть, понадобился образ «домоседа» и отца большого семейства, управляющего делами семьи с той же обстоятельностью, что и кабинетом министров. Иными словами – настоящего римлянина времен античной республики и империи. Здесь, как и во всех остальных случаях, настоящий Муссолини был заменен плакатным, имевшим мало общего с оригиналом.

Между тем вплоть до конца 20-х годов семейную жизнь дуче трудно было назвать нормальной, хотя бы потому, что вплоть до 1929 года он редко встречался с женой и детьми, которые продолжали оставаться в Милане, в то время как Муссолини по-холостяцки жил в Риме в служебной четырехкомнатной квартире, окруженный заботами немолодой служанки. Оказавшись же в Милане по государственным делам, он частенько предпочитал останавливаться в гостиницах. С женой в те годы Муссолини в основном предпочитал общаться по телефону, ежедневно справляясь о семейных делах и детях. Отсутствие общего быта не могли скрыть открытки, которыми супруги Муссолини обменивались по праздникам. Все это слишком мало походило на полноценный брак, хотя и не помешало новым прибавлениям в семействе – в 1927-м к Эдде (1910), Витторио (1916) и Бруно (1918) присоединился сын Романо, а в 1929-м на свет появилась Анна-Мария.

Так протекала в те годы семейная жизнь вождя нации – Муссолини активно ездил по стране, редко навещая семью, а его жена, ненавидевшая сутолоку больших городов, при первой же возможности покинула Милан, перебравшись в деревню. И все же основной помехой в налаживании полноценной семейной жизни стало вовсе не отсутствие общего дома, а другие женщины.

В 1922 году Муссолини стал одним из самых молодых премьеров в истории страны, а это означало не только энергичность его правительственных начинаний, но и прекрасную возможность для реализации иных желаний главы правительства.

Даже с учетом неизбежного шлейфа зачастую преувеличенных слухов, нельзя не отметить значительных результатов в донжуанстве, достигнутых Муссолини начиная со второй половине 20-х годов. Каждый месяц на его имя приходили сотни посланий от поклонниц – в канцелярии премьер-министра эти письма тщательно просматривали, отбирая не слишком назойливых (те, кто писал слишком часто, попадали в черный список), делали специальную подборку и приносили ее в рабочий кабинет во дворце «Венеция». Заинтересовавшись той или иной претенденткой, дуче отдавал распоряжение, и тайная полиция начинала тщательное расследование, проверяя женщину, в том числе и на предмет венерических болезней. После этого она получала приглашение явиться по известному адресу в определенное время.

Очередную возлюбленную, предупрежденную накануне свидания с самым известным мужчиной Италии о том, что дуче предпочитает очень сильный запах духов (один из достоверно известных нам сексуальных фетишей тоталитарных вождей), ожидали агрессивные ласки и возможность понаблюдать за великим человеком в минуты расслабленности. Иногда, уже после секса, Муссолини начинал задумчиво играть на скрипке – было ли это подлинной эмоциональной разрядкой, или диктатор не мог даже в такие мгновения не позерствовать, сказать трудно, но многих женщин это потрясало не менее, чем сама близость.

В первые годы после назначения премьером Муссолини старался не афишировать своих связей и предпочитал уединяться с любовницами в гостиничных номерах, но с середины 20-х он начал приводить женщин прямо к себе на служебную квартиру.

Критерии, определявшие выбор Муссолини, были достаточно просты – ему нравились хорошо сложенные женщины с большой грудью. Цвет глаз, волос и прочие «детали» мало его интересовали. Не искал дуче и «слишком интеллектуальных» любовниц.

Помимо итальянок у дуче было немало поклонниц за рубежом. «Слишком пресные» англичанки его нисколько не интересовали, но известен как минимум один случай, когда Муссолини уступил напору своей французской почитательницы – в конце концов ему даже пришлось выслать ставшую слишком назойливой даму из страны, но в остальном больших проблем любовницы ему не доставляли.

Женщинам, судя по всему, Муссолини действительно нравился – сочетание грубоватой харизмы с высоким положением диктатора делало его весьма привлекательным для слабого пола. Это подтверждает и тот факт, что, кроме уже известной нам Балабановой, ни одна из его бывших пассий не отозвалась плохо о дуче после падения режима. Сам же Муссолини редко запоминал их имена и был не слишком щедр на подарки, как правило, ограничивая свою благодарность несколькими брошенными на прощанье фразами и флаконом недорогих духов.

Любовницы, могущие претендовать на звание фаворитки вождя, появлялись возле Муссолини очень редко – после того как в 1930 году он закончил многолетнюю связь с Маргеритой Сарфатти, в жизни дуче появится только одна женщина, отношения с которой не завершатся после нескольких мимолетных свиданий. Обычно Муссолини использовал понравившихся ему женщин в качестве временных сексуальных партнерш, без намека на какую-либо эмоциональную привязанность.

Не считая уже упомянутой француженки, в порыве гнева ранившей собственного посла выстрелом из пистолета (отчаянная женщина решительно не желала покидать Италию и дуче), недолговечные связи не причиняли Муссолини никаких хлопот. Напротив, это даже увеличивало его популярность, позволяя итальянским ловеласам считать дуче «своим человеком». Слухи приписывали ему более четырехсот любовниц, но, так ли это на самом деле, сказать сегодня трудно – очевидно лишь то, что в 20–30-х гг. Муссолини с удовольствием пользовался всеми доступными ему радостями жизни, выгодно отличаясь этим от многих современных ему диктаторов.

…

В 1929 году семья Муссолини наконец-то обрела новый, и теперь уже общий, дом – виллу Торлония, расположенную в предместье Рима. Это был красивый трехэтажный особняк с прилегавшим к нему участком земли, на котором имелись и небольшой парк, и теннисный корт, и конюшня, и даже зверинец. Позже Муссолини построит на территории виллы и небольшой кинотеатр.

Глава правительства не мог позволить себе купить такое жилье, а тратить деньги налогоплательщиков на строительство собственного роскошного дома дуче не считал возможным – поэтому, когда князь Джованни Торлония предложил сдавать дуче собственную виллу за символическую плату (одну лиру в год), тот охотно согласился.

Очевидно, Муссолини, которому в 1929 году исполнилось 46 лет, начинал тяготить полухолостяцкий образ жизни, он хотел чаще видеть детей и жену. Та же, увидев свой новый дом, сказала: «Хорошо, что здесь полно работы, а то жили бы как в музее». К этому времени ее муж уже ничем не напоминал безвкусно одетого провинциала, как это было в первые годы после его прихода к власти. Не говоря уже о щегольских армейских или милицейских мундирах, у него появился вкус к цивильной одежде и даже обнаружилось пристрастие к красивым галстукам. Муссолини заметно отличался от простоватой Ракеле, так и не ставшей «своей» в мире мужа. Впрочем, дуче это вполне устраивало, а женой Ракеле была образцовой, так что с 1929 года семейная жизнь диктатора наконец-то приобрела упорядоченный характер, не прерывавшийся до потрясений 1943-го.

Переехав в Торлонию, Муссолини, как обычно, рано просыпался, делал зарядку, после чего совершал конную прогулку по парку. У него было несколько лошадей, включая любимцев – арабского жеребца Фру-Фру, полученного от ливийских подданных, и белой кобылы Авриль – британского подарка.

Закончив с прогулкой, он быстро завтракал в одиночестве – начиная с 1925 года Муссолини все больше страдал от проблем с желудком, отчего нередко прием пищи становился для него довольно болезненной процедурой. Со временем обострившаяся язва и строжайшие предписания врачей лишили его почти всех гастрономических удовольствий. Муссолини еще мог позволить себе наслаждаться любимым виноградом, но в остальном его выбор был невелик. Случались дни, когда всесильный диктатор вынужден был ограничиваться одним лишь молоком и фруктами. В конце концов он полностью перешел на вегетарианскую диету.

Позавтракав, Муссолини отправлялся на работу, откуда домашние ожидали его к двум часам дня. После обеда он проводил несколько часов в личном кабинете, где перемежал отдых с рабочими обязанностями, а затем снова возвращался на службу. Около девяти вечера дуче вновь приезжал домой и примерно через час ложился спать. От Гитлера и Сталина вождя фашистов отличало еще и отсутствие привычки бодрствовать по ночам (хотя в поздние годы Муссолини страдал бессонницей). Дуче вообще не разрешал будить себя по «пустякам»: по его собственному признанию, за первые десять лет на посту премьер-министра такое происходило лишь трижды (следующее десятилетие уже не будет таким безмятежным). Еще одной прихотью диктатора было требование менять постельное белье три раза в неделю, но в остальном домашний быт Муссолини не слишком отличался от образа жизни представителей итальянского среднего класса.

А вот в качестве хозяина дома дуче был не слишком радушным: принимать у себя гостей он откровенно не любил, и даже высшие иерархи режима крайне редко имели возможность побывать в Торлонии. Муссолини объяснял это необходимостью соблюдать определенную дистанцию, диктуемую его высоким статусом. Но, скорее всего, за этим откровенным нежеланием видеть у себя гостей крылись особенности его характера. «Я не познал тепла истинной дружбы», – как-то откровенно признался Муссолини и был в этом совершенно прав: ему неприятны были даже рукопожатия – настолько он не любил подпускать к себе людей.

«Одинокий волк» – неофициальное партийное прозвище, закрепившееся за дуче, правдиво отражало его тщеславное равнодушие к делам других людей – вряд ли Муссолини смог бы назвать имена своих слуг, секретарей, садовника, ближайших помощников – словом, всех, кто обеспечивал ему возможность отдыхать и трудиться на вилле Торлония. По вечерам семейство Муссолини и прислуга часто собирались в кинозале; иногда, особенно если шла комедия, приходил и сам дуче. Но даже во время подобных совместных посиделок между этими разными по рангу людьми не возникали те достаточно дружественные отношения, существовавшие, например, между Гитлером и его ближайшим окружением. Фюрера обожали его секретарши, и не потому, что он был рейхсканцлером, а потому, что «дядюшка Адольф» неизменно демонстрировал по отношению к ним свою заботу и участие: Гитлер непринужденно беседовал со своими помощниками и домработницами, угощал их пирожными и поддерживал почти дружеские отношения с личными водителями. Муссолини же, по признанию человека, десятилетиями исполнявшего обязанности шофера дуче, за долгие годы едва ли перекинулся с ним десятком фраз.

Однако не стоит считать, что за этим равнодушием крылось презрение Муссолини к «маленьким» людям – так же холоден он был и со своими министрами, и с высшими руководителями партии. Отсутствие дружеских связей и редкие в Торлонии гости отчасти возмещались присутствием животных. С годами семейство обзавелось целым зверинцем: помимо лошадей и пони на вилле в большом количестве обитали собаки и коты, черепахи и газели, орлы и соколы, несколько львов (одного из них подарил эфиопский император), обезьяна по имени Коко и другая живность. В дополнение ко всему хозяйственная Ракеле не только засадила цветники картошкой и кукурузой, но еще и завела кур.

К собакам и кошкам Муссолини был равнодушен, черепах не любил, но пума стала его любимицей, хотя впоследствии ее тоже пришлось отдать в зоопарк, вместе с ягуаром, привезенным Эддой из Бразилии, и другими хищниками.

Любил Муссолини и лошадей – конные прогулки были одним из его постоянных увлечений, дуче знал толк в лошадях и с удовольствием позировал верхом перед фотообъективами и камерами, демонстрируя навыки умелого всадника.

Отдыхая, дуче мог посвятить свободное время игре на скрипке, и хотя пропаганда приписывала диктатору немалые музыкальные способности, на самом деле его уровень владения этим инструментом было весьма посредственным. В этом Муссолини явно проигрывал прусскому королю Фридриху II Великому, который вполне профессионально играл на флейте и даже оставил после себя почти две сотни оригинальных произведений. Как бы там ни было, музицировать дуче любил и частенько предавался этому занятию, играя на скрипке у себя в кабинете по нескольку часов кряду.

Ракеле, не разделявшая казавшихся ей странными увлечений мужа, крепко держала Торлонию в своих руках. Она не только вела все домашнее хозяйство, но и руководила слугами и охранниками, боявшимися грозной донны даже больше, чем самого дуче, всегда погруженного в размышления о «судьбе Италии». Ракеле же была верна самой себе – и своему мужу, оставаясь при этом настоящей романьолкой, главной заботой которой было служение мужу и забота о семье. Ее ничуть не задевало, что Муссолини редко дарил ей дорогие подарки, драгоценностей Ракеле не носила, ограничиваясь лишь скромным обручальным кольцом.

Несмотря на то, что семью Муссолини никак нельзя было упрекнуть в пристрастии к роскоши, это вовсе не означало, что они вели аскетический образ жизни или были бедны. Помимо возможностей, предоставляемых статусом главы правительства и дуче фашизма, Муссолини принадлежала Il Popolo d’Italia, ставшая рупором партии и всего режима; кроме того, дуче был одним из самых коммерчески успешных литераторов своего времени: он получал сотни тысяч лир за свои статьи и автобиографию, большим тиражом разошедшуюся по Европе.

Муссолини мог позволить себе купить дорогой автомобиль, содержать небольшую яхту, приобрестиземельный участок неподалеку от Форли. Став одним из романьольских землевладельцев, Муссолини, несомненно, испытал известное удовлетворение.

Угадывая желания дуче, власти Романьи предложили ему купить старинный замок Рокка делле Каминате, ставший для всего семейства Муссолини желанным местом для отдыха. Рокка делле Каминате был выкуплен и отремонтирован на собранные земляками диктатора средства и торжественно подарен новому владельцу, а местные крестьяне устраивали праздники, танцуя и веселясь под окнами замка. От короля глава правительства получил во владение еще и небольшой домик неподалеку от Рима, где дуче любил уединяться, чтобы отдохнуть – в том числе и от жены.

Выходные семья Муссолини, как правило, проводила вместе. Ракеле продолжала заниматься домашними делами, отнимая работу у немногочисленной прислуги, а дуче с немалым удовольствием возился с детьми. Вождь нации мог затянуть за завтраком веселую арию, тут же подхватываемую детворой, а после они играли вместе в футбол, теннис, бильярд или купались в море. В этой семье детей никогда не били, не было и психологического насилия; хотя Муссолини и настоял на том, чтобы его сыновья освоили «мужественную профессию» летчиков, в дальнейшем он не запрещал им избирать род занятий в соответствии с собственными предпочтениями.

Постепенно дети взрослели, и перед Муссолини вставали новые проблемы. Труднее всего ему приходилось с дочерями. Его первенец – Эдда с детства отличалась трудным, неуступчивым характером, очень напоминавшим отцовский. Муссолини скажет как-то, что смог покорить Италию, но не сумел справиться со старшей дочкой. В детстве, ревнуя родителей к только что появившемуся на свет Витторио, Эдда чуть было не покалечила младшего брата; позже попытка отдать дочь в одно из элитных итальянских учебных заведений закончилась громким скандалом – не выдержав суровой дисциплины, Эдда попросту сбежала оттуда. Муссолини не слишком винил ее за это – очевидно, вспомнив собственные не слишком радостные годы ученичества. В дальнейшем дуче будет отдавать своих детей только в обычные школы, рассчитывая на то, что общение с молодежью из разных социальных групп лучше скажется на мировосприятии детей «отца нации». Помимо прочего меньше всего ему хотелось услышать, что отпрыски аристократов из частных учебных заведений насмехаются над «крестьянами Муссолини».

Вторая дочка – Анна Мария в семь лет переболела полиомиелитом, от последствий которого до конца так и не оправилась. Она стала объектом самой трогательной заботы отца, но в силу юного возраста (в 1945-м ей исполнилось 16 лет) никаких других, не связанных с болезнью, проблем не доставляла. С сыновьями в этом отношении дуче тоже повезло.

Витторио с юношества тяготел к театру и кино – в 30-е годы он фактически возглавит итальянскую киноиндустрию, а в 1943 году станет ближайшим помощником отца, хотя Муссолини никогда не воспринимал его в качестве возможного преемника в правительстве или в партии. Намного больше надежд он возлагал на Бруно, который, по общему мнению современников, был не только серьезнее своего старшего брата, но и добился немалых успехов в качестве боевого летчика и пилота-испытателя. Муссолини явно гордился им.

Родившийся в 1927 году Романо с детства проявлял определенные способности к музыке и пению, но в период до падения режима он был еще слишком молод, чтобы участвовать в общественной жизни страны; когда же Италия вступила во Вторую мировую войну, отцу окончательно стало не до воспитания своего младшего сына.

Между тем время шло, в 1928 году Эдде исполнилось 18 лет, и неуклюжая девушка с тяжелым взглядом превратилась в довольно привлекательную молодую женщину. Вскоре Муссолини узнал, что его любимая дочь собирается замуж за своего приятеля-еврея. Но хотя в то время дуче еще не был антисемитом, отдавать Эдду за еврея он все же был не готов – в первую очередь опасаясь насмешек в стране и за границей.

К счастью для Муссолини, отношения между влюбленными продлились недолго, и Эдда увлеклась другим мужчиной. Новая партия вполне устраивала дуче – это был молодой итальянец из семьи богатого промышленника. Но до свадьбы дело опять не дошло. Согласно одной версии, дело расстроилось из-за нетактичности жениха, прямо спросившего у Муссолини, какое приданое тот дает за своей дочерью, – незадачливый претендент был с позором изгнан из Торлонии. По другой версии противником отношений выступил отец жениха, запретивший сыну ухаживать за дочерью вождя. Так или иначе, но влюбленные расстались.

Вскоре после этих событий дочка Муссолини влюбилась в Галеаццо Чиано, сына адмирала Констанцо Чиано, военного героя Мировой войны и одного из первых соратников дуче из аристократической среды. Эдда познакомилась с молодым дипломатом Чиано на посольском приеме в Рио-де-Жанейро, где обладавший репутацией бабника и светского льва Галеаццо без особых усилий покорил не слишком светскую Эдду Муссолини. Вслед за дочерью Чиано сумел понравиться и будущему тестю – дело быстро шло к браку.

Весной 1930 года Муссолини пошел наперекор своим привычкам, устроив ради любимой дочери целое свадебное шоу. Была организована великолепная церемония, приглашены тысячи гостей – на торжествах собралось все итальянское высшее общество и множество иностранцев, среди которых особенно выделялась жена советского посла, блиставшая великолепными драгоценностями.

На этот раз дуче охотно принимал подарки, ведь все они должны были достаться его дочери. После венчания Эдда и Галеаццо почти сразу же уехали в Шанхай, откуда консул Чиано начал свое восхождение к министерскому посту. В 1931 году в семье Чиано появился первый ребенок.

Но семья дуче не ограничивалась только женой и детьми. С младшим братом Арнальдо и сестрой Эдвигой у Муссолини были всегда теплые, родственные отношения. Особенно близок к нему был Арнальдо, ставший верным соратником Бенито и одним из наиболее посвященных в тайны фашистской политики людей.

Арнальдо во многом пошел по стопам старшего брата – начавши как школьный учитель, впоследствии он занимался журналистикой, участвовал в Мировой войне, а затем присоединился к фашистскому движению. И хотя полноватый, носящий очки Арнальдо совершенно не походил на важного политического деятеля, в действительности именно он стоял за многими решениями, принимаемыми на заседаниях Большого фашистского совета. Младший брат Муссолини являлся «серым кардиналом» режима – он участвовал в создании «итальянской ЧК», вел переговоры с Ватиканом накануне заключения конкордата, был советчиком дуче по всем ключевым политическим вопросам. Нет сомнений, что со временем Арнальдо, замещавший дуче на почетном посту редактора Il Popolo d’Italia, занял бы очень влиятельное официальное положение в государственной или партийной иерархии, но в конце 1931 года его карьера оборвалась самым прискорбным образом – в возрасте 46 лет младший брат дуче внезапно умер от сердечного приступа.

Узнав о его смерти, Муссолини разрыдался, несмотря на присутствие посторонних, – для дуче, не доверявшего никому, кроме членов своей семьи, это было двойным потрясением.

Эдвига Муссолини, в отличие от Арнальдо, никогда не претендовала на участие в делах своего знаменитого брата. Будучи редактором одного из изданий и публицистом, она писала на далекие от политики темы. Дуче поддерживал младшую сестру, частенько публикуя свои статьи в ее журналах, и помогал продвинуться в карьере ее мужу, ставшему подеста.

…

Личная жизнь диктатора, безусловно, мало напоминала созданный пропагандой образ, но все же Муссолини нельзя было упрекнуть в жестокости и несправедливости по отношению к близким – явлению, весьма распространенному в частной жизни диктаторов. Он не был домашним тираном, искренне любил своих близких, и, если не акцентировать внимание на многочисленных амурных интрижках, то снявшего мундир и переобувшегося в домашние туфли Муссолини вполне можно назвать добропорядочным отцом большого семейства, бесконечно далекого от образов, созданных как фашисткой, так и антифашистской пропагандой.

Глава шестая

Корпоративное государство (1929–1934)

«Великая депрессия» и Муссолини. Теория и практика «корпоративного государства». Экономические достижения режима. Фашистская теория и агрессивная дипломатия дуче.

«Общенациональное признание» фашизма в 1929 году, как высокопарно называли чернорубашечники свою победу на мартовских выборах, стало не только наглядным свидетельством прочности режима, сумевшего завоевать себе поддержку широких слоев населения, но и поднимало неудобный вопрос о дальнейшей будущности правительства Муссолини. Разве Италия не была уже избавлена от угрозы «большевизации», не вернула свой внешнеполитический престиж и не восстановила внутренний мир? Фашисты давали положительный ответ на каждый из этих вопросов, а потому не настало ли время покончить с чрезвычайными полномочиями правительства и «временной диктатурой» фашистской партии? Муссолини и его противники не могли не знать, что классическая диктатура эпохи Древнего Рима была ограничена по времени и целям – и все помнили о том, что в свое время Римскую Республику сменила Империя. Да вот только монарх в Италии уже был.

Неужели «фашистская революция» должна была закончиться установлением еще одной «личной диктатуры», низводившей бы Италию до положения одной из «банановых республик» Латинской Америки? Однако, от своего рода «идеологической бессмысленности» дуче избавила «Великая депрессия» – мировой экономический кризис, начавшийся в октябре 1929 года с биржевого краха в США. Кризис, который многие разбирающиеся в экономике куда лучше Муссолини специалисты расценили если не как окончательную катастрофу, то как тяжелую болезнь всей капиталистической системы, – этот кризис дуче воспринял как предсмертные судороги «буржуазно-капиталистического уклада» западного мира XIX века, с его верой в прогресс, частную инициативу и либеральные ценности.

Так считал не только Муссолини. И советские коммунисты, и германские национал-социалисты, и даже значительная часть жителей демократических стран мира восприняли мировой экономический кризис в качестве наглядной иллюстрации к тезисам о «загнивающем Западе» или «бессильной демократии». В Германии вызванная Депрессией безработица стала для Гитлера трамплином к посту канцлера, а начавшиеся в СССР коллективизация и индустриализация, вместе с возвращением духа борьбы времен Гражданской войны, мобилизовали коммунистов, уже начинавших недовольно ворчать о «засилье нэпманов» и утрате «идеалов революции».

В Италии же Великая депрессия открыла дорогу тем фашистам, кто считал, что после «политической революции» нужно было создать что-то принципиально новое и в экономике, что-то свое, сугубо итальянское. Муссолини тоже искал «фашистский ответ» на вызовы времени – и нашел его.

Им стало так называемое «корпоративное государство», о котором в партии многие грезили уже давно. Еще в 1921 году партийная программа фашистов предусматривала в будущем создание «Национальных технических советов», призванных заменить собой и законодательные учреждения, и профсоюзы. В течении нескольких последующих лет была заложена правовая основа предполагаемого синтеза политической диктатуры и государственного регулирования социально-экономических вопросов, было и создано министерство корпораций, и все же вплоть до 1929 года практических шагов в этом направлении фашисты фактически не предпринимали. О необходимости скорейшего создания собственной экономической альтернативы капитализму и социализму много говорилось, особенно среди радикальных членов партии, более близким к Фариначчи или Бальбо, нежели к «слишком умеренному» дуче, но мало делалось.

Сам Муссолини мог сколько угодно хвастать своим глубоким знанием экономики, но в действительности почти ей не интересовался, даже когда еще был одним из руководителей итальянских социалистов и главным редактором «Avanti!». Будучи поклонником трудов Жоржа Сореля, молодой Муссолини вполне разделял ненависть француза к буржуазии, либеральной демократии и капитализму в целом, но в первые годы после «марша на Рим» фашистское правительство не рискнуло препятствовать «естественному оздоровлению» экономики. В начале своей карьеры государственного деятеля дуче хватало мудрости для того, чтобы не мешать своим талантливым сотрудникам, таким, например, как министр финансов Альберто де Стефани, вывести Италию из состояния послевоенного кризиса и коллапса, наступившего в 1919–1922 годах. Либерализация экономики оправдала себя – вместе с уменьшением государственных расходов возрастали темпы экономического роста. Партийные декларации о корпоративном будущем Италии оставались мертвой буквой.

Время показало, насколько легкомысленно Муссолини оценивал достигнутые его министрами успехи. Он воспринял их как нечто само собой разумеющееся. И разве оздоровление социального положения не свидетельствовало о примате политики над экономикой? Едва только фашистское правительство взялось за дело, как бюджет Италии начал наполняться, а безработица в стране сократилась. Требовались ли иные доказательства, что руководство экономикой вполне по силам фашистской партии? Так, «финансовый гений» фашистской Италии де Стефани потерял свое влияние на Муссолини задолго до 1929 года, попытавшись однажды оспорить одно из «озарений» дуче, к которым тот с годами апеллировал все чаще. Преисполненный уверенности в собственных способностях диктатор предпочитал иметь дело с послушными исполнителями – и строптивого профессионала де Стефани заменили такие сервильные министры экономики, как Джузеппе Вольпи и Паоло ди Ревель.

Столь упрощенный подход был чреват опасными последствиями даже в «золотые 20-е»; когда же из-за Атлантического океана подул холодный ветер Великой депрессии, то Муссолини, еще недавно говоривший о том, что капитализм просуществует еще по меньшей мере несколько сотен лет, пришел к выводу, что вслед за либеральным государством умирает и либеральная экономическая модель. Та удивительная легкость, с которой дуче отказался от прежних заявлений, объясняется очень просто – не имея по-настоящему твердых взглядов и потеряв веру в будущее капиталистической системы, Муссолини инстинктивно постарался распространить свою диктатуру и на экономику, действуя с напористостью дилетанта и самоуверенностью привыкшего к постоянным успехам политика.

Он и прежде терпел своих либеральных сотрудников лишь потому, что они обеспечивали стабильный рост итальянской экономики, теперь же, когда их принципы, по мнению дуче, оказались несостоятельными, Муссолини больше не нуждался в их помощи: как сформулировал это первый руководитель министерства корпораций Джузеппе Боттаи, «несовместимы с фашизмом либералы в политике, но также и либералы в экономике». И в самом деле, порицать либеральную буржуазию, одновременно полагаясь на советы либеральных экономистов, декларировать свободу экономических отношений, невмешательство государства в частный сектор, при этом последовательно укреплять режим политической диктатуры, – все это казалось слишком противоречивым даже для такого оппортуниста, как Муссолини.

Партия с готовностью поддержала своего вождя – по мнению ее идеологов, без собственной экономической и социальной доктрины фашисты смотрелись на фоне марксистов «бедными родственниками». Теперь же для нее открывался новый фронт борьбы – за урожай, за автаркию, за новое – корпоративное – государство. Частная инициатива, свобода личности и, говоря шире, свобода вообще должны были быть ограничены ради всеобщего блага, достигаемого путем предельной концентрации власти фашистского государственного аппарата над всеми сферами жизнедеятельности социума. Прежде бывшая достоянием одних лишь партийных теоретиков, теперь «новая экономическая система», воплощаемая в корпоративном государстве, превращалась ни более, ни менее, как в «идеальную систему новой политической цивилизации».

Объявляя весной 1930 года о создании в Италии корпоративного государства, дуче с характерной для бывшего учителя склонностью к разъяснениям подробно перечислил внимавшим ему депутатам причины появления и задачи нового механизма. Фашизм, говорил Муссолини, аккомпанируя себе характерными взмахами кулака, возник в результате национальной реакции на «красный террор» и пренебрежительное отношение мира к интересам Италии. Он победил по всем пунктам: большевизация стране более не опасна, а к мнению итальянцев с вниманием прислушиваются во всем мире.

Теперь Италии вновь угрожают, но не конкретные враги, а мировой экономический кризис. Корпоративное государство защитит уже завоеванное и добьется новых успехов там, где потерпели неудачу и либеральная буржуазия, и социал-демократы, и коммунисты. Корпоративное государство – это новое будущее, это лучшее будущее, это специфически фашистско-итальянское будущее. Муссолини пообещал итальянцам всеобщее благоденствие без «кровавой ЧК», «социал-демократической болтовни» и «язв капитализма». Фашизм победил красных, сломил либералов, теперь же он обращает штыки против отжившей свое экономической модели. В то время как «окончательно больной капитализм», по выражению самого Муссолини, разорял тысячи предприятий по всему миру, оставляя без работы десятки миллионов человек, в Италии приступили к созданию государства, главной задачей которого должна была стать социальная защищенность каждого члена общества.

Об особом значении, которое Муссолини теперь придавал корпорациям, говорит тот факт, что Национальный совет корпораций был выделен из соответствующего министерства в отдельный государственный орган, возглавлять который по закону мог лишь глава правительства. Однако, несмотря на всю торжественность, с которой дуче объявил о создании корпоративного государства, на деле новая реформа продолжала оставаться небольшим теоретическим островком в океане практических вопросов.

Фашистские идеологи утверждали, что новая система не имеет никакого отношения к социализму, а роль государства в вопросах экономики будет ограничена лишь регулирующими функциями и – крайне важная оговорка – интересами государства. Момент, когда эти интересы будут затронуты, разумеется, предстояло определять правительству и правящей партии. Дуче заявил, что государство «признаёт частную инициативу, но только если она необходима для жизненных интересов и экономики нации».

На самом деле основные изменения в те годы происходили не только в итальянской экономике, но и в государственном устройстве, и в идеологии фашистского государства. Режим укреплялся, обретая новые возможности благодаря системе корпораций, объединившей все производительные силы страны. Корпоративное государство отныне являлось самоценностью, самоцелью, требующей ежедневной защиты и борьбы во имя самого себя – для чего и нужны были фашисты во главе с дуче. А «корпорации», каждую из которых возглавлял Муссолини, просто вводили в правовое поле возросшие возможности фашистской партии, еще раз административно закрепляя диктатуру.

Два десятка корпораций включали в себя и людей с плугом, и людей с пером – появились корпорация туризма, корпорация виноградарство и виноделия, корпорация зрелищ, а также корпорация свободных профессий и искусств. Помимо корпораций, сформировали и синдикаты, которые, по замыслу своих создателей, должны были объединять (и контролировать) итальянцев по профессиональному признаку. С 1934 года синдикаты подразделялись на три основных направления: «предприниматели» (финанисты, промышленники, землевладельцы и т. д.), «лица наемного труда», представители «свободных профессий и артистов».

К началу Второй мировой войны в этих структурах состояло около восьми миллионов взрослых итальянцев, но означало ли это, что фашисты создали собственную уникальную экономическую модель, отличавшуюся и от советского «народного хозяйства», и от принятой во всем остальном мире капиталистической системы? Разумеется, нет. В конечном счете, сложная организация корпоративного государства оказалась не более чем еще одной ширмой, прикрывающей абсолютное политическое доминирование фашистской партии.

Советы корпораций, в состав которых входили профсоюзные лидеры, представители предпринимателей и члены партии, получили место в организации законодательных структур Италии, но все это имело слабое отношение к экономическим проблемам и на деле не предоставляло промышленникам или финансистам никаких дополнительных рычагов влияния на деятельность фашистской партии или итальянского правительства. Не случайно критики режима и тогда, и после сходились на том, что в фашистской Италии на самом деле никакого корпоративного государства не было, а польза от новоиспеченных корпоративных структур заключалась лишь в том, что они смогли предоставить определенное количество рабочих мест в своих учреждениях.

Конечно, помимо пропагандистской у новой системы корпораций были и чисто практические функции – параллельно с профсоюзами служить еще одним средством сохранения гражданского мира в стране, давая возможность партии находить компромиссы в спорах между работниками и предпринимателями. Кроме того, власти получали прекрасный рычаг и для давления на столь нелюбимую Муссолини и партией «буржуазию», и для лучшей мобилизации производительных сил в предвоенное время.

Практика, однако, показала, что расчет на регулирующую функцию корпораций оказался несостоятельным – они никоим образом не защитили итальянскую промышленность от начавшихся уже в первые годы Второй мировой войны массовых забастовок и локаутов, а также повсеместного недовольства условиями и оплатой труда. Едва только режим покачнулся после ряда военных неудач, как вся «сознательная дисциплина» итальянцев исчезла без следа.

Несмотря на столь многообещающий старт кампании за построение «новой политической цивилизации», корпоративное государство в том виде, в каком его хотели бы увидеть наиболее радикальные фашисты, так и осталось всего лишь мечтой, которой не суждено было воплотиться в жизнь. Государство увеличило свое влияние на экономическую жизнь страны, но, в общем и целом, добилось этой цели без какого-либо участия новых «корпораций», в основном используя инвестиции и субсидирование. Разговоры на тему «новой реальности» продолжались все 30-е годы, периодически выливаясь в громкую газетную полемику в рамках фашистских теоретических построений. Но о действительном положении дел лучше всего говорит тот факт, что спустя пять лет после торжественной декларации Муссолини единственной реально работающей структурой оказалась корпорация животноводства и рыболовства.

И все же, хотя уже к середине 30-х гг. вдумчивым наблюдателям было очевидным, что на практике корпоративное государство осталось абстрактным теоретическим построением, для подавляющего числа итальянцев и остальных жителей Европы Муссолини представлялся в те годы энергичным и успешным руководителем, который хорошо знает, как добиваться поставленных целей, а «фашистская социально-экономическая модель» (т. е. Корпоративизм) – достойной альтернативной западному капитализму и советскому социализму.

Очень многим – и не только в Европе, – казалось тогда, что Муссолини сумел добиться социальных успехов без социальных потрясений, реализовав пожелания высказанные еще в 1891 году римским папой Львом XIII, призвавшему сгладить классовые противоречия совместным (национальным) трудом на благо всего общества. Разве не этим занимались сейчас фашисты? В то время как европейцы читали унылые декларации своих министров, отчаянно боровшихся за экономию бюджета, из Италии рапортовали о грандиозных стройках и многочисленных кампаниях (вроде «битвы за урожай» и т. п.). за достижение конкретных экономических показателей.

Не удивительно, что на рубеже 20–30х годов престиж Муссолини в мире взлетел как никогда высоко. Из несколько комичного европейского диктатора он превратился в пророка, указующего путь погрязшему в конфликтах человечеству. И не случайно именно с начала тридцатых годов в большинстве европейских государств появились партии, в той или иной степени копировавшие теорию и внешнюю атрибутику итальянских фашистов. Кто бы мог в 1922 году предположить, что пройдет всего десять лет и в Соединенном Королевстве будет основан «Британский союз фашистов»? Теперь же, отдавая должное дуче, британские фашисты облачились в черные рубашки.

Все это вполне отвечало тщеславному желанию Муссолини стать кумиром для людей своего времени (не говоря уже о потомках!), а потому вместе с отказом от капитализма была забыта и прежняя идеологическая установка о том, что «фашизм не на экспорт». Пропагандисты вступили в тесное сотрудничество с министерством иностранных дел, выпустив на десятках языков прекрасно иллюстрированные брошюры, книги и прочий агитационный материал, чтобы донести до жителей Европы, Африки и обеих Америк те успехи, которых фашизм уже добился в Италии. Народы мира могли бы повторить этот опыт, прими они «мудрость Рима».

Несмотря на свою антикоммунистическую риторику, такая пропаганда носила, по сути, «революционный» характер, потому что фактически призывала колониальные народы к мятежу против своих метрополий, в то время как жителей самих метрополий побуждали отказаться от «гнилой демократии и обанкротившегося либерализма» в пользу итальянской модели. Трудно сказать, какие плоды надеялся получить от этой деятельности сам Муссолини: поддержка ультраправых движений в Европе и одновременные заигрывания с арабским национализмом или мусульманским фанатизмом противоречили друг другу, но, пожалуй, в данном случае, дуче попросту совмещал приятное с полезным. Он никогда не отказывался от лишней рекламы себя и своего режима и всегда был готов поджечь дом соседа – по его мнению, хаос в соседних странах и в мире в целом лишь укреплял Италию, которая в обычных условиях не могла на равных противостоять великим державам Европы. Именно поэтому Махатма Ганди был принят в Италии на высшем уровне – будучи по своим взглядам антиподом дуче, «индийский факир» все же расшатывал Британскую империю, и только это имело значение для дуче. Муссолини – что случалось с ним крайне редко – даже распахнул перед индусом двери своего дома, и в конечном итоге не прогадал – проницательный борец с британской метрополией восславил его с той же пышностью, что впоследствии и Гитлера.

В своих оценках дуче Ганди был совсем не одинок – деятельность Муссолини на посту главы правительства положительно оценивалась в «западном мире» – не только среди обывателей, но и со стороны именитых международных наблюдателей, часто ставящих своим правительствам в пример ту энергичность, с которой итальянский диктатор боролся с последствиями Великой депрессии. И надо сказать, что многое из социально-экономических достижений режима существовало не только в буклетах и на плакатах, но и в жизни. Конечно, итальянские успехи безмерно преувеличивались фашистской пропагандой – реальные экономические показатели тщательно оберегались от критического анализа, да и зачастую попросту подтасовывались, из-за чего официальная итальянская статистка вскоре приобрела в Европе репутацию лживой даже в мелочах, но все же нельзя отрицать того, что Муссолини удалось добиться весьма многого.

Италия давно отвыкла от подобных масштабных усилий – это был поистине «античный» размах. Десятки тысяч рабочих осушали болота, выкорчевывали заросли, прокладывали дороги, возводили образцовые сельские поселения и города, демонстративно получавшие латинские названия, что должно было говорить о возрождении древнеримского величия. Идею привлечения большого числа безработных для строительства суперсовременных автобанов Гитлер почерпнет именно у дуче, хотя сама концепция организации общественных работ в качестве меры по снижению социального накала была стара как мир. Тысячи километров новых дорог, сотни тысяч человек, занятых в этом и других масштабных строительных проектах, – все это было создано не в мечтах, а в реальности. Муссолини имел право поставить себе в заслугу и то, что в отличие от СССР, с его сталинскими стройками, эти трудовые успехи были достигнуты не ценой человеческих «жертвоприношений» – фашистское государство охотно проливало пот, но не кровь своих граждан. Так, за два года тяжелейшего труда в эпидемиологически опасной местности в окрестностях Рима из нескольких десятков тысяч рабочих умерло и погибло всего лишь полсотни человек. А в результате Италия стала богаче на два новых города и получила прекрасный сельскохозяйственный район.

Последнее играло в глазах Муссолини особенную роль. Мечтая «возродить деревню», Муссолини еще в середине 20-х годов начал первую и самую знаменитую из многочисленных битв – «битву за урожай». Желая добиться успеха в сельскохозяйственной отрасли экономики, дуче не только собирался обеспечить «продовольственную безопасность» Италии, но и выбить опору из-под ног у своих оппонентов. Несмотря на собственное «крестьянское происхождение», Муссолини недолюбливал многих выходцев из провинции, составлявших костяк радикальной оппозиции внутри «Национальной фашистской партии». Всегда недовольные, эти «деревенские фашисты», слишком жестокие и грубые, вызывали у него неприязнь своей ограниченностью и бесконечным жалобами.

Битва за урожай имела и другую, более программную, цель – оздоровление итальянского общества, его возврат «к корням», к древнеримским доблестям, о возрождении которых так пеклись фашисты. Поправив дела с давно неблагополучным с экономической точки зрения сельским хозяйством, дуче надеялся остановить процесс урбанизации Италии. Его правительство развернуло по-фашистски грандиозный план по сокращению городского населения и, одновременно, увеличению численности итальянцев – предполагалось, что финансирование деревни остановит отток населения в «паразитические» города, а традиционно многочисленные крестьянские семьи будут исправно поставлять крепких работников и храбрых солдат для государства. Программа «деурбанизации» закладывалась на весь ХХ век, а битва за урожай должна была стать первым большим шагом на пути к конечной цели.

Начавшаяся летом 1925 года «битва» (на итальянском это звучит как Battaglia del grano и дословно переводится как «битва за зерно») официально продолжалась до 1933 года и закончилась фанфарами, возвестившими о полной победе фашистского режима. И действительно, еще недавно закупавшая зерно за границей Италия теперь была в состоянии не только удовлетворить собственные запросы, но и экспортировать зерно в Европу. Муссолини, лично принявший участие в этой битве, торжествовал – это ли не зримое достижение режима? Газеты, преисполненные восторга, публиковали великолепные фотографии дуче: вот он, сняв рубашку, с видимым удовольствием занимается молотьбой, демонстрируя окружающим крепкий торс; вот он, на этот раз в мундире фашистского милиционера, вручает призы руководителям провинций, добившихся наилучших результатов; а вот дуче неутомимо пляшет с крестьянками после тяжелого рабочего дня.

Статистика оставляла мало места для сомнений – по крайней мере, среди тех, кто ей доверял, – а увеличившийся экспорт зерна пополнял бюджет страны. Но за внешним успехом скрывались и досадные упущения, не вполне оцененные тогда Муссолини и его экономистами. Стремление добиться лучших результатов приводило к тому, что местные руководители убеждали крестьян и землевладельцев отказываться от «ненужных» культур (к таковым причислили капусту броколли, оливковое масло, цитрусовые и другие). Явный перекос в сторону зерновых привел к кризису в других отраслях сельского хозяйства, и без того переживавших спад. В результате были утрачены многие традиционно крепкие итальянские позиции на европейском рынке – оказалось, что было бы намного выгоднее и целесообразнее покупать недостающее зерно в Европе.

Поэтому реальные итоги «битвы» носили двойственный характер. С одной стороны, фашисты действительно приложили много усилий для улучшений в сельском хозяйстве – помимо пропаганды и простого финансирования дуче стремился придать кампании системный подход и стимулировал научные разработки, фактически двигаясь в направлении, которое в итоге приведет к сельскохозяйственной «Зеленой революции» второй половины ХХ века. Осушение болот или улучшение инфраструктуры тоже не могло не сказаться самым положительным образом на итальянской провинции. Кроме того, в отличие от происходившего примерно в тоже время сталинского «великого перелома на селе», все эти достижения не сопровождались многочисленными людскими жертвами. Неудивительно, что итальянские крестьяне стали такой же надежной опорой режима, как это случилось в наполеоновской Франции. При этом в обоих случаях падение лояльности произошло не из-за идеологических или экономических разногласий с властью, а исключительно по причине нежелания отдавать своих сыновей для участия в безнадежной войне. Возможно, эта параллель с Бонапартом могла бы утешить Муссолини, но дуче прожил после своей отставки не слишком долго и, судя по всему, осмыслить эти аналогии не успел.

Но в остальном битва за урожай не приблизила фашистскую мечту – отток населения в города продолжался, а падение цен на зерно больно ударило по бюджету страны, лишившейся в результате излишней ретивости администраторов дохода от многих экспортных продуктов. Не слишком были довольны и горожане, вынужденные оплачивать успехи битвы из собственного кармана. Капиталовложения в сельское хозяйство, осуществленные в 20– 30-е годы, оцениваются сегодня экономистами как малоэффективные и малоперспективные: несмотря на отдельные успехи, в целом производство «росло вширь» и не модернизировалось. Разумеется, пропаганда постаралась затушевать негативные стороны, оглушая итальянцев и заграницу баснословными цифровыми показателями, хотя даже Муссолини скрепя сердце вынужден был признать, что первый шаг в широко задуманной кампании по деурбанизации не принес желаемых результатов, а доходы от экспорта продукции итальянского сельского хозяйства уменьшились.

Подобным образом обстояли дела и в других отраслях. Правительство активно скупало находящиеся на грани банкротства предприятия, стараясь не допустить их закрытия и роста безработицы, но увеличение доли государственного сектора в промышленности привело в итоге к падению конкурентоспособности и росту коррупции. Не слишком хорошо шли дела и с сохранением рабочих мест: только по официальным данным, число итальянских безработных между 1929–1933 годами выросло в три раза, достигнув миллиона человек. Газеты, еще вчера обещавшие новое и лучшее будущее для всей нации, призывали теперь итальянцев сделать так, чтобы достижения предыдущих лет не были потеряны. Тем, кто сомневался, приводили соответствующие цифры из европейской статистики: миллионы английских или французских безработных должны были «успокоить» итальянского читателя и вызвать у него гордость за дуче, сумевшего спасти Италию как от ужасов капиталистического мира, так и от советской «кровавой практики». Тем не менее нехватка собственных и колониальных сырьевых ресурсов, а также экономическая слабость Италии делали амбициозную цель добиться промышленной автаркии к середине 30-х гг. по-прежнему недостижимой.

Большинство исследователей расценивают личные заслуги Муссолини в успехах итальянской экономики и поддержании социальной стабильности как незначительные. По их мнению, правительство лишь эксплуатировало благоприятную экономическую конъюнктуру, иначе говоря – Муссолини просто повезло. Италия была слишком экономически неразвитой, слишком промышленно слабой, чтобы испытывать экономические и социальные потрясения наравне с США или Германией; в частности, более бедные и менее социально обеспеченные по сравнению со своими соседями итальянцы не ощутили из-за Великой депрессии особых изменений к худшему – не то что англичане, американцы или немцы.

Итальянцы связывали с фашистским режимом повышение уровня жизни, наступившее после кризиса Мировой войны, и продолжали надеяться на дальнейший рост благосостояния – а Муссолини удалось связать достижение этого роста с собственной деятельностью на посту главы правительства.

В действительности же страна только к 1935 году начала приходить в себя от последствий мирового кризиса, но из-за начатой Муссолини в том же году войны с Эфиопией экономическое положение продолжало оставаться тяжелым. Троекратное уменьшение внешнеторгового оборота в период между 1929–1934 годами и расходы на военную кампанию в Африке привели к тому, что финансовая стабильность фашистского режима так и не достигла уровня середины 20-х годов. Государственный долг постоянно увеличивался, достигнув к началу Второй мировой войны астрономической цифры в 145 миллиардов лир. Дилетантские попытки Муссолини вмешаться в проблемы с национальной валютой в конечном итоге приводили лишь к росту инфляции – к сожалению для режима, диктатор не извлечет из этой ошибки никакого урока, и в годы Второй мировой Италию будет ждать новый, уже совершенно катастрофический, виток инфляции.

Увы, в стране уже давно не существовало оппозиции, способной подвергнуть действия фашистского правительства критическому анализу, и ошибочные экономические решения не могли быть исправлены своевременно. Попытка итальянской политической эмиграции организовать в начале 30-х годов масштабный и зрелищный пропагандистский акт закончилась ничем: вылетевший из Франции самолет разбросал над Римом до полумиллиона листовок, но это не привело к падению режима. Молодой пилот погиб на обратном пути, не справившись с управлением, а эмиграцию вновь захлестнули склоки и взаимные обвинения в работе на фашистскую политическую полицию.

В Италии же были благодарны дуче за то, что партия и правительство не позволяли закрывать обанкротившиеся предприятия, организовывали детские лагеря отдыха и масштабные общественные работы, дававшие возможность сотням тысяч итальянцев прокормить свои семьи, заботились о ветеранах войны и пожилых людях. К юбилейному десятилетию «марша на Рим» страна могла похвастаться наименьшим количеством безработных среди великих держав, и хотя данные статистики были весьма сомнительными, фашистская Италия предлагала своим гражданам вполне сносную социальную защиту, особенно по меркам прежних лет, когда отчаявшиеся люди выходили на демонстрации, устраивая настоящие побоища с полицией.

И в самом деле, в стремлении снизить уровень безработицы и сохранить гражданский мир фашистское правительство не останавливалось перед административным вмешательством в экономику, зачастую искусственно создавая рабочие места – итальянских предпринимателей заставляли сохранять потерявшие значение вакансии. Жители страны одобряли такой подход, а потому, когда вслед за восьмичасовым рабочим днем упразднили и «праздник Первомая», то это не вызывало сколько-нибудь массового неодобрения.

Итальянцам платили не слишком много, но этого хватало на то, чтобы жить вполне достойно – купить жене платье к празднику, раз в неделю сходить в кино на новый американский вестерн или в уютный ресторанчик всей семьей. Никто не голодал (для самых неудачливых партия регулярно устраивала бесплатные обеды), а дети, состоявшие в фашистских молодежных отрядах, ездили отдыхать за государственный счет в приморские лагеря отдыха. Глава обычного итальянского семейства развешивал в своем доме портреты короля, дуче и Римского Папы – он мог ими гордиться: давно простому итальянцу не жилось так хорошо! Болтуны, как обычно, просчитались, а наш Муссолини – всегда прав!

Те, кого эта безальтернативная правота не устраивала, могли теперь спокойно уехать из страны – после начала Великой Депрессии были убраны почти все препятствия к эмиграции. Таким образом, Муссолини одновременно избавлялся от потенциальных протестов, лишал соседние страны рабочих мест и увеличивал число американских гангстеров – неплохая арифметика, утверждал дуче.

Достижения режима, действительные и надуманные, укрепили Муссолини во мнении, что он и в дальнейшем сумеет преодолеть любой кризис за счет партийного энтузиазма и государственного вмешательства в экономику. Однако, теперь многое в его риторике изменилось. Если в 20-е годы дуче возвещал о скором создании общества всеобщего благоденствия, в котором сглаженные политикой партии социальные противоречия (фашистская доктрина признавала их наличие, но относила к второстепенным проблемам) будут сочетаться с неуклонным ростом экономики, то теперь он обещал сделать итальянцев «сильной, непримиримой, ненавистной» нацией, которую будут уважать и бояться во всем мире. На смену разговорам о «сытом» обществе будущего пришло требование затянуть ремни потуже и подготовиться к испытаниям будущего.

Муссолини и прежде регулярно делал выпады против «трусливых буржуа», но теперь, после начала Великой депрессии и появления корпоративного государства, он уже не скрываясь бичевал столь ненавистный ему тип итальянцев, называя их благодушными сибаритами, исповедующими пацифизм (что в глазах дуче было худшей характеристикой), готовыми ошельмовать правительство за первые же экономические трудности и при этом раболепствующими перед заграницей. Вместо того чтобы – по примеру партии – воспитывать в себе воинский дух и мужество, они стремятся навязать свое мировоззрение всему народу.

К 1932 году идеологическое направление «доктрины «корпоративного государства» стало очевидным. Подводя итоги первого десятилетия нахождения у власти, Муссолини еще раз подчеркнул всегдашнее бессилие либерализма, классовую слепоту социализма, лживость демократии и трусость пацифизма. Всему этому должны были противостоять доблести или принципы фашизма: приоритет нации, надежность государственного тоталитаризма, воинская честь.

Вторя диктатору, главный идеолог режима Джованни Джентиле в выступлении перед итальянскими деятелями культуры подчеркнул изменения, произошедшие в стране с 1922 года:

«Нет больше парламента, какой был когда-то, а есть Большой Совет, учредительный орган государства. Примиренная церковь признает сама и заставляет признать во всем католическом мире итальянский Рим, неприкосновенный символ национального единства. Социализм и противостоявший ему слепой индивидуализм повержены Хартией Труда. Экономика и политика объединены в необходимом синтезе Корпорации».

По словам Джентиле, сама жизнь запечатлела перемены в новой Италии:

«Внешний вид наших городов приобретает новый образ и новую красоту. Страна озаряется искрами человеческих страстей и душевных порывов. Горы одеваются в зелень лесов, пейзажи восстанавливаются, пляжи переполнены летними лагерями для детей. Дети организованы, объединены, научены чувству Родины – с колыбели. Молодежь стала рядами в вооруженных фалангах, моральная дисциплина руководит их душами и побуждает выполнять гражданский долг».

Джентиле сообщал своим слушателям, что «нет сегодня иностранца, который бы пересек Альпы или пристал к нашим берегам и не почувствовал необходимости выразить свое восхищение новым обликом нашей Родины. Обращая прежде всего внимание на новый вид вещей, он видит новых граждан, новый народ, который и выглядит по-другому, и смотрит по-новому». И, конечно же, за все эти достижения стоило поблагодарить «человека, о котором говорят во всем мире, чей сильный голос слышат сегодня все люди, наблюдающие за кризисом… кризисом не экономическим, кроме как в каком-то из своих аспектов, а кризисом духа, воли и мысли».

«Либерализм умер», – заявил Муссолини, подытоживая в 1932 году произошедшие в стране перемены, но если дело обстояло таким образом, не пришла ли пора изложить наконец основные постулаты новой идеологии на бумаге? Конечно, фашизм – это в первую очередь «молодая энергия», а одно практическое действие лучше сотни книг, однако в начале 30-х наступил момент, когда Муссолини почувствовал, что слишком долго теория была отдана на откуп партийным интеллектуалам и сочувствующим фашизму «попутчикам».

«Первый во всем», Муссолини был просто обязан сформулировать хотя бы основы собственной идеологии – в конце концов, режим укрепился до такой степени, что дуче мог позволить себе заняться теорией, не слишком беспокоясь о политических противниках. Поэтому в том же юбилейном 1932 году на страницах нового тома «Итальянской энциклопедии» появилось большое предисловие, предваряющее статью «Фашизм» и, вместе с ней, раскрывающее основные доктринальные положения партийной идеологии.

Официально считалось, что авторство принадлежит дуче, но на деле подавляющую часть работы сделал Джентиле, а партийные догматики внесли затем ряд поправок. Разумеется, Муссолини проверил конечную редакцию текста, но, видимо, не слишком внимательно, ибо спустя какое-то время многие тезисы (в частности, в вопросе о «расе») стали неактуальными и даже «политически вредными» (оригинальный текст был изъят из итальянских библиотек в 1940 году). Тем не менее, несмотря на последующие «доработки», основополагающие моменты, на которые опирались в предисловии и статье, действительно отражали не слишком упорядоченную систему партийных идеалов.

Утверждалась абсолютная воля государства, с указанием на то, что лишь тоталитарный режим способен устремить волю миллионов к единой цели, к общему благу – «Фашистская концепция государства всеобъемлюща. Вне его не существуют человеческие и духовные ценности. Фашизм – тоталитарен, и фашистское государство включает в себя все ценности – истолковывает, развивает и осуществляет всю человеческую деятельность. Фашистское государство управляет экономикой в той же мере, как и остальными областями жизни – через корпоративные, социальные и образовательные институции, через политические, экономические и духовные силы нации, организованные в соответствующие ассоциации, функционирующие в государстве».

Задача расширения пределов Италии была объявлена одной из важнейших. Войны, по мнению авторов текста, были и остаются исторической неизбежностью и обусловлены наличием «жизненной силы» нации, являясь при этом одной из высших форм национального служения, возможных для отдельной личности. Фашизм, утверждалось в статье, немыслим без экспансии, а экспансия, расширение – немыслимы без насилия, поэтому пацифизм является предательством по отношению к собственной нации, зажатой в тисках Апеннинского полуострова. История страны начиналась заново, и только древнеримские доблести, католическая вера и монархия могли быть идеалами или союзниками фашистской партии.

Тогда же для лучшего закрепления этих идеалов в Италии и ввели новое летосчисление – от похода на Рим. Правда, в отличие от ненавидимых Муссолини французских якобинцев, годы фашистской эры не заменяли, а лишь дополняли старые даты. Теоретически, отныне какой-нибудь итальянец мог спросить у приятеля: «В каком году вы открыли свой магазинчик, Джузеппе, в IV (1926 г.) или в V (1927 г.) году?» На практике, разумеется, все пользовались прежним летосчислением, не считая, конечно, наиболее «идейно выдержанных» партийцев, не забывавших и в частном порядке придерживаться официозной датировки.

Помимо изменений в календаре в Италии начали отмечать день основания Рима, установив в центре столицы грандиозную карту-мозаику с изображением Империи в эпоху ее наибольшего территориального расширения, достигнутого в период правления императора Траяна. Это было недвусмысленным сигналом всему миру – покончив с внутренним противником, дуче все охотнее обращался к внешней политике, намереваясь применять в ней методы, хорошо зарекомендовавшие себя в фашистской Италии. Вместе с укреплением корпоративного государства менялась и тональность официальной пропаганды. Отчасти стараясь отвлечь население от внутренних проблем, в то же время она отражала изменения в настроениях высших эшелонов власти, начиная с самого Муссолини.

Уже второе в ХХ веке глобальное потрясение Запада (первым стала Мировая война) означало, по мнению дуче, что «дух Великой французской революции» окончательно почил в бозе, а ведущий свой отчет с 1789 года буржуазно-капиталистический мир обречен на гибель. Вместе с ним в область истории должно было отойти и доминирование Франции в Западной Европе, и господство Великобритании на Средиземном море. В то же время, дуче не преминул отметить, что колониальные империи Лондона и Парижа во многом смягчили удар экономического кризиса для их метрополий – стало быть, Италия также должна повторить путь, пройденный англичанами и французами в XVIII–XIX веках, укрепив и расширив собственные заморские владения за счет стремительно слабеющих «буржуазных плутократий». В ретроспективе можно сказать, что именно на рубеже 20–30-х годов определилось новое лицо итальянской дипломатии, что выразилось в постепенном ее разрыве с прежними союзниками по Антанте и начале «большой политики», чьей конечной целью должна была стать гегемония Рима на Балканах, в Северной Африке и на Средиземном море, которое вновь должно было стать «нашим морем», как в эпоху Древнего Рима. «Нам нужен воздух, чтобы дышать, земля для расширения, уголь и нефть для наших машин, горизонты и флот для героизма и поэзии… наша раса обнаруживает ныне столько физической мощи, что ее право на распространение по всему миру так же неоспоримо, как право бурных потоков вливаться в море», – захлебывалась в велеречивом восторге фашистская пресса.

С конца 20-х годов военное производство страны неуклонно расширялось: к середине следующего десятилетия Италия стала своеобразной «танкетной сверхдержавой», опередив все страны мира по числу этого вида вооружений. Изменения коснулись и флота, и авиации, хотя действительная картина итальянской военной мощи была бесконечно далека от созданных пропагандой миражей. Но что толку было обращаться к фактам, если Муссолини явно предпочитал верить красноречивым журналистам, а не бесстрастной статистике? К прискорбию для фашистского режима, дуче всерьез воспринимал фанфаронаду собственной печати, а потому поступал в полном соответствии с газетными заявлениями о военном потенциале страны.

Однако, общественные настроения в Европе сыграли немалую роль в том, что преувеличенное представление об итальянских вооруженных силах постепенно стало доминирующим и оставалось таковым почти до конца 30-х годов. В то время как в «капиталистических странах» царил страх перед повторением событий 1914–1918 гг., в Италии радостно рапортовали о создании «самых лучших в мире» военных кораблей и самолетов, тысяч новых танкеток и сильнейшей в Европе армии. Это стало неплохим подспорьем для итальянской дипломатии, но еще большую роль сыграло то, что новое поколение европейцев не желало расплачиваться за «грехи отцов» или жить в атмосфере ненависти, присущей общественной жизни стран – участников Мировой войны.

Ставшая чрезвычайно популярной в те годы «окопная правда» совпала с еще одним быстро набиравшим популярность жанром – антиутопией, с характерной для нее темой будущей новой гигантской войны-бойни. Больше всего европейцы боялись, что какая-нибудь досадная «случайность», вроде убийства сербскими террористами австрийского эрцгерцога, приведет к еще одной мировой войне. В фильмах, литературе, живописи того периода изображались картины опустевших городов, непригодных для жизни после воздушных бомбардировок и применения химического оружия, пугая зрителя и читателя надвигающейся угрозой войны, способной своими катастрофическими последствиями поставить точку в истории современной цивилизации. «Никогда больше» – этот лозунг объединил миллионы людей. Аналогичный уровень опасений перед угрозой новой войны возникнет только сорока годами спустя, породив в 1970-х гг. многочисленные антивоенные движения по всему миру. А в 20–30е года главная надежда избежать повторения Мировой войны возлагалась на Лигу Наций – «форум всех наций мира», призванный, по замыслу его создателей, предотвращать международные конфликты.

Если воля избирателей понуждала демократических лидеров Европы поддерживать идеи, заложенные в основании Лиги, то Муссолини не забывал использовать и такой фактор, как страх европейских правительств перед «мировой революцией». «Красные» не преминут воспользоваться открывающимися перед ними во время войны возможностями, считали в Лондоне и Париже, – в современных условиях продолжительная война между великими державами неизбежно приведет к экономическому коллапсу и разрушению всех основ порядка, и в то время как уцелевшие после воздушных налетов горожане будут биться с фермерами за продовольствие, в Европу хлынут свежие войска Красной Армии, а «агенты Коминтерна» помогут колониям освободиться от власти потрясенных метрополий. Отчасти, именно благодаря подобным представлениям Муссолини и получил возможность потрясать кулаками на международной арене, не очень опасаясь последствий. Слишком многие во Франции и Великобритании полагали, что с дуче следует обращаться очень аккуратно, чтобы ни в коем случае не спровоцировать фашистского диктатора на развязывание войны в Европе.

Но такой подход не мог остановить Муссолини. Он никогда не желал ограничиваться скучными для него вопросами бюджетной или тарифной политики, но прежде его внешнеполитические возможности (равно как и цели) были достаточно ограниченными, теперь же он ощущал себя и Италию в силах замахнуться на большее.

Еще с обстрела Корфу он знал, что до известного предела может действовать как угодно – и, по мнению дуче, в последние годы этот предел отодвинулся намного дальше, чем прежде.

Выступая весной 1934 г. нижней палате итальянского парламента, Муссолини сформулировал свои взгляды следующими словами: «История говорит нам, что война – это процесс, который сопровождает развитие человечества. Возможно, это трагический рок, который тяготеет над человеком. Война для мужчины – это как материнство для женщины. С философской и идейной точек зрения, я не верю в бесконечный мир». О будущей войне в Италии много говорилось уже со второй половины 20-х годов: подписывая очередное соглашение или декларацию о неизменном желании поддерживать мир, Муссолини не забывал сообщать своим министрам и генералам, что все это не более чем не имеющие никакого значения бумажки. Итальянцы – нация воинов, и лучше «прожить один день львом, нежели сто лет овцой». Италия должна быть готова нанести «разящий удар» – с начала 30-х годов фашистская риторика была перенасыщена бессмысленными ура-патриотическими фразеологизмами. Дипломатия Муссолини становилась все более агрессивной.

Итало-французские отношения начали постепенно, но неуклонно охлаждаться, и главную роль в этом сыграли возросшие территориальные аппетиты Рима. Французам, которые со временем стали главным объектом для уколов итальянской пропаганды, следовало, по мнению дуче, почаще напоминать об их варварских галльских предках и о том, что когда-то Франция (Галлия) была не более чем римской провинцией. Хотя в будущем Муссолини и надеялся вернуть Корсику и Ниццу, уступленные французам в предшествующие столетия, на рубеже 20–30-х годов итальянские претензии в основном относились к Африке. Еще в 80-е годы XIX века Италия вступила в конфликт с Францией из-за Туниса, доставшегося в конечном счете французам, но теперь Муссолини собирался с лихвой расквитаться за это, расширив итальянские владения за счет африканских колоний Франции.

Однако, на протяжении 20-х годов внимание Рима отвлекали ливийские повстанцы: Италия оказалась втянута в утомительную антипартизанскую кампанию. Во многом это стало следствием действий самого дуче – с присущей ему отвагой неофита он принялся распутывать сложное переплетение проблем в главной итальянской колонии.

Когда-то Муссолини громко протестовал против войны с Османской империей, в ходе которой итальянские войска и захватили Триполи; теперь же он выступал за самое жесткое и, как ему казалось, быстрое решение: в Ливии предстояло провести унификацию, подобную той, что уже произошла в Италии. До Муссолини колониальные власти закрывали глаза на определенную независимость, сохранявшуюся у мусульманского населения со времен османского владычества, – теперь же с любыми «автономиями» и правами было покончено, а ливийцы, взяв в руки оружие, нападали в ответ на небольшие отряды колониальных войск и трудолюбивых итальянских колонистов, создававших в прибрежной зоне образцовые городки. Вполне возможно, что этот конфликт был исторически неизбежен, но именно самонадеянность дуче, спешившего покончить с проблемой в несколько месяцев, если не недель, привела к тому, что для подавления мятежа в Ливию пришлось отправлять значительные контингенты войск, включая и бронетехнику. Хотя к началу 30-х годов генералу Родольфо Грациани, проведшему несколько утомительных кампаний, высокопарно названых «Реконкистой Триполитании», и удалось нанести поражение основным силам мусульманской герильи, сопротивление ливийцев не прекращалось вплоть до 1943 года. В конце концов, Муссолини настоял на своем и добился определенного успеха, но привычка опережать военную готовность «смелыми политическими озарениями» впоследствии сыграла с ним дурную шутку.

Помимо возобновления старых колониальных распрей и территориальных споров в Европе, дуче частенько выступал в качестве защитника итальянских диаспор за границей королевства. Не успели закончиться волнения в Больцано, как Муссолини, делавший все, чтобы растворить доставшуюся Италии общину тирольских немцев, обрушился с яростными нападками на французов, которые-де стараются ассимилировать итальянцев не только на Корсике или в Ницце, но и в Тунисе. Британцам, когда-то выступившим на защиту англоязычных жителей бурских республик, ныне приходилось выслушивать крикливые упреки фашистской дипломатии, обеспокоившейся правами итальянского языка на Мальте. Досталось и Швейцарии, хотя в те годы бюргерская республика еще не входила в перечень первоочередных интересов дуче. Намного больше его тогда привлекали Балканы, и там главными противниками Италии вновь выступили тесно связанные с Парижем и Лондоном Югославия и Греция. Хотя в годы Первой мировой войны журналист Муссолини приветствовал «мужественный сербский народ», теперь дуче пытался всеми способами ослабить позиции Белграда.

Интриги против Белграда велись достаточно топорно и порождали атмосферу враждебности в итало-югославских отношениях. Италия поддержала хорватов в их стремлении выйти из состава королевства – будущие деятели режима усташей находили у Муссолини укрытие и помощь (в том числе и оружием), итальянцы осуществляли патронаж почти над каждым достаточно крупным сепаратистским движением в Югославии. Все это не было особым секретом, равно как и поддержка фашистами македонских противников греческого правительства, однако политика Рима на Балканах носила скорее хаотический, чем хорошо (и коварно) спланированной характер, – в качестве дипломата Муссолини намного лучше удавалось создавать кризисные ситуации, нежели оборачивать их в свою пользу.

Какое-то время казалось, что намного более конструктивно его внешняя политика проявила себя в Албании, где совершивший переворот при помощи бывших белогвардейцев король Ахмет Зогу остро нуждался в поддержке со стороны какой-нибудь великой державы. Сперва в качестве таковой и выступила Италия, но в конечном счете слишком откровенное стремление Рима превратить Албанию в протекторат вызвало отпор и к началу 30-х годов Албания выпала из орбиты итальянской политики. Не слишком удалась и попытка сблизиться с «латинской сестрой» – Румынией, продолжавшей оставаться под французским влиянием.

Другим перспективным направлением итальянской дипломатии для дуче стало создание своего рода «проримской системы» на территориях сгинувшей в огне Мировой войны империи Габсбургов. Италия установила весьма дружественные отношения с венгерским режимом адмирала Хорти и тайно помогала перевооружать его армию. В то же время не слишком стабильная Австрийская Республика все больше попадала под влияние Рима.

Но все эти успехи не могли изменить главного порока итальянской внешней политики – вслед за дуче, она все более утрачивала связь с реальностью. Во второй половине 30-х годов неадекватность суждений Муссолини станет очевидной, но уже на рубеже десятилетий он предпочитал химеры фактам. Не ограничиваясь более Италией, он объявил поход против «фальшивых либеральных ценностей», имея в виду «наследие Великой французской революции». Вследствие такого «идеологического подхода» итальянская дипломатия, которую традиционно всегда оценивали достаточно высоко, стремительно теряла свои профессиональные навыки. Пообещав, что министерство иностранных дел станет самым фашистским в его кабинете, Муссолини принялся за кадровые перестановки, предпочитая не ненавистных ему «аристократов» и уж тем более не «либеральных буржуа», но надежных деятелей фашистской партии. К сожалению, опыт разгрома социалистических газет или насильственного вливания касторки мало помогал партийным назначенцам в их новой повседневной практике.

Назначение в 1936 году собственного зятя на пост министра окончательно отрезало Муссолини от отрезвляющего влияния дипломатов старой школы, но и до этого действительное положение дел в этом ведомстве оставляло желать много лучшего. Представитель «интеллектуального фашизма» Дино Гранди, номинально руководивший итальянской дипломатией между двумя «министерствами» дуче (диктатор сперва сложил с себя обязанности министра, но спустя три года, в 1932-м, вновь занял эту должность), не предпринял ни единой попытки обуздать амбиции своего шефа и открыть ему глаза на реальное положение дел. В те годы будущий антифашист-заговорщик был апологетом «смелой внешней политики» и потакал убеждениям дуче о том, что никто и никогда не посмеет выступить против него. В конце концов Муссолини, который всегда ревниво относился к чужой славе, отправил приобретающего, как дуче казалось, слишком большую популярность министра в почетную ссылку – послом в Англию, а сам снова возглавил министерство.

Однако, дело было не только в недоверии (хотя диктатор и не забыл о сомнениях Гранди накануне «марша на Рим», равно как и о его фрондерстве позднее), но и в том, что, по мнению дуче, наступала пора «решительных действий», а Муссолини не желал ни с кем делиться даже толикой славы. Только он имел право отправить итальянские войска на битву – в качестве главы правительства и министра иностранных дел, подготовившего условия для победоносной кампании.

В 1933 году дуче отметил юбилей – 50 лет, немалая дата! Принимая поздравления со всех концов света, Муссолини решил, что наступил момент для того, чтобы продемонстрировать возросшую военную мощь фашистской Италии, ставшей несоизмеримо более сильной, чем десятилетием ранее. Его режиму предстояло расплатиться за одно из самых постыдных военных поражений в итальянской истории – речь шла об Эфиопии, сумевшей отстоять свою независимость во время Первой итало-эфиопской войны 1895–1896 гг.

Глава седьмая

Эфиопия и Империя (1934–1936)

Итальянские колониальные притязания. Подготовка «величайшей колониальной войны в истории». Реакция международного сообщества и «антисанкционная кампания» в Италии. Химическое оружие и завоевание Эфиопии.

Военную историю Италии в XIX веке можно охарактеризовать очень просто: итальянцы проигрывали битвы, но выигрывали войны. Так, благодаря умелой дипломатии Савойской династии им удалось дважды побить Австрию – вначале вместе с Францией в 1859 году, затем вместе с Пруссией в 1866-м. Тот факт, что в этих кампаниях итальянцы умудрились потерпеть несколько тяжелых поражений на суше и проиграли австрийскому флоту решающее морское сражение при Лиссе, никак не отменял общего итога этих войн – создания Итальянского королевства. Уход Габсбургов из Северной Италии привел к быстрому падению многочисленных государств Центральной и Южной Италии – краснорубашечники Гарибальди завершили начатое пьемонтскими королями и объединили Италию под властью Савойской династии. Финалом этого процесса стало занятие Рима после того, как в 1870 году новое правительство Франции вывело свои войска из Вечного города. В то время немцы осаждали Париж, и продолжать бонапартистскую политику в Италии республиканцы не желали и не могли. Италия объединилась, хотя проблема с римской курией и продолжала отравлять жизнь ее королям и правительствам еще почти шестьдесят лет, вплоть до того дня, когда Муссолини сумел разрешить старый спор компромиссным конкордатом.

Итальянское королевство не удовлетворилось «уступками» Парижа и вплоть до начала ХХ века отношения с французами были такими же холодными, как и со «старым врагом» Австрией.

Итальянцы не только претендовали на ряд пограничных территорий, но и хотели вернуть Корсику, «неосмотрительно» проданную французам генуэзцами в середине XVIII века. Однако, даже несмотря на поражение Парижа во Франко-германской войне 1870–71 годов, прямое военное столкновение с Францией было немыслимо, а потому итальянские правительства принялись наверстывать упущенное в последнем раунде колониальной гонки, развернувшейся в конце позапрошлого столетия. «Черный континент», учитывая географическое положение Италии и ее историю, представлялся Риму прекрасным местом для территориальной экспансии. Разве не «железные короли» управляли когда-то значительной частью Северной Африки, надменно восседая в своих сицилийских или неаполитанских замках?

Но итальянцам «не везло». Слишком слабые, они постоянно уступали великим державам: не смогли утвердиться в Тунисе, не сумели отстоять свои интересы в Египте. Африку делили без Италии, абсолютно игнорируя ее великое прошлое. Робкие попытки отправиться в Южную Америку или Тихоокеанский регион были почти сразу же пресечены англичанами. Иммигрантов из Италии еще терпели, но колонистов – нет. Наконец и Риму улыбнулась удача – итальянцы сумели закрепиться на африканском побережье Красного моря, к 1890 году постепенно превратив отдельные анклавы в первую свою «настоящую колонию» – Эритрею. Тогда же им досталась и часть Сомали. Это стало настоящим успехом, тем более что по соседству располагалась Эфиопия – обширное, но слабое, разобщенное, по сути феодальное государство, сохранявшее еще свою независимость, но, как казалось тогда в Риме, вполне созревшее для того, чтобы ее утратить. Не прошло и пяти лет после официального создания Эритреи, а итальянские войска уже маршировали по Эфиопии.

К сожалению, итальянское правительство забыло проверенный рецепт успеха, неизменно приносящий победы с 1849 года, – выходить на бой только в хорошей компании друзей. Решившись под конец века на самостоятельную войну, итальянцы совершили большую ошибку. Несмотря на примитивность общественных структур, эфиопы все же обладали давней государственной традицией, а не являлись просто союзом чернокожих племен. Дипломаты императора Эфиопии полностью переиграли итальянских королевских послов – симпатии всего мира были на стороне африканской страны, куда из Европы отправилось множество добровольцев и оружия. Последующую катастрофу предварили не слишком удачные действия итальянских (преимущественно колониальных) войск, действовавших нерешительно и позволивших своему противнику собраться с силами. После ряда небольших сражений эфиопы атаковали итальянцев при Адуа и в марте 1896 года почти полностью уничтожили их 20-тысячную группировку. Это стало позорным финалом Первой итало-эфиопской войны: Италия не только проиграла военную кампанию африканской стране, но и вынуждена была выплачивать ей контрибуцию. Победившая Эфиопия сохранила свой статус независимого африканского государства, а на знамена итальянской армии легло несмываемое пятно поражения. Будучи еще ребенком, Муссолини мог видеть демонстрации, охватившие всю страну после известий о полном разгроме в генеральной битве при Адуа, – совсем не патриотично настроенные толпы вышли на улицы, и правительство пало.

Разумеется, Италия не смирилась с последствиями настолько неудачной военной кампании – несмотря ни на что, Рим готовился к реваншу еще задолго до того, как Муссолини возглавил правительство. Репутация страны, потерпевшей унизительное поражение в колониальной войне, должна была быть восстановлена. Постепенно итальянцам удалось изменить дипломатическую ситуацию вокруг Эфиопии – вчерашние ее «друзья», объединившиеся теперь в антигерманскую Антанту, с легкостью признали «особые интересы» Рима в этом регионе – заручиться поддержкой Италии в предстоящей «большой войне» теперь было намного важнее. Тем не менее в те годы итальянские правительства предпочитали оставить трудную проблему покорения Эфиопии своим преемникам, в результате чего Италия накануне Первой мировой войны разбила Османскую империю, но так и не успела расквитаться с Эфиопией. Так, эта задача по наследству досталась правительству Муссолини.

В 20-е годы итало-эфиопские отношения внешне были вполне дружественными: итальянцы продолжали умиротворение Сомали, а ставший в 1930 году императором (негусом, «царем царей») Хайле Селассие I поддерживал с дуче неплохие личные отношения. Как мы помним, он даже подарил семейству Муссолини львенка. Стремящийся провести в своей стране давно назревшие реформы, эфиопский негус надеялся на поддержку Италии и был готов до известной степени признавать ее главенство в регионе, но Риму этого было недостаточно. Итальянская дипломатия, как и прежде, продолжала зондировать обстановку вокруг Эфиопии, ревниво отслеживая любые внешнеполитические контакты Аддис-Абебы. Муссолини никогда не забывал о «позоре Адуа», и только общая неготовность Италии к войне долгое время ограничивала его планы.

К началу 30-х годов большинство факторов, препятствовавших реваншу, отошли, по мнению Муссолини, в область истории. Теперь дуче был готов к войне. Внутриполитическое положение Италии казалось вполне надежным, так что он был спокоен на этот счет. Армия пока что могла похвастать лишь числом дивизий, но итальянскую авиацию и флот иностранные наблюдатели оценивали как достаточно грозную силу – во всяком случае, достаточную для того, чтобы наверняка разгромить не слишком далеко ушедшую по пути прогресса армию Эфиопии.

Мотивация Муссолини была предельно простой и понятной. Во-первых, он хотел смыть позор поражения в прошлой войне. Миру нужно было дать понять, что итальянцы не забывают обиды и умеют мстить. Во-вторых, захват Эфиопии позволял соединить уже имеющиеся в Восточной Африке колонии в единое пространство. В-третьих, надо же было с чего-то начинать возрождение Римской империи? По всем критериям, от идеологических до стратегических, Эфиопия была для дуче идеальной и первоочередной целью.

Прежняя политика экономической экспансии была признана провальной – слишком долго, да и малоперспективно в условиях «Великой депрессии». Какими бы ограниченными ни были взгляды Муссолини, он понимал, что соперничать в торговом обороте с Британской империей, США или Францией Италия не может, а потому ее влияние на Эфиопию будет уменьшаться год от года. Кроме того, как уже отмечалось, дуче был настроен «получить свое» и войти в историю как человек, победивший там, где потерпели неудачу ненавистные ему итальянские либералы. Наконец даже кадровые итальянские дипломаты, далекие от действительного принятия «идеалов фашизма», полагали кампанию против Эфиопии меньшим злом по сравнению с какой-нибудь возможной балканской авантюрой, следствием которой стала бы война с Францией и ее союзниками. Кроме того, очень многие в Италии хотели отомстить за поражение.

Эфиопию, еще вчера почти союзницу, изображали теперь как государство варваров, с примитивным социальным устройством и темницами для рабов: «Мы терпеливо нянчились с Эфиопией 40 лет – теперь хватит!» – писали итальянские газеты.

Этот маховик антиэфиопской истерии начали раскручивать в 1932 году и не останавливали вплоть до начала войны – дуче удалось вовлечь в эту игру даже короля, который не любил ни делать визитов, ни принимать их. Тем не менее Виктору Эммануилу пришлось посетить и Эритрею, и Сомали – разумеется, поездка сопровождалась соответствующей пропагандистской шумихой. Впрочем, монарх тоже помнил о катастрофе, постигшей страну при его отце, и теплых чувств к Эфиопии не испытывал. Ватикан тоже в принципе был не против – перспектива прирасти новой паствой за счет «эфиопских схизматиков» казалась весьма заманчивой. Муссолини же без каких-либо сомнений активно поддерживал исламские движения в регионе, стремясь обеспечить себе максимальную поддержку в войне с христианской Эфиопией. Но главным вопросом, конечно, оставалась политика Англии и Франции. Накануне Мировой войны эти страны обещали поддержать интересы Италии в Восточной Африке, но что будет теперь?

Если причины, предопределившие агрессию Италии, вполне очевидны, то дипломатическая дорога к началу войны оказалась достаточно запутанной. Хотя к 1934 году Муссолини однозначно определял своих англо-французских союзников как «ослабевшие, вырождающиеся демократии», он все еще нуждался если не в их содействии, то хотя бы в лояльном нейтралитете по отношению к будущей африканской кампании. Достаточно было Лондону перекрыть Суэцкий канал, и все планы покорения Эфиопии отправились бы в мусорную корзину. И хотя дуче не верил в то, что французы могли устроить какую-нибудь пакость на границе, все же стоило заручиться их поддержкой – хотя бы потому, что неприятный сюрприз могли преподнести немцы: например, снова попытаться присоединить Австрию, покуда итальянцы отправились бы покорять Черный континент. Допустить этого было нельзя.

В свою очередь, и Парижу, и Лондону все еще требовался дружественный, союзный Рим – чтобы единым дипломатическим фронтом противостоять возрождающей свою военную мощь Германии. Существовавшее тогда между Римом и Берлином напряжение из-за Австрии требовало от англичан и французов осторожности: важно было «не спугнуть» дуче, не спровоцировать его на какой-нибудь отчаянный шаг, который повлек бы за собой разрыв союзнических отношений. Так считали англичане и французы, совершенно не сумевшие оценить главной страсти Муссолини – он всегда стремился выглядеть сильным и к силе же тянулся. «Скатывающиеся к социализму» французы и «безвольные английские пацифисты» раздражали его до невозможности, а потому в событиях 1934–36 гг. немалую роль сыграла и личная антипатия итальянского премьера к представителям правительств союзников.

Однако, для того чтобы расчетливо проводить политику «колониального удовлетворения Италии», англичане и французы были слишком связаны по рукам и ногам общественным мнением своих стран. А оно требовало от своих премьеров решительной борьбы за мир во всем мире, но только без единого лишнего фунта или франка расходов и каких-либо жертв от населения. Западные обыватели не хотели повторения сценария Мировой войны: укрываться от газовых бомб ради эфиопов? Нет, спасибо! В Лондоне итальянский посол многозначительно указывал рукой в сторону Германии, где к власти пришли национал-социалисты Адольфа Гитлера, и рассказывал всем, кто желал его слушать, о неслыханной мощи новой Италии. Гранди обманывал не только англичан, но и своего патрона, отправляя ему отчеты с беззастенчиво преувеличенными достижениями итальянского посольства, якобы пользующегося в Англии всеобщим доверием и даже симпатиями двора. Он, впрочем, достаточно точно ощутил нежелание британского правительства вмешиваться в этот конфликт, но в очередной раз не оценил общественных настроений – очень распространенная для диктаторских режимов ошибка.

Англичане и вправду не хотели воевать, но равнодушными они не были. Лига Наций, смысл образования которой декларировался как средство для предотвращения войн, еще раз стала тогда объектом упований «хороших европейцев». Будущее должно было показать – оправдает ли Лига возлагаемые на нее надежды, или же африканский конфликт станет ее лебединой песней. Для французского и английского правительств ситуация вокруг Эфиопии превратилась в отчаянную попытку проплыть между Сциллой желания дуче повоевать своими легионами и Харибдой настроений собственных наций, не желавших молча соглашаться на откровенную итальянскую колониальную войну «за интерес».

В начале 1934 года Муссолини объявил самому пожилому из квадрумвиров, генералу Эмилио де Боно, о том, что в ближайшем будущем Италия атакует и разобьет Эфиопию. Несмотря на ненавистную дуче козлиную бородку генерала, именно де Боно, как наиболее заслуженному фашисту среди кадровых военных, было поручено руководить будущей кампанией. Муссолини остановился на этой кандидатуре еще и потому, что последний возглавлял тогда министерство по делам колоний – вручая руководство герою «марша на Рим», дуче метил в несколько целей сразу. Во-первых, как он считал, де Боно будет управлять проще, нежели его коллегами из Генерального штаба или министерства обороны; во-вторых, Муссолини собирался придать колониальной войне статус «идеологического похода», мечтая о том, чтобы именно его дивизии фашистской милиции сыграли наиболее яркую роль в грядущей кампании. Де Боно, давно оторвавшийся от военной касты, должен был стать надежным исполнителем воли дуче. Генерал отправился в Африку, чтобы подготовить все к благоприятному осеннему сезону: наступивший после длительных дождей сухой период позволил бы механизированным колоннам итальянской армии двинуться на врага. Осторожный де Боно не желал рисковать понапрасну, а кроме того, генерал опасался не только эфиопских солдат, но и своего коллеги, мстительного маршала Пьетро Бадольо, который в то время занимал пост начальника Генштаба. Презиравший де Боно и завидовавший этому «политическому солдату» Бадольо потребовал более основательного подхода к развязыванию войны, указав на то, что вторжение должно быть массированным и технически подготовленным. Скрепя сердце, дуче пришлось перетряхнуть итальянский бюджет. Некогда медвежий угол итальянской колониальной империи постепенно превращался в объект, пожирающий ресурсы и людей: война еще не началась, но деньги на подготовку 300-тысячной армии к походу на Аддис-Абебу расходовались вовсю.

Между тем колониальная администрация принялась создавать предлоги для реализации военных планов, что самым прискорбным образом не совпадало со степенью итальянской подготовки к войне. Осенью того же года фашисты организовали откровенную провокацию. К месту демаркации эфиопо-британо-итальянской (сомалийской) границы подошел крупный отряд итальянской пехоты, сопровождаемый самолетом. Британские офицеры вскоре удалились, после чего между эфиопами и итальянцами начался бой. Разумеется, что по версии Рима именно эфиопы открыли огонь первыми и убили нескольких солдат, после чего итальянцы перешли к ответным действиям и, перебив сотню врагов, заняли спорные приграничные территории. А самолет-де был поднят в воздух заранее, на всякий случай.

Хотя после прошлого инцидента с греками такой прием со стороны итальянцев был по крайней мере вторичен, случившееся, что называется, открывало двери для переговоров. Покуда фашистская пропаганда обличала коварство африканцев, итальянские дипломаты реализовывали полученные возможности: к Эфиопии были предъявлены стандартные в таких случаях требования извинений, выплат и выдачи виновных в инциденте. Но как отреагируют на это союзники Италии?

Первыми высказались французы. Приехавший в январе 1935 года в Рим министр иностранных дел Франции Лаваль видел в Германии главного противника и был готов поступиться многим в поисках поддержки в этом противостоянии. Если речь зашла даже о дружбе с СССР, то тем более министр был готов на большее ради сохранения союза между Парижем и Римом. Особенно когда это «многое» означало лишь разрешение Муссолини укрепиться в регионе, где Франция не имела особых стратегических интересов. Стоит ли переживать из-за французского Сомали, если враг будет вновь угрожать Парижу?

Неудивительно, что Лаваль и Муссолини быстро достигли согласия. Высокопарно названные «Римским пактом» соглашения разменивали колониальные уступки со стороны Франции на франко-итальянские гарантии австрийской независимости (а следовательно, по мнению французов, фиксировали итало-германские противоречия). Хотя сам дуче впоследствии едко заявлял, что французы расплатились с ними песком (речь шла о территориях, которыми приросла итальянская Ливия), тем не менее участок французского Сомали, также полученный тогда Италией, несомненно, облегчил подготовку вторжения в Эфиопию.

В общем, нельзя было сказать, чтобы французы заплатили слишком дорого, но, как оказалось впоследствии, они заплатили впустую. Достигнутые соглашения оказались мертвой буквой в ключевом для Парижа моменте – противостоянии Берлину. Дуче же, достаточно откровенный с французским министром относительно будущего Эфиопии, сделал из визита Лаваля недвусмысленные выводы и начал отправлять в Африку дивизию за дивизией.

С британцами было сложнее. Во-первых, они были еще большими дураками, чем французы, – по убеждению Муссолини, сравнивающего практичность Лаваля с «идеалистической и пацифистской» дипломатией англичан. Дуче находил в этом лишь глупость и трусость, прикрываемые громкими речами. Во-вторых, Муссолини раздражал тот факт, что руки у британцев были значительно менее связаны, нежели у французов, на них труднее было надавить. Имперский Лондон оценивал ситуацию не так европоцентрично, как французы, и не одобрял галльской поспешности в налаживании контактов с коммунистами и фашистами. Гранди попробовал было поставить эфиопский вопрос перед британским премьером ребром, но тот, не давая ответа по существу, попросил Муссолини «не спешить». Как раз этого лидер фашизма, уже потративший немалые ресурсы на подготовку завоевательной кампании, позволить себе не мог. Форсируя события, дуче предложил союзникам устроить встречу на его территории, в Италии.

Весной 1935 года союзная конференция начала свою работу в Стрезе, городке, давшем ей название. Несмотря на горячее желание Муссолини решить поскорее свой главный вопрос, обсуждения велись только вокруг перевооружения Германии, на днях объявившей о возобновлении воинского призыва. Считавший себя мастером дипломатии, дуче счел молчание своих партнеров, не поднимавших тему кризиса в Восточной Африке, знаком согласия на итальянский военный поход. Во время подписания итоговой декларации, демонстрирующей единство союзников в желании сохранить принципы Версальского мира в неприкосновенности, он добавил – в Европе. Союзники не возразили, и Муссолини торжествовал. По его мнению, это означало молчаливую готовность принять его войну с эфиопами.

Слишком рано. С дуче произошла типичнейшая ошибка авторитарного лидера, привыкшего отождествлять государство с нацией – и себя, конечно, тоже. Хотя британская дипломатия и не отреагировала на достаточно прозрачные намеки Муссолини в Стрезе, это вовсе не означало, что той же позиции будет придерживаться британское общество. Если для Италии подобной проблемы тогда не существовало в принципе, то у англичан разразился кризис.

Лига Наций уже ввела эмбарго на поставки оружия в обе страны – потенциальные участницы войны, но для Италии это не предтавляло затруднений, напротив, даже играло на руку – Эфиопия же практически лишилась возможности подготовиться к сопротивлению. Намного больше затруднений итальянской дипломатии принесло искреннее стремление английского общества добиться торжества Лиги Наций и ее принципов. Перестановки в британском кабинете привели к созданию специального министерства по делам Лиги, которое возглавил молодой и перспективный консерватор Энтони Иден. Теперь ему предстояло напрямую обсудить с итальянским диктатором будущее Эфиопии. Для Муссолини это означало крайне неприятную перемену в уже решенном, казалось бы, деле. Он счел себя обманутым и встретил британца подчеркнуто холодно.

Предложение Идена передать Италии значительную часть Эфиопии в обмен на предоставление Англией эфиопам территорий в британском Сомали (с выходом к морю и значительными инвестициями) его тоже не заинтересовало. В конце концов, военная победа была, по мнению дуче, нужна стране не меньше самой эфиопской территории, которая, впрочем, тоже была очень важна. «Италия нуждается в областях расселения за морем, и высокогорье Абиссинии – последняя не захваченная область мира, пригодная для расселения европейцев. Две трети итальянской земельной площади состоит из гор. Наша страна составляет половину Франции и только пятую часть освоенной земельной площади Франции, однако численность ее населения на несколько миллионов больше французского» – эти объяснения Муссолини почти тождественны гитлеровским рассуждениям о «жизненном пространстве» и, в общем, как уже говорилось, отражают подлинные страхи перед будущим, представляемым в форме мальтузианской антиутопии.

И все же территориально-демографические доводы дуче были далеки от реальности в еще большей степени, нежели гитлеровские. Муссолини попросту лукавил или обманывал самого себя, когда придавал этой войне значение, которого она на деле никогда не имела. У Италии и без того имелись колониальные владения помимо Эфиопии, и их потенциал, с точки зрения колонизации, был бесконечно далек от исчерпания. Североафриканское побережье Ливии для этой цели представлялось намного более интересным, да и в Эритрее или Сомали было еще вполне достаточно пространства для размещения итальянских колонистов. Не было никаких препятствий для того, чтобы отложить войну теперь, без боя получив столь многое – более того, благодаря английскому предложению Эфиопия попадала в почти полную зависимость от Рима и в дальнейшем обещала оказаться под абсолютным контролем Италии. Но для дуче это все равно был слишком долгий, а главное – мирный процесс. Муссолини был готов к переговорам только в рамках неизбежности военной кампании против Эфиопии. «Я не коллекционирую пустыни», – раздраженно заявил он. Стороны разошлись ни с чем, недовольные друг другом.

Летом 1935 года британские финансисты прекратили выдачу кредитов итальянским предприятиям. Муссолини окончательно перестал скрывать свою англофобию, а британцы подняли вопрос о закрытии Суэцкого канала для итальянских кораблей, перевозивших десятки тысяч солдат в Восточную Африку. Об этом из Лондона аккуратно намекнули дуче, который в ответ грубо пригрозил войной. Это звучало по-новому, такого итальянцы себе раньше не позволяли… но что же делать? Британское правительство и так было всецело поглощено экономическими проблемами и грядущими выборами, теперь же ему предстояло выбирать между потерей голосов сторонников Лиги Наций и войной с бывшим союзником – войной, которой избиратели не желали еще больше.

Между тем Муссолини продолжал размахивать кулаками. Выступая перед готовящимися к отплытию в Африку батальонами, дуче заявил, что никто в мире не сможет помешать Италии защитить свою честь и еще раз пригрозил Эфиопии – выражения и обороты, использованные им были столь резкими, что перед публикацией речь диктатора пришлось изрядно отредактировать, убрав из нее наиболее оскорбительные высказывания. Тем не менее, даже в таком виде выступление Муссолини казалось угрожающим. В августе 1935 года его старшие сыновья отправились в Африку в качестве военных летчиков. Туда же направился и зять – Галеаццо Чиано, тоже избравший престижную (и, добавим, значительно более безопасную) роль боевого пилота. Рим не уступит без боя – решили в Лондоне. Действительно ли фашистский режим был готов вступить в войну против Англии и Франции – вопрос открытый. С одной стороны, чисто технически, вооруженные силы Италии были к этому абсолютно не готовы, и, зная в ретроспективе их успехи во Второй мировой войне, можно без особых проблем предсказать итоги этой гипотетической войны. С другой стороны, каждый потраченный фунт и потерянный корабль, считали британцы, ничего не прибавят к безопасности Великобритании – победа над Италией будет стоить недопустимо дорого, во сколько бы она ни обошлась. Наконец, практика диктатур показывает, что загнавший себя в ловушку собственными угрозами авторитарный лидер, как правило, предпочитает поставить все на кон и развязать войну, чтобы не потерять свое лицо внутри страны. Практика же компромиссного разрешения кризиса после долгого бряцания оружием (вроде той, что применялась позднее в годы Холодной войны) считалась тогда крайне опасной – слишком тяжел был опыт 1914 года.

Иначе говоря, дуче был готов (или достаточно умело изображал это) идти до конца, а британское правительство – нет. Покуда на заседаниях Лиги Наций ломали копья, англичане через французов передали, что ни в коем случае не собираются воевать с Италией. Они старались успокоить разбушевавшегося дуче, но на деле лишь подстегнули его. Итальянская пресса ежедневно поносила Англию чуть ли не в каждой своей статье – обстановка быстро накалялась. Встревоженные британцы увеличили Средиземноморский флот, Муссолини усилил собственные войска в Ливии. В Европе вышло в свет несколько популярных книг о будущей англо-франко-итальянской войне. Все это было очень далеко от «духа Стрезы».

И все же, как и следовало ожидать, в поединке с флегматичными островитянами первыми нервы не выдержали у темпераментного южанина. Дуче напрямую запросил Лондон о причинах усиления британских военно-морских сил на Средиземном море и получил успокаивающий ответ: дружески настроенная Англия ни в коем случае не атакует Италию, но будет вынуждена присоединиться к мерам – исключительно мирным, конечно, – которые сочтут необходимыми принять страны – участницы Лиги Наций. Для Муссолини этого было достаточно – в реальную опасность со стороны Лиги он не верил, а потому уже через неделю утвердил окончательную дату начала вторжения – 3 октября 1935 года. За день до этого Муссолини обратился к итальянцам, как всегда, выступая с балкона дворца «Венеция». Репродукторы разнесли слова дуче по всей стране: «Эфиопия и ее заморские покровители хотят совершить в отношении Италии неслыханную, вопиющую несправедливость, лишив ее законного места под солнцем и неприкрыто угрожая ей. Мы долго сносили такую махровую антиитальянскую позицию негуса, но теперь наглому шантажу, грязным вымогательствам и подлым угрозам пришел конец. Терпение итальянского народа лопнуло! Никто и ничто нас не остановит! Пусть Эфиопия трепещет – она будет мгновенно и безжалостно раздавлена!»

«Пролетарская и фашистская Италия, Италия Витторио-Венето и нашей революции, восстань! Пусть небеса услышат твои крики ободрения нашим солдатам, ожидающим в Африке. Пусть их услышат наши друзья и наши враги во всех краях земли. Это крик во имя справедливости! Это крик победы!»

…

Заранее убеждая согнанных на городские улицы и площади итальянцев в неизбежности победы, дуче не слишком рисковал. В отличие от условий, в которых проходила прошлая итало-эфиопская война, теперь все козыри были на руках у Рима. Если современная эфиопская армия не слишком отличалась от той, что когда-то разбила незадачливых колонизаторов при Адуа, то «легионы фашизма» обладали целым рядом неоспоримых технических преимуществ последних лет: наличием тяжелой артиллерии, бронетехники, моторизованных войск и, конечно же, авиации. Всей этой мощи Эфиопия могла противопоставить лишь многочисленные отряды феодального ополчения, несколько небольших по-европейски обученных подразделений – да память о победе в Первой итало-эфиопской войне.

Объявляя мобилизацию, эфиопский император грозил повешением всем уклонявшимся, но численность была последней проблемой его армии. Внутреннее положение самой Эфиопии было крайне сложным, и сосчитать хотя бы примерное количество собственных войск ее командиры откровенно затруднялись. По разным оценкам, император сумел выставить на поле боя от 300 до 800 тысяч бойцов, но за этими цифрами нельзя было увидеть настоящих вооруженных сил. Эфиопские войска не представляли собой единого целого – ни в организационном, ни в техническом плане. Лучшими солдатами считались десять тысяч одетых в бельгийскую униформу императорских гвардейцев, вооруженных и обученных на европейский манер, затем шли подчинявшиеся Аддис-Абебе соединения ополченцев, а уж потом – отряды расов, провинциальных правителей империи. Последние были и наиболее многочисленными, и наиболее отсталыми в военном смысле – оснащенные давно устаревшими ружьями, луками и копьями, эти войска отличались разве что порывистой храбростью, которая оставляла их после того, как выяснялось, что итальянцы не спешит вступать в ближний бой. Территориальное ополчение было вооружено получше, но и оно не имело подлинной военной подготовки, не говоря уже о кадровом офицерском составе. Некоторое количество эфиопских бойцов получило известный опыт на службе у итальянцев, но это не могло заменить отсутствия организации как таковой.

Огневая мощь эфиопской пехоты вызывала лишь горестную улыбку. В императорских арсеналах хранилось около 400 тысяч винтовок самых различных моделей – многие из них безнадежно устарели, к другим попросту не было патронов. Точное количество имевшихся пулеметов установить уже не удастся – цифры разнятся от 300 до 1000 единиц, но было очевидно, что нехватка патронов вскоре сделает бесполезными даже те, которые будут задействованы в бою. Такая же грустная ситуация складывалась и в артиллерии, насчитывавшей несколько сотен орудий, закупленных преимущественно во Франции и Англии. В любом случае, превосходство итальянской авиации в воздухе делало эфиопскую артиллерию крайне уязвимой – защитить ее было почти нечем. ПВО императорской армии состояла из 50 французских зениток, а ВВС Эфиопии насчитывали всего 12 машин, из которых к воздушному бою была пригодна всего треть из них. Впрочем, как показало время, эфиопские ВВС оказались наиболее подготовленным родом войск империи. По крайней мере, они во всем превосходили бронетанковые войска Хайле Селассие, состоявшие из нескольких танков устаревших моделей и семи броневиков, собранных на базе фордовских грузовиков. Противотанковые средства эфиопской армии тоже оставляли желать лучшего – гранат почти не было, а три десятка орудий никак не могли противостоять сотням итальянских танкеток. Наконец, против нескольких тысяч итальянских грузовиков, позволявших пехоте и артиллерии быстро достигать поставленных целей, эфиопы могли выставить три сотни машин, большая часть из которых также вскоре вышла из строя – благодаря действиям итальянской авиации, но главное – из-за невозможности полноценного ремонта.

Положение с вооружением не стало лучше, когда после начала войны с Эфиопии сняли эмбарго на поставки военного снаряжения. Теперь эфиопы могли покупать оружие, но кто бы мог продать им его? Французы, англичане? Их правительства все еще были слишком обеспокоены сохранением дружеских отношений с Италией, чтобы открыто и с должным размахом оказать поддержку африканцам. Не были заинтересованы в открывшемся рынке и другие страны. США, будущий «арсенал демократии», не продали эфиопам даже нескольких транспортных самолетов для санитарных нужд. С американцами солидаризовались японцы, отказавшиеся поставлять в Эфиопию противогазы.

К тому же африканское государство было очень бедным, так что, прежде чем продавать ему оружие, следовало озаботиться наполнением императорской казны. Для Лиги Наций, с ее громоздким бюрократическим аппаратом, такая задача была не по силам. Английские, французские или американские налогоплательщики, на словах поддерживающие далекую страну Черного континента, не были готовы делать это за свой счет.

Лишь один луч света прорезал тьму всеобщего равнодушия к судьбе эфиопской армии – еще в тот период, когда Лига Наций запретила продавать вооружение Риму и Аддис-Абебе, национал-социалистическая Германия тайком поставила африканцам десять тысяч маузеровских винтовок и 10 миллионов патронов к ним, немного пулеметов, пушек, а также три самолета. Тогдашняя немецкая пресса оценивала грядущий итальянский поход достаточно скептически, а руководители рейха рассчитывали на то, что фашисты «увязнут» – не столько в военном, сколько в политическом смысле. Время показало, что они не ошиблись. Император Хайле Селассие был немало поражен тем, что ему помогли немцы, а не французы, долгое время оказывавшие Эфиопии туманные, но многообещающие знаки внимания. С такими же чувствами эфиопский лидер смотрел и на Великобританию.

Помимо организационных и технических проблем уязвимым местом эфиопских вооруженных сил было командование. Сам император управлять войсками «в поле» не мог, но, будучи неплохо образованным и умным человеком, вполне был способен осуществлять общее военно-политическое руководство. К сожалению, рядом с ним не оказалось военных специалистов, способных справиться со стоящими перед эфиопской армией задачами. Как уже говорилось, сильнейшую (численно) компоненту эфиопских вооруженных сил представляло феодально-племенное ополчение расов, а потому именно им и предстояло повести войска в бой. Назначение на должности из-за «знатности» было бичом всех армий во все времена, но в Эфиопии это проявилось особенно наглядно по причине почти абсолютного несоответствия новых назначенцев своим задачам. Какие-то расы действительно были неплохими администраторами (что в тогдашней, да и сегодняшней Эфиопии подразумевало и наличие определенных способностей к воинскому делу), готовыми сражаться с захватчиками; другие, напротив, еще до войны проявляли нелояльность к императору и ожидали первой возможности перейти на сторону итальянцев. Но всех их объединяло одно качество – неумение руководить многотысячными армиями в современной войне. Один из таких «полководцев» принципиально отказывался пользоваться картой, другой не желал позорно «прятаться за камнями», и почти все они отвергали тактическую оборону, хотя принятый накануне войны стратегический план сводился к тому, чтобы измотать врага в упорных боях на выгодной для этого местности. В защиту расов можно сказать лишь то, что заменить их было некем – иначе император лишился бы большей части своей армии.

В Италии картина накануне военного похода складывалась намного более оптимистичная. Муссолини сумел не только подготовить страну психологически (в отличие от ситуации 1896 года), но и направить в Африку силы, подобные которым Италия не выставляла со времен Мировой войны. Дуче вполне отдавал себе отчет в том, что не может допустить даже относительно небольших поражений от эфиопов, равно как и затягивания кампании. Лучшей гарантией достижения быстрого военного успеха, справедливо рассудили в Риме, была бы массированная концентрация войск на театре будущих боев. Для «величайшего колониального похода в истории» на Черный континент отправились сотни тысяч итальянцев – за время войны с Эфиопией итальянский флот отчитался о 560 тысячах человек, перевезенных через Средиземное и Красное море в Восточную Африку. Примерно пятая часть этих людей были гражданскими, необходимыми для подготовки итальянских колоний к грядущему походу. Вместе с солдатами и рабочими в Африку плыли лошади и мулы, больше 80 тысяч животных, но пропаганда делала упор на моторизацию, противопоставляя сверхсовременную фашистскую армию «варварским полчищам негуса». И действительно, пожалуй, никогда еще европейцы не завоевывали себе колонии с приложением таких усилий: по масштабности даже Бурская война не может сравниваться со Второй итало-эфиопской.

Помимо солдат и мулов итальянцы бросили против эфиопов около 700 танков. В основном речь шла о танкетках, но были и настоящие танки – например, машины, заказанные у «Рено» еще до начала войны. Итальянская пехота шла в атаку при поддержке 6000 пулеметов и 2000 орудий, в небе ее сопровождали 450 самолетов. Авиация сыграла очень важную роль в этой кампании – итальянские ВВС не только рассеивали вражеские войска, но и доставляли своим солдатам припасы, что действительно было весьма современным методом. Транспортные функции, принятые на себя летчиками, немало облегчили положение дивизий Рима, ведь, несмотря на громкие разговоры о «новой фашистской армии», у итальянских генералов было не так уж много моторов – более чем полумиллионную группировку обслуживало менее десяти тысяч грузовиков.

Кроме того, Италия располагала и «туземными войсками», составлявшими немалую часть армии вторжения. Суровые эритрейские или ливийские солдаты сыграли немалую роль в успешном завершении итальянского похода – неприхотливые бойцы, они часто исполняли функции разведчиков или бойцов авангарда. Генералы дуче – кроме «ветеранов Африки» вроде Грациани, который научился ценить «своих ливийцев» во время антиповстанческих операций 20–30-х гг., – не слишком беспокоились по поводу «своих африканцев», так что колониальные части понесли в боях достаточно большие, непропорциональные своему участию потери. Подчас туземцы дезертировали целыми отрядами (эритрейцы, сомалийцы или местные арабы), но в целом свои задачи вспомогательных войск выполняли вполне достойно.

У фашистов были и «союзники» – арабы, жившие в Восточной Африке со времен Средневековья. Еще в XIX веке немцы лишили арабских правителей привилегии заниматься работорговлей, жестоко подавив все попытки восстать, теперь же правители этих карликовых государств спешили заручиться поддержкой фашистской Италии. Наконец, помимо мобилизованных или явившихся добровольцами итальянцев, в Африку отправились потомки итальянских эмигрантов из Южной Америки, выставившие два особых легиона, сражавшиеся в составе фашистской милиции. Организационно итальянские силы (помимо колониальных войск) были сведены в 15 дивизий, из которых 9 являлись армейскими, а 6 относились к фашистской милиции.

Однако на этой впечатляющей картине итальянской мощи имелись и свои темные пятна. Во-первых, несмотря на двенадцать лет, в течении которых Муссолини занимал должность министра обороны, боеспособность вооруженных сил Италии все еще оставалась на достаточно низком уровне. Виной тому были как объективные причины – относительная бедность и отсталость страны, не позволявшие соперничать в этом отношении с великими европейскими и мировыми державами, – так и некомпетентность самого дуче. Долгое время армию, невзирая на всю милитаристскую риторику, держали на голодном пайке, и только на рубеже 20–30-х годов это положение начало меняться. Разумеется, за столь короткие сроки невозможно было коренным образом изменить ситуацию, хотя фашистским пропагандистам и удалось в значительной мере поднять престиж национальных вооруженных сил, традиционно оцениваемых в мире не слишком высоко. Военные представители иностранных держав, наблюдавшие за маневрами итальянских войск, отмечали их достаточно слабую подготовку, но Муссолини предпочитал полагаться на рапорты сервильных генералов и кадры кинохроники, демонстрирующей всему миру грозные линкоры, новейшие самолеты и бравых пехотинцев, по любому поводу собираемых в огромные многотысячные построения.

Военные усилия страны подрывались и тем, что дуче не придавал особого значения Генеральному штабу, вследствие чего Италия долгое время страдала от отсутствия целостной программы военного развития. Дилетантизм вождя в военных вопросах стал очевиден еще на стадии планирования завоевания Эфиопии, когда по решению Муссолини значительная часть армии вторжения была сформирована из дивизий фашистской милиции, отличавшихся крайне слабой подготовкой – даже по меркам итальянской армии.

Еще одним серьезным просчетом дуче стал кадровый вопрос. Как уже говорилось, отдавая руководство генералу де Боно, Муссолини рассчитывал на то, что большая часть лавров достанется ему, дуче фашизма, его милицейским дивизиям, а не армейским генералам с их Виктором Эммануилом в качестве главнокомандующего. Муссолини собирался осуществлять общее руководство войсками, не беря на себя при этом никакой формальной ответственности – де Боно представлялся ему идеальным кандидатом на роль технического исполнителя. Несколько сотен журналистов, отправившихся вместе с кинооператорами в Африку, должны были запечатлеть на бумаге и киноленте победу не просто королевской армии, а фашизма в целом. Но Муссолини, как это с ними часто бывало, не сумел провести намеченную линию ровно. После некоторых колебаний он все же позволил своему начальнику Генерального штаба маршалу Бадольо внести большие изменения в подготовку кампании. Де Боно, мечтавший после победы вернуться на политический Олимп фашистской Италии (карьеру генерала в свое время сломало «дело Маттеотти»), планировал вести колониальную войну в классическом стиле, а именно – используя небольшой костяк итальянских войск и многочисленные туземные отряды, подкупая эфиопских вождей и стремясь к скорейшему достижению политических целей (падению императорского правительства). Однако теперь, благодаря усилиям Бадольо и из-за неуверенности Муссолини, поход приобретал тот самый гигантский, немыслимый для колониальных войн масштаб. Уже немолодой 66-летний генерал, в Мировую войну командовавший корпусом, оказался не готовым к операциям такого масштаба – в первую очередь психологически. Тщеславие мешало ему отказаться от поста, а привычка повиноваться Муссолини заставляла скрывать собственный взгляд на положение вещей. В результате де Боно принял худшее из всех решений – втихомолку саботировать «ошибочные решения» дуче, ведя войну в соответствии с собственными представлениями. Впоследствии все это дало о себе знать. «Вечный бунтарь» фашистского движения Итало Бальбо насмешливо прокомментировал действия дуче, заявив, что он «редко видел спектакль такого масштаба с таким отсутствием мастерства».

На рассвете 3 октября 1935 года Италия начала войну в «ультрасовременном стиле», как и полагалось передовому фашистскому государству – с массированных авианалетов. Удары с воздуха по практически не имевшему ПВО противнику – что может быть слаще? Разве Италия не родина доктрины воздушной войны? Обложки газет украсились портретами бравых пилотов Витторио и Бруно Муссолини, а многочисленные статьи рассказывали о том, как легко итальянская авиация расстреливает целые толпы эфиопов, для подавляющего большинства из которых это были первые увиденные в их жизни самолеты.

Вообще-то, массированными эти удары можно было считать только в рамках тогдашних реалий – на деле, конечно, несколько сотен «бомбовозов» производили не столько материальный, сколько моральный эффект – беззащитные для ударов с неба эфиопские войска подчас попросту разбегались, не выдерживая постоянных налетов. Особенно эффективными такие воздушные атаки стали на завершающем этапе кампании, когда армии Хайле Селассие уже не могли выдерживать боев с итальянскими войсками. Особенно эфиопских солдат пугали зажигательные бомбы, при помощи которых итальянцы выкуривали противника из лесистой местности или отрезали ему путь к отступлению – в холмистой и горной африканской стране дорог было совсем немного, что многократно увеличивало эффективность итальянских ВВС.

Но у этой «эффективности» обнаружилась в скором времени и обратная сторона. Авиация с самого начала использовалась для ударов по гражданским объектам – не только городам, но и просто по скоплениям людей. Хвастовство о толпах эфиопов, расстреливаемых на бреющем полете из пулеметов, носило буквальный характер. Иногда атакам подвергались и объекты Красного Креста. Помимо этого, итальянская авиация была ответственна за, пожалуй, наиболее отвратительный элемент той войны – химическое оружие. Чуть ли не с первых дней военных действий итальянцы использовали бомбы со слезоточивым газом, а также бочки с ипритом, разбрасывая их на определенных участках, чтобы сделать их непригодными для обороны. Поначалу химическое оружие применялось достаточно редко и бессистемно, но уже к концу 1935 года итальянцы все чаще обрушивали его на эфиопов – не только на фронте, но и в тылу. Настоящее же, массовое, применение химического оружия начнется в 1936 году, когда Муссолини решит, что без этого Италии не удастся быстро добиться поставленных задач. К такому выводу дуче придет после разочарований первых месяцев войны.

Де Боно оказался слишком пассивным, слишком медлительным – по мнению дуче. После первых успехов осенью 1935 года, когда главной итальянской группировке удалось без особых помех прорваться в Эфиопию на глубину в сотню километров, наступила пауза. Итальянский командующий собирался обустроить тыл своей армии и, дождавшись, когда эфиопы начнут контрнаступление, – разгромить их. Такая осмотрительная стратегия в войне с «дикарями» оскорбляла Муссолини, который пытался руководить военными операциями из Рима. У нас в Восточной Африке огромная армия, бушевал он, треть из них – это молодая элита нации, чернорубашечники, почти сотня тысяч добровольцев, а его генерал выжидает и строит сложные планы, как будто речь идет о войне в Европе! Муссолини был не слишком справедлив к своему полководцу, но и дуче можно было понять – после всех разговоров о быстрых и решительных операциях де Боно вновь и вновь призывал к осторожности. Ему на месте было, конечно, виднее, зато в столице очень хорошо знали, во сколько Италии обходится каждый день этой войны. Муссолини, считавший, что итальянская дипломатия проявила чудеса изворотливости, сумев использовать германскую карту в отношениях с англо-французами, а австрийскую – с немцами, меньше всего был настроен ожидать, когда де Боно наконец-то заманит эфиопские армии в ловушку.

Более того, пока пропаганда торжествующе подчеркивала значение взятия Адуа, а де Боно своим приказом упразднил рабство на захваченных территориях, эфиопам подчас удавалось наносить итальянцам небольшие, но довольно обидные поражения. В декабре 1935 года трехтысячный отряд эфиопов разгромил колонну из тысячи колониальных солдат и десяти итальянских танкеток. Солдаты императора заблокировали горную дорогу камнями и, покуда танкисты неуклюже пытались развернуть машины, чтобы прикрыть свою пехоту, перебили всех итальянцев. Несколько танкеток погибло, пытаясь уйти из ловушки, – они свалились в пропасть. Остальные были уничтожены – африканцы взбирались на них, ломали гусеницы, пулеметы, разводя костры вокруг обездвиженных машин. Ни один из танкистов не уцелел. Но для войны в целом такие события были редкостью: слишком несопоставимы были противники. Превосходство итальянской огневой мощи было решающим фактором, повлиять на который эфиопы не могли.

Тем не менее итальянского командующего это не спасло. Помимо недовольства его медлительностью в Риме, масла в огонь подливали подчиненные и коллеги де Боно, сигнализируя дуче из Эфиопии о старческой неспособности своего командующего. Последней каплей для Муссолини стал очередной отказ перейти в наступление – в декабре 1935 года пожилого генерала сместили, командование принял его старый недруг маршал Бадольо, по общему мнению – гораздо более способный офицер, нежели отправленный в почетную отставку (ему присвоили звание маршала) квадрумвир. Отправляясь в Африку, Бадольо пообещал Муссолини, что «операция, так удачно начавшаяся, будет завершена в соответствии с пожеланиями дуче и с той силой, которая объединяет народ, солдат и чернорубашечников в монолит веры и энтузиазма».

А что же в это время происходило в остальном мире? Не откладывая дела в долгий ящик, уже через несколько недель после начала похода «новых римских легионов» Лига Наций без обиняков назвала происходящее итальянской агрессией. Разногласий почти не было – подавляющее число стран – участниц Лиги высказались в поддержку соответствующей резолюции. Однако за этим многообещающим началом не последовало соответствующего продолжения. Наиболее действенным – хотя и сильно запоздавшим – решением было бы перекрытие Суэцкого канала: это тотчас бы поставило итальянские войска в Восточной Африке в весьма уязвимое положение и, возможно, повлияло бы на решимость дуче довести кампанию до полного покорения Эфиопии. Однако, как уже говорилось, на такой шаг, чреватый всевозможными опасностями, ни Лондон, ни Париж пойти были не готовы. Зато на агрессора были наложены международные санкции, оказавшиеся в итоге самым грозным оружием Лиги Наций.

Как и с определением вины, в вопросе о санкциях разногласий не было. Только лишь зависимая от Италии Австрия да дружественная Риму Венгрия не стали присоединяться к наложенным на фашистов репрессалиям. Пятьдесят две страны отказались от импорта итальянской продукции. В пакет экономических санкций были внесены запреты кредитования и экспорта в Италию ряда товаров, в число которых входило оружие, но, к сожалению, не нефть и не уголь. Как бы там ни было, уже через неделю после ввода санкционных мер лира обесценилась на четверть. Финансовые резервы страны, и без того подорванные военными расходами, начали быстро истощаться. СССР и Румыния заявили о готовности прекратить поставки нефти в том случае, если Лига Наций предложит сделать это. Париж или Лондон вполне могли бы инициировать в Лиге подобную меру сдерживания, но переданные по неофициальным каналам угрозы дуче атаковать в таком случае своих англо-французских союзников сделали такое развитие событий невозможным в принципе. Франция и без того была решительно против доведения фашистов «до отчаяния», англичане тоже не желали рисковать. И те и другие опасались, что загнанный в ловушку дуче может слишком громко хлопнуть дверью на прощание – кому это было бы на руку? Американский президент Рузвельт, далекий от страхов Антанты, попытался самостоятельно ввести эмбарго на поставки нефти в Италию, но его инициатива была заблокирована в американском Конгрессе. В результате объемы поставок нефти из США выросли втрое по сравнению с довоенными показателями. Наконец, Рим крепко выручила Германия, которая с избытком поставляла в Италию уголь, спасая теплолюбивых южан от ужасов зимы.

Нельзя сказать, как это часто утверждалось раньше, что санкции не оказали совершенно никакого влияния на экономику Италии и ее правительственный курс, но эффект от них должен был сказаться в том случае, если бы применение санкций было бы хоть сколько-нибудь длительным. А пока, хотя все эти ограничения и нанесли немалый ущерб финансовому состоянию Италии, они все же оказались неспособны остановить войну или хоть как-то облегчить положение Эфиопии.

Но для Муссолини и этого оказалось достаточным. У «несгибаемого итальянца» в очередной раз не выдержали нервы. После нескольких истеричных угроз он обратился к англичанам с конкретным предложением: дуче принимает посредничество Идена и получает одну половину Эфиопии в прямое колониальное подчинение, а другую – на основе мандата Лиги Наций. Тогда – войне конец.

Какое-то время англо-французская дипломатия носилась с этой мертворожденной концепцией, но вскоре даже самым записным оптимистам «единого фронта Стрезы» стало очевидно, что обратного пути нет. Такого рода кабинетное соглашение могло иметь место до начала боевых действий, теперь же замаскировать происходившее было невозможно. Осознал это и Муссолини, отозвавший свое предложение накануне 1935 года. Впрочем, к этому времени он уже знал, что с эфиопами диалога уже не получится, а потому спешил задешево продемонстрировать свою непреклонность.

Дуче переживал в это время не лучшие свои дни. С одной стороны, его безумно раздражало затягивание операций в Африке – несмотря на фронтовое прошлое и притязания на полководческие таланты, Муссолини абсолютно не разбирался в военной стратегии, выступая в своих претензиях к генералам исключительно с позиции политика, остро нуждающегося в победах. С другой стороны, он явно недооценил силу общественного мнения западных демократий. Для бывшего журналиста это было особенно непростительной ошибкой, но Муссолини так и не признал ее. Вместо этого он лишь укреплялся в своем мнении о надвигающемся упадке капитализма, демократической слабости и историческом тупике плутократий.

Дуче с огромным успехом использовал международные санкции для достижения еще большего единения внутри страны. Итальянцев призывали помочь фашистскому правительству продержаться до победы. Бедная «пролетарская Италия», вопили пропагандисты Муссолини, попала под удар англо-французской буржуазии, стремящейся уничтожить все достижения фашизма. И без того охваченная военной истерией общественность радостно подхватила призыв «держаться».

Италия не отступит, кричали со всех сторон. Никогда! В стране начались «антисанкционные кампании». Спасая лиру, 18 декабря 1935 года на специальные пункты, открытые фашистской партией по всей Италии, потянулись молодые и пожилые, аристократы и простолюдины, партийные и беспартийные, мужчины и женщины, в общем – все итальянцы. Они сдавали золото – фамильные украшения, обручальные кольца и т. п. изделия. Взамен им выдавали почетные оловянные кольца, с гордостью носимые многими до 1943 года. С 1935 г. в Италии ежегодно отмечался «День обручального кольца» – символ готовности отстаивать свои национальные интересы.

Муссолини также подал пример решимости, передав в золотой запас страны несколько тысяч килограммов желтого металла – не из личных запасов, конечно же, а из числа подарков, полученных им в качестве премьер-министра Италии. Не отставала и супруга диктатора, пожертвовавшая своим обручальным кольцом. По примеру семьи дуче вся нация, как могла, демонстрировала, что готова затянуть пояса. Те, кто не мог сдать ничего ценного, записывались добровольцами в надежде получить после победы собственный земельный участок в сказочной Абиссинии.

Призывы к строгой экономии и патриотизму находили поддержку у народа: в кино крутили отечественные ленты, музыканты отказывались исполнять «негритянский джаз», а танцоры – «буржуазный фокстрот». Даже классический оперный репертуар с его многочисленными немецкими и австрийскими композиторами, был основательно пересмотрен в пользу «национальных авторов». В моде было все только итальянское – и многие, скрепя сердце, вынуждено пересаживались из французских и немецких машин на отечественные модели. С улиц исчезали иностранные названия, витрины магазинов украсились фотографиями дуче, грозно смотрящего из-под низко надвинутой военной каски, а флагов вывешивали так много, что казалось, будто Италия ведет (и выигрывает!) войну со всем миром.

Ура-патриотические настроения не обошли и гастрономию. В полном соответствии с давно уже заданным курсом на установление итальянского приоритета известные иностранные блюда получили новые названия, восстанавливающие попранную историческую справедливость. Людям напомнили о том, что именно флорентийка Екатерина Медичи научила неотесанных французских дворян правилам столового этикета, а ее повара ввели в варварскую французскую кухню прекрасные итальянские блюда. Да будет всем известно, что это итальянцы первыми придумали bodino (бывший английский пудинг) или frittelle dolci (незаконно присвоенный французами креп – и пусть только сунутся сюда немцы со своим пфанкухеном!)…

Итальянская кухня обогатилась особым «санкционным супом», вся прелесть которого заключалась в его исключительной экономичности из-за крайне малого количества ингредиентов. Развивая успех на пищевом фронте, в ресторанах появились особые дни без мяса, а меню приобрело аскетичные черты военного времени – итальянцы с удовольствием заказывали телятину по-военному вместе с картошкой по-берсальерски и имперским шпинатом. А наиболее патриотичные (и состоятельные) могли поддержать наступавшие в Африке войска роскошным блюдом «Колониальный инстинкт».

Английским лордам, французским социалистам и американским гангстерам, кричала фашистская пропаганда, никогда не сломить великой Италии! Нация, уже почти 15 лет пребывающая под властью фашизма, отчасти вернулась к накаленной общественной атмосфере начала 20-х, но теперь речь шла исключительно о патриотизме. Вокруг дуче сплотились все. Кардинал Шустер, тот самый, что в 1945 году будет наводить мосты между итальянскими партизанами, фашистами и отступающими немцами, проповедовал тогда общность римско-католических и фашистских целей в Африке. Это была не его личная позиция, итальянская церковь устами своих иерархов полностью ее разделяла, даже несмотря на опасения, высказываемые Папой в частном порядке.

Да что там церковники! Итальянские либералы, известные в прошлом деятели с европейским именем, выброшенные когда-то фашистами из политики, заверяли теперь Муссолини в полной своей поддержке. В страну вернулись и некоторые эмигранты, заявившие о желании «разделить судьбу нации в ее великий час». Простые итальянцы с восторгом переставляли флажки на картах, отмечая продвижение своих армий к Аддис-Абебе. В магазинах появились и тут же исчезли фигурки игрушечных эфиопских солдат – их немедленно раскупили для того, чтобы каждый день побеждать ненавистного врага на ковре в детской.

Если в самой Италии одобрение действий правительства носило почти повсеместный характер, то в остальной Европе и мире картина была не столь однозначной. Эфиопии действительно симпатизировали многие, но далеко не все. Например, уже упоминавшийся Бернард Шоу поддержал итальянцев в этой войне. И он был не одинок в своем решении. Разве не была Эфиопия отсталой, средневековой еще страной с узаконенным рабством? Африканцы подчас жестоко чудовищно обходились с пленными итальянцами. Одного итальянского летчика жестоко изувечили, сперва отрезав ему пальцы, а затем подвергнув кастрации. Такая же судьба ожидала и многих туземных солдат, воевавших на службе у итальянцев. Не щадили эфиопы и гражданских лиц – однажды они перебили почти сотню рабочих, приплывших из Италии только для того, чтобы найти в Эфиопии мучительную смерть. «Зверства в Африке» стали излюбленной темой итальянской пропаганды, доказывавшей, что эфиопы не умеют воевать цивилизованно. Быть может, Муссолини в чем-то и прав? Такими вопросами задавалось немало людей во всем мире. В отличие от Испании, где вскоре за этими событиями вспыхнула гражданская война, Эфиопия не получила ни многочисленныхдобровольцев, готовых сражаться за нее с фашизмом, ни серьезной материальной помощи. Разумеется, не только из-за того, что многие считали ее варварским государством, причины были еще и чисто географические, хотя ни то ни другое ничуть не мешало в свое время тем же французам помогать негусу в Первой итало-эфиопской войне.

И все же к 1935 году в Эфиопии находилось небольшое количество иностранных поданных, готовых воевать на службе у императора против итальянцев или просто оказать посильную помощь отсталой африканской стране. Их было совсем немного – около сотни, при этом половина была занята работой в Красном Кресте. Среди других были самые разные персонажи – от обычных наемников до убежденных австрийских национал-социалистов, решивших сражаться с итальянцами после того, как в 1934 году Муссолини воспрепятствовал объединению Австрии с Германией. В основном иностранцы были выходцами из разных частей Британской империи, хотя встречались и французы, и бельгийцы, и даже один уроженец Кубы. Россию представляли сын царского поручика Бабичева и свояченицы негуса Менелика (победителя в Первой итало-эфиопской войне) Михаил Бабичефф и участник Гражданской войны полковник Федор Коновалов, составившие значительную часть списка летного состава эфиопских ВВС. Тем не менее было очевидно, что и международная помощь частного характера, и поддержка мирового общественного мнения не способны были переломить ситуацию на фронте.

Между тем оказалось, что стратегия де Боно была не такой уж плохой. Если первый удар итальянцев не принес иных успехов, кроме территориальных захватов, то зимой 1935–1936 гг. эфиопское командование попыталось провести несколько наступлений, закончившихся для них огромными потерями и общей неудачей, несмотря на отдельные тактические успехи. В боях между декабрем 1935 – февралем 1936 года императорская армия в буквальном смысле расстреляла все свои патроны. Теперь Бадольо мог пожинать плоды усилий своего предшественника, открыв вторую фазу войны. Его войска неспешно, но уверенно продвигались в глубь Эфиопии, уничтожая одну вражескую армию за другой. Остановить механизированные колонны итальянских войск, с их сотнями танкеток, артиллерией и поддержкой авиации, африканцы попросту не могли. Наблюдавший за этими боями полковник Коновалов в своей книге «В армии негуса» так описывал трудный путь отступления эфиопских армий:

«Идет мелкий дождь, и висит туман, но это не прерывает методичную работу итальянских летчиков. Я вижу, как самолеты поднимаются из тумана, и кажется, что их шасси иногда чуть касаются деревьев… Моральное воздействие авиации в этой войне было огромно. Если земля пока не была завоевана, то воздушное пространство уже принадлежало итальянцам. Они врывались в нашу жизнь с высоты и переворачивали ее вверх дном… Они превратили нас в кротов, которые прятались по норам при первом сигнале опасности».

Эфиопы прятались не напрасно – с декабря 1935 года итальянская авиация развязала настоящий воздушный террор, главным инструментом которого стало химическое оружие. Как уже говорилось, итальянцы изредка применяли его еще во время командования де Боно, но настоящий ужас начался, когда войска возглавил маршал Бадольо. Муссолини прямо приказал использовать отравляющие вещества в полной мере – теперь его не волновало ни нарушение Женевской конвенции, которую Италия поддержала десять лет назад, ни реакция международной общественности. Но фашисты все же остерегались открыто признаваться в применении смертоносных газов – любые разговоры об этом опровергались с примерной убежденностью. Несмотря на то что использование химического оружия быстро стало секретом Полишинеля, доказательства достигали Европы с большим трудом – этому немало поспособствовал тот факт, что на эфиопской стороне почти не осталось иностранных журналистов, не говоря уже об операторах кинохроники. Представителей иностранной прессы в действующей армии итальянцы пичкали пропагандистскими агитками и на передовую не выпускали. Собственные же журналисты хранили в этом вопросе патриотическое молчание – помимо обмана заграницы меньше всего дуче хотел разговоров о том, что без химического оружия итальянцы не добились бы победы.

Подобное утверждение действительно являлось бы ложным, но правда и то, что газ немало облегчил продвижение итальянской военной машины. Несмотря на то что масштабы этой химической войны не достигали размаха событий 1914–1918 гг., последствия применения химического оружия трудно было переоценить. С эфиопскими солдатами произошло примерно то же самое, что когда-то испытала на Восточном фронте Мировой войны российская армия – не имея надежды укрыться от поражающих все вокруг газов, войско императора сломалось психологически. Имея чрезвычайно удобную для обороны гористую местность, эфиопы не могли ею воспользоваться – итальянцы попросту бомбардировали окрестности, делая их непригодными для размещения войск. Итальянцам, также не имевшим средств защиты от газов, незачем было лезть в горы, а на равнинах же у эфиопов и без того не было шансов.

Возможно, фосфорные и термитные бомбы, бомбы с ипритом и люизитом нанесли африканцам не столь большой урон, как это утверждалось позднее, но нет сомнений в том, что эффект от их применения был огромен, равно как и в том, что благодаря этому итальянцы значительно ускорили процесс покорения Эфиопии. В глазах Муссолини химическое оружие вполне себя оправдало: помимо чисто военного аспекта оно служило удовлетворению его чувства мести за «варварские насилия» над итальянскими пленными. В конце концов, Италия была не первой страной, активно применявшей авиацию против «дикарей» – кивок в сторону Британской империи; не итальянцы первыми использовали газовое оружие «по площадям» – в 1921 году советский полководец Тухачевский приказал обстреливать укрывавшихся в лесах крестьян снарядами с отравляющими веществами, а немногим позже авиабомбы с ипритом использовали французы против марокканских повстанцев. Правда, после тех событий химическое оружие было запрещено, но к таким «формальностям» дуче всегда испытывал лишь презрение.

В конце концов, убедил он себя, и общественное мнение Европы, и осуждение Лиги Наций не более чем пустяки. Если ему и приходилось отрицать применение химического оружия, то вовсе не из страха потерять симпатии Запада. Пусть они ненавидят его, пусть они боятся новой Италии, а секретность тут пойдет лишь на пользу, приумножая страхи перед итальянским оружием.

Весной 1936 года итальянские войска возобновили свое продвижение по Эфиопии. Газеты вновь украсились снимками молодых пехотинцев, танкистов, пилотов и моряков. Старшие сыновья Муссолини опять были в центре внимания – рассказы Витторио о красиво разбросанных после взрыва его бомбы эфиопах напечатала вся итальянская пресса. Муссолини-младший называл эту воздушную войну «великолепным спортом». Впоследствии итальянцам представится возможность посмотреть на этот вопрос под другим углом – не сверху, а снизу.

Тот факт, что сын диктатора участвовал в регулярных авианалетах на госпитали Красного Креста, широкой публике в Италии известен не был. Но если бы и был, то что с того? Красный Крест помогает «эфиопским варварам», а потому заслуживает такого отношения – так, причем абсолютно искренне, ответило бы большинство итальянцев. Никто и не вспоминал о том, что основатель Красного Креста швейцарец Анри Дюнан принял решение создать первую в истории международную организацию для помощи пострадавшим в ходе боевых действий после увиденного им сражения при Сольферино, проложившего путь к объединению Италии. Его, человека, далекого от медицины, потрясло зрелище десятков тысяч раненых солдат, беспомощно лежавших на поле боя. О подобных вещах фашистская пропаганда говорить не желала. Разве англо-французы не поддерживают этих презренных дикарей, затягивая тем войну и обрекая простых людей на лишения? Кинохроника демонстрировала принадлежащие французам здания в захваченных эфиопских городах, пропагандисты разглагольствовали о десятках тысяч европейских наемников и военных советников – якобы единственном серьезном противнике в этой кампании.

Это, разумеется, была ложь. Даже в последних весенних боях 1936 года эфиопы часто переходили в контратаки, действуя если и не умело, то очень храбро. Маршал Бадольо отдал им должное (это лишь оттеняло полководческое мастерство благородного победителя) – императорская гвардия, писал он, «шла на наши позиции, стремительно приближаясь и хорошо используя особенности местности, продемонстрировав сплоченность и замечательный уровень подготовки в сочетании с превосходным презрением к опасности».

К несчастью для Эфиопии, в ее армии почти не было частей, равных императорской гвардии по боеспособности. В ряде сражений февраля-марта 1936 года итальянцам удалось окончательно разгромить уже обескровленные неудачными зимними боями эфиопские войска и открыть себе дорогу к вражеской столице. Успех был несколько подпорчен тем, что фашистские милиционеры так и не сумели показать себя в боях – вся слава досталась армейским подразделениям, колониальной ливийской дивизии и авиации, превратившей отступление эфиопов в разгром. Но зато теперь между передовыми итальянскими частями и Аддис-Абебой были только три сотни километров – и ни одного боеспособного эфиопского отряда. Армия императора таяла на глазах, его личный автомобиль был захвачен вместе со штабной радиостанцией. Последнее, в общем-то, было не такой уж хорошей новостью для фашистского командования – в течение всей войны итальянцы свободно прослушивали редкие (но очень важные) радиопереговоры противника, каждый раз предвосхищая принятые в императорской ставке решения. Но теперь в этом уже не было нужды, и Бадольо мог позволить себе закончить кампанию при помощи безопасного, но эффектного жеста.

Таким жестом и стал «Марш железной воли», организованный маршалом с явной оглядкой на знаменитый «марш на Рим». Почти две тысячи автомашин стали основной движущей силой этого маневра, наглядно продемонстрировавшего возросшие возможности итальянской армии. Благо, главными противниками Бадольо в этом десятидневном броске стали плохая погода и отвратительные дороги. Заранее уверенный в конечном исходе командующий почти полностью отказался от применения танкеток (они только обременили бы итальянцев в походе), но зато прихватил две сотни лошадей, необходимых его офицерам для торжественного въезда в Аддис-Абебу. Два десятка транспортных самолетов ежедневно выбрасывали над наступающими войсковыми колоннами «парашютистов» – овец и быков, немало разнообразивших армейский рацион.

В преддверии окончательной победы итальянская пропаганда сделала незаметный, но важный поворот. Первоначально солдаты королевства выступали в качестве освободителей, теперь же они стали носителями имперской идеи и даже расового превосходства. В связи с этим очень популярная тогда песня Faccetta nera («Черная мордашка») стала почти идеологически вредной. И в самом деле, текст, написанный Ренато Микели (автором замечательной музыки был Марио Руккьоне), явно не вписывался в новую фашистскую концепцию.

Когда ты видишь море за холмами,

Рабыня, что нагружена делами,

Гляди, как над святыми кораблями

Тебе несет свободу триколор.

Законы – вот любви священной своды,

Клич Рима – смерть за долг и за свободу,

И подошли к концу мучений годы:

Настал свободы долгожданный час!

Ах, бедная рабыня-негритянка,

Свободной в Рим прибудешь итальянкой,

И пусть на небе солнце вспыхнет ярко,

Рубашку черную лучами осветив!

Ах, эфиопка, ах, негритянка,

Свободная теперь ты итальянка,

Орлицей итальянскою паря,

Пройдешь пред ликом Дуче и короля!

Муссолини приказал наказывать любого бойца, уличенного в связях с черной женщиной, и прекратить все разговоры об освободительной миссии. Эфиопия – не более чем колониальное пространство, а вовсе не страна, пусть даже отсталая и рабовладельческая. Офицерам было приказано строго воспрепятствовать распространению в войсках «чернокожей порнографии» – многочисленных фотокарточек и рисунков с негритянками. Увы, итальянское командование эту кампанию проиграло.

Между тем весной 1936 года в эфиопской столице нарастала анархия. Павший духом император еще раз попытался найти поддержку во французском и английском посольствах, но, как и прежде, – безуспешно. Заполонившие город воины разбитой армии смешались с местным населением и то требовали вести их в бой, то принимались грабить соплеменников. Дурной пример заразителен, и вскоре войска гарнизона с удовольствием приняли участие в мародерстве и грабежах. После того как совещание с сохранившими верность расами не привело ни к чему конкретному, а известия о быстро приближающихся войсках Бадольо достигли дворца, Хайле Селассие принял решение покинуть страну. Он улетел на одном из уцелевших самолетов эфиопских ВВС – за штурвалом императорского самолета сидел Михаил Бабичефф, командующий воздушным флотом Эфиопии. Итальянцы, в принципе, имевшие возможность воспрепятствовать этому перелету, все-таки позволили императору бежать: Муссолини не хотел создавать мученика и помнил добрые отношения, сложившиеся когда-то между ним и наследным принцем Эфиопии.

В начале мая войска маршала Бадольо вошли в Аддис-Абебу. Забавно, что итальянцев немного опередили колониальные части, первыми оказавшиеся в пригороде эфиопской столицы. Об этом, разумеется, не распространялись – несмотря на сильный дождь, маршал Бадольо устроил себе настоящий триумф: как и задумывалось, конным въехав в город в сопровождении своих офицеров. Многие горожане искренне приветствовали итальянцев, справедливо надеясь, что новые власти прекратят все еще продолжавшиеся вспышки грабежей и погромов. Добравшись до разграбленного здания итальянского посольства, Бадольо дождался поднятия национального флага и воскликнул: «Мы сделали это! Мы победили!» Вечером того же дня долгожданная новость о взятии вражеской столицы достигла Италии, улицы которой заполнились ликующими жителями. Знакомые, повстречавшись на улице, первым делом торжествующе спрашивали друг друга: «Чья теперь Абиссиния?» и дружно отвечали – «Наша!» Это стало характерной приметой тех месяцев.

Муссолини тоже торжествовал, да так, как никогда еще в своей карьере государственного деятеля. Сбылась его заветная мечта – организовать, провести и выиграть настоящую большую войну. И Италия справилась сама, одна выстояв против всего мира!

Об этом дуче объявил 9 мая 1936 года. Выступая в Риме перед огромной толпой, Муссолини провозгласил о создании империи. Сотни тысяч римлян, внимавших каждому слову Муссолини, неистово рукоплескали – это был день их общей победы. Дуче напомнил согражданам о причинах и целях закончившегося похода:

«Солдаты, моряки и летчики! Чернорубашечники революции и легионов! Мужчины и женщины Итальянского королевства! Слушайте и радуйтесь! Спустя 15 веков великая Римская империя возродилась на римских холмах! Мы воссоздали «римский мир» в XX веке! Истина заключается в простом, окончательном и необратимом факте: Абиссиния отныне и навсегда принадлежит Италии, вновь ставшей тем, чем она была во времена Юлия Цезаря, Октавиана Августа и Вергилия. Наши доблестные незабвенные герои, павшие в неравной, жестокой схватке с коварным врагом в далеком 1896 году, теперь наконец-то отмщены сполна!» Виктор Эммануил III, узнавший о том, что отныне он поднялся на один уровень с британскими монархами, расчувствовавшись, сказал, что «прощает Муссолини все» – ведь дуче сделал своего короля императором! За «подготовку, руководство и победу в самой крупной колониальной войне, какую знает история» король наградил своего премьера высшим военным орденом королевства. Не был забыт и бравый маршал Бадольо, получивший наследный титул герцога Аддис-Абебы. Итальянская армия и фашистская милиция украсились новыми орденами и медалями.

Скептики вновь оказались посрамлены – на карте мира появилась огромная Итальянская Восточная Африка. И не на простой карте. По распоряжению дуче Рим украсили пять больших мозаичных карт, четыре из которых свидетельствовали о территориальном расширении Древнего Рима, а пятая – изображала новую империю, включавшую в себя Эфиопию. Преемственность была налицо, но пройдет совсем немного времени, и уставшие от фанфар итальянцы начнут вышучивать претенциозность собственной пропаганды. Чем «старая» Римская империя отличается от «новой»? – таинственно улыбаясь, спрашивали остряки друг друга. И стараясь говорить негромко, отвечали – старая включала в себя все Средиземноморье, а также множество других земель – кроме Абиссинии… наша же состоит из одной только Абиссинии. Но это случится позже, а весной 1936 года вся Италия не скрывала своего упоения успехом.

Спустя несколько месяцев дуче подарил итальянцам еще одну победу – «санкционный мир», заявил он, выбросил белый флаг. Это было правдой – в июле 1936 года все запреты на торговлю с Италией были официально сняты Лигой Наций. И первую скрипку в этом сыграло британское правительство. Англичане, равно как и озабоченные гитлеровской ревизией Версаля французы, и без того шли «в бой» без особой охоты, теперь же они и вовсе поспешили свернуть противостояние, сославшись на бессмысленность дальнейшего продления действий санкций. Лондон поспешил вывести из Средиземноморья «лишние» боевые суда, отправленные туда в разгар кризиса. Эфиопия ведь уже покорена, так зачем же антагонизировать Италию дальше? Английские и французские дипломаты заблуждались – Муссолини не оценил их уступчивости, не вошел в положение «демократических политиков», вынужденных маневрировать перед собственным общественным мнением, оппозицией, избирателями. Зато он вполне оценил и «слабость Запада», и неискренность англо-французской дипломатии, сперва молчаливо признавшей его право напасть на Эфиопию, но лишь для того, чтобы умыть руки и поддержать санкции Лиги Наций, прикрывшись малыми государствами вроде Чехословакии. Для лидера фашизма эти события стали рубежом, окончательно отделившим его от прежних союзников по Мировой войне. Не случайно вступление Италии во Вторую мировую войну Муссолини будет подавать народу именно как расплату за действия англо-французов в ходе итало-эфиопской войны.

Победа в этой войне стоила Италии многих жизней. Пропаганда говорила о сотнях погибших итальянцев, но в действительности человеческие потери были намного выше: от 6 до 10 тысяч убитых или умерших от болезней, больше 40 тысяч раненых или выбывших из строя. Туземные подразделения, устойчивые к родному для них знойному климату, потеряли не более 5 тысяч человек. В последующие годы общие потери будут только увеличиваться: за ревом репродукторов, возвещающих о завершении «Марша железной воли» и падении вражеской столицы, как-то позабылось, что к весне 1936 года итальянцы контролировали меньше половины территории Эфиопии. Совсем скоро стало очевидным, что полная военная оккупация этой страны являлась задачей, для решения которой понадобились бы долгосрочные и дорогостоящие усилия. Еще до вступления во Вторую мировую войну Муссолини потеряет в своей новой колонии почти 10 тысяч человек, и в десятки раз больше будет раненых или заболевших. С итальянской армией случилось то же, что когда-то с солдатами императора Наполеона I, оказавшимися в оккупированной, но не примирившейся Испании, – они тысячами умирали от болезней, неспособные переносить непривычный климат и тяготы службы. Партизанское движение по большей части обернулось булавочными уколами, но сама попытка удержать Эфиопию обходилась очень дорого.

Большой поклонник Наполеона Бонапарта, Муссолини о таких аналогиях не задумывался, предпочитая верить лживым донесениям маршала Бадольо, бодро рапортовавшего о незначительных жертвах в боях с эфиопами, умолчивая об остальных потерях. «Война – это жизнь», – заявил тогда дуче, напомнив слушателям о причинах падения «старой империи», которую-де погубил пацифизм. Это абсолютно не соответствовало действительности, но кто осмелится спорить с победителем? Никогда еще Бенито Муссолини не выглядел столь величественно, столь значительно на мировой сцене – это было его подлинное торжество, еще не омраченное нападками врагов. Умри он тогда, летом 1936 года, и в учебниках истории осталась бы фигура гениального (пусть и деспотичного) итальянца, сумевшего ловко провести и демократических политиков Западной Европы, и национал-социалистического фюрера, и «советских мудрецов» из Москвы. Биографы такого «укороченного дуче» наверняка сокрушались бы о ранней смерти Муссолини, смерти, из-за которой Италия лишилась многих возможностей.

Помимо человеческих жертв военная кампания в Эфиопии и международные санкции буквально торпедировали итальянский государственный бюджет – страна так и не оправится от этих расходов вплоть до начала Второй мировой войны. Официально сообщалось о военных расходах в 12 миллиардов лир, но реальные цифры достигали 40, а по некоторым утверждениям – 70 миллиардов – и это только за 1934–1936 годы. Начиная с 1935 года и в течение следующих пяти лет Италия потратит на Африку в десять раз больше, чем за все первое десятилетие правительства Муссолини. А ведь страна и без того была обременена расходами на сохранение гражданского мира в условиях «Великой депрессии». Еще в 1934 году, на стадии подготовки к завоеванию Эфиопии, имелся дефицит бюджета – отныне это стало хроническим явлением, бороться с которым приходилось за счет новых налогов и эмиссии (что, естественно, приводило к инфляции). Прошло совсем немного времени, и жителям «имперской метрополии» пришлось вспомнить о старой итальянской пословице: «Пускай плащ потрепан, зато тарелка полна». Да, «санкционный мир» был повержен, Италия стала империей, но нетрудно было заметить, что «тяготы военного времени» обернулись повседневностью, ничуть не скрашиваемой блеском фронтовых побед.

Впрочем, эфиопам приходилось не легче. Помимо почти 80 тысяч погибших еще несколько десятков тысяч мирных жителей стали жертвами авиаударов (и химического оружия). После падения Итальянской Восточной Африки официальные эфиопские лица будут заявлять о сотнях тысяч погибших в ходе войны и последующих карательных акций, но это очевидное преувеличение со вполне понятными целями. Несмотря на все преступления, совершенные итальянской армией в Эфиопии, не следует представлять фашистскую колониальную практику исключительно в черных тонах. Уже упоминавшийся полковник Коновалов, военный советник Хайле Селассие, приводит в своей книге любопытное высказывание мобилизованного эфиопского солдата:

«Во многих наших монастырях есть древние книги, сохраненные монахами. В них много предсказаний. Например, что иноземцы насильно овладеют нашей любимой страной и народ целых три года не сможет вернуться домой. Говорят, что за это время европейцы начнут строительство по всей стране. Здания, как в Аддис-Абебе, хорошие дороги, которые умеют строить только они; а потом крестьяне вернутся домой и станут хозяевами всех этих благ».

В известном смысле так оно и произошло – итальянцы вложили огромные средства в свою новую колониальную империю, но слишком «динамичная» внешняя политика дуче помешала им насладиться плодами завоевания. Если бы не Вторая мировая, итальянские владения в Африке вполне могли бы повторить судьбу французских или даже португальских колоний, оставшись под контролем Рима вплоть до 1960–1970-х годов.

…

Итак, Италия победила – Эфиопия была стерта с политической карты мира, а ее император напрасно обращался из Женевы к международному сообществу. Лига Наций и декларируемые ею идеалы потерпели явное крушение. Муссолини рискнул – и выиграл. Его пропагандисты постарались сделать так, чтобы личные заслуги дуче не были скрыты блеском орденов итальянских военачальников. Монарх торжественно наградил своего премьера высшей наградой королевства, а де Боно, Грациани, Бадольо и другим генералам оставалось лишь славить гений дуче, указавшего им дорогу к победе. Отвечая недоброжелателям, маршал де Боно отметил военные таланты диктатора в своей книге «Год XIV. Завоевание империи, подготовка и главные операции», а сменивший его на посту командующего маршал Бадольо не замедлил опубликовать свою «Войну в Эфиопии», также высоко оценив руководство Муссолини. Наконец, в 1938 г. вышел «Южный фронт» Грациани, книга, в которой дуче было посвящено немало строк.

Муссолини и сам охотно поверил в свои военно-стратегические способности – разве не он обеспечил де Боно всем необходимым для успеха, разве не он заменил его Бадольо, когда настала пора быстрых действий? Генералы полезны, но только дуче знает, как добиваться успеха. Диктатор вообразил в то, что победа над отсталой в техническом отношении африканской армией – это целый рубеж в военной истории. На самом деле так оно и было, но только не со знаком плюс – этот поход уже тогда называли странной, необычной войной: «сверхсовременная итальянская армия» против феодального воинства эфиопского императора. Но было ли это столь удивительным событием? В конце концов, все колониальные войны базировались на технологическом превосходстве, будь это рыцарская кольчуга, аркебуза или пулемет. «Необычность» заключалась в другом.

Вторая итало-эфиопская война была войной не практической, а романтической. Итальянцам не досталось колониального пирога в прошлом, не было за ними и значимых побед, которые остались бы в памяти «поколения эры фашизма». Кампания в Эфиопии принесла все это сразу: воссоздание империи и блеск достигнутых малой кровью военных успехов. Оба приобретения носили очевидно эмоциональный, а не материальный характер.

Фактически же, любая цена, заплаченная за эту победу, была слишком высокой. Муссолини, уже имевший опыт антиколониальной партизанской войны в Ливии, обязан был хотя бы примерно представлять себе грядущие трудности. Как государственный деятель, он должен был соотнести значимость цели с затраченными на ее достижения усилиями. Наконец, как дипломату, ему необходимо было по возможности избежать репутационных потерь для страны. Он провалился по всем пунктам.

Даже в финальной стадии войны существовал небольшой шанс на минимизацию рисков: вместо дешевого военного триумфа было бы намного мудрее принять капитуляцию эфиопского императора, позволив англо-французам сохранить лицо, а Эфиопии – свое существование в качестве доминиона или сателлита Рима. В этом случае Италия не получила бы негативных последствий оккупации, но сохранила бы за собой все плоды победы.

Но подобного рода «тонкая политика» оказалась недоступна Муссолини. Так же как когда-то Бонапарт в Испании, дуче предпочел более «простой» путь, оказавшийся в итоге тупиком. О полном контроле над завоеванной страной итальянцы и думать не могли. В то время как в Ливии (с ее грандиозными запасами нефти, о которых тогда еще никто не подозревал) Итало Бальбо сумел наконец-то найти компромисс в отношениях с «туземцами» и проводил пользовавшуюся достаточной популярностью колониальную политику, в Эфиопии был установлен жестокий военный режим маршала Грациани, заявившего, – «Дуче нужна Эфиопия, и он ее получит. А с эфиопами или без них – это уже вопрос второстепенный». Сменивший его генерал-губернатор принц Амадей Савойский был намного более способным администратором, но вялотекущая война с местными повстанцами все равно продолжалась вплоть до 1941 года, пока войска Британской империи окончательно не закрыли «эфиопский вопрос».

Однако мало кто мог предположить такое развитие событий в 1936 году, и Муссолини вполне наслаждался своей победой. Его воля, его гений, его армии доказали, что для фашистской Италии нет ничего невозможного! Ей лишь надо найти таких же сильных, динамичных и близких по духу союзников, а не этих выродившихся потомков Дрейка и Бонапарта, с которыми ему давно уже не по пути. Итальянская пресса, захлебываясь от восторга, предсказывала, что в случае войны Лондон подвергнется воздушным ударам, которые будут в сто или даже в тысячу раз мощнее, нежели те, что наносились по Аддис-Абебе. Никто не смеет грозить Риму!

Но кое-кто уже попытался сделать это. Впервые за всю свою карьеру политика международного уровня, дуче пришлось столкнуться с характером, не уступавшим ему ни в наглости, ни в готовности использовать любые средства. Муссолини предстояло познакомиться с новым рейхсканцлером Германии – Адольфом Гитлером.

Глава восьмая

Новая дипломатия (1934–1938)

«Австрийский вопрос» и итало-германские отношения. Первая встреча Муссолини и Гитлера. Чиано – новый министр иностранных дел. Италия и гражданская война в Испании. Изменение политического климата Европы. Муссолини едет в Германию: создание «Оси».

Муссолини никогда не любил германцев – любых, в том числе и древних. Ему не нравилось то, что их короли-варвары разрушили его любимый Рим, а затем создали на его руинах свою империю, тысячу лет удерживая бессильные итальянские государства под властью германских императоров. Не слишком отличая кайзеров Второго рейха от «извечных врагов» – австрийских Габсбургов, с которыми Италия провоевала весь XIX век, Муссолини не делал скидок и для такого наполовину германского государства, как Швейцария, с ее республиканским устройством. Впечатления голодного итальянского разнорабочего от сытых и довольных собой швейцарских бюргеров накрепко впечатались в его память.

События Мировой войны только укрепили антипатии Муссолини – Италия сражалась с «тевтонами», в число которых входили и правящие династии, и социал-демократические партии Германии и Австро-Венгрии. Все они были врагами Италии, и в 20-е годы германский реваншизм беспокоил Муссолини немногим меньше, нежели его французских союзников. В качестве премьер-министра диктатор мог сколько угодно декларировать собственную отстраненность от «германской проблемы», но его нервная реакция на любые упоминания о положении тирольцев, ставших после Мировой войны подданными итальянского короля, выдавали обеспокоенность о будущем. В любом случае дуче был принципиальным противником любых сильных соседей, в Европе он желал видеть лишь одно крепкое государство – Италию.

Если Австрия постепенно оказывалась под все большим влиянием дипломатии Рима, то с Германией все обстояло намного сложнее: перефразируя Бисмарка, можно сказать, что итальянский парусник никак не мог взять на буксир германский пароход. Слишком несоразмерной была мощь этих стран, даже несмотря на то, что Италия считалась одной из победивших в Мировой войне держав, а немецкие генералы еще в начале 30-х уверенно предсказывали поражение Германии в оборонительной войне с Польшей.

Трудно сказать, осознавал ли Муссолини, что Германия недолго будет пребывать в нынешнем плачевном состоянии, но в 20-е годы он не предпринимал никаких шагов для сближения с демократическим республиканским рейхом. Да и нельзя было ожидать, чтобы дуче нашел общий язык с президентом фон Гинденбургом – великим полководцем Мировой войны и тогдашним олицетворением вселенского зла для журналиста Муссолини. Итальянцы закрывали глаза на осторожное военное строительство Веймарской республики, даже принимая в этом процессе небольшое участие (в пику Франции), но никаких дипломатических последствий от этих контактов не последовало. Политические изменения, произошедшие в Германии между 1932–1934 гг., также не вызвали в итальянском диктаторе беспокойства. Он словно старался не замечать перемен, высокомерно отвергая претензии национал-социалистической партии Адольфа Гитлера на идеологическое родство с фашистским движением. Немецкие национал-социалисты, по мнению Муссолини, были всего лишь жалкие плагиаторы, к тому же порочащие фашистскую идею своей жестокостью и примитивной расовой доктриной. Само слово «социализм» тогда могло лишь оскорбить его. Дуче насмехался над коричневорубашечниками в те времена, когда они еще были только политическим движением, – ничего не изменилось и в первый год нахождения нацистов у власти.

Дипломатическая отстраненность Италии, вкупе с жесткой, если не сказать жестокой политикой ассимиляции в итальянской части Тироля (надо заметить, что эта межнациональная проблема не вполне разрешена и поныне), казалось бы, обрекала Рим и Берлин на противостояние, но новый рейхсканцлер Германии словно не замечал этого. Это было тем более удивительно, что сам Гитлер был австрийцем, а следовательно, как полагали очень многие, человеком, априори настроенным к Италии враждебно. Однако, считать так было заблуждением (по иронии судьбы, в то время польские дипломаты столь же ошибочно думали, что австриец на посту главы германского правительства будет для Варшавы намного более удобным партнером, нежели какой-нибудь твердолобый пруссак) – подобно многим немцам, фюрер Италию любил и восхищался если не ее настоящим, то хотя бы великим прошлым.

«Артистизму» австрийца импонировали красочные и громогласные пропагандистские шоу, к которым были так склонны фашисты. Не мог ефрейтор Гитлер не замечать и параллелей в биографиях – своей и капрала Муссолини. На самом деле два эти человека были совсем разными, но когда факты мешали рождаться образам? Еще в 20-е годы, когда большинство немцев считали итальянскую политику такой же безусловно враждебной Германии, как французская или польская, лидер нацистов отмечал, что в отличие от Франции, всегдашнего врага немцев, Италия уже завтра вполне может стать союзником.

Он не только закрыл глаза на обидный отлуп, когда Муссолини, через итальянское посольство, довольно грубо отказал стремительно набирающему сторонников Гитлеру в простом дружеском жесте – собственном портрете с автографом, но и не отвечал на резкие выпады своего кумира против германской истории. В общем-то, фюрер был согласен с дуче. Если такие «романтики» национал-социализма, как Генрих Гиммлер, действительно увлекались германской стариной, то Гитлер лишь выхватывал из нее интересные ему фрагменты, трактуя их в нужном русле с легкостью дилетанта. Фюрер был в не меньшем, чем дуче, восторге от Древнего Рима и искал не конфликтов, а личной встречи с Муссолини. Он полагался на «дипломатию вождей», стоящих выше рутинной государственной мудрости старой Европы. В конечном счете, утверждал фюрер, все решает соотношение сил: если немцы хотят вернуть себе Тироль, то рейх должен вновь стать господствующей силой в Европе, как это было во времена Карла Великого, Гогенштауфенов, Габсбургов и Гогенцоллернов. И если в процессе этого становления Италия может помочь в качестве союзника, то так тому и быть – не стоит жертвовать этим ради эфемерных попыток облегчить положение немецкого меньшинства в этой стране: «Угнетенные земли будут возвращены не с помощью пламенных протестов стоящего на коленях рейха, но силой меча».

Но если итальянский Тироль и не являлся самой острой проблемой для нацистской внешнеполитической программы, то в 1933– 34 гг. на итало-германских отношениях все равно лежала тень «австрийского вопроса». В 1925 году Муссолини публично заявил, что его правительство «никогда не сможет допустить такого открытого нарушения мирного договора, как аннексия Австрии». Это вызвало шквал негодования в обеих германских державах – шквал, который не мог изменить твердого намерения союзников по Антанте не допустить нового объединения Берлина и Вены. Постепенно в Лондоне и Париже пришли к молчаливому признанию Австрии вотчиной Муссолини. В первые годы после окончания войны австро-итальянские отношения трудно было назвать дружескими, но к началу 30-х годов разрушенная волею победивших союзников Австро-Венгерская империя стала на какое-то время сферой практически монопольного влияния Рима. Вена и Будапешт вместе будут последовательно отстаивать итальянские интересы в Лиге Наций во время войны с Эфиопией, вместе они выступят и против санкций. Если для оказавшейся в изоляции Венгрии, окруженной странами профранцузской Малой Антанты, добрые отношения с Италией были вопросом дипломатической целесообразности, то для Австрии дело обстояло намного серьезнее.

Перед австрийским правительством нависал вопрос политического выживания: значительная часть населения страны желала объединиться с Германией, и только «диктат Версаля» стоял на пути у этого объединения. Вместе с союзниками дуче гарантировал «независимость Австрии» (то есть обособленность от Германии), а географическое положение обеих стран делало его ключевым игроком в этой части Европы. Фактически, к 1934 году Вена превратилась чуть ли не в сателлит Рима – настолько сильным было влияние Италии на австрийские дела. Значительно большим, нежели у французов на Польшу или Румынию.

Во многом, это стало возможным благодаря тому, что в 1932 году у дуче в руководстве Австрии появился «свой человек». Им стал канцлер Энгельберт Дольфус, популист правого толка, тоже не желавший иметь ничего общего с любым германским рейхом – ни демократическим, ни с национал-социалистским. Муссолини быстро нашел общий язык с этим австрийским политиком, который был не только примерным католиком, но и почитателем итальянского фашизма. После консультаций с дуче Дольфус не стал медлить, а решительно разрубил затянувшийся узел внутренних проблем: он без особых трудностей подтолкнул недальновидных австрийских левых к мятежу, легко подавил его, после чего нанес удар по парламенту и принялся создавать что-то вроде «австрийского фашизма».

Какая ирония – Вена, веками руководившая внешней и внутренней политикой многочисленных итальянских государств, следовала отныне в фарватере римской политики. Военные обеих стран проводили «технические консультации» с единственной целью – не допустить захвата Австрии германскими войсками. По распоряжению Муссолини итальянцы начали снабжать оружием австрийские вооруженные силы, нисколько не озабочиваясь положениями Сен-Жерменского договора, ограничивающего военную мощь Австрии. Военные маневры и парады австрийской армии отныне не обходились без итальянских танкеток.

Гитлер, в это время только осваивающий роль государственного деятеля, отреагировал на все эти события в «партийном стиле». Негласно поддерживаемые Германией австрийские нацисты устроили в своей стране что-то вроде «ползучего восстания», нападая на чиновников и разрушая инфраструктуру. К лету 1934 года ситуация в Австрии находилась в центре европейского внимания. Позиции Италии оказались под угрозой.

Между тем немецкие консерваторы и правые, пока еще остававшиеся у власти в Третьем рейхе, продолжали надеяться найти в Гитлере «своего дуче». Они разделяли стремление фюрера поскорее отправиться с визитом в Италию, но совсем по другим причинам. Если Гитлер рассчитывал наладить личные контакты с «самым великим из итальянцев», то немецкие дипломаты хотели отрезвить своего канцлера.

Встреча с Муссолини, считали они, будет подобна ушату холодной воды. Слишком много опасных «инициатив» предпринял Гитлер в 1933–34 гг., его необходимо было урезонить. Фюрер должен одернуть своих штурмовиков из СА, шумно требовавших «второй революции». И кто в Европе лучше справится с этой задачей, кроме итальянского диктатора? Пускай он спустит «австрийского мечтателя» на грешную землю, а национал-социалистский фюрер убедится, что «народный режим» вполне может совмещаться с аристократией в высших эшелонах власти и – быть может? – монархией. Корни этой убежденности части немецких правых и консервативных центристов уходили в 20-е годы, когда в Германии многие мечтали о своем, немецком, «дуче» – человеке, сплотившем нацию без излишних потрясений. Реальный Муссолини был еще раз подменен образом – наивные германские монархисты и не подозревали, с каким презрением относился итальянский диктатор к их мировоззрению.

Тем временем безуспешно летавшего в Рим ради попытки организовать встречу вождей Германа Геринга сменил человек рейхспрезидента, вице-канцлер Франц фон Папен – он-то и сумел убедить дуче пригласить фюрера посетить Италию с визитом. В середине июня 1934 года долгожданная встреча наконец состоялась. Если Муссолини уже считался да и был настоящим диктатором, чья воля, по сути, была ограничена лишь общественным мнением, то Гитлер все еще оставался скован рудиментами правовой системы республиканского государства, президенством фон Гинденбурга и партийной оппозицией в лице штурмовиков Эрнста Рема. В том же 1934 году фюрер освободится от всех этих сдерживающих факторов, но в момент встречи с дуче его позиции, равно как и политическое будущее, были не вполне ясны. Муссолини явно не ожидал от этой встречи слишком многого, но все же постарался продемонстрировать своему «нелюбимому ученику» достижения фашистского режима.

14 июня 1934 года немецкий «юнкерс», чей полет над территорией Италии сопровождала эскадрилья итальянских истребителей, приземлился неподалеку от Венеции. Канцлер Германии вышел из самолета в бежевом плаще – Муссолини ожидал его в военной форме. Партикулярное платье не шло обоим диктаторам, но Гитлеру – особенно, так что дуче легко заработал несколько очков на этой ярмарке тщеславия. На фоне роскошно одетого Муссолини Гитлер в своем мешковатом костюме и помятом плаще казался провинциальным журналистом или коммивояжером – достаточно тщедушная фигура австрийца не скрадывала досадной ошибки в выборе гардероба. Корреспонденты, собравшиеся на аэродроме для того, чтобы запечатлеть «исторический визит», нашли немецкого вождя довольно невзрачным, совершенно потерявшимся на фоне бравого итальянского лидера. Что ж, дуче действительно был шире фюрера в плечах и груди – сказывались регулярные физические нагрузки, – но уж точно не выше своего гостя, ибо при росте в 1,69 метра «не дотягивал» до австрийца целых 6 сантиметров. Тем не менее, благодаря сапогам, высоким головным уборам и многолетнему соседству с полутораметровым итальянским королем, Муссолини всегда казался несколько выше, чем был на самом деле. Пожалуй, то же самое можно было бы отнести и к его успехам в международной политике.

Так или иначе, но Гитлеру оставалось лишь кусать локти – партийную униформу, хоть немного способную конкурировать с итальянскими мундирами, он все равно оставил дома.

Первый день визита немецкая делегация, страдавшая от жары и комаров, провела на вилле неподалеку от Венеции. Переговоры шли не то, чтобы трудно, а скорее вяло. Фюрер критиковал неуступчивость и враждебность Франции, а дуче, самонадеянно пытавшийся разговаривать на немецком, осторожно кивал тирадам своего гостя, не выказывая, впрочем, особого интереса. Гитлер говорил об идеологическом противостоянии с большевиками, Муссолини равнодушно соглашался – для него это был уже пройденный этап. Далекие северные коммунисты волновали его меньше всего на свете, особенно в период, предшествовавший войне с Эфиопией.

Наконец стороны приступили к обсуждению австрийских дел. Широким жестом, опережая дуче, Гитлер сразу отказался от любых попыток инкорпорировать свое бывшее отечество в рейх и даже согласился поддержать новый режим Дольфуса, особенно если тот включит в правительство нескольких нацистов. Это была классическая дипломатия фюрера: общие заверения о далеком будущем в обмен на практические уступки прямо сейчас, сегодня. Муссолини одобрительно воспринял слова Гитлера, но уклонился от шитого белыми нитками предложения немца не присоединяться к англо-французским гарантиям независимости Австрии. Фактически, на этом настоящие переговоры и закончились – второй день встречи был посвящен не «реальной политике», а массовым общественным мероприятиям, столь любимых обоими политиками.

Дуче повез своего гостя в Венецию. Гитлер с неподдельным интересом смотрел на небольшие суда итальянских ВМС, был совершенно очарован итальянской оперой, а вот парад, организованный итальянскими балиллами, вызывал у немецких визитеров иронические улыбки: южная экспрессия и обычная для итальянцев неорганизованность ничуть не впечатлили их. Итальянцы все еще оставались итальянцами, несмотря на двенадцатый год фашистского режима.

Некоторые наблюдатели говорили о завуалированной пощечине со стороны хозяев – венецианцы-де бурно приветствовали дуче, почти полностью игнорируя Гитлера. В условиях тоталитарной державы это не могло быть ничем иным, кроме как сознательным намерением унизить – уж овации фюреру Муссолини мог при желании обеспечить безо всякого труда. Другие, напротив, отмечали радостный энтузиазм горожан и тот факт, что на знаменитой площади Святого Марка собралось больше полумиллиона человек, бурно приветствовавших обоих вождей. На самом деле никакого намерения унизить гостя у Муссолини не было, равно как и не было никакого смысла в организации столь примитивного жеста.

Тем не менее тогдашние переговоры с германским канцлером еще не вызывали у дуче того прилива энтузиазма и бодрости, которые неизменно отмечались его окружением начиная с 1937 года и до самого конца. Мешал языковой барьер – несмотря на свои претензии на знание немецкого, Муссолини владел им весьма слабо, по крайней мере, недостаточно для того, чтобы полностью понимать фюрера, частенько использовавшего словечки и обороты из баварского диалекта. Да и общих тем, помимо Австрии, у них тогда почти не было – дуче готовился к войне в Африке, ревниво следил за политикой Югославии на Балканах, а политические проблемы все еще разоруженной Германии его интересовали мало, не говоря уже о «еврейском вопросе». Поэтому в Венеции он рассказывал своему гостю о пользе спорта, на что тот отвечал пространными рассуждениями, в характерном для Гитлера сочетании практических и абстрактных высказываний. Муссолини слушал эти тирады с непроницаемым лицом, что для одних было свидетельством неодобрения, но на деле скорее означало непонимание. «Чистая идеология» никогда не была для него особенно интересной темой, а потому, убедившись, что Гитлер предпочитает «философствовать», дуче в значительной мере утратил интерес к общению.

Вечером того же дня Гитлер улетел, оставив у Муссолини о себе неприятное впечатление. Характерно, однако, то, что дуче, при всем своем нарочито демонстрируемом впоследствии скептицизме, так ни разу и не сумел переговорить фюрера, навязать ему свою тему для разговора. Даже когда он представлял великую державу – победительницу в Мировой войне, а Гитлер отчаянно боролся за равные права в международных делах. Все это противоречит тогдашним, да и сегодняшним представлениям о доминировании Муссолини над Гитлером на этой встрече.

И с чисто практической точки зрения трудно назвать состоявшуюся встречу однозначно успешной для итальянцев. Не имевший реальных козырей Гитлер фактически добился обещания включить нацистов в австрийское правительство, не поступившись ничем, кроме констатации факта существования этого самого правительства. Уже начавшая было становиться привычной итальянская монополия в австрийских делах была поставлена немцами под вопрос.

Любопытны и впечатления, вынесенные из встречи обоими вождями. Фюрер перед своими приближенными отзывался о визите в положительных тонах, но был ли он искренен? Вряд ли. Не почувствовать напряженности в отношениях с итальянцами было нельзя, но Гитлер не мог признаться в разочаровывающем отсутствии энтузиазма со стороны дуче. Это значило бы унизиться перед собственными консерваторами и разрушить всю его внешнеполитическую концепцию. Гитлер верил в будущий итало-германский союз, и был абсолютно прав. Противоречия обеих стран относительно Австрии и судьбы южных немцев, оказавшихся после войны под итальянским подданством, не шли ни в какое сравнение, ни с франко-итальянскими территориальными спорами (в Европе, Средиземноморье и Африке), ни с многовековым франко-германским антагонизмом. Наконец, фюрер был очарован собственно Италией, что в немалой степени скрадывало любые негативные впечатления от общения с дуче.

Муссолини же определенно переживал состояние, которое можно было охарактеризовать как «размахивание кулаками после драки» – несвойственная обычно позиция для морального победителя. Он отпустил в кругу ближайших помощников несколько язвительных замечаний в адрес Гитлера, наиболее известным из которых стало определение «болтливый монах». Возможно, что подмечено это было достаточно метко, но даже в этом случае ничем иным, как остроумием на лестничной клетке, назвать это было нельзя. В любом случае, ни к какому повороту во внешней политике Италии эта встреча не привела и представления Муссолини о немецком фюрере не поколебала.

С момента встречи вождей прошло чуть больше месяца, когда немцы предприняли попытку разрешить «австрийский вопрос» одним ударом. В Вене местные нацисты попытались устроить переворот, немедленно подавленный армией. Тем не менее ситуация продолжала оставаться тревожной – путчисты смертельно ранили канцлера Дольфуса, а в Риме ожидали, что случившееся всего лишь прелюдия к началу вторжения со стороны Германии пусть и не регулярных, но вооруженных отрядов. Эти опасения красноречиво свидетельствовали о том, что ни о какой психологической победе Муссолини над Гитлером говорить не приходилось. Дуче нервничал, не зная, как именно ему следовало действовать в сложившейся обстановке: впервые столкнувшись со столь агрессивной тактикой, он растерялся. Муссолини и сам любил использовать такие методы, но еще никогда не становился их жертвой.

Между тем новый австрийский канцлер – Курт Шушниг, политический преемник покойного Дольфуса, спешно вылетел в Италию, рассчитывая заручиться политической и даже военной поддержкой Рима. Продолжавший колебаться Муссолини все же решил не уступать и по инициативе своего заместителя в министерстве иностранных дел Фульвио Сувича отправил на австрийскую границу несколько дивизий. Итальянцы постарались выступить как можно более демонстративно – и Гитлеру оставалось лишь отступить. Фюрер обвинил в случившемся расстрелянного недавно Эрнста Рема и преданных ему штурмовиков СА – они-де попытались вести собственную внешнюю политику в нарушение достигнутых на встрече в июне соглашений. Дуче такой ответ принял, и положение несколько разрядилось.

К сожалению для Италии, Муссолини не вполне уяснил себе причины собственной дипломатической победы: австрийский режим продемонстрировал неспособность защититься самостоятельно, выступление итальянских дивизий было эффектным шагом, но вот вопрос – насколько эффективным? Удовлетворившись дешево доставшимся триумфом, дуче не слишком ответственно подошел к его закреплению – как уже упоминалось, на последовавшей в 1935 году конференции в Стрезе его намного более интересовала англо-французская политика в отношении готовящегося завоевания Эфиопии. Муссолини не оценил важность укрепления союзнических отношений в ключевом для Рима австрийском вопросе, а Лондон и Париж были только рады тому, что Рим в одиночку брался защищать Вену от нацистов – это, по их мнению, наилучшим образом гарантировало сохранение итало-германского антагонизма. Однако, последовавшие затем события в Африке окончательно подорвали единый дипломатический фронт между Лондоном, Парижем и Римом – подорвали они и возможности Италии, которая в 1935–1936 годах с чисто военной точки зрения уже не смогла бы защитить Австрию. В конечном счете успех Муссолини стал возможен только из-за неловкой торопливости Гитлера, очертя голову бросившегося реализовывать образовавшуюся возможность – дуче победил, но использовать свою победу не сумел. Австрийские ворота в Италию оказались открытыми.

Осенью 1934 г. произошло еще одно нашумевшие событие, обнаружившее разобщенность в лагере «победителей 1918 года». Во Франции был застрелен король Югославии Александр I, от пуль нападавшего умер французский министр иностранных дел Луи Барту, погибли и несколько человек из толпы. Террорист, как это не раз оказывалось в прошлом, оказался выходцем с Балкан – он был членом радикальной македонской группировки Болгарского королевства. Уроженцы потерпевшей в Мировой войне поражение Болгарии объединились в тайную организацию, главной мишенью которой стала Югославия – главный бенефициар послевоенного территориального передела на Балканах.

Европейская пресса не скрывала подозрений – не стоит ли Муссолини за этим убийством в Марселе? И действительно, картина вырисовывалась зловещая – как оказалось, болгарские террористы поддерживали самые тесные контакты с хорватскими усташами, еще одними радикалами на многострадальных Балканах. Хорваты, некогда верно служившие австрийским императорам, не желали жить в «сербской Югославии», и Белград немало волновало положение в самой западной провинции королевства. Масла в огонь подливало то, что все противники Югославии находили теплый прием и поддержку в Венгрии и Италии. Для заинтересованных лиц и раньше не являлось секретом, что итальянский диктатор всячески вредит сербам, действуя в тесном контакте с венгерским режимом адмирала Хорти, но еще никогда противникам Белграда не удавалось добиваться такого «успеха». По Европе поползли слухи о том, что в деле замешаны не только венгерское и итальянское правительства, но и германские национал-социалисты. Некоторые время в воздухе витало слово «война» – отношения между Белградом, Римом и Будапештом упали до нижайшей точки.

Однако к началу 1935 года кризис затух, так и не вспыхнув: несмотря на все подозрения, доказать действительную связь между террористами и официальным Римом и Будапештом было невозможно. Муссолини и в самом деле поддерживал сепаратизм в Югославии, но нет ни малейших доказательств его причастности к убийству сербского короля и французского министра. Его вина, что называется, не была конкретной: только как главы государства, укрывавшего террористов на своей территории и поддерживавшего их материально. Дуче не отдавал приказов хорватским или болгарским радикалам, он «всего лишь» поддерживал эти движения, желая ослабить своего главного балканского противника. Венгры в своей поддержке террористов зашли намного дальше, что же до «германского следа», то он так и остался журналистской «уткой».

Разумеется, Париж или Белград имели полное право использовать эти события как пресловутый «казус белли» – но если сербам напасть на Венгрию мешала Италия, решительно поддержавшая Будапешт, то у французов все обстояло еще сложнее. Дипломатия покойного министра не нравилась многим французским политикам, а ответственные государственные мужи считали безмерной глупостью нарываться на войну с Италией, имея под боком национал-социалистический рейх. И ради чего? Ради Югославии? Еще меньше энтузиазма проявили англичане, справедливо указавшие на то, что французы проявили всегдашнюю безалаберность в организации визита балканского монарха: меры безопасности, предпринятые хозяевами, не выдерживали ни малейшей критики.

В результате единственными пострадавшими (не считая, конечно, погибших в Марселе) оказались югославские венгры, которых белградское правительство принялось массово выдворять из страны. Будапешт скрепя сердце неофициально признал за собой часть ответственности за случившееся, пообещав строже относиться к «политическим эмигрантам» из Югославии. Официальный Рим не счел нужным предпринимать даже таких шагов навстречу Белграду – Муссолини считал подобные поступки проявлением слабости.

Эфиопская война привела к постепенному потеплению в итало-германских отношениях. Поддержка нацистами Италии во время «санкционной кампании» не была забыта Римом – в 1935 году делегация фашистов впервые посетила национал-социалистический съезд в Нюрнберге. В свою очередь фашистская пресса «не заметила» серии статей в германских газетах, достаточно критичных по отношению к итальянской внешней политике, а дуче сделал несколько публичных высказываний явно прогерманского характера. О защите Италии на Дунае уже не упоминалось, хотя порой Муссолини и продолжал выступать перед англо-французскими дипломатами в амплуа единственного европейского лидера, способного остановить Гитлера.

Но время шло, и к лету 1936 года многое в европейской политике изменилось. Германия уже открыто восстанавливала армию и свой суверенитет на Рейне, переживала медовый месяц в отношениях с Англией. Французы искали утешения в контактах с СССР и занимались укреплением межсоюзных отношений в рамках Малой Антанты.

Из Рима за этими процессами наблюдали со смесью ревнивого недовольства и опаски. Разрыв с англо-французами означал, что Италия может оказаться одинокой в попытках сохранить свое господствующее положение в Австрии. Если в 1934 году Муссолини готов был защищать Вену от Берлина, а Будапешт от Парижа, то к 1936 году возможности итальянской дипломатии в этом направлении были практически исчерпаны.

Несмотря на победу в Эфиопии (а на деле – благодаря ей), вдумчивый наблюдатель мог бы отметить уменьшение реального влияния Италии в Европе. Слишком дорого стоила эта война, слишком много ресурсов требовало удержание завоеванного. Несмотря на официальное завершение военной кампании в мае, еще осенью 1936 года итальянским войскам приходилось отражать атаки не сложивших оружия эфиопов прямо на улицах Аддис-Абебы. Партизанская война в Восточной Африке отвлекала десятки тысяч солдат, и военные возможности Италии оказались подорванными. Теперь уже бряцание оружием на австрийской границе не выглядело таким уж безопасным делом – особенно на фоне масштабной военной программы Германии.

Возрождающаяся мощь Германии и сепаратный (от англо-французов) курс Италии делали очевидным изменившийся баланс сил: и Австрия, и Венгрия постепенно переставали ориентироваться исключительно на Рим. У дуче явно не выходило выигрывать на всех досках одновременно: он хотел слишком многого сразу – и пропагандистской победы над бывшими союзниками, и сохранения Германии в прежнем веймарском военном бессилии, и господства Италии на Балканах и в Средиземном море.

Столкнувшись с возросшими трудностями, преисполненный презрения к демократическим правительствам Англии и Франции, Муссолини начинает коренной пересмотр всей внешней политики Италии. Зачем Риму таскать каштаны из огня для англо-французской буржуазии и рисковать войной с Германией из-за Австрии? Это бессмысленно, подлинные интересы империи лежат в бассейне Средиземного моря, Африке, на Балканах. И на всех этих направлениях Италии противостоит вовсе не Берлин, а Париж.

Муссолини приходит к мысли о необходимости новой войны, но уже не в Африке, а с Францией. Победа над такой страной не только вознесла бы престиж Италии на неслыханную высоту, но и полностью изменила бы положение сил в Европе и мире. Дуче мечтает о войне с французами, с последующим урегулированием старых территориальных споров в пользу Рима. Шаг за шагом Италия начинает подготавливаться к грядущему противостоянию – как обычно, сперва разворачивая пропагандистскую кампанию, а затем уже и военно-стратегическую. Тот факт, что подготовка эта велась «по-фашистски», то есть кое-как, не отменял главного – с 1936 года внешняя политика Рима исходила из того, что в будущем Италии неизбежно предстоит воевать с Францией. И конечно же, такая война была немыслима без надежных союзников – Муссолини, пусть и уверенный в несравненной военной мощи Италии, все же не предполагал сражаться с французами один на один. Требовался новый дипломатический курс.

Проводить в жизнь новую имперскую линию была призвана родственная кровь – муж старшей дочери Эдды граф Галеаццо Чиано. Прославившись в качестве пилота-добровольца на эфиопской войне, Чиано в июне 1936 года получил высокую должность министра иностранных дел. Муссолини и раньше стремился направлять внешнюю политику самостоятельно, но до этого назначения его экспрессия отчасти умерялась голосом разума со стороны когорты профессиональных дипломатов. Теперь же это ограничение было снято.

Сам факт, что Муссолини поставил на ключевой пост своего зятя, уже говорил о многом. Дуче явно устал от возражений со стороны профессиональных дипломатов – назначение Чиано, давнего противника Сувича, фактически исполнявшего обязанности министра иностранных дел, оставляло их в прошлом. Чиано был не из тех, кто готов подвергнуться немилости ради отстаивания своей позиции, – с приходом зятя Муссолини в министерство иностранных дел всякое оппонирование внезапным «озарениям дуче» закончилось.

Худшего выбора нельзя было и сделать. Несмотря на достаточно хорошую дипломатическую школу в Азии, где Чиано прошел путь от шанхайского консула до посла в Китае, в качестве министра иностранных дел он оказался абсолютно бездарен. Подчиненные вскоре убедились, что их руководитель не любит длинных докладных записок и предпочитает блистать не в рабочем кабинете, среди скучной рутины и бумаг, а на роскошных вечеринках, устраиваемых итальянской аристократией.

На своем посту министр самым поразительным для карьерного дипломата образом умудрялся производить на окружающих неизменно негативное впечатление. Наружно почти рабски преданный дуче, что проявлялось в доходившей до смешного манере поведения, он одинаково отталкивал своим чванством и британских лордов, и представителей национал-социалистического рейха. Англичан коробило его топорное чувство юмора, а немцев – привычка графа «незаметно» дотрагиваться до своих гениталий прямо на дипломатических приемах (на удачу, как считалось в Италии). Все, и не без оснований, считали его до крайности лживым человеком – таковым он и являлся.

Доброжелательно настроенные к графу современники говорили о его пристрастии к радостям жизни, но эта черта характера, к сожалению, никак не сказывалась на практической политике, зато нашла свое воплощение в не слишком законных методах, при помощи которых зять дуче сколачивал свое состояние. Он быстро обрел репутацию человека, готового небезвозмездно пролоббировать любой вопрос на высшем уровне.

Не надеясь на объективность потомков, Чиано вел дневники, в которых поначалу превозносил Муссолини, а после начала войны исправил свои заметки, превратив себя из неумного слуги в скептика, предугадавшего все несчастья, свалившиеся на Италию с 1940 года.

На самом же деле он никоим образом не противостоял внешнеполитическому развороту фашизма в 30-х годах. Напротив, граф проводил новую внешнеполитическую линию дуче с немалым энтузиазмом, вызванным не только стремлением угодить дуче, но и тщеславным желанием вписать свое имя в историю. Такой человек попросту не способен был дать хороших советов – он их и не давал.

Муссолини знал о его недостатках, но доверял зятю, полагая, что после женитьбы на его дочери, Чиано стал членом семьи, клана. Тем временем «семейная дипломатия» фашизма стояла накануне больших событий. Летом 1936 года давно уже «бродившая» Испания наконец-то взорвалась гражданской войной.

Победившая на парламентских выборах коалиция левых не имела ни желания, ни возможности для конструктивного использования своего успеха. Вскоре испанские социалисты, коммунисты и анархисты предоставили достаточное количество поводов для того, чтобы их столь же радикальные в своей нетерпимости политические противники могли сослаться на то, что у них не остается иного выхода, кроме вооруженной борьбы. Так оно и было в действительности: левые попросту не оставляли Испании ни единого шанса избежать кровопролитного противостояния. Безмерно обостряя и без того стремительно ухудшавшееся положение страны, испанские социалисты и коммунисты развязали настоящую кампанию террора против своих противников и «эксплуататорских классов», открыто обещая уничтожать врагов «как в России». И без того бурная политическая история Испании XIX-ХХ вв. вот-вот должна была «обогатиться» одной из самых известных гражданских войн в истории.

Дуче, давно уже называвший Средиземное море «нашим морем», увидел в разгорающемся на Иберийском полуострове конфликте хорошие возможности для того, чтобы увенчать себя новым триумфом. С некоторых пор считавший себя выразителем интересов ведущей католической страны в мире, Муссолини давно уже интересовался испанскими делами, но все же не придавал им особого значения. Конечно, он поддерживал монархистов и правых, но дальше общих выражений симпатий и небольшой материальной поддержки не заходил. Сравнительно небольшие суммы выделялись крайне правым испанским монархистам, в Италии проходили обучение многие из будущих участников гражданской войны, но до лета 1936 года Испания находилась на периферии внимания итальянской внешней политики. Испанские заговорщики все же сумели добиться от дуче достаточно туманных обещаний при необходимости снабжать их оружием и обеспечивать финансово – Муссолини сказал, что сделает это, но только в случае начала открытой борьбы, то есть восстания.

Такая линия всецело отвечала его дипломатическому стилю: разжигать недовольство внутри «недружественных» Италии стран, при этом не связывая себя особыми обязательствами. Если армия, как это часто бывало в истории Испании, приведет к власти новые лица, то они, несомненно, оценят оказываемую Италией поддержку. В таком случае у Франции появится новая боль в виде не слишком дружественной Испании – это сделает Париж намного сговорчивее в отношении Италии. Если же испанские военные потерпят неудачу, то он, Муссолини, никак не будет связан с этими событиями, а нынешнее враждебное фашистской Италии мадридское правительство еще раз продемонстрирует миру, насколько шатко его положение в собственной стране. Как бы там ни было, благодушно считали в Риме, любой исход будет Италии на пользу.

Такой оппортунистический подход привел к тому, что в тот момент, когда радикализм испанских левых привел к восстанию армии, у дуче не было четкой программы действий. Между тем события на Иберийском полуострове пошли по неожиданному для Муссолини пути: быстрый военный переворот в Испании провалился, но генералы оружия не сложили. Тем не менее их положение оставалось очень тяжелым – мятежники или «националисты», с самого начала столкнувшиеся с рядом неудач, отчаянно нуждались в помощи. Несмотря на имеющийся богатый опыт, испанская армия оказалась крайне неподходящим средством для взятия власти. Ей не удалось взять под контроль всю страну одним ударом, напротив – своими неловкими действиями военные сумели скрепить противостоящий им рыхлый блок левых, объединившихся теперь в виде «республиканцев». Какое-то время казалось, что испанские генералы потерпят скорый и бесславный крах, но дни превращались в недели – а конфликт никак не разрешался, как надеялись и поддерживающие испанских правых, и сторонники «законного правительства в Мадриде». Дуче оказался перед серьезным выбором – поддержать не слишком удачливых испанских военных или умыть руки, предоставив их своей участи?

Вначале могло показаться, что Муссолини остановится на последнем варианте. Представители возглавившего испанских «националистов» генерала Франсиско Франко умоляли его о помощи, но дуче не спешил. Он хотел немного выждать, посмотреть на реакцию остальных стран, на дальнейшие успехи испанских военных, а уже потом вступать в игру. Эта осторожность, столь далекая от созданного пропагандой образа предвидящего все вождя, «творца истории», была одной из положительных характеристик Муссолини-дипломата в прошлом, но именно теперь, после «великой победы» в Эфиопии, после провозглашения империи и окончательного становления культа дуче, она отказала итальянскому диктатору.

И в самом деле, решил он, а что, если Италия окажет военную поддержку возглавившему «националистов» генералу Франко?

Это было бы уже не просто снабжение оружием и деньгами разнообразных тайных организаций, а решительный политический шаг – смелый ход, вполне естественный для «новой Италии», не боящейся проводить на Средиземноморье свою политику. В свою очередь новый министр иностранных дел Чиано тоже спешил в бой, желая не только угадать мнение своего тестя, но и искренне стремясь проявить себя во внешней политике. Маленькая Португалия уже поддерживала испанских правых, тем более фашистская Италия обязана была сказать свое веское слово! Окончательно уходя в область мечтаний, Муссолини и Чиано надеялись даже навязать испанцам Виктора Эммануила в качестве нового монарха. Стал же он императором, почему бы ему не занять и испанский трон? Впрочем, подойдет и любой видный представитель Савойского дома, например герцог Аоста… Рим охватила лихорадочная активность: опасения сменялись самыми смелыми ожиданиями – от прежней осторожности не осталось и следа.

Итальянцев подстегивало и то, что после неудачи в Риме представители Франко отправились в Германию, где они нашли поддержку. Немцы посчитали испанскую войну хорошей возможностью отвлечь французов от перевооружения Германии. Гитлера не особо беспокоила гипотетическая победа «красных» на полуострове – он не боялся ее, равно как и не придавал большого значения Испании вообще. В любом случае, с точки зрения Берлина, игра была беспроигрышной: так или иначе, но внимание западных демократий будет отвлечено от Рейна и постверсальских государств Центральной и Восточной Европы, а если франкисты еще и победят, то престиж рейха только возрастет. Успех же левых лишь укрепит страхи европейцев перед мировым коммунизмом, позволив германской дипломатии и дальше играть на этом. Кроме того, справедливо решил фюрер, в конечном счете Муссолини не устоит перед соблазном поучаствовать в разгорающемся конфликте, а это еще больше отдалит Италию от Франции… и от Австрии.

Немецкие самолеты и флот позволили генералу Франко перебросить жизненно необходимые ему войска из Африки на Иберийский полуостров. Националисты, не сумевшие овладеть Мадридом в начале своего выступления, теперь прочно закрепились на юге страны. Решительность фюрера вызывала у дуче одновременно одобрение и зависть. Не хватало еще, решил Муссолини, чтобы Германия лишила Италию ее позиций на Средиземном море.

Если для Берлина поддержка Франко объяснялась исключительно практическими, а не идеологическими мотивами, то Рим вступил в эту войну не только из-за «кабинетного интереса». Помимо того, что Муссолини надеялся усложнить стратегическое положение Франции, дать своим «легионам» возможность приобрести опыт войны в Европе и распространить итальянское влияние на Иберийский полуостров, он верил, что скорая победа в Испании поднимет престиж фашистского режима на новую высоту. Дуче все больше увлекался не реальной политикой, а фантомами.

Действуя в полном согласии со своим зятем-министром, настроенным не менее англофобски и антифранцузски, чем сам дуче, Муссолини постарался быстро перехватить у немцев инициативу. Уже через несколько дней после того, как первые «юнкерсы» начали курсировать между испанским Марокко и иберийской метрополией, к ним присоединились «савойи» – транспортные самолеты итальянского воздушного флота. Их полет прикрывали истребители. В августе 1936 года фашистские пилоты вступили в первые воздушные схватки с летчиками республиканской авиации. Несмотря на то, что первые итальянские и немецкие «добровольцы» были одеты в испанскую военную форму, не было никаких сомнений в том, что Рим и Берлин решили поддержать «националистов». В конце того же месяца итальянский флот и отряды фашистской милиции захватили Мальорку – над Балеарскими островами взвились итальянские флаги. Но что скажут Париж и Лондон?

Испанские дела почти рассорили западных союзников. Если Париж был готов продавать оружие законному правительству в Мадриде и уже начал поставлять республиканцам самолеты, то Лондон относился к испанским левым с плохо сдержанным отвращением. Англичанам «товарищи» были глубоко неприятны – как и их революционная риторика, и повседневная практика с убийствами без суда и следствия на радость толпе. Меньше всего на свете британское правительство хотело бы потратить хоть один фунт на поддержку такого режима. О том же, чтобы вступить из-за него в войну, и речи не шло.

Для Лондона жизненно важно было избежать вовлечения в любой конфликт в Европе – сейчас, когда финансовое положение не позволяло выделять достаточно средств на модернизацию вооруженных сил империи, ввязываться в чреватый большой общеевропейской войной испанский вопрос у британского правительства не было ни малейшего желания. Куда больше британских государственных мужей беспокоили дела в империи, японские притязания в Индокитае и династические проблемы в собственном правящем доме. Какая уж там новая большая войне в Европе! Англичане прямо заявили французам, что если те «из-за Испании» окажутся в состоянии войны с Германией и/или Италией, то им придется вести ее в одиночку. Некоторая истеричность этого заявления говорила сама за себя – Лондон отбросил все дипломатические условности и говорил предельно откровенно.

Французское правительство буквально агонизировало. С одной стороны, оно совсем недавно пришло к власти при помощи широкой левоцентристской коалиции «Народного фронта», и мало какая внешнеполитическая акция могла быть более популярной, нежели выражение симпатий к испанским республиканцам. В то же время Франция рисковала остаться один на один с набирающей все большие обороты военной мощью Германии, территориальными претензиями Италии и потенциально враждебной Испанией. По сути, англичане поставили перед Парижем выбор – Лондон или Мадрид. Даже полная победа испанских республиканцев не перевешивала в глазах французских политиков опасности возможного английского нейтралитета в случае новой войны – выбор был очевиден, но от этого не менее мучителен.

Спасая лицо, Париж первым озвучил концепцию невмешательства в гражданскую войну испанцев. Это была дипломатическая капитуляция, но, тем не менее, вплоть до падения французского правительства «Народного фронта» республиканские ВВС могли рассчитывать на самолеты и техническую помощь на аэродромах Франции. Кроме того, граница на Пиренеях оставалась достаточно прозрачной до самого конца войны – французы предоставили испанцам «невоенную» помощь: автомобили и горючее, продовольствие и медикаменты, одежду и т. п. Конечно, все это не заменяло утраченных для Мадрида возможностей, но все же позволяло питать надежду на изменения к лучшему в будущем.

Хотя первоначально к политике невмешательства присоединилось большинство стран мира, фактически это означало лишь то, что Париж и Лондон умывали руки, демонстрируя самоустранение от испанских дел. У республиканцев уже появились первые пленные немцы и итальянцы, что не мешало Берлину и Риму гневно отрицать всякое участие в конфликте на полуострове. Постепенно гражданская война в Испании превратилась в идеологическое противостояние фашизма и левых всего мира – от коммунистов и анархистов до интернационалистов Троцкого.

В каком-то смысле это противостояние устраивало всех. Англичане потирали руки – их осторожность оправдала себя. Пусть теперь Москва и Мадрид открыто сражаются против Берлина и Рима. Французское общество сочувствовало республиканцам (кроме правых, которых одинаково отвращали и свои, и испанские левые), восторгаясь подвигами в войне, принимать участие в которой им было не нужно. Добровольцы со всего мира съезжались в Испанию, чтобы на деле проверить крепость своих убеждений. СССР за испанское золото поставлял оружие и военных советников, одновременно избавляясь на полуострове от ненавистных Сталину троцкистов, немцы проверяли на испанских холмах и в небе свои танки и самолеты. А что же Италия?

Как и предполагалось, дуче не поскупился. Если верить цифрам, итальянское участие в испанском гражданском конфликте оставляло позади себя все остальные международные силы вместе взятые. Речь шла о десятках тысяч солдат, объединенных в специально созданный добровольческий корпус. «Добровольцы», в число которых входили как солдаты, так и фашистские милицейские части, были настоящей армией, с бронетехникой, артиллерией и авиацией. Правда, итальянские танкетки и прочее сухопутное вооружение не особенно вдохновляли союзников или пугали врагов – сказывалось не слишком высокое их качество, да и выучка солдат оставляла желать лучшего. Бахвальство Муссолини о решающей роли его войск в последующей победе испанских националистов было обычным для фашистов преувеличением: в действительности итальянская помощь, громкая по форме, но не слишком эффективная на практике, ничуть не гарантировала обязательную победу Франко. «Националисты» вполне могли победить и без нее, тогда как поддержка, оказываемая Германией, действительно сыграла ключевую роль в процессе, конечной точкой которого было создание франкистской Испании.

В то же время Италия была единственной великой державой, которая искренне стремилась поскорее закончить гражданскую войну победой поддерживаемой ею стороны. О немцах или советских коммунистах этого сказать было нельзя. Гитлер приветствовал затягивание войны в Испании, подозревая, что, как только непосредственная необходимость в немецкой помощи отпадет, Франко тут же превратится из идеологического союзника в малонадежного нейтрала. Поэтому немцы оказывали помощь исключительно на деловой основе и, приближая победу франкистов, думали в первую очередь о выгодах для Германии. Для дуче же победа Франко стала вопросом собственного престижа – как и всегда, убедившись, что он может действовать сравнительно безнаказанно, Муссолини потерял первоначальную осторожность и увяз в испанских делах по уши. Если Гитлер помогал военным снаряжением и ресурсами, держа при этом Франко на коротком поводке, то Муссолини, погнавшийся за иллюзорными видениями об «итальянской Испании», вынужден был сражаться за победу испанских правых как за свою собственную.

В декабре 1936 года четыре итальянские дивизии высадились на испанскую землю. Командовавший ими бывший руководитель итальянской разведки генерал Марио Роатта был жестким человеком, достаточно хорошо ориентирующимся в хитросплетениях фашистской иерархии, но при этом показавшим себя весьма слабым полководцем. Итальянцы воевали в Испании «как в Эфиопии», но со значительно меньшим успехом. Впрочем, вина за то, что итальянские войска не стяжали лавров в Испанской кампании, лежала не только на генерале, но и на Муссолини, который после победы в Африке возомнил себя лучшим стратегом Италии. Дуче вновь вознамерился оставить львиную долю славы для своих чернорубашечников из фашистской милиции, в результате чего из четырех дивизий экспедиционного корпуса лишь одна была кадровой.

Остальные дивизии, кроме громких названий вроде «Божья воля» или «Черное пламя», другими достоинствами не обладали.

Муссолини легкомысленно полагал, что боевого духа будет вполне достаточно для победы над испанцами, которых он от души презирал. Разве могли сравниться эти потомки мавров с его сквадристами? Рассуждая о неполноценности испанцев вследствие длительного существования на Иберийском полуострове мусульманских эмиратов, дуче как будто позабыл и о завоевании арабами Сицилии, и о том, что испанцы не только самостоятельно изгнали мавров, но и столетиями контролировали значительную часть Италии. Из Рима в штаб итальянских войск в Испании неслись подстегивающие приказы, требовавшие всемерного ускорения операций: диктатор уже видел свои легионы победоносно вступающими в Мадрид.

Напрасные мечты! Несмотря на техническую бедность республиканских войск, они все же обладали несравненно большими возможностями, нежели покоренные годом ранее африканцы. Миф о резко возросшей боеспособности итальянской армии был быстро развеян – несмотря на все достижения «фашистской эпохи», солдаты все еще оставались плохо обученными и вооруженными. Вскоре это было наглядно продемонстрировано всему миру.

После первых успехов, когда итальянцы при поддержке войск и флота Франко без особого труда добивались успехов в боях с разрозненными отрядами республиканцев, фашистское командование поставило перед своими солдатами амбициозную задачу взятия испанской столицы. Предлагалось повторить финальный бросок маршала Бадольо на Аддис-Абебу и показать еще один «марш железной воли» – теперь уже на испанских равнинах. Предназначенная для прорыва группировка превосходила войска, взявшие годом ранее эфиопскую столицу, да только на этот раз итальянцам пришлось иметь дело не с остатками разбитой армии негуса. Но весной 1937 года мало кто в штабе Роатты задумывался о возможном поражении; беспокоясь лишь о том, чтобы приданная итальянцам франкистская дивизия не присвоила себе лишних лавров, ей заранее отвели второстепенную роль в грядущей операции. В приказе своим войскам итальянский генерал оптимистично заявил: «Сегодня – в Гвадалахаре, завтра – в Алькала-де-Энарес, послезавтра – в Мадриде!» Дуче тоже обратился к солдатам, отправив им телеграмму: «С борта крейсера “Пола”, на котором я следую в Ливию, я шлю приветствия моим легионерам. Пусть знают легионеры, что я пристально слежу за их действиями, которые несомненно увенчаются победой».

В начале сражения, вошедшего в историю как битва под Гвадалахарой, казалось, что именно так оно и будет – итальянцы довольно легко прорвали линию фронта и непрерывно продвигались вперед. Тем не менее уже в первые дни боев стало ясно, что республиканцы не собираются разбегаться, а напротив – яростно сопротивляются. Итальянцы начали нести тяжелые потери, к которым они не привыкли. Обескураживало и то, что у «красных» обнаружились и сильная артиллерия, и достаточно многочисленные танковые подразделения, и даже авиация. Ухудшившаяся погода довершила дело – без поддержки авиации замерзшие итальянцы (а многие легионеры все еще были в летней форме) остановились, не в силах дальше наступать. Теперь уже в штабе экспедиционного корпуса негодовали на «своих испанцев», якобы действовавших слишком медленно. Но худшее было впереди.

Подтянув к месту прорыва резервы, республиканское командование нанесло контрудар, обернувшийся для итальянских войск настоящей катастрофой – фашистские дивизии не выдержали атак и сломались, обратившись в паническое бегство. Только армейская дивизия отступала с боем, но это уже ничего не могло изменить. Моторизованные колонны итальянского корпуса превратились в мишень для советских самолетов республиканских ВВС – теперь уже итальянским солдатам пришлось испытать на себе мощь воздушных атак, столь прославляемых фашистской пропагандой во время кампании в Эфиопии. Бросая технику и оружие, итальянцы удирали, совершенно позабыв о лозунге «Солдаты, вы должны быть такими же храбрыми, как Муссолини, и такими же доблестными, как король». Впрочем, далеко не все бросили фронт – сражавшиеся на стороне республиканцев итальянские добровольцы из батальона имени Гарибальди показали себя хорошими бойцами.

Для дуче это, конечно же, было слабым утешением – разгром под Гвадалахарой произвел в Риме эффект разорвавшейся бомбы. Таких поражений фашистская Италия еще не переживала: помимо потери 10 тысяч солдат и половины материальной части корпуса торжествующие республиканцы захватили и ту самую приветственную телеграмму. Это было особенно унизительным ля Муссолини.

Горькую чашу пришлось испить до дна: чтобы остановить «красных», итальянскому командованию пришлось просить о помощи Франко, который направил на поддержку незадачливых римских легионов свои марокканские части. Именно это и спасло легионеров от окончательного разгрома. Испанцы же торжествовали независимо от своих политических взглядов – генералы и солдаты Франко радовались поражению войск Муссолини не меньше республиканцев. Стены испанских домов были разрисованы насмешливыми высказываниями, среди которых было и «Испания – не Эфиопия». Издеваясь, испанцы даже перепели знаменитую «Faccetta nera», положив в основу своего текста все тот же лейтмотив о разнице между войной с африканцами и гордыми сынами Испании. Франко дал понять, что не будет слишком огорчен, если все фашистские добровольцы отправятся домой. Итальянский военный престиж упал до нижайшей точки с 1917 года. Французы вздохнули спокойнее – итальянские легионы оказались явно неготовыми повторить галльские походы Цезаря.

Муссолини, всегда приходивший в крайнюю степень раздражения от известий о поражениях его войск (в дальнейшем это состояние станет для него хроническим), – был в ярости. За поражение и испорченную поездку дуче в Ливию итальянские командиры расплатились своими должностями – командиры всех легионерских дивизий и командующий корпусом были отозваны домой, хотя Роатта позднее, уже накануне Второй мировой войны, будет возвращен на фашистский военный Олимп. Вслед за генералами в Италию вернулась половина уцелевших легионеров – две наиболее бесславно показавшие себя в боях дивизии были полностью расформированы. Мстительный Муссолини отправил в отставку многих офицеров из этих частей, другие были понижены в званиях.

Дуче не хотел признаваться в том, что бросать в бой плохо подготовленные отряды фашистской милиции и надеяться на то, что они выдержат удар советских танков, само по себе было плохой идеей. Немцы поступили намного грамотнее – их офицеры обучали испанцев, а непосредственное участие в боях принимали летчики из «Легиона Кондор», небольшое количество артиллерии и танков.

Муссолини же сделал ставку на масштабное использование – и проиграл. Фактически, разгром под Гвадалахарой поставил точку в самостоятельной политической линии Рима – с этого момента Муссолини уже не мог надеяться заполучить «свою Испанию».

На планах о возведении на испанский престол представителя Савойского дома пришлось поставить крест – теперь итальянцам приходилось участвовать в войне только для того, чтобы расплатиться за предыдущие неудачи. Численность итальянской военной группировки в Испании постепенно возрастала, достигнув к 1938 году 80 тысяч человек. Управляемые более способными генералами итальянские войска уже не терпели столь сокрушительных поражений, но и особенной славы в войне не обрели.

А вот итальянская авиация сумела нагнать ужаса на европейского обывателя: при самом активном ее участии испанские города постепенно превращались в развалины. «Воздушный террор» быстро стал визитной карточкой той войны. Впрочем, внимательные наблюдатели могли бы отметить, что французы и англичане испугались намного больше, нежели непосредственно находящиеся под воздействием авиаударов испанцы, а чисто военное влияние этих налетов (совершенно не впечатляющих на фоне последовавших событий Второй мировой войны) было невелико. Кроме того, итальянские пилоты, среди которых некоторое время летал на бомбардировщике Бруно Муссолини, отличились в основном только авианалетами на населенные пункты республиканской Испании и не особенно впечатляли в воздушных боях. Тем не менее действия фашистской авиации разительно отличались от успехов сухопутных войск, что позволило хотя бы немного восстановить престиж итальянских вооруженных сил.

Гражданская война в Испании стала одним из самых трагических и кровавых вооруженных конфликтов накануне Второй мировой войны. Испанцы, задолго до 1936 года привыкшие жестоко расправляться со своими противниками, теперь охотно проливали кровь – и свою, и чужую. Еще до начала открытого противостояния уровень насилия в испанском обществе зашкаливал – он далеко обогнал худший период борьбы итальянских фашистов и левых, предшествовавший маршу на Рим. Но Муссолини это мало волновало, куда больше его беспокоило то, что поход на Иберийский полуостров стоил Италии не только подмоченной военной репутации, но и огромных расходов. В конечном счете на войну, которая не принесла империи ни одного квадратного метра новых территорий, дуче израсходовал не менее 14 млрд лир – четверть от суммы, потраченной на завоевание Эфиопии. Было ли это оправданным?

И тогда, и особенно после окончания Второй мировой войны, превалировали критические оценки: Муссолини ввязался в войну, надеясь быстро добиться успеха и выиграть столь многое, не потеряв практически ничего. Франкистский Мадрид так и не стал настоящим союзником Рима и Берлина – так стоило ли воевать? С точки зрения дуче – несомненно.

Ошибкой Муссолини стала не поддержка генерала Франко – в конце концов, альтернативой могла бы стать победа радикальных испанских левых и возникновение «красной Испании» со всеми вытекающими из этого последствиями. Ошибкой была новая внешнеполитическая концепция, неявные контуры которой начали проявляться еще с середины 1936 года. Как уже говорилось, Муссолини начал всерьез подумывать о войне с Францией и установлении итальянского контроля над Средиземноморьем – абсолютно несостоятельная цель! Италия попросту была не готова к той роли, которую ей с таким упорством принялся навязывать дуче – роли мировой державы, способной в одиночку контролировать Средиземное море.

Муссолини надеялся привлечь под свои знамена Испанию, но если даже генерал Франко и выступил бы на стороне Италии, то это все равно не обеспечивало бы победу итальянцев и испанцев над Францией и Англией. Помимо этого, средства, которые дуче избрал для достижения своих целей, никуда не годились – итальянское оружие не покрыло себя славой в Испании, совсем наоборот.

Отсутствие быстрых результатов и «красивых побед», как в Африке, огромные расходы на новую войну и перспектива долгого противостояния в Испании, вынуждали к внешнеполитическому маневрированию. Итальянская дипломатия попыталась вбить клин между англо-французами, проявляя явные знаки расположения к Лондону. Но намного большее значение имело начавшееся с осени 1936 года сближение с Германией. В Риме уже поняли, что масштаб испанской войны и выдвигаемые в связи с ней вызовы потребовали от Италии слишком больших усилий.

К этому времени дипломатия дуче находила пространство для внешнеполитических маневров все более и более ограниченным. Вовсе не случайно то, что этому способствовала не только постоянно ощущавшаяся Муссолини потребность в видимых успехах своей политики, но и постепенный отход от подчеркнуто не догматичного отношения фашизма к вопросам идеологии. Режим постепенно окостеневал, становясь все менее гибким – в том числе и на международной арене. Франция из союзника превратилась в почти что врага, англичане, как и всегда, не демонстрировали особого желания сближаться с Италией «на равных» (в переводе с языка дуче это означало потакание его амбициям) – и Муссолини начал посматривать в сторону Германии, единственной великой державы, чье национал-социалистическое руководство неизменно и демонстративно поддерживало Италию.

Между тем, в 1936 году Гитлер ощущал себя намного увереннее, чем двумя годами ранее. Германская экономика была на подъеме, речь фактически шла о настоящем «экономическом чуде» – тем более поразительном, что в 1933–1934 гг. никто, в том числе и сами нацисты, не ожидал столь быстрых результатов. Вооруженные силы рейха, сбросившие с себя ограничения Версаля, выглядели уже достаточно грозно для того, чтобы англо-французы считали для себя опасным вступать с ними в противоборство без поддержки других стран.

Теперь о Гитлере уже нельзя было говорить как о «младшем партнере» Муссолини. В то же время фюрер продолжал надеяться заключить с Италией настоящий союз, смутно рассчитывая привлечь затем к нему и Британскую империю. Но в отличие от своего отношения к последней (смеси восхищения ее историей и потенциальной мощью) к Италии немецкий канцлер испытывал еще и личные чувства: ему нравилась эта страна и ее диктатор, «настоящий римлянин» Бенито Муссолини. Гитлер признавался своему окружению в том, что не верит итальянцам (слишком часто они предавали немцев в прошлом), но при этом безусловно доверяет дуче как человеку слова.

Колебания Муссолини, уже успевшего разругаться со старыми союзниками, но еще не обретшего новых, не остались для Берлина незамеченными. Гитлер верил в то, что гражданская война в Испании нанесет итальянским отношениям с англо-французами еще больший удар, нежели завоевание Эфиопии, – и оказался прав. Антагонизм с французами и скептицизм англичан, не желавших принимать во внимание возросшее могущество Италии, – поведение, которого Муссолини терпеть не желал.

Поэтому к немецкой инициативе относительно признания «мирового статуса» итальянской империи в Риме отнеслись очень серьезно. Осенью 1936 года, после того как в Испании «естественным образом» установилась локтевая связь между немецкими и итальянскими солдатами, в Рим отправился представитель фюрера Ганс Франк, министр юстиции и типичный деятель новой Германии. Хотя будущий генерал-губернатор Польши был фигурой не столь уж значительной, среди не слишком рафинированных нацистов он выделялся благодаря высшему юридическому образованию и знанию итальянского языка. В свое время Франк укрывался в Италии после провала «пивного путча», поэтому и считался знатоком Апеннин.

Юрист из среднего класса легко сошелся с аристократом Чиано. Их сближали не только характерные для обоих министров истеричность, слабоволие и довольно скептическое отношение к товарищам по партии, но и «живость натур». Нацистский министр из Баварии больше отвечал итальянским представлениям о «народной дипломатии», нежели немецкий посол в Италии Ульрих фон Хассель, одинаково отрицательно относившийся к фашистам и национал-социалистам.

Муссолини принял немца и был польщен переданными ему уверениями фюрера – неизменно теплые слова со стороны «болтливого монаха» постепенно начинали оказывать на диктатора свое воздействие. В личном письме к дуче Гитлер был весьма прямолинеен – это тоже импонировало Муссолини, уставшему от «дипломатических уверток» англо-французских политиков. Фюрер не стал ходить вокруг да около, но ясно указал на то, что Италию и Германию связывают и историческое прошлое, и идеологическая близость режимов, и проистекавшее из этой близости намерение бороться с «азиатским большевизмом». В Испании итальянские и немецкие солдаты уже плечом к плечу сражаются с «красными», причем им приходится противостоять не только коммунистам, но и вырождающимся капиталистическим демократиям, опустившимся морально и готовым уже капитулировать перед Коминтерном. Именно поэтому Италия и Германия, продолжал фюрер, могут полагаться только друг на друга – если падет один режим, следом рухнет и другой.

Все это, написанное присущим Гитлеру пафосным слогом, не могло не понравиться Муссолини, который, в общем-то, придерживался аналогичных взглядов, одинаково презирая и «буржуазные демократии», и капиталистов, и марксистов. Оценил итальянский диктатор и то, что национал-социалистическая Германия с готовностью признавала не только «особые интересы» и главенствующую роль Италии в Средиземном море и на Балканах, но и справедливость итальянских притязаний последних лет. Льстя тщеславию дуче, Гитлер в своем послании задавался риторическим вопросом: чем же покорение Эфиопии отличается от завоевания в свое время англичанами Индии?

Муссолини был тронут и тепло поблагодарил представителя фюрера, сказав, что никогда не забудет слов поддержки, сказанных в такое непростое для Италии время. Наконец Франк озвучил главную цель своего визита: ничто не доставило бы фюреру такую радость, как принять дуче на земле Германии. Его встретят в рейхе с распростертыми объятиями в любое удобное для Муссолини время. Итальянский вождь дал принципиальное согласие, но о конкретных сроках говорить не спешил: ему хотелось дождаться более определенных известий из Испании. Если уж ехать – так триумфатором. А пока – что ж, пусть Чиано слетает к немцам, прощупает почву, проследит за англо-германским флиртом.

Зять послушно отправился в Германию, где был встречен со вниманием, значительно превышающим его, и без того немалый, статус итальянского министра. И хотя Гитлер вскоре начал испытывать к напыщенному графу глубокую антипатию, в те октябрьские дни 1936 года немцы сделали все, чтобы Чиано прочувствовал дружественность рейха в отношении новой империи. Им это удалось благодаря хорошему вину, красивым девушкам и личному обаянию фюрера, ставшему на время внимательным слушателем англофобских тирад Чиано.

Польщенный таким обращением граф был настроен благодушно – скептиком в отношении союза с Германией он станет значительно позже, и в основном на страницах своего дневника, написанного задним числом в период, предшествовавший падению фашистского режима. А осенью 1936 года Чиано был очень рад вписать свое имя в историю, и, пожалуй, впервые за всю историю своих взаимоотношений с тестем, выступил с собственной инициативой, активно убеждая дуче пойти навстречу немцам. В конце концов, Гитлер прав как минимум в том, что в Испании итальянцы и немцы уже сражаются бок о бок – так почему бы не оформить действительное положение договором? К этому времени обе державы окончательно определились в своем отношении к испанскому вопросу: они признали правительство Франко и достигли взаимопонимания относительно будущего Испании. Разумеется, немцы ничуть не мешали дуче выставлять себя испанским союзником (покровителем) номер один. И заручившись согласием Муссолини, Чиано подписал в Берлине соглашение о сотрудничестве с рейхом. Официально речь шла об испанских делах, но на деле, как и в случае с печально знаменитым «пактом Молотова-Риббентропа», рамки договора значительно выходили за пределы Иберийского полуострова. С той же легкостью, что и в личном послании Муссолини, Гитлер признавал Средиземноморье зоной интересов Италии, императорский статус Виктора-Эммануила и прочие абсолютно ничего не значащие для него вещи. Фюрер, удивительным образом сочетавший в себе идеалистический фанатизм и практицизм, действовал наверняка: Германия, не имевшая не единого опорного пункта на Средиземном море или в Африке, отдавала дуче то, чего сама не имела и не надеялась приобрести – получая взамен почти гарантированный итало-французский антагонизм и союзника с мощным флотом, что, по мнению фюрера, увеличивало шансы Берлина на заключение джентльменского соглашения с Англией. Стоило ли в этом случае торговаться из-за императорского титула итальянского короля?

Вернувшийся из поездки граф придал итало-германскому сближению новый импульс. Дуче, как это с ним частенько случалось, преисполнился уверенности – прежние колебания были позабыты. В ноябре 1936 года Муссолини публично озвучил наличие особых отношений между Римом и Берлином. Выступая перед миланцами, он говорил о вертикали Рим – Берлин, вертикали, превратившейся в ось, вокруг которой теперь будет вращаться европейская политика. Перед приближенными он заходил еще дальше – почему бы итальянцам не атаковать английский флот? Италия должна господствовать на Средиземном море, тогда как сегодня она заперта между Гибралтаром и Суэцким проливом, Корсикой и Бизертой. Легкомысленно причисляя к будущим противникам еще и Лондон, Муссолини разворачивал перед слушателями картины разгрома Британской империи – англичане-де неспособны удержать свои колонии в Африке, тогда как Италия обладает целой армией свирепых туземных солдат из ливийских, эритрейских и эфиопских племен. Подхватывая новые настроения на политическом Олимпе, итальянская пресса обстоятельно живописала подробности гипотетического конфликта с любым, кто посмеет выступить против Рима: флоты таких государств, недвусмысленно говорилось во всевозможных статьях, будут пущены на дно в считанные дни. Муссолини был доволен агрессивным тоном своей печати, считая, что расплачивается за насмешливый тон английских газет, по-прежнему «снисходительно» относившихся к Италии.

Дино Гранди, всегда хорошо чувствовавший настроение дуче, из Лондона поздравил Чиано с его первыми внешнеполитическими достижениями. Представлявший фашистский режим в Великобритании, Гранди не поскупился на похвалу, —

«Ваш недавний визит в Берлин явился международным событием, за ходом которого британцы смотрели пристально. Тесный германо-итальянский союз, короновавший дуче на пятнадцатом году его дипломатических усилий, обеспокоил Англию… если Италия и Германия станут укреплять этот союз, Британия будет вынуждена пойти на соглашение с Римом и Берлином одновременно… а это является основой нашей политики, что вы столь эффективно продемонстрировали фюреру…

Чем более Италия и Германия будут демонстрировать свое единство, тем более Англия будет вынуждена вести переговоры с народами обоих великих фашистских государств… Документы о создании союза, подписанные вами и Гитлером, должны рассматриваться по своей эффективности как новый рычаг, который дуче подвел под старую и скрипучую Европу».

Состоявшаяся весной 1937 года и широко разрекламированная поездка дуче в Ливию, начавшаяся с телеграммы, столь неудачно отправленной в штаб экспедиционного корпуса в Испании, тоже носила достаточно антибританский и антифранцузский характер. Муссолини торжественно открыл новую автостраду, но в остальном визит был подчеркнуто политическим. Италия давно уже заигрывала с арабским национализмом (что не мешало ей в свое время раздавить ливийских повстанцев), рассчитывая ударить таким образом по колониальным позициям Лондона и Парижа. Арабские вожди Ливии преподнесли Муссолини богато украшенный меч и назвали «защитником ислама». В газеты улетел снимок, на котором дуче гордо восседал на коне, воздев к небу зажатый в правой руке меч. По его приказу на ливийско-египетской границе начали приготовления к возможному броску на Суэц. И все же «историческая поездка» оказалась не слишком приятной для Муссолини – во-первых, она совпала с первыми известиями о разгроме итальянского корпуса под Гвадалахарой, а во-вторых, дуче немало раздражал генерал-губернатор маршал Итало Бальбо, старый соратник и всегдашний «партийный скептик». Муссолини знал, что популярный в Италии маршал был настроен против «новой дипломатии», не особо скрывая своего критического отношения к министру Чиано и самому диктатору. Тот факт, что в качестве ливийского наместника Бальбо преуспел, сумев превратить бунтующую область в образцовую итальянскую колонию, ничуть не смягчал дуче. На редких кадрах кинохроники, запечатлевших этот визит, отчетливо заметно недовольство итальянского вождя. Пройдет совсем немного времени, и дуче навяжет Бальбо новые законы, сурово отделявшие местное население от итальянских колонистов.

Между тем, раздосадованный дурными вестями из Испании, где даже дети позволяли себе смеяться над итальянскими легионерами, Муссолини приветствовал участие своей авиации в бомбардировке Герники – небольшого баскского города в Испании. Авиаудар, который повлек за собой многочисленные жертвы среди мирного населения, не имел практически никакого военного значения, но оказал огромное влияние на политику. Во-первых, впервые с начала гражданской войны в Испании мадридское правительство сумело получить преимущество в ожесточенной пропагандистской войне с франкистами. Во-вторых, «ужасы Герники», растиражированные европейской прессой (и многократно преувеличенные), стали весомым фактором в проведении «политики умиротворения», позволившей Гитлеру добиться столь многого от Лондона и Парижа в 1937–1938 гг. Страхи европейцев перед воздушными налетами играли на руку обоим диктаторам. Для Муссолини, часто повторявшего известное латинское выражение oderint, dum metuant («Пусть ненавидят, лишь бы боялись»), это стало своеобразной расплатой за Гвадалахару. Демонстрируя своим испанским союзникам свою решимость бороться с «красными» до конца, он санкционировал расстрел захваченных франкистами итальянских добровольцев-антифашистов, сражавшихся на стороне республиканцев.

Тем временем из Германии прибыл новый высокопоставленный нацист – генерал Герман Геринг, командующий люфтваффе и, по мнению фюрера, мастер кулуарной дипломатии. На этот раз Гитлер серьезно просчитался – Муссолини откровенно невзлюбил Геринга, и эта антипатия вскоре стала взаимной. Дуче раздражало в этом тучном герое прошлой войны буквально все, да и сам бывший ас не проявил тех способностей к переговорам, которые ранее приносили ему успех в германской политике. Генерал оказался настолько бестактным, что затронул болезненную для дуче австрийскую тему, уверенно заявив о неизбежном присоединении родины фюрера к рейху. Муссолини, обычно довольно деликатного в личном общении с иностранным визитерами, такая амбициозность лишь раздражила. Тем не менее, несмотря на отрицательное впечатление, вынесенное дуче из встречи с Герингом, он подтвердил свое намерение посетить Германию в ближайшее время.

Весной 1937 года диктатор направил в рейх новых эмиссаров – министра полиции Артуро Боккини и руководителя балилл Ренато Риччи, которые нашли Германию не только красивой, но и очень мощной в военном отношении державой. Это благоприятное впечатление не омрачила даже встреча с нацистским министром пропаганды Йозефом Геббельсом (согласно итальянской примете встретить хромого – к несчастью). Рейхсминистр без обиняков связал последние политические перемены в Европе и мире с необходимостью установления дружеских связей между Берлином и Римом, ведь «когда дуче итальянского народа завоевывает Абиссинию, это дает нам возможность вновь занять Рейнскую область, а когда мы вновь занимаем Рейнскую область, то совершаем отвлекающий маневр, который помогает Италии завоевать Абиссинию», – откровенно заявил Геббельс. Такая безыскусная прямота покоробила итальянцев.

Куда более благоприятное впечатление на визитеров произвел глава национал-социалистической молодежи Бальдур фон Ширах, продемонстрировавший Риччи вымуштрованные отряды гитлерюгенда. Лидер балилл был настолько впечатлен увиденным, что немедленно организовал обмен опытом, положив начало многочисленным визитам партийных и государственных деятелей с обеих сторон. Более рассудительный Боккини остался равнодушным к партийным шоу нацистов, но и он не мог отрицать отличной военной подготовки личной гвардии фюрера «Лейбштандарта СС Адольф Гитлер». На этот раз организатором демонстрации был Генрих Гиммлер, зловещий руководитель германской полиции и партийных отрядов СС. Несмотря на свою мрачную репутацию, Гиммлер не произвел большого впечатления на Боккини и Риччи – слишком прозаичным и обыденным показался им этот человек в пенсне, «добрый шеф», неизменно пекущийся о состоянии здоровья подчиненных.

Итальянских гостей принял и Гитлер. Проницательный шеф итальянской полиции отметил фанатизм фюрера, посчитав это потенциально опасной чертой, а вот германского министра иностранных дел барона фон Нейрата он счел куда более солидной персоной, чем остальных представителей национал-социалистической верхушки рейха. Вожак же фашистской молодежи был в восторге и от фюрера, и от образцового германского порядка, и от высоких социальных стандартов. Оценка визитерами рейха как первоклассного индустриального государства развеяла остававшиеся у Муссолини сомнения. Он решился посетить Германию с визитом.

Заранее оговорив, что он будет в форме (цивильная одежда становилась ему все более «тесной»), Муссолини собирался как следует «прочувствовать» Германию и немцев. Трудно сказать, насколько ему это удалось, но поездка стала для дуче знаковым событием.

Никаких официальных соглашений в ходе этого визита заключено не было, но впечатления, вынесенные итальянским вождем из путешествия по рейху, разом свели на нет остававшиеся еще контакты с англо-французами.

Если экономический кризис 1929 года, завоевание Эфиопии и война в Испании разделили фашистский режим и «буржуазных плутократов» из английского и французского правительств, то германская поездка буквально бросила дуче в объятия Третьего рейха. В дальнейшем Муссолини будет терзаться сомнениями, опасениями, предпринимать различные маневры, но уже не свернет с выбранного пути. Внутренне, эмоционально, союз фашистов с нацистами был заключен именно тогда, осенью 1937 года. Что же так впечатлило Муссолини?

Безусловно, красота пейзажей Германии, великолепная архитектура старинных городов, богатая история и культура, ее трудолюбивый, творческий народ не могли не произвести огромного впечатления на дуче, тяготеющего ко всему масштабному и величественному. Но ведь дело было не только в этом. Муссолини нашел в рейхе именно то, чего он тщетно искал и в своей, и в других странах: сочетание индустриальной и военной мощи, дисциплины, блестящей организации с пропагандистскими возможностями нового времени. Немцы показались ему воплощением порядка и силы – двух черт, которых, как был убежден Муссолини, итальянцам остро не хватало.

Итальянский поезд пересек германскую границу 24 сентября 1937 года – в Мюнхене фашистского вождя ожидал Гитлер, запланировавший для дуче целый комплекс торжественных мероприятий. С первых же мгновений в Баварии Муссолини должен был заметить и мощь «новой Германии», и радушие, с которым в рейхе еще не встречали ни одного итальянца.

Проезжая мимо небольших городков и украшенных итальянскими флагами станций, дуче провел время в компании с уже знакомым ему Гансом Франком и «совестью партии», заместителем фюрера Рудольфом Гессом – ограниченным партийным функционером, неизменно нагоняющим на окружающих тоску. К счастью для Муссолини, после въезда в Баварию его поезд прибыл в Мюнхен довольно быстро.

Гитлер использовал все свое обаяние, остальное довершила тщательная подготовка – дуче увидел Мюнхен, ревущую от восторга толпу и безупречно ровные шеренги солдат, вид которых отвечал его представлению о настоящей армии. Даже случавшиеся накладки не испортили ему настроения. Спустя годы Ракеле Муссолини в мемуарах передавала тогдашний настрой своего мужа:

«Во время военного парада тамбурмажор в какой-то момент сделал неловкое движение, и его палочка полетела в голову следующего за ним всадника – солдата. Его лошадь закусила удила и побежала вскачь прямо перед правительственной трибуной. Гитлер засмеялся, я – тоже. После он доверительно сказал мне: «Кто знает, как это обернется дан бедняги солдата? Теперь вся отличная немецкая организация придет в движение. Генерал накажет полковника, полковник накажет майора, майор – капитана, капитан – лейтенанта, лейтенант – адъютанта, адъютант – сержанта, сержант – капрала и наконец… бедный солдат! Он получит сполна!»

Не обошлось и без других курьезов – в Мюнхене дуче произвел фюрера в «почетные капралы» фашистской милиции, что дало немалую пищу для злословия острякам. Впрочем, вряд ли капрал Муссолини собирался оскорбить ефрейтора Гитлера – сам он с гордостью носил форму чернорубашечников, да и на дворе стояла новая эпоха, и награждать друг друга званиями фельдмаршалов, как это частенько бывало до Мировой войны, «народным вождям» было не к лицу. В то же время итальянский вождь оценил жест Гитлера, поселившего своего гостя в мюнхенском «Принц-Карл-Паласе» – некогда резиденции баварских королей, а после 1918 года – премьер-министров.

Вместе с Гитлером дуче посетил место упокоения «мучеников национал-социалистического движения! – шестнадцати членов партии, погибших во время «пивного путча» 1923 года. В свое время Муссолини иронизировал по поводу неудачи «баварского политика», мало кому известного за пределами Германии, теперь же со строгим и торжественным выражением лица он возлагал венки на саркофаги, расположенные в двух помпезных «Храмах Почета».

Затем дуче побывал в индустриальном сердце рейха, в Рурской области – где творческий и организационный гений нашел свое воплощение в металле и камне. После состоялись военные маневры в Северной Германии, и наконец – поездка в Берлин. Нацисты без малейших проблем добились нужного им эффекта: дуче был потрясен видом ухоженных и уютных городов, по нарядным улицам которым маршировали, печатая шаг, вышколенные солдаты вермахта. Мало что в жизни радовало Муссолини так, как военные парады, – и немцы сполна позволили ему насладиться этим зрелищем.

К тому времени, когда дуче оказался в Берлине, он уже полностью проникся величием рейха. Сопровождавший его фюрер избегал любых неприятных гостю тем, предпочитая распространяться лишь о том, какого несгибаемого защитника от мирового коммунизма нашла себе Европа в лице Муссолини, столь блистательно выступившего на поле боя в Испании. Дуче слушал эти комплименты рассеянно – больше всего во время этой поездки он походил на ребенка из бедной семьи, внезапно оказавшегося в магазине игрушек, среди любимых солдатиков. Как же он наслаждался этим визитом!

Даже Герингу не удалось навредить крепнущей итало-германской дружбе, хотя руководитель люфтваффе все-таки сумел нагнать на Муссолини немалую тоску во время демонстрации своего берлинского дворца. Столичные заводы рейха поразили дуче слаженностью хорошо устроенного механизма, а потсдамский дворец прусского короля Фридриха II удивил величественной простотой. Но более всего впечатлила и растрогала дуче реакция берлинцев и съехавшихся по такому случаю в столицу сотен тысяч жителей рейха на его речь, произнесенную на немецком.

Овациям не помешало ни волнение оратора, ни плохое знание им языка, ни отвратительная погода (ливень и гроза заглушали голос дуче). Мало кто из почти миллиона (если верить нацистской печати) присутствующих и десятков миллионов радиослушателей понял хоть что-то из выступления Муссолини, но это не помешало толпе приветствовать итальянского гостя бурными овациями. Промокший, но довольный дуче рассказывал потом своим близким и соратникам, как легко сумел он достучаться до немецких сердец. Впрочем, нет сомнений в том, что реакция присутствующих была такой же, даже если бы он говорил на китайском или просто размахивал бы руками.

Выступая на олимпийском стадионе в Берлине, Муссолини сказал, что фашизм обрел теперь друга, а фашистская этика подразумевает, что «если у меня есть друг, то я пойду с ним до конца». Италия и Германия отныне не победитель и побежденный, но два дружественных режима, идеологически противостоящие «прогнившим» западным демократиям. И прежде всего – англо-французским, попытавшимся своими санкциями уничтожить фашизм в 1935 году. Дуче был абсолютно искренен, когда заявил Гитлеру, что их страны связаны отныне союзом, разрушить который невозможно – он выше, чем любые бумажки, подписываемые дипломатами. Так оно и было.

С насмешками в адрес «заальпийских варваров» было тут же покончено – с 1937 года на кадрах новостной кинохроники итальянские военные парады или маневры все чаще демонстрировались в сопровождении австрийского марша «Принц Евгений», а газеты получили указание избегать тем итало-германских конфликтов прошлого – что времен Гогенштауфенов, что Гогенцоллернов. Муссолини лично позаботился о том, что прошлое не помешало созданию нового союза двух тоталитарных режимов.

И – конечно же! – едва вернувшись из Германии дуче немедленно приказал чтобы итальянские пехотинцы переняли у немцев их знаменитый «гусиный шаг», находчиво переименовав его в римский. В конце концов, заявил он, гуси Рим спасли, а нацисты-де и так обязаны ему своим партийным приветствием.

Находчивый Гранди и тут не упустил возможности одобрительно отозваться об очередном решении дуче: описывая в личном послании к Муссолини собственные впечатления от изменений в итальянской шагистике, граф Мордано поднялся до подлинных литературных вершин, —_

«Тряслась земля под глухим грохотом, или, точнее, под ударами молота, под ногами легионеров. Я видел чернорубашечников совсем близко; когда они шли по-римски, их глаза сверкали, их губы были плотно сжаты, на лицах появилось новое выражение – не просто воинственное, а выражение удовлетворенной гордости, с которой молотобоец опускает свой молот и разбивает голову врага. Действительно, после первых десяти или двенадцати шагов рокот начал нарастать, как эхо ударов молота в ушах молотобойца удваивает свою силу.

То, что я раньше видел в Берлине, и то, что я довольно часто вижу в Лондоне сейчас, не может сравниться с этим. Тесные порядки, которым вы обучили своих солдат, превосходны и уникальны. Этим утром Ваши солдаты в своих униформах стального цвета воодушевленно маршировали, демонстрируя стальные мускулы. Это не было похоже ни на англосаксонский «балет», ни на тевтонские «катапульты». Это была монолитная сталь, мощная масса, как у немцев, но не из чугуна, а из вибрирующего металла. Это наиболее сильный инструмент народной педагогики, который Вы когда-либо создавали».

Но далеко не все были столь же комплиментарны: демонстрируя недовольство военных, маршал де Боно язвительно высмеял «парады карликов с одеревенелыми шеями» – по его мнению, то, что годилось для немецких солдат, не подходило итальянским. Дуче не простил этого пожилому маршалу и заочно ответил ему грубостью о стариках, уже непригодных к плацу. Но итальянские солдаты были солидарны с де Боно, а не с дуче – в армии и фашистской милиции «римский шаг» был сразу же принят в штыки.

Однако, возвратившись домой убежденным германофилом, Муссолини привез с собой не только утомительную для итальянской армии немецкую муштру, но и «расовые законы». Расизм стал частью фашистской доктрины еще в 1935 году, но теперь к чернокожим и арабам добавились евреи, которых в Италии насчитывалось около сотни тысяч. Раньше их жизнь на полуострове протекала без особых проблем, но постепенно все поменяется самым радикальным образом, хотя мало кто в те осенние дни 1937 года мог предвидеть эшелоны с итальянскими евреями, которых увозили в нацистские «лагеря смерти». Пока же о полноценном «государственном антисемитизме» речь еще не шла, хотя наиболее проницательные или пессимистично настроенные наблюдатели уже могли предвидеть, что начавшийся между фашистами и нацистами медовый месяц не принесет итальянским евреям ничего хорошего.

Державы Оси неуклонно сближались. С 1937 года взаимные визиты фашистских и нацистских иерархов стали обыденностью. Военные, партийные и общественные деятели запросто ездили друг к другу, при этом организуя встречи с неизменной помпой, столь присущей обеим странам. Впоследствии к мужчинам присоединились дамы – жены представителей партийной элиты тоже вносили свою лепту в итало-германские отношения. Ничего похожего с англо-французскими союзниками у фашистов никогда не было – дружба между Римом и Берлином крепла день ото дня.

Вскоре фюрер отправил в Италию своего «верного Генриха» – Гиммлера. Но в то время как нацистский «идеалист» Гиммлер с удовольствием предавался собиранию древностей, его заместитель Рейнхард Гейдрих не отказал себе в удовольствии посетить «девочек». Впрочем, даже развлекаясь с проститутками, он оставался самим собой (то есть нацистским полицейским) и сумел оценить потенциальную ценность борделя в качестве источника информации. Были и другие высокопоставленные визитеры, укреплявшие взаимоотношения между немецким национал-социализмом и итальянским фашизмом.

Впрочем, не все выносили из своих поездок благоприятные впечатления – начальник итальянского Генерального штаба маршал Бадольо заявил дуче, что немецкие военные маневры не сравнятся с аналогичными в Италии, а министр обороны рейха фельдмаршал фон Бломберг нашел фашистскую армию сбродом из дурно обученных солдат и милиционеров. Разумеется, это высказывание не предназначалось для печати. Еще один немецкий офицер, Эрих фон Манштейн, будущий фельдмаршал, в своих мемуарах передает впечатления, полученные им в 1936 году при посещении Италии в составе немецкой военной делегации:

«Пригласив нас сопровождать его, Муссолини обошел парадный строй. Затем мы стали свидетелями доселе невиданного зрелища. Муссолини занял место внутри образованного войсками четырехугольника, неподалеку от небольшого дирижерского пульта, на который по очереди взбирались полковые дирижеры для того, чтобы управлять исполнением песен всей дивизией. Солдаты действительно пели очень хорошо, и у Муссолини было довольное выражение лица. В нескольких шагах от него стоял командир дивизии, уже немолодой и слегка располневший мужчина, ужасно страдавший от невыносимой жары. Однако под взглядом диктатора и он пел вместе со своими солдатами. Было такое впечатление, что пел он исключительно ради своей военной карьеры.

В военном отношении маневры не представляли собой ничего особенного. Нам так и не удалось познакомиться с формами и методами работы штабов итальянской армии. Мы также не поняли, был ли весь ход маневров расписан заранее, или же в действиях участников все-таки были элементы импровизации. Зато мы убедились в том, что итальянские солдаты в большинстве своем испытывают неприязнь к «чернорубашечникам», которые в ходе маневров продемонстрировали полное отсутствие каких-либо военных знаний и навыков, а составленные из них батальоны действовали из рук вон плохо. Если бы не блестящие действия берсальеров, лишний раз подтвердивших свое право именоваться элитой армии, то нам пришлось бы считать время, проведенное на маневрах, потерянным зря».

Несмотря на взаимный скептицизм со стороны военных, политическое руководство обеих стран твердо придерживалось нового курса. Поздней осенью 1937 года Италия вступила в «Антикоминтерновский пакт» – идеологический блок против «мировой революции», созданный годом ранее Германией и Японией. Ради этого, в общем-то, бессмысленного для Италии союза Муссолини легко пожертвовал давними и дружественными отношениями с Китаем, а десятилетиями враждебная к Японии итальянская пресса переменилась, как по мановению волшебной палочки, развернувшись на 180 градусов. Зато к антифранцузской пропагандистской кампании добавилась теперь и антибританская – она велась с меньшим азартом, но фактически не прекращалась вплоть до 1940 года.

В то же время, Берлин и Рим, признавшие режим генерала Франко законной испанской властью, сделали все, чтобы инициированная Англией политика «невмешательства» в гражданскую войну выродилась в пародию на саму себя: в конечном свете в войну на полуострове вмешались все. Итальянцы действовали уже открыто – помимо военных операций экспедиционного корпуса и налетов итальянской авиации Муссолини приказал своим подлодкам активизироваться в районе республиканских портов Испании и без разбора топить все «подозрительные суда». Англичане, быстро установившие, кто стоит за этими нападениями на корабли «нейтралов», пригрозили ответить на необъявленную морскую блокаду, но Муссолини не уступил, заодно вернувшись к планам внезапной атаки на британскую военно-морскую базу на Мальте. Теперь дуче не боялся нападения англичан – он-де сам будет определять момент для начала войны.

Под конец уходящего года Италия покинула Лицу Наций, несмотря на то что она являлась одной из стран-основательниц и постоянным членом Совета Лиги. Муссолини преподнес это как месть за санкции 1935 года, но всем было очевидно, что он пошел на этот шаг из солидарности с Германией и Японией, вышедших из Лиги еще в 1933 году.

Контуры грядущего проступали все отчетливее.

Глава девятая

Тоталитаризм (1934–1938)

«Фашизация Италии» и тоталитарное государство: идеология и практика диктатуры. Массовые организации режима и поиск «фашистского стиля». «Расовая доктрина».

После победы над Эфиопией фашистский режим (в первую очередь речь идет о партийной и государственной бюрократии) преисполнился уверенности в собственных возможностях – военная кампания легитимизировала государство Муссолини в не меньшей степени, нежели неофициальный союз партии и монархии, заключение конкордата, парламентские выборы 1929 года или создание «корпоративного государства». Доказанная на деле (то есть в Африке) эффективность вооруженных сил страны и ее административного аппарата, а также продемонстрированный нацией «боевой дух» дали фашистам основания утверждать, что Италия движется в правильном направлении – к созданию такого общественного устройства, при котором, говоря словами Муссолини, все будет происходить «в рамках государства» и «ничего вне государства, ничего против государства».

Тоталитаризм – политический режим «новой Италии» – термин, возникший в 1923 году благодаря Джованни Амендоле, одному из первых решительных противников фашизма. Умный, жесткий и несколько отстраненный Амендола был малоизвестным политиком, представителем достаточно малочисленной на Юге когорты итальянских либералов. Он оказался провидцем: сумев подняться над партийной суетой начала 20-х годов, он предсказал финал пути, вступить на который призывал Муссолини.

Открыто презиравший дуче и фашистскую практику, отличавшийся острым как бритва языком, Амендола быстро заслужил ненависть у чернорубашечников – однако запугать храброго депутата было не так легко. Почувствовав в этом упрямом южанине настоящего, готового к борьбе врага, фашисты решили просто ликвидировать его, но Амендоле удалось пережить первое покушение в 1923 году и стать одним из лидеров Авентинского блока, возникшего после убийства Маттеотти. Отрицавшего как фашистскую, так и коммунистическую идеологию оппозиционера чернорубашечники жестоко избили летом 1925 года – нападавшими командовал Карло Скорца, еще один журналист в фашистском движении. Не сломавшийся и не отказавшийся от своих взглядов Амендола скончается в следующем году, не сумев оправиться от последствий избиения, а Скорца сделает прекрасную карьеру в фашистской политике. По мнению Муссолини, именно такие люди были необходимы и его партии, и Италии.

Хотя дуче и его соратники охотно приняли на службу термин «тоталитаризм», попросту переиначив первоначальный смысл, вложенный в него Амендолой (который не видел во всеобъемлющем диктате государства или правящей партии над общественной жизнью Италии ничего хорошего), – степень достигнутой «тотальности» всегда казалась им недостаточной. Партийная идеология прямо указывала на это, говоря, что государство «невозможно ограничить задачами порядка и охраны, как этого хотел либерализм… государство есть внутренняя форма и норма, дисциплинирующая всю личность и охватывающая как волю ее, так и разум». Фашизм не должен ограничиваться исключительно политической ролью, он «не только законодатель и создатель учреждений», но и «воспитатель и двигатель духовной жизни». В конечном счете задачей нового государства было «переделать не форму человеческой жизни, но ее содержание, самого человека, характер, веру». Таких грандиозных целей, конечно же, нельзя было добиться без тотального контроля над обществом.

Не говоря уже о партии, значительная часть которой по-прежнему считала «фашистскую революцию» незавершенной, не слишком доволен был и Муссолини, продолжавший видеть в итальянцах слишком «плохой материал» для рук такого великолепного скульптора, каким он себя считал.

Его мнение о все еще «недостаточной мужественности», нехватке решимости к борьбе и неготовности к трудностям будущей войны у итальянцев еще более укрепилось после того впечатления, какое произвел на дуче намного более организованный германский тоталитаризм с его национал-социалистической партией и «фюрерским государством». Немцы, с прискорбием заявлял Муссолини, организованны сами по себе, по своей природе, вся их история – это пример верного служения государству и своим князьям, даже никуда не годным, тогда как итальянцы избалованны, развращены полутора тысячелетиями безвластия, когда их небольшие государства были игрушками в руках мощных соседей. Из-за этого жители Апеннин утратили и воинский дух, и уважение к власти вообще. Они приучились подсмеиваться над собственными правителями, не верить им и бунтовать при каждом удобном случае – эту нацию болтунов надо взять в оборот, вновь и вновь повторял Муссолини. «Итальянец должен воспитать в себе закаленного, безжалостного, полного ненависти гражданина, и чем менее привлекательным он будет, тем лучше» – таким было требование «новой эпохи».

Люди – вот главная задача, вот главная проблема для режима, и решать эту проблему нужно начиная «с корней» – то есть готовить будущих фашистов «с младых ногтей». Нынешнее поколение уже не удастся перевоспитать до конца, но молодежь – это будущее, и дуче был преисполнен решимости утвердить это будущее за фашизмом. В 20-х годах фашисты унифицировали политическую и общественную жизнь страны, теперь пришло время заняться детьми.

Муссолини не был оригинален в этом желании. О принципах нового воспитания первым еще в 1919 году заговорил футурист Филиппо Маринетти, рано отошедший от партийных дел «сан-сеполькрист», но вплоть до начала второй половины 20-х годов всерьез заняться подрастающим поколением попросту было некогда. Благополучное разрешение «кризиса Маттеотти» вполне наглядно продемонстрировало устойчивость фашизма и то направление, в котором отныне предстояло развиваться Италии, и дуче теперь обрел возможность обратить свой взор на самых маленьких итальянцев. «Молодежь будет нашей», – заявлял он еще в середине 20-х. Взяв в качестве примера английское движение скаутов, которое, по мнению Муссолини, готовило будущих колониальных администраторов и авантюристов для Британской империи, диктатор поручает организацию национального фашистского молодежного движения Ренато Риччи. Ему было приказано «подготовить новое поколение, крепкое физически, чистое духовно, которому можно было бы вполне доверить священное наследие величия родины».

В те годы Риччи занимал видное место в фашистской иерархии, не только являясь представителем высшей партийной администрации, но и обладая при этом «красивой биографией», в которую входило и добровольное участие в Мировой войне, и поход на Фиуме вместе с Д’Аннунцио. Молодой, энергичный и фанатично преданный вождю, Риччи был признан отличной кандидатурой для роли партийного вожака молодежи. И действительно, он проявил себя если не блестящим, то весьма предприимчивым руководителем.

Ему досталось трудное хозяйство. До 1926 года у фашистов уже имелись отряды из симпатизирующих движению студентов и подростков 10–14 лет, но эти структуры нельзя было назвать ни массовыми, ни хорошо организованными. Они во всем уступали и итальянским скаутам, и католическим юношеским организациям. Риччи удалось изменить это.

В апреле 1926 года в Италии появилась организация балилл, получившая свое название в честь одного генуэзского мальчика («балилла» на генуэзском диалекте и означает – «маленький мальчик») – в 1746 году с его метания камней в австрийских солдат начался городской бунт. Храбрый поступок маленького генуэзца (скорей всего являвшийся типичной «городской легендой») был признан наглядным примером того, как должны при необходимость поступать все юные итальянцы.

Новая структура стремилась охватить каждого ребенка, подростка и юношу – членство в ней начиналось с 6 лет и заканчивалось в 21 год. Вначале самые маленькие итальянцы становились «сыновьями» или «дочерьми волчицы» – той самой, что когда-то спасла от смерти Ромула и Рема, основателей Рима. По достижении восьмилетнего возраста мальчики переходили в отряды балилл, а годом позже девочки оказывались среди «маленьких итальянок». В то время как девочкам отводилась роль помощниц по хозяйству и их учили всему тому, что пригодится будущей жене и матери, мальчикам вручали маленькие деревянные винтовки, черные рубашечки и фески, как у прославленных фашистских милиционеров. И теперь детвора гордо парадировали в них по улицам в качестве «мушкетеров Балиллы».

Четырнадцатилетних юношей зачисляли в «авангард», а девушек – в «молодые итальянки», в 21 год они уже имели право вступать в партию.

Будущие фашисты и фашистки клялись защищать режим и королевство – в пылу усердия Риччи даже включил в процесс инициации специальную молитву, где говорилось о вере «в дуче, создателя чернорубашечников, и в Иисуса Христа». Но поскольку предложенный текст был явной аллюзией на Апостольский символ, эта практика не прижилась. Зато никто не спорил с тем, что Муссолини – величайший человек в мире и один из самых выдающихся правителей в истории.

Требование властей «одухотворить идеалами фашизма» новые молодежные структуры внедрялось в жизнь неукоснительно и с примерным тщанием. Уже с шести лет от роду «фашисты завтрашнего дня» учились грамоте, выводя на бумаге лозунги вроде «Да здравствует наш ДУЧЕ Бенито Муссолини!». Детям внушали, что в 1922 году Италия находилась на краю пропасти, в которую ее толкали внешние и внутренние враги, но, к счастью, нашелся человек, спасший страну в последний момент, а затем вновь сделавший ее великой, как во времена Римской империи. И теперь обязанность детей – стать достойными помощниками в борьбе, которую дуче ведет ради счастья всех итальянцев и величия новой империи. А посему они должны были не только научиться читать и писать, но и развивать мышцы – настоящий фашист одинаково хорошо умеет владеть винтовкой и грамотой! Под руководством наставников не менее часа в неделю отводили для специальной военно-спортивной подготовки будущих солдат, столь же «храбрых, как Муссолини, и доблестных, как король». Орацио Бочча в своей «Истории беспризорника» передает атмосферу тех субботних дней, когда маленькие балиллы демонстрировали свои успехи в строевой подготовке, участвуя в торжественных мероприятиях наравне со взрослыми:

«Суббота посвящалась чествованиям дисциплины и режима в параде, к вящей славе империи. Учителя отвечали за присутствие всех учеников, начальники контролировали явку подчиненных. Отсутствие было возможно только по уважительной причине.

Мне было семь лет, я был «сыном волчицы» и не успел в дальнейшем перейти на следующие уровни детской фашистской организации: мушкетер, авангардист, фашист. Сбор на парад был во дворе школы, напротив городских скверов, рядом с набережной. Маршировали школьники, маршировали рабочие, все – под звуки барабана. Мы, мальчишки, строго порознь от «маленьких итальянок». Маршрут от школы проходил до префектуры, сегодня там администрация провинции.

Мне полагалось играть на трубе при поднятии флага. Позади меня всегда топал мальчонка, у которого никак не получалось попадать в шаг или хотя бы не пинать меня при этом. Однажды он пнул меня до крови, и я, разозлившись от боли, повернулся и дал ему по голове своей трубой, да так, что та сплющилась».

К счастью, не все шествия заканчивались столь печально – в подавляющем большинстве случаев такие мероприятия проходили с неизменным успехом и пользовались большой популярностью у горожан вплоть до начала Второй мировой войны.

Сегодня, после пережитого человечеством страшного опыта тоталитарных режимов, их методы всеобщего контроля над сознанием, в том числе путем создания массовых детско-юношеских организаций, хорошо известны. К структурам вроде итальянской балиллы, немецкого гитлерюгенда или советской пионерской организации сегодня принято относиться с известной долей иронии и пренебрежением. При этом обычно подразумевается, что такое же отношение было присуще и тем, кто состоял в этих молодежных объединениях. Это в корне неверно. В фашистской Италии и Третьем рейхе вышеупомянутые организации пользовались огромной популярностью у молодежи. Более того – членством в них гордились. И достичь подобного эффекта или объяснить его одними лишь методами государственного вмешательства никак нельзя.

Практика создания подобного рода массовых молодежных организаций была практически неизвестна поколениям, жившим до ХХ века. Детей строго отделяли друг от друга как по гендерному, так и по классовому принципу – теперь же эти барьеры были сломаны. Мало кто из современных исследователей согласится непредвзято признать, какую значимую роль сыграли фашистские, нацистские или коммунистические молодежные структуры в эмансипации женщин или формировании «общенационального пространства».

Парады или идеологическая муштра не казались тогда слишком высокой платой за освобождение от давно изживших себя школьных правил и появление новых возможностей для самореализации на политическом и общественном поприще. Разумеется, фашистское или национал-социалистское воспитание было до примитивности ограниченным по замыслу: в конечном счете все сводилось к подготовке бойцов и будущих жен и матерей солдат. Но эта ограниченность системы обманчива – в своем практическом воплощении она была намного шире.

Для мальчишек из миланских трущоб, получивших возможность на месяц выбраться на солнечные пляжи Южной Италии и познакомиться там со своими сверстниками со всех концов страны, такая поездка значила больше, нежели бормотание учителей о том, что Италии необходимы новые колонии. Для покинувших мрачные стены монастырской школы сицилийских девочек, чьи предки веками не ездили дальше соседней деревни или небольшого городка, увидеть Рим или Венецию было новым и волнительным опытом, значение которого трудно переоценить. Этим маленьким католичкам, воспитанным в суровых семейных традициях, организация балилл предоставляла много новых возможностей, о которых девочки раньше и мечтать не могли. Аристократы могли сколько угодно подсмеиваться над «забавами бедняков», но сами они ничего не могли предложить взамен – фашисты же давали не только стипендии на учебу, возможность заняться спортом или отдохнуть за государственный счет, но и шанс вырваться из узкого мирка, ограниченного бедностью и социальным статусом. Фашизм открывал молодежи дорогу в новый мир, даже несмотря на накладываемые режимом шоры.

Особенно наглядно этот дуализм проявлялся в спортивных остижениях «новой Италии». В полном соответствии с идеологическими требованиями («Больше участников, меньше болельщиков!»)

занятия спортом должны были стать и массовыми, и популярными, без этого невозможно было достичь конечной цели – превосходных физических качеств жителей восстанавливаемой Римской империи. Декларируя милитаристскую, по сути, задачу, на практике режим инициировал весьма полезный для всей нации процесс общегосударственной популяризации физической культуры. Были построены десятки новых стадионов и бассейнов, организованы соревнования по популярным в Италии и мире видам спорта. И то, что еще недавно было дорогим хобби для круга избранных, стало доступно миллионам обычных людей. Следует ли теперь считать «идеологическую плату» за все это такой уж высокой? Иначе говоря, пропагандистская безвкусица ура-патриотических лозунгов, в бесчисленном количестве сопровождавших такого рода спортивные состязания, не должна затенять тот безусловный успех, которого фашистам удалось достичь в этом направлении.

Тем не менее долгое время Риччи не удавалось добиться абсолютной монополии фашистского режима на воспитание подрастающих поколений – хотя с середины 20-х годов все неправительственные молодежные структуры были постепенно распущены (кроме католической), итальянский фашизм еще не не был готов к тому, чтобы поголовно и принудительно записать всех детишек в сыновья и дочери волчицы. Не был реализован главный для тоталитарного режима принцип – система еще не была всеобъемлющей. Родители могли пока выбирать – отдавать сразу своих чад на «воспитание в фашистском духе» или подождать, пока они будут автоматически зачислены в балиллы в возрасте 14–15 лет. Несмотря на эту относительную, столь нехарактерную для диктатур свободу выбора, метод кнута и пряника позволил балилле стать одной из самых массовых организаций Италии – между 1926–1927 гг., еще до запрета остальных молодежных движений, ее численность увеличилась в двенадцать раз, перешагнув миллионный рубеж, а в 1930 году в структурах балиллы насчитывалось уже больше трех миллионов детей.

И все же до столь желаемой фашистами «тотальности» было пока еще далеко. Приходилось агитировать молодежь вступать в ряды балилл при помощи культмассовых мероприятий, заманивать бесплатными путевками в летние санатории, красивой формой и тому подобными стимулами. Проще было убедить родителей, в первую очередь работников государственных учреждений либо членов фашистской партии, но и это охватывало далеко не всех. Поэтому осторожная фронда в виде нежелания записывать детей в фашистскую организацию была достаточно распространенной вплоть до второй половины 30-х гг. Продолжали функционировать и закрытые структуры для детей элиты, распущенные, но не прекратившие своей деятельности скауты, католическая организация молодежи и другие осколки унифицированной фашистским катком общественной жизни Италии. Это предоставляло известную свободу для тех, кто не желал, чтобы его ребенок воспитывался в духе «нового времени».

Однако вплоть до 1937 года у диктатора не было особых претензий к возглавляемому Риччи движению: Италия шла от успеха к успеху, поэтому о «проблемах воспитания» Муссолини пока не задумывался. О балиллах заговорили после того, как в марте 1937 года дивизии итальянского экспедиционного корпуса, укомплектованные молодыми легионерами-чернорубашечниками, были наголову разбиты в Испании. Вчерашние «волчата», старательно выводившие в своих тетрадках лозунг «Итальянская армия – самая храбрая в мире», оказались никуда не годными солдатами. Муссолини, для которого это поражение стало новым и весьма неприятным опытом, отреагировал характерным для него образом – объяснил случившееся прискорбной нехваткой боевого духа у своих солдат, виной чему была слабая идеологическая подготовка и дурно поставленная работа с молодежью.

Звезда Ренато Риччи закатилась – он потерял свой пост, отправившись на почетную, но безвластную должность министра корпораций. Дуче поручил важнейшую задачу воспитания новых поколений главному партийному администратору, первому секретарю Акилле Стараче. Прежнюю организацию упразднили, а ее структуры влились в «Итальянскую ликторскую молодежь», получившую свое название от древнеримской должности ликтора (чиновника для особых поручений, выполнявшего преимущественно церемониальные функции). Членство в этой организации отныне было обязательным для всех итальянских детей начиная с шестилетнего возраста. Но в остальном на практике мало что изменилось. Маленькие «мушкетеры Балиллы» продолжали с важностью маршировать по площадям и улицам своих городов, торжественно провозглашая: «Во имя Бога и Италии клянусь выполнять приказы дуче и отдавать все силы и, если понадобится, кровь во имя фашистской революции» – так звучал текст присяги ликторской молодежи.

И в хорошем, и в плохом новая организация походила на старую: увеличилась лишь военная компонента. Детям частенько показывали грозные танкетки или водили с экскурсией на военные суда, но ничего удивительного в этом не было. На дворе стояла вторая половина 30-х годов – фашистский режим становился все более крикливо-милитаристским, что отражалось не только на учебном процессе, но и на всей школьной атрибутике. Все чаще на обложках тетрадок или дневников итальянских школьников появлялись изображения военной техники, фото победоносных полководцев (и прежде всего, конечно же, дуче!) и всё прочее на военно-историческую тематику, ей же все чаще были пронизаны сюжеты детских книг или настольных игр. Схожие процессы милитаризации сознания подростков происходили и в СССР, и в нацистской Германии. Заявляя о том, что «фашистское образование должно быть образованием для битвы», исполнительный Стараче действовал в духе времени и пожеланий своего шефа, бесконечно повторявшего на все лады о необходимости превратить итальянцев из нации музыкантов, философов и поэтов в нацию пехотинцев, танкистов и летчиков. Школьные учителя, почти поголовно состоявшие в партии, и университетские профессора, разделявшие бремя преподавания с представителями партии, обязаны были способствовать этому под угрозой увольнения. Занятия в школах начинались с торжественного исполнения партийного гимна и «римского приветствия» национальному флагу, но и в собственно учебном процессе значительное место занимала идеологическая подготовка будущих фашистов. Если самые маленькие школьники по слогам читали напечатанные в их учебниках бесхитростные предложения вроде «Бенито Муссолини очень любит детей – дети Италии очень любят своего дуче», то, начиная со старших классов и заканчивая учебой в университете, в дальнейшем воспитанием молодежи занимались представители партии, разъяснявшие школьникам и студентам идеологически постулаты фашизма, внешнюю и внутреннюю политику режима, а также, разумеется, всю гениальность дуче, сумевшего добиться нынешнего величия Италии. Помимо учебных структур, около сотни тысяч итальянцев состояли членами специально созданного Национального фашистского института культуры, главной задачей которого являлась популяризация партийной идеологии среди «образованных слоев» населения.

В ретроспективе решение Муссолини назначить вместо Риччи своего партийного паладина оказалось ошибочным – Риччи подходил для такой роли намного лучше, нежели прямолинейный и нехаризматичный Стараче, редко осмеливавшийся проявлять какую-либо инициативу. Под его руководством «Итальянская ликторская молодежь» постепенно утратила присущий прежним фашистским молодежным структурам динамизм, выродившись в пропагандистское продолжение партийной идеологии. Прежде в печатных изданиях балилл еще велись осторожные дискуссии о путях развития «молодого фашизма»; пусть они и не выходили из рамок господствующей идеологии, но все же создавали иллюзию свободного обсуждения, привлекая в партию студенческую молодежь и хоть немного разбавляя утомительную пропагандистскую риторику фашистской печати.

Теперь же с любой, даже крайне осторожной, полемикой было покончено – время разговоров прошло, считали Муссолини и его партийный вожак. Закончились и разглагольствования о «молодой Италии», о переменах, которые принесет с собой «власть молодых», – отныне речь шла исключительно о долге и повиновении фашистскому режиму и монархии, символом которых были изрядно постаревший Муссолини и король, никогда не пользовавшийся в Италии большой симпатией. «Я предпочитаю тех, кто трудится упорно, глухо, слепо, в полном повиновении и, по возможности, в молчании», – сказал дуче. Чернорубашечники вроде Итало Бальбо, способные еще вызывать прилив энтузиазма, были оттеснены в сторону самим Муссолини, который требовал от своих помощников не увлекать молодежь за фашистским движением, как это было когда-то, а воспитывать ее и надзирать за ней. Не слишком заманчивая перспектива для балилл и авангардистов!

Неудивительно, что основная масса критических воспоминаний о фашистских молодежных организациях относится именно к периоду 1937–1943 годов. Для многих молодых людей перемены в руководстве были связаны со временем утраченных иллюзий – режим больше не боролся за сердца и умы, он попросту заставлял беспрекословно служить ему. Муссолини собственноручно выхолостил «молодую энергию фашизма», обрубив любую инициативу снизу, и тем самым обрек партию на скорое увядание.

Еще большие усилия, по мнению фашистов, требовались, чтобы расшевелить взрослых – и сделать из них «настоящих итальянцев эры Муссолини». «Прирожденные колонизаторы», как называли фашисты итальянскую нацию, приучались к занятиям по военно-спортивной подготовке по «фашистским субботам». Если дети демонстрировали свой патриотизм написанием лозунгов на стенах домов, то их отцам и матерям приходилось намного труднее.

Свободным временем родителей ликторской молодежи все больше распоряжалась фашистская организация «После работы», созданная еще в 1925 году как фашистский аналог социалистических общественных структур такого рода. Она была призвана улучшить социальное положение работников всех сфер труда (в основном речь все же шла о рабочих) путем организации туристических и спортивных мероприятий, сети кружков по интересам и т. п. Появление в Италии массового внутреннего туризма было напрямую связано с деятельностью «После работы». Помимо всего организация поддерживала сеть небольших торговых точек, осуществлявших продажу товаров первой необходимости (по твердым ценам) для своих членов.

Первоначально режим не ставил перед этой структурой сугубо пропагандистских задач, указывая, что цель «После работы» – «развертывать и объединять учреждения, повышающие благосостояние рабочих и поощряющие полезное употребление свободного времени; организовывать централизованную помощь всем этим учреждениям посредством технических секций культуры, спорта, музыки, театра, кино, радио для более высокого развития рабочих в физическом, духовном и моральном отношении; заботиться о материальных средствах оборудования различных спортивных площадок, плавательных бассейнов, приобретения инвентаря; обеспечивать отдельным лицам и коллективам льготы для посещения театров и концертов, а также для путешествий и экскурсий».

Однако с конца 20-х годов, когда руководство организации последовательно начали возглавлять партийные секретари, роль идеологии неуклонно возрастала. Это немедленно сказалось на деятельности «После работы» – возможное стало обязательным. Так, занятия физкультурой из удовольствия превратились в унылые пропагандистские мероприятия, обязательные для посещений по выходным дням. В этом стремлении вдохнуть жизнь в глубоко зарытые доблести древнеримских времен можно наблюдать проявления того же примитивного фетишизма, что и в копировании германского парадного строевого искусства или нацистской расовой доктрины. Государство, то есть партийная иерархия с вождем наверху, – произвольно подавляло, унижало, принуждая миллионы людей регулярно исполнять ряд бессмысленных вещей, тем самым лишая народ свободы и права распоряжаться собой. С этой точки зрения физические меры по воспитанию нации и «репрессивные политические» законы являлись предметами одного порядка: все они были направлены на воспитание единомыслия, приучая итальянцев послушно следовать распоряжениям фашистского руководства.

В то же время некогда гибкая и относительно свободная структура «После работы» с середины 30-х годов начала «окостеневать» так же, как это произошло и с «Балиллой» – под влиянием партийного руководства. Эти процессы, нараставшие в некогда почти аполитичной организации, нравились далеко не всем, да и возможности фашистской партии материально стимулировать участие в «После работы» постепенно снижались. С конца 30-х годов экономическая ситуация в Италии неуклонно ухудшалась, что ничуть не мешало фашистской пропаганде брать все новые и новые высоты в восхвалении режима и вождя. Во многом поэтому организация, насчитывавшая к началу Второй мировой войны четыре миллиона итальянцев, оказалась неважным подспорьем для Муссолини.

Последний же с годами становился все более придирчивым и требовательным – помимо недостаточных «бойцовских качеств» у итальянцев его беспокоило снижение рождаемости. Какой смысл иметь лучшую в мире (у фашистов все итальянское было «лучшим» или хотя бы «первым») организацию молодежи, если ее ряды не будут пополняться «свежей кровью»? А с этим, по мнению дуче, имелись большие проблемы.

Хотя традиционно для были Италии характерны большие семьи со множеством детишек, рост населения в Средние века и Новое время сдерживался извечными проблемами: эпидемиями, голодом и опустошительными войнами. К 1922 году эти проблемы были в основном разрешены – даже несмотря на тяжелую для Италии Мировую войну, население страны увеличилось с 1914 по 1922 год на два миллиона человек. Премьер-министр Муссолини принял страну с почти 38 миллионами жителей. Это число он считал совершенно недостаточным для удержания прежних, а тем более завоевания новых позиций на мировой арене. Дуче мечтал иметь возможность выставить на поле боя миллионы солдат.

Между тем, несмотря на то что чума или голод стали преданием прошлого, на демографическую ситуацию в Италии повлияли другие факторы. В то время как на юге страны или сельской местности продолжали оставаться нормой семьи с более чем четырьмя-пятью детьми, на севере и в растущих городах эти цифры снизились до одного-двух детей на семью. Во многом именно поэтому урбанизация долгое время рассматривалась Муссолини как зло, с которым фашизм вынужден будет вступить в борьбу, – и только после увиденного в Германии он переменит свою позицию, бросившись в другую крайность и начав планировать возведение итальянских мегаполисов. И все-таки курс на повышение рождаемости всегда оставался краеугольным камнем государственной политики и даже идеологии, ведь настоящий фашист был обязан отдать отечеству не только себя, но и многочисленное потомство.

«Битва за рождаемость», по словам дуче, стала проверкой силы фашистской революции, демонстрацией возможностей ее «молодой энергии». Усилия властей по стимуляции роста населения действительно были масштабными и включали в себя целый набор методик воздействия: от поощрительных до репрессивных. Идеалом Муссолини были матери, родившие десять-двенадцать детей, но даже высокое положение в партийном или бюрократическом аппарате, так сказать, на виду у дуче, не гарантировало выполнения этой нормы – количество детей в семьях фашистской элиты редко превышало средние показатели по стране. Да и сам дуче, как известно, не сумел добиться желаемой цифры, став отцом «всего лишь» шести детей, одного из которых он так официально и не признал. Как оказалось, победить в «битве за урожай» было намного проще, нежели в «битве за рождаемость».

Тем не менее Муссолини не собирался отступать в этом ключевом для Италии вопросе. Пресса запугивала итальянцев примерами «демографически вырождающихся» Франции, Англии и даже США. «Англосаксонская раса» скоро вымрет, утверждал дуче, ставя в пример храбрых итальянок, не испугавшихся родовых мук ради будущего «латинской расы». Чернорубашечники получили указание приветствовать фашистским салютом каждую беременную женщину.

Разумеется, аборты попали под запрет, а развод стал практически невозможным, но для исполнивших свой долг перед Италией семей правительство предлагало многочисленные поощрения вроде льгот на проезд в общественном транспорте, бесплатного медицинского обслуживания, поездок на курорты и приоритет в трудоустройстве. Многодетным матерям выплачивалось специальное пособие, а сотня самых «активных» (по одной от каждой провинции) ежегодно собирались в Риме, чтобы получить из рук Муссолини почетную серебряную медаль (вручавшуюся каждой итальянке, родившей седьмого ребенка) и другие подарки. Газеты и радио широко освещали эти награждения, не забывая упомянуть о милых подробностях вроде того, что в присутствии дуче плачущие младенцы немедленно успокаивались.

Тех же, кто «уклонялся» от деторождения и даже брака, подрывая тем самым будущее страны, ожидали штрафы и специальный «холостяцкий налог». В «битве за рождаемость» дуче был безжалостен, решительно закрывая кантины и другие питейные заведения по всей стране – источники, как утверждали фашистские пропагандисты, бессмысленного времяпрепровождения, разрушающего крепкие итальянские семьи. Другим «бичом Италии» считалась женская эмансипация, которую правительство неизменно порицало, хотя фактически ей способствовало. Число работающих женщин неуклонно росло, несмотря на то что от фашистской программы 1919 года, где говорилось о равноправии женщин, почти ничего не осталось, а главный идеолог режима Джованни Джентиле теперь утверждал, что «женщины не наделены и никогда не будут наделены оригинальностью мысли». Сражаясь за семейные устои и сохранение присущей итальянкам роли матери и домохозяйки, вкупе с препятствованием в полной мере участвовать в общественной и политической жизни страны, дуче запретил женщинам носить брюки, увязав вместе и вырождение Древнего Рима из-за падения нравов, и неприятие буржуазной моды англосаксонских демократий. Не приветствовалась также езда женщин на велосипедах (газеты получили указание не печатать подобные фотографии) – это-де может навредить деторождению, хотя пример соседней Германии, скорее, говорил об обратном. Продолжая свой «крестовый поход» за традиционные семейные итальянские ценности, Муссолини подверг беспощадной критике даже любовь к домашним животным – в Англии и США, утверждал он, коты и собаки заменили людям детей, все это, по мнению дуче, тоже свидетельствовало о вырождении.

И все же властям так и не удалось преодолеть тенденцию к снижению рождаемости, наметившуюся во всех странах Западной Европы еще со второй половины XIX века. Несмотря на все усилия, между первым годом «фашистской эры» и вступлением Италии во Вторую мировую войну население страны увеличилось лишь на шесть миллионов человек. Столь желаемой Муссолини численности в шестьдесят миллионов Италия достигнет лишь в первое десятилетие XXI века.

Борьба за сердца и умы молодежи и взрослых, окончательно приобретшая со второй половины 30-х готов все признаки пропагандистской кампании в тоталитарном государстве, происходила параллельно с переменами в фашистской партии. В 1926 году Муссолини снял с поста генерального секретаря одиозного и уже выполнившего свою задачу Роберто Фариначчи, назначив вместо него Аугусто Турати – еще одного журналиста и командира чернорубашечников. Турати, в отличие от неумного интригана Фариначчи, считался человеком порядочным и умеренным: он сумел продержаться на должности дольше любого из своих предшественников – целых четыре года. Секретаря погубили конфликт с набирающим силу кланом Чиано и, как это ни парадоксально, искренняя вера в «идеалы фашизма», за которые он готов был спорить даже с дуче. При Турати численность «Национальной фашистской партии» достигла двух с половиной миллионов человек, но это не спасло его от падения с политического Олимпа. Симптоматично, что персоны вроде Фариначчи, Скорца или Маринелли – люди жестокие, радикальные и погрязшие в коррупции, частенько осмеливавшиеся выступать против Муссолини, в конечном счете всегда оставались на плаву, тогда как по-настоящему преданные «движению» члены партии постепенно оттеснялись на обочину политической жизни – с прямой подачи самого дуче.

Преемника Турати – юриста Джованни Джуриати ждала такая же судьба. Еще один идеалист, он занял свой пост в 1930 году, заручившись поддержкой Муссолини в своем намерении очистить партию от постоянных обвинений в нечистоплотности ее деятелей. Этой поддержки хватило всего на полтора года – уставший от «чрезмерной» активности своего секретаря, Муссолини смещает Джуриати с должности и назначает на нее в декабре 1931 года уже упомянутого Акилле Стараче. До этого Стараче проделал достаточно типичную для фашиста карьеру: выходец из семьи апулийских виноделов, он смолоду отличался хорошей физической формой, отчасти компенсировавшей его невысокий интеллект. С большим трудом получив бухгалтерское образование, Стараче впервые заявил о себе в августе 1914 года, когда, сидя в миланском кафе, бросился с кулаками на митинговавших противников войны, крича, что не позволит предателям «превратить Италию в Швейцарию, страну отельеров и официантов». Дюжему молодцу удалось обратить пацифистов в бегство, о чем с пафосом раструбила вся патриотическая пресса. Забавно то, что в те дни Муссолини еще вовсю призывал к неучастию Италии в войне и к социалистическому интернационализму. Как и большинство фашистских иерархов, Стараче добровольцем отправился на Мировую войну, где, как и Муссолини, служил в берсальерах. В 1920 году он вступает в фашистский союз, создав на территории Трентино собственный отряд чернорубашечников. Не желавшие жить по новым итальянским порядкам немцы стали объектом нападений фашистских головорезов – весной 1921 года в одной из таких схваток был убит учитель местной школы и пострадало не меньше полусотни человек. За эти и другие «успехи в итальянизации» новых территорий Стараче был приглашен в Милан, где вскоре занял место заместителя первого секретаря. Муссолини выделял исполнительного южанина среди других фашистов – это был именно тот типаж соратника, которому дуче всегда благоволил: неумный, но исполнительный. Карьера старательного Стараче быстро пошла в гору, несмотря на тянущийся за ним шлейф обвинений в масонстве, присвоении чужих подвигов на войне, корыстолюбии, пристрастии к наркотикам и даже гомосексуализме. Муссолини знал, что его новый первый секретарь не станет обдумывать приказы дуче, а пойдет до конца в стремлении их выполнить. Стараче действительно не отличался сообразительностью, почти не читал книг, но был педантичен, усерден и настойчив. Этот человек будет осуществлять административное руководство партией, постепенно подчинявшей себе все сферы общественной жизни, вплоть до начала Второй мировой войны. Именно ему предстояло помочь дуче превратить итальянцев в истинных наследников Древнего Рима.

И Стараче с неослабевающей энергией принялся исполнять пожелания своего шефа. Будучи поклонником милитократии в не меньшей степени, нежели сам Муссолини, первый секретарь постарался одеть всех итальянцев в полувоенную униформу, пропитать общественную атмосферу духом милитаризма и усилить роль партии в стране.

Разворачивалась кампания «культурной мелиорации», нашедшая свое отражение в официальном объединении всех пропагандистских структур под крылом новоиспеченного Министерства народной культуры, начавшего свою работу летом 1937 г. Партийная этика все более бесцеремонно вторгалась во внутреннюю жизнь обычных людей. Стараче делал всё, чтобы «пролетарские» итальянцы отказались от «буржуазных привычек». Так, в начале 1938 года под запрет попало местоимение Lei – вежливая форма обращения (в третьем лице) на итальянском языке. Отныне фашисты обязаны были использовать в разговорах с соратниками по партии «более товарищеское» tu (ты). При этом обращаться к вышестоящему по партийной иерархии все же следовало при помощи более вежливого voi (вы) – это же требование касалось и женщин-фашисток, не имевших права слишком фамильярно общаться с мужчинами. Рукопожатия тоже упразднялись, вместе с гольфом, чаепитием и французской кухней, – настоящие фашисты должны были отныне приветствовать друг друга по-римски – вскидыванием руки. Для Муссолини, ненавидевшего пожимать руки, это стало настоящим избавлением, но большинство итальянцев, привыкших к традиционным объятиям и поцелуям при встрече, старались эти нововведения игнорировать. Не большим успехом пользовался и призыв пересесть ради экономии из автомобилей на велосипеды – в первую очередь потому, что сами партийные руководители и члены их семей не слишком-то спешили отказываться от личных автомашин или «роскошной» одежды, порицаемой ими с трибун. Декларируемая партией этика все больше вступала в противоречие с реальной жизнью.

Однако, в распоряжении партии имелся не только кнут, но и пряник. С середины 30-х годов рядовые члены партии ощутили преимущество перед своими аполитичными (оппортунистическими, как сказали бы тогда) согражданами, получив приоритет при приеме на работу: из нескольких кандидатур, при прочих равных условиях, работодатели обязаны были выбрать фашиста. Численность «Национального фашистского союза» неуклонно росла – в 1930 году в партии состояло два миллиона итальянцев, накануне вступления страны во Вторую мировую войну их было уже более шести миллионов. Элитой движения, как и прежде, считались вступившие в него еще до победы «фашистской революции» – сан-сеполькристы, члены первых сквадр и «участники марша на Рим». Благодаря положенным «авангарду нации» преференциям безостановочно росла численность тех, кто якобы в марте 1919 года аплодировал Муссолини-в Милане, а в сентябре захватывал Фиуме, тех, кто сражался с социалистами и анархистами на улицах городов и деревень в 1920–21 гг. И маршировал на Рим в октябре 1922 года. Вплоть до 1943 года находились итальянцы, вступившие, по их словам, в фашистское движение в 1917–1918 годах, то есть раньше, чем Муссолини.

Чиновники быстро поняли, что теперь без членства в партии карьерных высот не достичь – об этом позаботились на законодательном уровне, сделав принадлежность к «Национальному фашистскому союзу» обязательным условием работы в государственных структурах. Бюрократы с радостью обрядились в полувоенную форму, а партийным руководителям нижнего и среднего звена приходилось сдавать спортивные нормы – слабаки фашизму были не нужны. Доставалось и высшему руководству – покуда сам Муссолини был в хорошей форме, он любил устраивать внезапные проверки физическому состоянию своих ближайших подчиненных. Ничего не могло больше польстить его самолюбию, нежели возможность взбежать по лестнице, легко оставляя позади толстых партийных секретарей и ревматических генералов.

Расцвела парадомания. По малейшему поводу, а частенько и без него, режим устраивал смотры военной и общественной подготовки: при этом маршировать должны были все. Обливаясь потом, неловко тянули ноги в «римском шаге» солдаты и офицеры, не слишком отличались от них отряды фашистской милиции, и совсем уже нестройной толпой шли маленькие балиллы и «волчицы» вместе со своими родителями. Муссолини, способный долгими часами наблюдать за своей армией, просто обожал военную показуху – постепенно итальянская армия и флот совсем разучились проводить настоящие военные маневры, превратившиеся теперь в часть общенационального милитаристского шоу. Генералы и адмиралы охотно пошли навстречу диктатору, организовывая всевозможные учения, на которых неизменно присутствовал Муссолини. Кинохроника запечатлела, с каким самодовольным видом дуче окидывает взором собранные по такому случаю десятки тысяч солдат и сотни танкеток – в такие моменты он, по всей видимости, воображал себя могущественным правителем, настоящей грозой «европейских плутократий». Увы! Годы, проведенные им во главе военного министерства, так и не научили дуче отличать действительность от парада. Найдя в Стараче и подобных ему послушных исполнителей своей воли, диктатор все больше отдалялся от реальности, предпочитая оперировать не фактами, но фашистскими мифами.

Для него все было предельно ясно – итальянцам нужно готовиться к войне, в то время как «римский шаг» пугает растолстевших геморроидальных стариков, средний класс мечтает жить как французские рантье, а аристократия привычно пресмыкается перед англичанами – так отвечал он на осторожную критику своих нововведений второй половины 30-х годов. Конечно, дело было вовсе не в новых правилах шагистики, но ни диктатор, ни его неизвестные широкой общественности оппоненты давно уже отвыкли обсуждать ситуацию в стране открыто и по существу. Муссолини не мог и не желал признавать, что фашистский режим в определенном смысле зашел в тупик, растеряв за прошедшее десятилетие скорость и динамизм, присущие любой удачливой автократии. Однако оппонировать дуче было некому. Противники нового курса, с его нарочитой милитаризацией общественной жизни, были бессильны и лишены голоса, их скептицизм не завоевывал сторонников ни среди широких масс, ни среди «сильных личностей». Недовольные в фашистской среде тоже не могли представлять собой принципиальной оппозиции – это противоречило бы всем принципам фашистской идеологии с ее упором на иерархичность и полувоенный дух. С другой стороны, начавшееся в 1937 году наступление партии на бюрократию давало выход энергии партийцев, криика которых в основном сводилась не к внешней, а к внутренней политике дуче. Как известно, покуда на головы граждан не начинают сыпаться бомбы, они мало интересуется внешней политикой своей страны – и это утверждение справедливо не только в отношении итальянцев «фашистской эры».

Для большинства скептически настроенных по отношению к диктатору фашистов, считавших, что тот подменил собой идеологию движения, процесс «окончательной фашизации Италии» означал возвращение на прежние рельсы, к идеалам первых лет. Осуждая чрезмерно раздутую пропагандой, по их мнению, роль дуче, скептики при этом не имели ничего против партийной диктатуры как таковой.

Завершая процесс окостенения режима, Муссолини избавился от последних условностей, призванных хоть как-то замаскировать откровенную диктатуру. До сих пор существовавший парламент был наконец-то упразднен. К этому времени он стал для дуче местом, где можно было высказываться о внешней политике немного более сложным языком, нежели перед уличными толпами, – и не более того. Тем не менее само существование органа, принципом которого была выборность, к концу 30-х годов воспринималось как глубоко чуждое фашистскому режиму явление.

Джакомо Ачербо, чье имя связано с известным законом о выборах 1923 года, вновь «выступил с инициативой», предложив на заседании Большого фашистского совета упразднить и выборы, и прежнюю структуру Палаты депутатов. Ее заменила Палата фасций и корпораций – отныне избираемых депутатов сменили назначенцы Муссолини и партии.

«Новая система» подразумевала давно уже анонсированный симбиоз корпораций и «народного представительства» – именно в этом уникальном образовании, по мнению фашистских идеологов, заключалось важнейшее отличие режима от «буржуазных плутократий» и «социалистических утопий». На практике же реформа означала окончательное отмирание законодательной власти – фактически, Муссолини заменил Палату неким собранием, предоставлявшим шесть сотен почетных синекур для сторонников режима. При этом «представители нации» не обладали статусом прежних депутатов – место в новом законодательном собрании они теряли вместе с партийным значком. Право формирования Палаты фасций и корпораций получили Большой совет, партия и правительственная структура «Национальный совет корпораций». Таким образом, Муссолини контролировал реформированный парламент и как лидер партии, и как глава правительства.

Сформированную в 1938 году Палату возглавил адмирал Констанцо Чиано, отец зятя дуче – затем его сменил Дино Гранди. Все это свидетельствовало о том, что Муссолини невысоко оценивал значимость созданного им института: назначение пожилого Чиано президентом было не более чем способом подчеркнуть высокое положение родственного клана, а для Гранди это и вовсе стало формой опалы. Дуче никогда не любил «слишком хитрого» графа, благоразумно стараясь держать его подальше от рычагов власти; очевидно, что перевод Гранди из итальянского посольства в Великобритании в римский дворец Монтечиторио не рассматривался Муссолини как повышение.

С устранением нижней палаты итальянского парламента еще не до конца контролируемыми режимом остались лишь назначаемые королем сенаторы. Дуче это не слишком беспокоило – итальянский Сенат еще ни разу не вставал у него на пути. Партийно-монархический дуализм все еще продолжал оставаться характерной чертой тоталитаризма в королевстве, где вслед за государственным гимном по протоколу немедленно исполнялся партийный.

В том же 1938 году в своем поместье на озере Гарда скончался Габриеле Д’Аннунцио, человек, столь много сделавший для утверждения идей фашизма в Италии. В свое время Муссолини опасался неуправляемого поэта-футуриста, но потом обнаружил, что поладить с создателем фашистской республики в Фиуме не так уж трудно. Регулярные (и щедрые) выплаты и подарки, титул князя и видное место в системе государственной пропаганды сделали свое дело – Д’Аннунцио, когда-то не побоявшийся обвинить Муссолини в трусости, стал своего рода «итальянским Максимом Горьким» – официально утвержденным «литератором номер один» фашистского режима. Поэт прославил и диктатуру, и завоевание Эфиопии, а потому удостоился помпезных похорон по высшему разряду. Достойной замены ему в пропагандистском пантеоне фашистской культуры так и не найдется.

Зато в Италии попытаются создать «фашистский стиль» – сумбурное и эклектичное собрание «эталонов», якобы необходимых Италии во всем, от музыки и кулинарии до архитектурного стиля и литературы. Тоталитарный режим стремился «упорядочить» все сферы национальной жизни – Муссолини требовал от партии достижения «духовной гегемонии». Но итальянцы снова не оправдали надежд диктатора: ничего подобного арийскому «триумфу воли» или искусству социалистического реализма в стране так и не было создано.

Этого не произошло отчасти и потому, что Италия все еще продолжала оставаться относительно бедной страной и не имела возможности позволить себе присущую той эпохе (и не только среди тоталитарных держав) мегаломанию. Но только ли в этом было дело? Даже Муссолини, с его презрением к прошлому, не мог отрицать, что итальянцы столетиями играли ключевую роль в европейской культуре. Фашисты могли растоптать политическое наследие либерального XIX века, но им было сложно предложить что-то принципиально новое на таком уровне, который впечатлил бы искушенных в музыке, изобразительном искусстве или литературе соотечественников.

Долгое время отсутствие «фашистского стиля» маскировалось борьбой с «иностранным влиянием», но и эта кампания в итоге свелась к поискам «национального приоритета». «Настоящее фашистское искусство» продолжало оставаться чем-то неопределенным, из области далекого будущего. Разумеется, дуче такое положение не устраивало – он и сам не очень отчетливо понимал, чего именно хотел от итальянской культуры, но зато хорошо знал, что ему не нравится.

В первую очередь, Муссолини «не устраивала» живопись – слишком много в ней было роскошных женщин, пейзажей и прочих «мирных тем» – всего того, что, по его мнению, превратило итальянцев в «нацию трусов». Посмотрите на французские музеи, горько восклицал он, – они-де говорят о военной славе, которой Италии так не хватает, а не о любви: в итальянских музеях «должно быть поменьше картин и статуй, зато побольше флагов, захваченных у врага».

Впрочем, французы тоже не устраивали его своим излишним индивидуализмом – фашистская этика требовала «товарищества», а потому партийные идеологи на все лады повторяли, что «фашизм призван к созданию больших монументальных памятников и великих художественных творений… творчество должно быть реалистическим, коллективным и принадлежать коллективу… выделять следует только тех художественных индивидуумов, которые нужны коллективу». Но как это осуществить на практике, никто не знал. В Третьем рейхе такие вопросы разрешались мнением фюрера, считавшего себя большим специалистом в архитектуре, музыке и, конечно же, живописи, и отрицанием «дегенеративного искусства», имевшего известные всем достаточно четкие границы. В Италии с этим было значительно сложнее.

Разумеется, деятели культуры обязаны были откликаться на важные общественные события – государство предлагало отображать их в музыке, камне, на холсте и бумаге и было готово щедро за это платить. Но лучшие мастера слова или кисти крайне редко обращались к темам вроде «битвы за урожай» или «прослушивание выступления дуче по радио». Все это мало помогало «творческим поискам» фашизма – даже на службе у режима итальянские художники продолжали придерживаться собственных предпочтений в методиках рисования, не обращая внимания на призывы пропагандистов.

Официальным «фашистским стилем» вполне мог бы стать футуризм – в конце концов, это движение появилось на итальянской почве, и значительная часть первых фашистов принадлежала к его поклонникам. Футуристом был и Д’Аннунцио, «первый поэт» режима. Почему бы и нет? Но, к сожалению для европейского авангардизма, футуризм не нравился дуче – во-первых, как стиль, во-вторых, несмотря на то что это направление возникло сравнительно недавно, все же футуристы появились до фашистов, а потому не могли считаться детищем режима, подлинным искусством «новой Италии».

Не все гладко обстояло и в архитектуре. Как уже говорилось, долгое время Муссолини считал, что города – это настоящее бедствие, причина пауперизации и вырождения населения, и только поездка в Германию изменила его позицию. Теперь дуче желал воздвигнуть в Италии огромные мегаполисы в некоем «неоримском» духе (огромные площади, стадионы и дворцы) – все это должно было сменить «эпоху упадка» XVI–XIX веков. Увы, поиски «фашистского стиля» в архитектуре удались диктатору не лучше, чем в живописи или музыке: представления Муссолини не шли дальше примитивной гигантомании. Профессиональные архитекторы, перед которыми дуче поставил задачу преобразования Рима в столицу мира (в самые, конечно же, кратчайшие сроки), так и не сумели договориться о том, как именно должен выглядеть город «эпохи Муссолини». Теоретические споры еще продолжались, когда начавшаяся Вторая мировая война и вступление в нее Италии сняли этот вопрос с повестки дня.

Построенный в 1928–1938 гг. «форум Муссолини» (ныне «Итальянский форум») дает достаточно красноречивое представление о вкусах диктатора, которому нравился этот огромный спортивный комплекс, возведенный для Олимпийских игр 1940 года и «Балиллы». В основу замысла создателей был положен все тот же древнеримский имперский стиль, помноженный на технические возможности ХХ века, – помимо античных статуй и колонн в честь дуче здесь был установлен 17-метровый мраморный обелиск. И форум, и обелиск пережили и режим, и войну – и даже ХХ век. Муссолини очень гордился этим спортивным объектом, представляя его в качестве эталона, к которому должны стремиться итальянские архитекторы. Тем не менее проблема оставалась – «форум Муссолини» никоим образом нельзя было отнести к «новому фашистскому стилю».

Другие архитектурные опыты были намного менее удачны. У диктатора возникла идея гигантской статуи Геркулеса (она должна была возвышаться над «форумом Муссолини» да и над всем Римом) – своего рода итальянской «Статуи Свободы», при этом бронзовый античный герой должен был приветствовать римлян фашистским салютом и обладать некоторым сходством с дуче. К счастью, цена создания этого «шедевра» оказалась настолько велика, что вождя удалось уговорить отложить на время проект фашистского Геркулеса. Такая же судьба ожидала и планировавшийся «дворец фашизма» в Риме – по замыслу дуче, самое большое здание в мире.

В результате, нестройная система «фашистского стиля» в известной степени вынуждена была формироваться по методу «от противного» (и буквально, и метафорически) – в качестве противопоставления «вкусам выродившейся англо-французской и американской буржуазии». Идеологи движения и сам Муссолини с легкостью определяли то, что «не подходило» итальянцам и, соответственно, не подпадало под определение «фашистская художественная политика». Джаз и дадаизм, фокстрот и сюрреализм, бифштекс и абстракционизм – все это было признано вредным или «политически бесполезным». В конечном счете, устав от безуспешных поисков, Муссолини заявил, что фашизму еще предстоит создать нечто уникальное в области искусства, а пока что будет достаточно и того, чтобы художники и литераторы прославляли «новую Италию» так, как они это умеют. Фактически, это означало отход на прежние позиции, к представлениям середины 20-х годов – партия так и не сумела определиться с идеологически верным направлением в искусстве. Это стало возможным не только благодаря неудавшимся «поискам», но и потому, что в отличие от СССР государство в Италии не было единственным источником дохода для творцов всех мастей – существовал немалый частный рынок для архитекторов или «аполитичных» писателей, которые могли годами игнорировать «вызовы времени» и при этом спокойно публиковаться. Конечно, существовала цензура, и Муссолини подчас лично исправлял некоторые места в популярных художественных произведениях – так, он не терпел шуток в отношении Наполеона и безжалостно вычеркивал их везде, где встречал, – но все же до желаемой «тотальности» в области культуры фашистской Италии было бесконечно далеко.

Зато режиму удалось оставить заметный след в вопросе возрождения и поддержки итальянской киноиндустрии и радиовещания. В 1937 году в Риме была открыта огромная киностудия «Чинечитта» («Город кино»), вскоре ставшая одним из центров европейского киноискусства. Руководствуясь лозунгом «Кино – самое мощное оружие» (чем не ленинское «…из всех искусств важнейшим для нас является кино»?), Муссолини вкладывал в развитие итальянского кинематографа немалые средства – и преуспел. Уже к концу 30-х годов итальянское кино пользовалось заслуженным признанием во всем мире, а «Кубок Муссолини», вручаемый на Венецианском кинофестивале, по престижности не уступал американскому «Оскару». Такие режиссеры, как Аугусто Дженино, своими масштабными постановками на историческую и военную тематику могли потрафить не только вкусам дуче, но и ценителям превосходного кино.

Итальянским кинематографом фактически управлял Витторио Муссолини, оказавшийся неплохим сценаристом и руководителем – он сумел привлечь к работе многих режиссеров и актеров, впоследствии ставших всемирно известными.

Для пропаганды огромную роль играли не только художественные фильмы, но и выпуски кинохроники – новостные или тематические. Их главным героем всегда был Муссолини – вплоть до 1944 года, когда дуче фактически ушел в добровольную изоляцию от собственных пропагандистов. Километры пленки запечатлели для истории то, как Муссолини гарцует на любимом жеребце, как записывает обращение к жителям США, фехтует с офицерами армии и флота, летает на самолете, участвует в молотьбе, принимает парады и, конечно же, выступает с речами. Режим быстро осознал значение этого сравнительно нового еще вида искусства – итальянские кинотеатры стали надежнейшим средством для трансляции фашистской идеологии и прославления вождя.

Как и кинематограф, итальянское радио находилось под полным контролем государства, ревниво отстаивавшего свою монополию на вещание. Удивительно, но Муссолини почти не выступал по радио. Голос диктатора постоянно присутствовал на волнах эфира, но дуче всего лишь несколько раз в жизни побывал на радиостанции – обычно его выступления записывались или транслировались во время обращений «вживую» с балкона дворца «Венеция» или поездок по стране. От радио дуче требовал поменьше «пустых песен» и побольше бодрых маршей – эта установка оставалась неизменной до 1943 года.

Между тем перед фашистской пропагандой встала новая задача. Вместе с безобидным «гусиным шагом», волею дуче ставшим «римским», Муссолини привез из национал-социалистической Германии и кое-что намного более зловещее – государственный антисемитизм. Это было тем более удивительным и неожиданным, что небольшая еврейская община в Италии, насчитывавшая в 1938 году менее 50 тысяч человек, всегда демонстрировала лояльность по отношению к Итальянскому королевству.

В 1870 году, когда итальянские войска после короткого боя с швейцарскими гвардейцами Папы заняли Рим, евреи Вечного города отправили итальянскому королю приветственный адрес, в котором говорилось: «Под скипетром Вашего Величества мы, евреи, впредь вне нашего храма будем именовать себя только итальянцами и римлянами». Их радость по поводу вступления в Рим итальянской армии была искренней – на протяжении многих веков евреи Папского государства были практически бесправными, так что оплакивать его крах они не имели ни малейшего основания. Надо добавить, что такую же позицию разделяла и значительная часть итальянского общества – государство римской курии еще в XVIII веке заслужило себе репутацию наиболее дурно управляемого в Европе.

У многих знаменитых итальянцев имелись еврейские корни – например, психиатр Чезаре Ломброзо, математик Вито Вольтерра или писатель Итало Свево. Соратник Гарибальди и земляк дуче Алессандро Фортис, стал в 1905 г. первым итальянским премьер-министром еврейского происхождения, а в следующем году его преемником стал барон Сидней Константино Соннино, также имевший еврейские корни. На этом посту Сонино сменил другой итальянец с «еврейской кровью» – Луиджи Луццати, выдающийся экономист, в течении двадцати лет успешно исполнявший обязанности королевского министра финансов.

Армия Пьемонта, объединившего Италию под властью Савойского дома, в свое время одной из первых в Европе открыла евреям свободный доступ в ряды офицерства. В годы Мировой войны мундир итальянской армии надели на себя около 8 тысяч евреев – немалое число для сравнительно небольшой общины. Наконец, итальянцы могли бы напомнить и о том, что знаменитый римский Колизей в свое время строился руками евреев, привезенных из покоренной Иудеи императором Веспасианом.

Но что говорить о далеких правителях прошлого? История самого фашистского движения свидетельствовала о немалой поддержке, оказанной ему итальянским еврейством. В 1915–1917 гг. часть средств, поступавших на счета Il Popolo d’Italia, принадлежала итальянским банкирам еврейского происхождения, в 1919 году помещение для первого собрания «фашистского союза» предоставил президент Промышленного альянса Чезаре Гольдман. Туринский банкир Этторе Овацца не только спонсировал фашистскую партию, но и лично участвовал в «походе на Рим». Он не был одинок в своей поддержке Муссолини: в начале 20-х годов многие итальянские евреи сделали ставку на фашистского вождя, рассматривая его партию как заслон на пути «мировой революции» и надвигавшейся-социальной анархии. Только по официальным данным, в «марше на Рим» участвовало больше двух сотен итальянских евреев.

Сам Муссолини вплоть до середины 30-х не давал серьезных поводов считать себя антисемитом. В 1917–1919 гг. он порой заговаривал о «красных евреях», но тогда же и «исправился», написав несколько статей о «советской Венгрии», где достаточно разумно объяснил, почему следует разделять широкую представленность евреев в социалистических и коммунистических организациях Центральной и Восточной Европы и настроения еврейства в целом. В последующие годы этот вопрос интересовал его меньше всего – прирожденный популист, он не мог не понимать, что антисемитизм традиционно не занимал в итальянском обществе значимого места, особенно в сравнении с Францией или рухнувшей Российской империей, где враждебность по отношению к «инородцам» подчас принимала форму государственной политики.

Муссолини и в самом деле не был тогда антисемитом – среди его любовниц и министров было немало евреев, что ничуть не смущало дуче. Острие его ненависти было обращено на социалистов и недружественных соседей Италии – евреи попросту выпадали из сферы его внимания. Поднимать же расовый вопрос в Италии Муссолини и вовсе считал опасным: слишком много завоевателей оставили свой след на полуострове. Дуче предпочитал говорить о великой культуре, объединившей всех жителей Апеннин, – именно она, а вовсе не мифическая чистота крови делала их всех итальянцами.

Все изменилось после 1937 года. Из относительно умеренной автократии, пускай и жестко преследовавшей своих политических противников, режим превращался в расистское государство. Первые ростки этого появились еще в годы Эфиопской кампании, когда по приказу дуче пропагандисты изменили интерпретацию продвижения итальянской армии – теперь это был не освободительный, а завоевательный поход. Тогда же в Италии появились расистские законы, запрещавшие браки и половые отношения между жителями метрополии и африканскими туземцами. Итальянские командиры неофициально внесли в этот закон некоторые послабления – они закрывали глаза на мимолетные связи своих солдат, награждая их таким образом за тяготы походной жизни. Тем не менее все это еще не предрешало будущего самой Италии – настоящей вехой в истории фашизма стал именно антисемитизм. И дело было даже не столько в самих евреях, сколько в самом факте того, что режим дошел до ранжирования своих подданных по «принципу крови».

Если запреты на смешанные браки «белых» и «черных» еще можно было объяснить огромной популярностью (и не только в автократиях) такой противоречивой науки, как евгеника и огромной разницей в образе жизни европейцев и жителей Африки, то искусственно раздуваемый итальянский антисемитизм, направленный против тысяч веками живущих в Италии евреев, был каким-то нелепым возрождением «древних зверств». Фактически, дуче переносил колониальную практику, в доведенном до абсурда и худших ее проявлений виде, на людей одной с итальянцами цивилизации и культуры. ХХ век пережил всплеск многих забытых уже, казалось бы, массовых явлений вроде «переселений народов» или грандиозных строек с использованием труда тысяч современных рабов, но итальянский случай поражал особой бессмысленностью и искусственностью. Это было практически единоличным решением Муссолини, которого в этом искренне поддержала лишь немногочисленная группа убежденных сторонников национал-социализма в фашистском руководстве.

Достаточно распространенное в наши дни мнение о том, что итальянский диктатор якобы подыграл фюреру и устроил «антиеврейский маскарад» на радость новому союзнику, не выдерживает никакой проверки фактами. В действительности, вплоть до 1943 года, нацисты не пытались навязывать Италии собственные представления о том, как следует решить «еврейский вопрос». В Берлине, несомненно, приветствовали этот поворот во внутренней политике фашистов, но при этом не увязывали налаживающиеся союзнические отношения с Римом с необходимостью поражения в правах итальянских евреев. Лишь однажды Гитлер попытался сагитировать Муссолини, пространно заговорив о еврейском вопросе, – это случилось во время их первой, не слишком удачной, встречи в 1934 году. Впоследствии фюрер не спешил возвращаться к этой теме, и этому есть объяснение. Для Гитлера, с его черно-белым восприятием мира и не знающей полутонов логикой фанатика, устранение евреев из общественной жизни рейха было неким «сверхметодом»; этот метод давал его режиму неоспоримые преимущества перед другими странами, а потому в 30-е годы он не слишком-то спешил делиться своим «секретом успеха», не желая усиливать соседние страны и народы. Только значительно позднее, когда Вторая мировая война приобретет апокалиптический характер, фюрер начнет распространять свою «систему» на оставшихся союзников и оккупированные страны, сначала пытаясь реализовать европейскую программу «очищения от еврейства», а после – желая отомстить и нанести торжествующему «мировому еврейству» непоправимый ущерб. Почему же Муссолини, в свое время переживший похожую эволюцию взглядов на международные перспективы собственной идеологии (сперва он указывал на исключительно итальянскую природу фашизма, но позже признал пригодность его идей для многих европейских народов), сначала счел антисемитские выпады нацистов бредом сумасшедших, а затем бесповоротно связал с этим «бредом» свое имя?

Дуче ввел антисемитизм в государственную политику по тем же причинам, что и «римский шаг» – в армию. На протяжении всей своей жизни он привык полагаться на силу, рассчитывать на нее и выступать на стороне сильных. Германофоб и социалист в прошлом, он буквально влюбился в Третий рейх после «исторического» визита 1937 года. Муссолини оказался неспособен отделить подлинные причины мощи Германии от уродливых расистских представлений ее национал-социалистических правителей. Реакция итальянского диктатора на увиденное в рейхе оказалась до смешного примитивной – в ней проявился своеобразный фашистский карго-культ, вобравший в себя столь многое из практики нацистов. Какое падение для Муссолини, которого еще в начале 30-х коробили явные заимствования со стороны Гитлера и его «коричневорубашечников»! Теперь уже «учитель» перенимал методы «ученика».

Разумеется, дуче не хотел это признавать. В характерном для него стремлении казаться цельной, никогда не изменяющей своим взглядам личностью, он принялся убеждать всех, что расизм и антисемитизм всегда были неотъемлемой частью фашизма и его личных убеждений. «Как оказалось», он был расистом и антисемитом еще с 1915 года, а то и раньше, при этом в частном разговоре Муссолини мог равнодушно отказаться от этих заявлений, прибегнув к классическому оправданию тиранов: это необходимо для всеобщего блага. Это еще раз подтверждает, что Муссолини не был, да так и не стал антисемитом по убеждениям – он «всего лишь» копировал гитлеровскую идеологию, наивно надеясь, что это сделает итальянский народ таким же сильным, как немецкий. Таким образом, для дуче итальянские евреи были просто жертвами, которые приносились в расчете на то, что это благоприятным образом повлияет на национальный характер.

Меньше всего Муссолини разделял питаемую Гитлером патологическую ненависть к евреям, но интеллектуальная, а главное – морально-нравственная слабость дуче подтолкнули его к опасной черте. Как всегда, он постарался произвести впечатление своим радикализмом: «Все эти меры, – сказал он, имея в виду новые расовые законы, – вызовут ненависть иностранцев к Италии. Это прекрасно!» В этом Муссолини не лукавил: ему действительно хотелось, чтобы итальянцев наконец-то начали ненавидеть – и бояться во всем мире.

Однако, несмотря на весь энтузиазм дуче, некоторыми участниками Большого фашистского совета новый антисемитский курс был встречен откровенно скептически. Неудачливый полководец де Боно проявил смелость духа, откровенно высказавшись против новой политики. Бальбо, всегда критически воспринимавший распоряжения дуче, был солидарен с пожилым маршалом: будучи генерал-губернатором Ливии, он и прежде вступал в споры с Муссолини из-за разногласий в подходах к местному населению – романтик-фашист и прославленный авиатор считал антисемитизм несусветной глупостью, делавшей из фашизма посмешище. Никто не припоминал дуче его социалистическую молодость, но все же такой резкий и бессмысленный поворот не мог не встретить сопротивления. Выражение «еврейское засилье» было для итальянцев пустым звуком, о чем Бальбо прямо сказал Муссолини. В ответ дуче разразился потоком оскорблений и угроз в адрес «утративших энергию» соратников.

В итоге Большой совет не стал препятствием для Муссолини. К ворчанию оттесненных на орбиту итальянской политики квадрумвиров все привыкли, а всерьез противостоять дуче уже давно никто не пытался – ни в стране, ни в партии. Новая политика в отношении евреев была принята, оставалось лишь убедить в ее необходимости итальянский народ.

Пропагандистская кампания началась сразу же после возвращения дуче из Германии – за дело взялась «независимая» итальянская пресса, к которой затем подключилась и партийная печать, возглавляемая главной газетой режима – Il Popolo d›Italia. После того как принадлежащее Муссолини издание решительно поддержало нападки на евреев, стало очевидным, что происходящее не обычная «шумиха», а начало новой идеологической кампании, инициированной партией. Так оно и было.

Летом 1938 года в газетах появился «Расовый манифест». Из его текста итальянцы узнали, что они – арийская раса, в чьей крови нет ни следа от арабов, готов или евреев, но осталась лишь малая примесь племени лангобардов (что в свете союза с Германией было крайне положительным явлением). Итальянцы, утверждал манифест, это прямые потомки древних римлян, представители Средиземноморской цивилизации, а весь вопрос национальности отныне сводится исключительно к «биологии». Демонстративно опубликованный в день падения Бастилии и празднования годовщины начала ненавистной дуче Великой французской революции, манифест отдельно выделял евреев (из десяти пунктов им был посвящен один), сообщая всем, что они не только не сыграли никакой положительной роли в итальянской истории, но и оказались единственной этнической группой, отказавшейся ассимилироваться. Евреи представляют опасность для будущего итальянцев, недвусмысленно предупреждали авторы перепечатанного вскоре большинством итальянских газет документа.

Среди десяти итальянских ученых и врачей, поставивших свои подписи под опубликованным текстом, было несколько биологов, зоологов и один психиатр. Подлинное авторство приписывается известному антропологу Гуидо Ландро, но если верить Чиано, то первоначальная идея и конечная редакция текста были делом Муссолини. Очевидно, так оно и было – невозможно представить, чтобы диктатор, скрупулезно вычитывавший передовицы итальянских газет и опекавший редакторов по всей Италии мелочными указаниями, не принял бы никакого участия в подготовке ставшего программным документа.

Газеты тут же принялись рассуждать об опасности еврейского влияния, поднимая вопросы вроде того, почему «чуждая итальянцам раса», составляющая ничтожную долю населения страны, занимает почти 10 % вакансий преподавателей высших учебных заведений? Но поиск «пробравшихся на теплые местечки» евреев не ограничивался только лишь академической средой, он охватил все сферы итальянской жизни. Почву для официального преследования подготовили в короткие сроки.

Закон «о защите итальянской расы» был опубликован в ноябре 1938 года – он стал важнейшим в той череде законов, постепенно отнявших большую часть прав у итальянских граждан еврейского происхождения. Под это определение попадали как дети родившиеся от двух родителей-евреев, так и евреи лишь по отцу. Дети родившиеся в смешанных браках считались евреями лишь в том случае, если они принимали иудаизм или отказывались от католической религии в пользу любого другого вероучения. Избежать своей бесправной участи удалось лишь ветеранам Мировой войны, Эфиопского похода и других колониальных кампаний Италии, а также партийцам с большим стажем (ставшими фашистами до «марша на Рим») и тем, кто счастливо успел жениться на итальянках (или же выйти замуж за итальянца) до опубликования новых законов. Другим средством была перемена веры – почти десятая часть евреев-«полукровок» Италии выбрала этот путь в 1938–1939 гг., став католиками. Остальным приходилось жить, постоянно находясь под дамокловым мечом, – трагическое положение итальянского еврейства отчасти облегчали лишь итальянское благодушие и повсеместная коррупция, но как долго они могли смягчать посуровевший режим?

Отныне евреям-мужчинам запрещалось вступать в брак с итальянками, служить государству в армии, чиновничестве или фашистской партии, преподавать в школах и университетах, владеть землей или частными предприятиями свыше определенных размеров, а также – разумеется! – избираться в парламент. Последнее, пожалуй, было наименее тягостным – с парламентаризмом в Италии должны были покончить со дня на день. Но были и другие запреты, мелочные и унизительные – они обрекали тысячи людей на разорение, поражение в обычных правах и вынужденную бездеятельность.

Итальянские литераторы еврейского происхождения потеряли возможность публиковаться даже под псевдонимами – хотя бы они и воспевали красоты итальянской природы или победное шествие итальянской армии. Избравших стезю кадровых солдат или моряков безжалостно увольняли – не выдержав позора, один из таких офицеров застрелился прямо перед строем своих солдат. Даже на флоте нашлось несколько адмиралов «сомнительного происхождения». Ближайшее будущее показало, насколько эта «чистка» помогла обеспечить высокую боевую эффективность итальянских ВМС.

Университеты тоже были прочищены – и сотня профессоров осталась без работы. Такая же судьба ожидала и их школьных коллег-преподавателей – они не только были уволены, но и их дети теперь должны были посещать специальные школы для евреев. Принадлежащий «еврейскому капиталу» бизнес был конфискован в пользу государства, чтобы затем частично перейти в руки «чистокровных» предпринимателей: отдельные фашисты немало заработали на этом – в отличие от итальянской экономики. Но для дуче возможные потери были не слишком большой платой за «долговременный успех» – завернувшись в столь любимую им тогу политического деятеля, заглядывающего на века вперед, Муссолини легко извинял и оправдывал творившиеся по его приказу несправедливости. Итальянцам надо приучаться мыслить по-имперски. Иными словами, как со злобной насмешливостью заявил дуче, следует «привить буржуазии – вялой по природе, пессимистичной и обожающей иностранцев – империалистический образ мышления».

Вершиной этой печальной кампании стало аннулирование итальянского гражданства всех евреев, получивших его с января 1919 г. – их ожидало изгнание. Для большинства итальянских евреев (в том числе и жителей колоний Рима), попадавших под действие этого закона (кроме статуса ветерана войны или членства в партии от депортации освобождал преклонный возраст), такая жестокая мера означала потерю всех жизненных ориентиров, настоящую катастрофу.

Какова же была реакция народа? Против антисемитской кампании выступили многие итальянцы. Язвил король Виктор-Эммануил III, считавший антисемитизм явлением, искусственно пересаживаемым Муссолини на итальянскую почву из рабского желания угодить немцам. Эта трактовка впоследствии стала очень распространенной, хотя итальянский монарх попросту давал выход своей германофобии. Намного более основательной (и последовательной) была позиция Ватикана, возглавляемого Пием XI. Уже не раз вызывавший ненависть фашистов и национал-социалистов Папа заявил, что «антисемитизм несовместим с высокими идеалами христианства… невозможно и недопустимо для христианина участвовать в антисемитизме». Мужественная позиция Папы, заключившего в свое время конкордат с правительством Муссолини, вызвала у диктатора очередной приступ антиклерикальных настроений, подобных которым он не испытывал со времен своей социалистической молодости.

Давно уже отвыкший от публичных возражений, дуче был просто взбешен такой «нелояльностью» римской курии – он даже пообещал вырезать когда-нибудь «злокачественную опухоль» из тела Италии и на одном из заседаний кабинета министров рассыпался в комплиментах в адрес мусульманской религии. Любопытно, что в те же годы подобные мысли высказывал и Гитлер, посетовавший как-то на то, что франки остановили арабов при Пуатье. Обращенные в ислам германцы стали бы еще сильнее, утверждал он. Другой малосимпатичной параллелью между диктаторами стал проект «переселения в Африку» – если нацисты говорили о Мадагаскаре, то Муссолини полушутя-полусерьезно предложил отправить итальянских евреев в Сомали, где они могли бы заняться… ловлей акул. «Величайшее преимущество этого занятия состоит прежде всего в том, что многих из них при этом съедят», – сострил дуче в беседе со своим зятем.

Прояснить реакцию «простых итальянцев» намного сложнее. Очевидно, что антисемитская кампания не вызвала в обществе поддержки, но стало ли это следствием симпатий к преследуемым или попросту отражало «усталость нации» от фашистского режима и обеспокоенность ухудшением социально-экономического положения в стране? Возможно, если бы Муссолини изначально связал свое имя с ненавистью к евреям, как это сделал в 20-е годы Гитлер, то первоначальные успехи его правительства закрепили бы в национальном сознании связь между антисемитскими законами и преимуществами фашистского режима. Но дуче, что бы он задним числом ни утверждал, все-таки «пришел к расизму» достаточно поздно, а потому для значительной части итальянцев «ариизация нации» совпала с падением уровня жизни, не слишком удачным (и крайне дорогостоящим) участием в испанской гражданской войне и милитаризацией фашизма, и без того, по мнению многих жителей страны, ставшего излишне воинственным. Если преследования евреев и не вызвали открытого взрыва возмущения, то все же радикальных антисемитов в Италии обнаружилось крайне мало.

В 1938 г. под удар властей попали и итальянские гомосексуалисты. До этого времени в своем отношении к нетрадиционной ориентации собственных граждан, фашистское государство не слишком отличалось от других, современных ему держав – в те годы гомосексуализм преследовался по закону в подавляющем большинстве стран мира, хотя в тоталитарных режимах формы этого преследования отличались особенной жестокостью. Но Италии, где «однополая любовь» во все времена находила достаточное число приверженцев, гонения на гомосексуалистов никогда не приобретали характера полномасштабной кампании, сравнимой по размаху с усилиями, предпринимаемыми режимом для решения других задач.

Разумеется, Муссолини и партийная идеология не желали признавать существования в Италии «сексуального меньшинства», а вплоть до середины 30-х годов, когда отношение диктатора к нацистам все еще оставалось прохладно-отстраненным, дуче не раз язвительно прохаживался по поводу большого количества «извращенцев» среди руководства национал-социалистического движения. Несмотря на это, в течение многих лет власти не слишком усердствовали в борьбе с итальянскими гомосексуалистами обоих полов, и хотя уличенные в «сексуальных извращениях» могли поплатиться за свою неосторожность несколькими годами ссылки или тюрьмы, основой политики фашистской политики в этом щекотливом вопросе было скорее замалчивание проблемы, нежели ее «разрешение».

Однако, в 1938 г. на острове Сан-Домино возник специальный лагерь, предназначенный для итальянских гомосексуалистов – его заключенными стали пять десятков сицилийцев, отправленных в ссылку по обвинению в «непристойном поведении». Ссыльные не могли общаться с остальными жителями острова и на ночь запирались в бараках, но в остальном условия в новом лагере не слишком отличались от принятых в аналогичных итальянских учреждениях порядков.

Начатый было «эксперимент» закончился уже в следующем году, когда лагерь был распущен, а его заключенные освобождены – в последующие годы власти еще подчас будут арестовывать итальянских гомосексуалистов, но большинство из них отделается проживанием под полицейским надзором и лишь немногие окажутся в тюрьмах или лагерях. а опыт создания специальных лагерей для них уже никогда не будет повторен.

Тем временем режим продолжал суроветь. По-настоящему мы разберемся с евреями позже, заявил дуче, пока достаточно и того, что они приколоты булавкой к бумаге, как жук в альбоме естествоиспытателя. Куда больше его беспокоила все чаще обнаруживавшая себя оппозиция со стороны двора, буржуазии и среднего класса. Муссолини, к этому времени почти утративший способность к самокритике, все же продолжал оставаться популистом и не мог не ощущать нараставшего недовольства внутри страны. Он не считал его опасным – да оно еще и не было таковым, – но для диктатора было довольно и самого факта попыток противодействия, даже в форме осторожной критики. Толстокожестью, позволяющей публичным людям хладнокровно воспринимать гомон толпы за спиной, Муссолини никогда не обладал, а с годами и вовсе стал чрезвычайно болезненно относиться к любым сомнениям в собственной гениальности. «Только один человек в Италии не ошибается», – без тени иронии сказал он о себе. Именно поэтому дуче так задевало явно обнаружившее себя недовольство короля – Виктору-Эммануилу не нравились и новый внешнеполитический курс страны, и продолжающаяся «фашизация Италии», и новоприобретенный его премьером антисемитизм.

Торжественная публикация «Протоколов сионских мудрецов» – явной фальшивки, состряпанной в начале XIX века по заказу тайной полиции Российской империи, – вызвала у монарха не меньше язвительных замечаний, нежели появившееся в 1938 году звание «Первого маршала империи» – звание, которое Виктор-Эммаунил и Муссолини получили одновременно. Какой взлет для капрала берсальеров, насмешничали аристократы. Такие остроты больно ранили дуче, не отличавшегося самообладанием. «Предательство» со стороны монархии оскорбляло его еще больше. Никогда еще недовольные реплики дуче в адрес своего короля не носили столь скандального характера – разумеется, полемика велась заочно, но в Италии такие вещи распространяются очень быстро.

Впервые с начала 20-х годов Муссолини начал поговаривать об упразднении монархии как таковой. Зачем она Италии? Выродившиеся аристократы со своим престарелым «королем-недомерком» – они никогда не понимали его. Сначала благодарили за социальный мир, сохранение своих титулов, а теперь упражняются в остроумии в великосветских салонах. Как же – посмел рассориться с их любимой Англией! Такого они ему не простят. С ними солидаризуются и трусливые буржуа, инстинктивно тянущиеся к своему французскому соседу, вместо того чтобы бороться с ним за Средиземное море!

«Клерикалы» (то есть римская курия) всегда были врагами Италии, ее национального единства, их «неблагодарность» не удивила его, заявлял Муссолини в доверительных разговорах, но монархия, монархия, для которой фашизм сделал так многое – не получив ничего взамен, – она предала его, предала Италию! Король, эта «маленькая жалкая развалина», скоро умрет, и тогда страна наконец-то освободится от «бесполезной государственной надстройки».

Налицо был подспудный кризис режима, впервые столкнувшегося с незначительным, но все же сопротивлением монархии. Пока еще этот конфликт не имел критического или необратимого характера, не угрожал он ни положению дуче, ни его партии, но само наличие противоречий между королевским дворцом и дворцом «Венеция» носило потенциально опасный характер. Муссолини мог сколько угодно насмехаться над «реликтом прошлого», но он хорошо помнил, что именно союз с монархией позволил фашистам утвердить свою власть в стране. Практика Эфиопской и Испанской войн показала, что фашистская милиция пока еще неспособна заменить офицерский корпус армии и флота, продолжавший хранить верность в первую очередь королю. На монарха устремляли свои взоры и те, кто опасался дальнейших шагов «закусившего удила» Муссолини, – в конце концов, Виктор-Эммануил был единственным в Италии человеком, способным отправить дуче в отставку. Разумеется, в конце 30-х годов никто в стране всерьез не помышлял о реальности такого развития событий, но все же монархия продолжала оставаться последним сдерживающим фактором на пути у фашистской партии, одновременно являясь при этом опорой режима, опорой, позволявшей Муссолини править страной без настоящего парламента. Будущее покажет, насколько катастрофическим станет для дуче этот конфликт, первые семена которого были посеяны в 1938 году.

Еще одним источником беспокойства стало постепенное ухудшение финансового и экономического положения Италии. Правительству Муссолини не удалось повторить «экономическое чудо» германской экономики 30-х годов – изобретенная фашистскими идеологами «корпоративная система» оказалась нежизнеспособной. Корпорации стали хорошим подспорьем для «политической унификации» Италии, служа диктатуре источником легитимации (вместо прежних представительских институтов), но они не могли разрешить реальных проблем Италии. Министерство корпораций было лишь инструментом, позволяющим правительству вмешиваться в частный сектор, но не более того. «Новая социально-экономическая модель» на поверку оказалась таким же мифом, что и «уникальная фашистская политическая система» – эти столь превозносимые пропагандистами альтернативы капитализму и демократии.

Финансы страны были сначала расстроены дорогостоящей Эфиопской войной (и кратковременными, но весьма чувствительно отразившимися на Италии международными санкциями), а затем совершенно подорваны масштабным итальянским участием в событиях на Иберийском полуострове и непродуманной (но также требующей расходов) подготовкой к войне против Франции в Европе и Англии в Африке. Все это требовало денег: резко (с 1935 года – втрое) увеличившиеся ассигнования на вооружения привели к хроническому дефициту бюджета, но при этом почти не оказали на итальянскую экономику того положительного эффекта, который наблюдался в США или Третьем рейхе. В так или иначе связанных с военными заказами предприятиях было занято всего около 800 тысяч человек – цифра немалая, но все же совершенно недостаточная для того, чтобы оказать влияние на социально-экономическое положение страны в целом. Цены неуклонно росли, подрывая у итальянцев веру в экономические способности дуче.

В ответ Муссолини в характерном для него стиле обвинил собственную буржуазию и средний класс в упаднических настроениях, подрывающих-де решимость всей нации: итальянские промышленники, заявил он, всячески препятствуют подлинному развитию корпоративной экономики и слишком дорожат связями с иностранным капиталом, тогда как фашистская Италия должна стремиться к самостоятельности во всех сферах экономики. Тот факт, что «битва за автаркию» в итоге укрепляла положение вовсе не фашистских корпораций, а становившихся монополистами производителей, его, по всей видимости, не смущал.

Экономические представления Муссолини носили еще более отрывочный и случайный характер, нежели его политические воззрения – лично он, очевидно, тяготел к плановой социалистической экономике, но в 20-е годы он позволял своим министрам вести либеральную экономическую политику. Затем, восприняв начавшуюся в 1929 году «Великую депрессию» как «банкротство капитализма», дуче попытался внедрить в Италии корпоративную систему, но потерпел неудачу. К 1939 году доля участия (в первую очередь финансового) государства в экономической жизни возросла по сравнению с 1919-м, но далеко не в той степени, на которую рассчитывали искренние приверженцы корпораций. Только треть итальянских рабочих была занята на предприятиях, целиком или частично принадлежащих государству. Создаваемые при поддержке правительства крупные монополии в конечном счете оказались не подконтрольны государству – несмотря на все ограничения, итальянские предприниматели отстояли свои позиции, сведя роль чиновников к формальному представительству. Муссолини, который в те годы ставил перед собой цель контролировать, а не вовсе ликвидировать частный капитал и производство, счел достигнутые результаты вполне приемлемыми. Куда больше его волновало участие иностранного (прежде всего англо-французского) бизнеса в итальянской экономике, и вмешательство государства было направлено главным образом на устранение этого участия, что немало обременяло государственный бюджет, но вполне отвечало представлениям дуче о «фашистской экономике».

В то же время диктатор постарался удержать рост цен на сельскохозяйственную продукцию, обоснованно опасаясь недовольства самых широких слоев населения. Этот рост удалось несколько затормозить благодаря созданию очередной монополии, осуществлявшей плановое руководство итальянскими аграриями (к большому их неудовольствию), но после вступления Италии во Вторую мировую войну стало ясно: административные меры не уберегли страну от подорожания основных продуктов питания.

Таким образом, ситуацию в итальянской экономике второй половины 30-х годов можно описать в следующих словах – стимулируя отдельные отрасли производства (главным образом связанные с военными заказами или производством продуктов питания), правительство стремилось регулировать экономическую жизнь страны при помощи корпораций и монополий (с большим долевым участием государственного капитала), но не преуспело в этом. Частный капитал не утратил своих господствующих позиций – проигравшими в этой борьбе оказались лишь крупные аграрии (здесь контроль правительства был значительно более жестким, нежели в промышленном производстве) и фашисты, придерживавшиеся радикальных экономических взглядов. Тем, кто надеялся, что партийный чиновник и правительственный бюрократ наконец-то заменят капиталиста, пришлось горько разочароваться.

В то же время непомерные военные расходы подрывали итальянскую экономику не меньше, чем борьба с иностранным капиталом, а столь поддерживаемые правительством Муссолини монополии привели к застою – с 1933 года в Италии практически не было создано новых предприятий или крупных производств. Социально-экономическое положение страны абсолютно не соответствовало ни все более громко звучащим фанфарам государственной пропаганды, ни возросшим внешнеполитическим аппетитам Муссолини, не желавшего замечать разительный контраст между собственными грезами о величии Италии и реально занимаемым ею в мире местом. Дуче, некогда столь решительно взявшийся за разрешение экономических проблем, ко второй половине 30-х годов явно устал от них. Не имея собственных рецептов оздоровления экономики, он грозился то закрыть торги на бирже (по его мнению – главной виновнице падения стоимости итальянских ценных бумаг), то запретить торговлю с буржуазной Францией, чье «искусство упадка» и экспортируемые предметы роскоши якобы истощали итальянские кошельки и разлагали общество. Вторя вождю, верный Стараче и его пропагандисты неустанно напоминали итальянцам, что они не только арийская, но и пролетарская нация, бесконечно далекая от изнеженных привычек буржуазии и плутократов.

Фашистский режим становился все более воинственным и хрупким.

Глава десятая

К войне (1938–1940)

Завоевательные планы Муссолини. Аншлюс, визит Гитлера в Италию и Мюнхенская конференция. «Стальной пакт». Начало Второй мировой войны и колебания дуче. Военные успехи немцев и вступление Италии в войну.

У фашистской пропаганды, каждый успех итальянской внешней политики приписывающей Муссолини, оказалась и очень неприятная для дуче обратная сторона медали: на него возлагалась ответственность и за неудачи фашистской дипломатии. Дуче, и без того сделавший дипломатию «семейным делом», постепенно привык ставить знак равенства между собственными симпатиями и антипатиями к отдельным странам и подлинными интересами Италии, теряя хватку «реального политика». В этих условиях любое противодействие устремлениям Италии становилось для Муссолини личным вызовом, если не оскорблением. Эта «политическая эмоциональность», ставшая со второй половины 30-х годов очевидной для многих, лишила Италию столь любимой ею роли колеблющегося сторонника каждой европейской коалиции, не позволяя маневрировать между англо-французским блоком и набирающим силу Третьим рейхом.

В свое время, ловко маневрируя на европейской арене, министр-президент Отто фон Бисмарк круто развернул руль прусской дипломатии, заключив нечто вроде джентльменского соглашения со Второй империей Наполеона III. Это позволило Бисмарку сыграть на противоречиях великих держав и утвердить за Берлином главенство в германских делах. Затем, разрешив давний спор с Веной, Бисмарк направил дула германских орудий на Париж и покончил с бонапартистскими претензиями на доминирование в Европе. В политике прусского канцлера не было сантиментов, один лишь здравый расчет – немцу и в голову не пришло бы клясться в вечной дружбе между королевской Пруссией и императорской Францией, а уж тем более связывать себя обещаниями идти с Наполеоном «до конца».

Однако именно такой подход в отношениях с национал-социалистическим рейхом избрал для себя Муссолини. Он в своем стремлении подчеркнуть созданный в 1937 году идеологический союз фашистов и национал-социалистов фактически подчинял итальянскую внешнюю политику интересам Берлина. Увлекаемый примером нацистов, сумевших за считанные годы вернуть Германии прежнюю мощь и влияние в Европе, дуче без колебаний развернул итальянский корабль на новый курс. И если раньше Муссолини не любил немцев и тяготился сравнениями с Гитлером, теперь он был захвачен идеей общего внешнеполитического курса с нацистским государством.

В принципе, ничего плохого в итало-германской дружбе не было – в конце концов, она основывалась на давно сложившихся исторических предпосылках. Не говоря уже об общей средневековой истории в рамках Священной Римской империи, разве не союз с бисмарковской Пруссией позволил итальянцам получить Венецию в 1866 году? Что действительно оказалось фатальным и для Муссолини лично, и для его режима, так это упорное и достойное сожаления нежелание дуче разглядеть истинную природу национал-социалистической идеологии. Ведь, несмотря на схожие черты двух тоталитарных режимов, итальянский фашизм никогда не принимал людоедской практики нацизма, с его «лагерями смерти» и газовыми камерами. Направив Италию следовать в кильватере нацистской внешней политики, дуче совершил одну из самых тяжелых ошибок за все время своего правления.

Но не была ли эта ошибка неизбежной? Могло ли что-нибудь остановить, отвратить Муссолини от союза с Гитлером, раз уж дуче не погнушался позаимствовать расовое законодательство Третьего рейха? Весь вопрос в том, существовала ли альтернатива у той эволюции, какую претерпел фашизм в период между началом 20-х и концом 30-х годов? Ответ очевиден. Это, вкупе с впечатлениями очарованного Германией политика, сделало сближение двух режимов неизбежным. Стратегические цели, идеологическая близость, наконец, взаимная симпатия обоих диктаторов – казалось, все доводы были «за» и ни одного «против».

К 1938 году внешнеполитические цели Муссолини уже определились: территориальные претензии Италии в Европе оказались направленными против Франции, а в колониях – против Англии. Фашизм был официально объявлен идеологией воинствующего империализма, что вместе с декларируемой «пролетаризацией Италии» и антикоммунистической риторикой придавало чернорубашечникам неповторимый пропагандистский колорит.

В известном смысле, первоначально фашизм не привнес в итальянскую внешнюю политику чего-то принципиально нового: Корсика, за долги отданная французам генуэзским правительством, и Ницца, которой савойский премьер-министр Кавур расплатился за поддержку Парижа во время войны 1859 года, равно как и колониальный спор вокруг Туниса или желание Рима утвердиться на Балканах, были источниками итало-французских разногласий задолго до рождения Муссолини. Унаследовал дуче и недовольство итальянцев англо-французскими союзниками, столь многое обещавшими Италии накануне ее вступления в Мировую войну, но в 1919 году отказавшимися поддержать ее «справедливые требования» в Версале.

Неудивительно, что Муссолини, прежде с насмешкой и презрением отзывавшийся о нацистском руководстве, теперь приветствовал стремление Берлина уничтожить «Версальскую систему». Дуче справедливо утверждал, что подобную цель преследовало бы любое германское правительство, тогда как Гитлер пошел Италии навстречу – признал произошедшие в 1919 году на австро-итальянской границе изменения и был готов поддержать фашистские территориальные претензии в Западной Европе, на Балканах и в Африке.

Логика диктатора вполне понятна – в 1937–1939 гг. дуче надеялся воспользоваться плодами германских внешнеполитических побед, не вполне отдавая себе отчета в том, что у Гитлера имелись куда более глобальные планы, нежели уничтожение «Версальского диктата» или германское господство в Центральной Европе. Муссолини, претендовавший на роль первого политика своей эпохи, не сумел предугадать, чем в итоге обернутся для мира идеологические концепции нацистского лидера, не особенно скрывавшего свои планы.

И все же нет оснований полагать, что фашистский режим оказался лишь жертвой авантюризма гитлеровской идеологии, – увы, но Муссолини определил свою судьбу когда, руководствуясь идеологией, поставил перед страной задачи, выполнимые только при условии полного разгрома Англии и Франции.

Если Гитлер с самого начала использовал Версальский мир в качестве ширмы для своих планов, конечной целью которых должно было стать создание гигантской нацистской империи от французской границы до горных хребтов Урала, то со временем «политический аппетит» разыгрался и у Муссолини. Он постепенно перешел от старых территориальных распрей к глобальной перспективе итальянского господства во всем Средиземноморье, на Балканах, в Северной Африке и на Ближнем Востоке – амбициозная задача, вполне достойная нацистской концепции «завоевания жизненного пространства на Востоке». И хотя в отличие от гитлеровских идей масштабной территориальной экспансии, обрекавшей на смерть десятки миллионов человек, фашистские планы не несли в себе ничего подобного, все же их реализация была невозможна без большой войны, выиграть которую Италия в одиночку была неспособна, что еще раз, в глазах Муссолини, подчеркивало всю важностью союзнических отношений с Германией.

В свое время Бисмарк назвал Королевство Италию страной с хорошим аппетитом, но плохими зубами. Муссолини наверняка знал об этой обидной характеристике и тщился доказать всему миру, что со времен Лиссы утекло много воды. Но вряд ли ему было известно еще одно высказывание великого германского политика, в котором тот предупреждал, что держава, искусственно вырывающаяся за пределы собственных жизненных интересов и действительных возможностей; держава, решающая вести политику без реальных к тому предпосылок, – такая держава обречена на гибель.

Характерно, что после 1940 года Муссолини никогда не критиковал Гитлера за мегаломанию во внешней политике, а лишь выискивал отдельные недочеты, будто бы мешавшие обоим режимам добиться желаемых целей. Если он и упрекал фюрера в том, что тот «увяз в СССР», то лишь потому, что из-за событий на Востоке Гитлер не мог оказать итальянцам достаточной поддержки, необходимой для реализации масштабных целей самого Муссолини.

В те годы провал фашистской дипломатии, приведшей Италию к безнадежной войне с Британской империей, СССР и США, был очевиден уже всем, но в действительности лавры Муссолини как сильнейшего в Европе политика увяли значительно раньше, еще со второй половины 30-х годов.

В то время как Гитлер добивался одного успеха за другим, итальянцы в значительной степени утратили свое влияние в Румынии, Венгрии, и Австрии, уступив последнюю нацистам, одновременно увязнув в гражданской войне на Иберийском полуострове и анти-партизанских операциях в Эфиопии. Но дуче продолжал переоценивать реальные возможности собственного режима и вооруженных сил. Не оставил он и попыток создания некоего «фашистского интернационала». Показательна в этом плане эволюция взглядов диктатора на возможность распространения фашистских идей. Противореча самому себе, он то утверждал, что «фашизм – не товар на экспорт», то писал о «бедных, пролетарских, революционных» нациях, выступающих единым фронтом против богатых и вырождающихся плутократий. В итоге, так и не определившись с тем, можно ли экспортировать фашизм в качестве политического товара, все закончилось очень характерной для Муссолини формулировкой: фашизм, будучи «чисто итальянским явлением», в то же время универсален и «разрешает проблемы общие для всех наций». Это дуалистическое кредо позволяло осуществлять колониальное завоевание Эфиопии и в то же время приветствовать индусов, желавших покончить с двухсотлетним господством Англии.

Но после 1936 года Муссолини уже не являлся главной надеждой для европейских радикалов или туземных революционеров – это амплуа прочно закрепилось за фюрером. Египетские офицеры-националисты или бельгийские правые, продолжавшие получать от Рима материальную поддержку, отныне связывали свои упования с Германией – одни видели в ней самую сильную державу Европы, другим импонировало равнодушие Берлина к колониальным захватам в Африке или на Ближнем Востоке. Гитлер действительно не интересовался бывшими заморскими владениями Второго рейха, в то время как неприкрытые империалистические намерения Италии в значительной степени отталкивали от нее потенциальных балканских или африканских союзников. Даже испанцы генерала Франко и те предпочитали все более дистанцироваться от политики Рима, справедливо замечая, что фашистские утверждения на тему общей идеологии маскируют собой простые захватнические устремления Муссолини. Дуче так и не удалось создать ничего подобного Коминтерну, более того, к концу 30-х он в значительной степени утратил симпатии тех сил в Европе и мире, которые прежде видели в фашистской Италии пример для подражания.

Таким был во второй половине 30-х годов итальянский диктатор – внутренне неуверенный в военной эффективности собственного оружия, но все при этом не осознающий всей уязвимости фашистского режима, дуче всерьез вознамерился в ближайшем будущем утвердить господство Италии в Средиземноморье, что подталкивало его к тесному сближению с Третьим рейхом, служившим теперь для Муссолини эталоном тоталитарного режима. На смену политику, когда-то умевшему играть на европейских противоречиях, пришел примитивный истерик-милитарист, оперирующий абстрактными понятиями и живущий в мире иллюзий.

Дуче никогда не смог бы разделить тезиса «железного канцлера» о бессмысленности всякого «творчества в истории», которая – по Бисмарку – не дом и не дерево, а бурная река. Презрение немца к стремлению многих политиков «опередить свое время» было глубоко чуждо Муссолини – он-то как раз считал себя именно таким удачливым и способным человеком, за волосы вытаскивающим Италию из болота лени и слабости.

…

В начале 1938 года Муссолини и Чиано избавились от германского посла Ульриха фон Хасселя, по их мнению слишком холодно относившегося к перспективам итало-германского сближения. Аристократ Хассель и в самом деле одинаково презирал фашистов и нацистов, а потом оказался не ко двору и в Италии, и в Германии, где на министерском посту «слишком самостоятельного» барона Константина фон Нейрата сменил твердолобый Иоахим фон Риббентроп, готовый исполнять любые приказания фюрера. Очевидно, что Хассель так или иначе потерял бы свой пост, но в данном случае первую скрипку сыграли именно итальянцы. Чиано доверил свои мысли дневнику, записав в феврале 1938 года: «Я не чувствую ни малейших укоров совести из-за того, что добился отзыва этого типа, который сослужил своей стране и всему делу немецко-итальянской дружбы такую плохую службу… он принадлежит к юнкерскому миру, который никак не может забыть 1914 год и, будучи убежденным противником нацизма, не испытывает к режиму никакой симпатии». В 1944 году антинациста Хасселя, как заговорщика, повесят после неудавшегося военного переворота, но еще раньше расстреляют Чиано, обвинив его в предательстве дуче и фашизма.

Между тем весной 1938 года итало-германской Оси предстояло пройти первое испытание на прочность. В 1934 году итальянские дивизии показали готовность Рима оказать военную помощь австрийскому правительству – и нацисты отступили. В 1938-м ситуация, казалось бы, повторялась, но только лишь на первый взгляд. Гитлер многому научился с той поры, а во главе итальянского министерства иностранных дел стоял не Сувич, а Чиано. В 1934 году главный советник Муссолини по международной политике сумел убедить своего шефа в необходимости продемонстрировать решимость Италии защитить независимость Австрии, но в 1938-м Рим и Берлин уже были связаны дружественными отношениями. В Европе гадали – решится ли дуче рискнуть сближением с Третьим рейхом ради австрийцев?

Перед тем как приступить к решительным действиям, немцы заручились негласной поддержкой английского правительства. Лондон с легким сердцем пообещал не чинить препятствий аншлюсу (объединению Германии и Австрии), не без удовольствия ожидая реакции Италии. Получив согласие англичан, германская дипломатия принялась зондировать Рим. В Италию прибыл Риббентроп и услышал от дуче, что ему надоело в одиночку охранять австрийскую независимость. После этого Гитлер приступил к реализации достигнутых еще на первой встрече с Муссолини договоренности о включении нацистов в австрийское правительство.

С февраля 1938 года немцы подвергли Вену жесткому давлению, угрозами вынуждая австрийцев согласиться с требованиями Берлина. Возможно, ситуация неопределенности в австро-германских отношениях какое-то время могла бы еще сохраняться, но австрийский канцлер Курт Шушниг сам ускорил развязку, неожиданно для фюрера и дуче объявив 9 марта 1938 года о проведении плебисцита по вопросу сохранения независимости. Строго говоря, его продиктованная отчаянием акция нарушала австрийскую конституцию, да и вообще не слишком соответствовала принятым сегодня представлениям о референдуме, но иного выхода Шушниг не видел.

Однако его надежды на то, что Гитлер спасует перед столь излюбленной им самим формой народного волеизъявления, а Муссолини, поставленный перед фактом разворачивающегося вокруг Австрии кризиса, в последний момент все-таки окажет Вене поддержку, были разбиты самым жесточайшим образом. Вместо поддержки дуче попенял Шушнигу за его опрометчивость и прямо заявил, что никакой помощи на этот раз не будет. Он уже испытал все средства, на которые был готов пойти ради Австрии, – они не помогли. Что ж, раз так, Муссолини умывает руки.

Реакция же Гитлера была предельно жесткой – часто водя других за нос, он никогда не прощал того же в отношении себя. Маневр его австрийского коллеги был вполне в стиле «фюрерской дипломатии», а это было особенно неприятно. Никто не любит, когда его собственные трюки используют против него же. Гитлер счел себя обманутым, и тишину на австро-германской границе разорвал рев моторов.

Расстреляв без толку все свои патроны, австрийский канцлер признал поражение и отменил плебисцит. Но было слишком поздно – 11 марта 1938 года германские войска пересекли австрийскую границу, повсюду с ликованием встречаемые населением. Жители Вены устроили Гитлеру настолько теплый прием, что фюрер отбросил всякие мысли о протекторатном статусе Австрии и попросту включил ее в Третий рейх на общих правах. Благодарные венцы устроили по этому поводу еврейский погром, проявив при этом такой энтузиазм, какой никогда не демонстрировали коренные жители рейха. В апреле австрийцы все-таки отправились на референдум, который выгодно отличался от намечавшегося Шушнигом голосования наличием двух вариантов выбора вместо одного, и подавляющим большинством голосов поддержали объединение с Германией. Давняя мечта о «великогерманском пути» объединения всех немцев становилась явью.

Гитлер уведомил Муссолини о начавшемся вторжении личным письмом, переданным через зятя итальянского короля, немецкого князя Филиппа Гессенского. Дуче воспринял эти новости достаточно равнодушно – еще за несколько лет до этих событий он уже «списал» Австрию и рассчитывал лишь затормозить процесс ее поглощения немцами, надеясь при этом добиться определенных преференций для своей страны, получив благодарность Берлина за итальянское согласие на аншлюс. Вопрос, таким образом, упирался лишь в цену, хотя Муссолини понимал, что она не может быть слишком высокой.

Так и случилось. В конечном счете фюрер расплатился заверениями в неизменной личной преданности и германских гарантиях на Южный Тироль, доставшийся Италии после Первой мировой войны. Гитлер до конца сдержал первое обещание, но в дальнейшем, после краха фашистского режима в 1943 году, пересмотрел свои взгляды на итало-германскую границу.

Оправданием для дуче может служить тот факт, что пространство дипломатического маневрирования в австрийском вопросе было довольно узким – ключи от Вены уже давно не лежали в Риме. В чисто военном отношении Италия никак не могла помешать парадному шествию вермахта по Австрии, даже если бы у Муссолини и возникло такое желание. На дворе был не 1934 год: единого фронта версальских союзников-победителей давно не существовало, испанская война поглощала итальянские ресурсы, к тому же было очевидно, что итальянская и немецкая армии уже несоизмеримы по своей мощи. В сложившейся ситуации дуче можно было бы, пожалуй, упрекнуть лишь в том, что он психологически оказался неспособен вести с фюрером рискованный торг – недопустимая слабость для волевого политика, каковым Муссолини себя искренне считал. Вместо этого он предпочел застыть в надменной позе равнодушного наблюдателя, удовлетворившись гитлеровскими гарантиями неизменности новых итало-германских границ.

Намного больше дуче беспокоило, что его репутации как выдающегося государственного деятеля был нанесен изрядный ущерб. Общественность Италии, привыкшую за два десятка лет «фашистской эры» к безостановочно подаваемой пропагандой череде внешнеполитических успехов, откровенно разочаровали события в Австрии. Внезапно рухнул казавшийся когда-то таким перспективным проитальянский блок из Австрии и Венгрии. Влияние Рима на Балканах резко упало. А что Италия получила за согласие на аншлюс? Фактически ничего – признание ее границ, и только. По мнению многих, дружба с Берлином приобретала несколько односторонний характер. Такая оценка, не вполне справедливая и основанная скорее на эмоциях, нежели на здравых размышлениях, была достаточно популярна среди итальянцев, насмехавшихся теперь над собственной дипломатией.

Муссолини, приучивший нацию переоценивать ее собственные возможности, теперь расплачивался за это. И хотя дуче в своих выступлениях неизменно подчеркивал всю грандиозность «оси Рим-Берлин», на фоне которой «австрийская мелочь» не стоила и выеденного яйца, трудно было не заметить все большего изменения баланса сил между двумя режимами. Дуче оставалось лишь маскировать это бахвальством о многомиллионной итальянской армии, самом большом подводном флоте в мире и сверхсовременной авиации. Восхищенные депутаты, перед которыми Муссолини весной 1938 года развернул это впечатляющее полотно итальянской военной мощи, наградили его специально введенным званием Первого маршала империи.

И все же глухое недовольство итальянского общества австрийскими событиями подтолкнуло Муссолини заключить с англичанами в апреле 1938 года ни к чему не обязывающее соглашение о «добрососедских отношениях» – дуче явно желал продемонстрировать немцам «свободу рук», но в Берлине не приняли англо-итальянские переговоры всерьез, и оказались правы. Активное участие Рима в испанских делах, углубляющаяся пропасть в отношениях с Парижем и средиземноморские притязания Италии делали любое сближение с Лондоном иллюзорным. Итальянские обещания сократить свои вооруженные формирования в Ливии так и остались невыполненными.

В мае 1938 года в Италию с визитом прибыл Гитлер, пожелавший лично поблагодарить своего итальянского друга за «понимание» в австрийском вопросе. Муссолини пригласил фюрера еще после своего путешествия по Германии в прошлом году, и подготовка к встрече германской делегации началась едва только дуче вернулся из Берлина. На этот раз, в отличие от не слишком удавшегося визита Гитлера в 1934 году, гости должны были пробыть целую неделю, планировалось посещение не только Рима, но и ряда других городов. Диктатору хотелось, чтобы немцы получили достойное впечатление о мощи «новой Италии», а потому к организации намеченных торжественных мероприятий итальянцы подошли со всей ответственностью.

Не слишком доверяя бодрым рапортам своих подчиненных, Муссолини вникал в каждую деталь подготовки визита. Он даже проехал по дороге от железнодорожного вокзала до Квиринальского дворца, придирчиво оглядывая римские улицы. Волнение дуче разделял и итальянский король, но совсем по другой причине: Виктор Эммануил не любил ни немцев, ни нацистов, ни австрийца Гитлера, а потому заранее не ожидал от приезда «германских варваров» ничего хорошего. Муссолини считал занятую монархом позицию «жалкой», но, в свою очередь, закрывал глаза на то, что, стремясь поразить немцев «современной» итальянской военной техникой, его генералы отправили на римский парад бронеавтомобили с деревянными пулеметами. Закаленный суровыми африканскими условиями маршал Грациани удивлялся такому подходу, но для Муссолини и начальника Генерального штаба Бадольо это было в порядке вещей. Грандиозное военное шоу должно было убедить немцев, что Италия обладает не только великой культурой, но и первоклассными вооруженными силами.

Муссолини и король встретили Гитлера в Риме 3 мая 1938 года. Германская делегация оказалась необычайно многочисленной (около пятисот человек) и шумной, но сам фюрер вел себя почти безупречно. Капризный по натуре, он, тем не менее, был очень доволен переменой в отношении к нему со стороны дуче и сумел выдержать даже утомительный королевский этикет. Это была настоящая жертва со стороны Гитлера, поскольку он вообще с трудом сохранял терпение, даже если это имело крайне важное для Германии значение. Однако, даже несмотря на то что королевское гостеприимство оставляло желать лучшего, Гитлер все же не скрывал своего удовольствия от визита на Апеннины. Шесть дней в Италии стали для него счастливейшим временем, к воспоминаниям о котором он будет возвращаться и годы спустя.

В свою очередь итальянцы постарались показать достижения своей страны в максимально выгодном свете. Переняв у нацистов игру с прожекторами, организаторы устроили второй, после устроенного Нероном, пожар Рима, восхитив Гитлера мастерским сочетанием светотехники и фейерверков на фоне Колизея. Собранные для парада 30 тысяч солдат, карабинеров и милиционеров старательно демонстрировали «римский шаг», а проехавшие перед Гитлером 400 танкеток и такое же количество грузовиков неопровержимо свидетельствовали о высоком уровне моторизации итальянской армии. Жители Вечного города с южной горячностью приветствовали немецких гостей, хотя немало нашлось и тех, кто, как и король, скептически и надменно смотрел на «северян». Характерным отличием итальянского фашизма было то, что владельцы римских магазинов, не пожелавшие выставлять в витринах портреты германского фюрера, – могли ограничиться цветами и флагами. В Третьем рейхе или СССР такое своеволие было попросту невозможно.

Переночевав в королевском дворце, Гитлер осмотрел Рим вместе с Муссолини, в то время как придворные с показным ужасом злословили о «низменных» нравах нацистов. Первым распространять слухи начал сам Виктор Эммануил, со злорадством заявивший, что Гитлер потребовал себе на ночь проститутку, а кроме того, оказался наркоманом. Все это злословие не имело ни малейшего отношения к реальности, но в глазах итальянской аристократии бонзы нацистского режима действительно выглядели грубо и комично. Они слишком громко разговаривали, слишком много пили и казались Виктору Эммануилу и его придворным неотесанными бюргерами. Гости не остались в долгу. Если Гитлеру и приходилось смирять нрав перед требованиями протокола, то Геббельс или даже Риббентроп открыто позволяли себе презрительные насмешки в адрес итальянского короля и монархии в целом. Опасения Виктора Эммануила полностью подтвердились – для немцев он все еще оставался «королем-щелкунчиком», предавшим Австро-Венгрию и Германию в Мировой войне. К счастью для итало-германской дружбы, Муссолини постарался свести общение короля и фюрера к допустимому протоколом минимуму.

Вечером, на следующий день после приезда в Рим, немцы отправились в Неаполь, где дуче устроил для не очень сведущего в таких делах Гитлера настоящий военно-морской спектакль. Итальянские линкоры и крейсеры были красочно расцвечены флагами, сотня подлодок одновременно ушла под воду и тут же синхронно всплыла обратно. Неопытному взгляду действительно могло показаться, что Италия обладает самым сильным флотом на Средиземном море – и одним из сильнейших в мире. Муссолини, разумеется, был в этом убежден. С гордостью приветствовал он фюрера на борту новейшего линкора «Конте ди Кавур» – через два с половиной года грозный боевой корабль будет торпедирован английской авиацией, но в мае 1938 года итальянский флот действительно впечатлял. Гитлер был восхищен, настроение ему не испортило даже присутствие на морском параде Виктора Эммануила. Муссолини все-таки удалось произвести на фюрера сильное впечатление – вплоть до начала 1941 года Гитлер пребывал в уверенности, что ключи от господства на Средиземном море лежат в Риме.

Несколько испортили впечатление от парада события вечера, когда германскому гостю пришлось слушать «Аиду» из королевской ложи, в окружении враждебно настроенных по отношению к фюреру итальянских аристократов. В довершение всего в разгар исполнения прекрасной оперы Джузеппе Верди на сцену обрушилась балка. Никто, к счастью, не пострадал, но настроение Гитлера это не улучшило. Муссолини, с трудом выдержавший полтора часа оперы, был и вовсе взбешен таким конфузом: в фашистской Италии все обязано быть идеальным! Когда же на следующий день из-за плохой погоды пришлось отменять воздушный парад, дуче был уже вне себя от переживаний.

Все эти шероховатости сгладил последний день визита, наиболее удачный с точки зрения перспектив Оси. Гитлеру показали Флоренцию, в которую он сразу буквально влюбился; даже на исходе 1943 года фюрер, беспокоясь о состоянии ПВО этого города, прикажет окружить его кольцом зенитных батарей. В то время как немецкий вождь наслаждался шедеврами итальянской живописи, дуче со скучающим видом стоял поодаль – в знаменитой флорентийской галерее Уффици он был впервые в жизни. Муссолини совершенно не разделял любви своего союзника к живописному искусству, но был рад узнать, что Гитлер все-таки не монах – в те же дни Италию посетила Ева Браун, ставшая с начала 30-х годов «подругой жизни» германского диктатора. Не имея возможности принять ее на должном уровне из-за неофициального статуса любовницы, Муссолини постарался сделать пребывание Евы в Италии максимально приятным. Это оказалось не так уж и сложно: в отличие от диктаторов молодую баварку гораздо больше интересовали не военные парады, а роскошные магазины. Она вернулась домой с охапкой новых вещей, а дуче, довольный обнаружившимися у Гитлера вполне понятными каждому мужчине «слабостями», позднее отправил ей несколько шуб из ценного меха.

Между тем на прощальном банкете растроганный пышным приемом фюрер расточал комплименты фашизму и Муссолини лично, перемежая уверения в незыблемости личной дружбы и итало-германского союза с туманными планами насчет Чехословакии. Помимо этого, во время этого визита Гитлера серьезные политические вопросы не поднимались, равно как и тема «мирового еврейства». Муссолини, легко согласившийся с оценкой Чехословакии как нежизнеспособного государства, тоже придерживался аполитичного тона встречи.

В конечном итоге визит Гитлера благоприятно повлиял на общественное мнение Италии: немцы всем (кроме короля и его придворных) понравились, равно как и торжественные мероприятия в их честь. Союз с Германией стал пользоваться определенной популярностью в массах. Даже скептики признавали, что Гитлер добился неожиданно большого успеха в завоевании симпатий итальянской толпы.

Муссолини и Чиано также остались довольны завершившимися мероприятиями, хотя как всегда бестактный Риббентроп сумел немало подпортить им настроение. В то же время они были рады, что Виктор Эммануил все же удержался от громкого скандала, ограничившись ворчанием. Не могло не порадовать дуче и демонстративное игнорирование немцами Ватикана, посетить который Гитлер не счел нужным. Муссолини, враждебно настроенный в то время по отношению к Пию ХI, не стал предпринимать в этом направлении каких-либо шагов. Дуче испытывал злорадное удовольствие от того, что Римского Папу «щелкнули по носу» и что это не могли не отметить все иностранные наблюдатели.

Успешно завершившийся визит заставил Муссолини испытать очередной прилив самоуверенности – по мнению дуче, его союз с Гитлером выглядел мощным волнорезом среди бушующего моря мировой политики. В то время как внимание Великобритании и США было занято начавшейся в 1937 году японо-китайской войной, попытка нового прокоммунистического правительства республиканской Испании организовать широкомасштабное наступление против войск генерала Франко провалилась, а в Тунисе вспыхнули беспорядки, подрывающие власть французской метрополии. Муссолини, имевший свои виды на французские колонии в Северной Африке, приказал еще больше активизировать пропагандистскую антифранцузскую кампанию.

В то же время итальянский диктатор без всякой приязни наблюдал за неуклюжими попытками нового премьер-министра Великобритании Невилла Чемберлена вернуть отношениям Лондона и Рима прежнюю теплоту. Итальянские адмиралы получили указание рассматривать британский Королевский флот как главного противника в неизбежной морской войне на Средиземном море, а маршал Бальбо – готовиться к походу на Египет.

Летом 1938 года генерал-губернатор Ливии отправился с торжественным государственным визитом в Германию, продолжая демонстрировать миру единство стран Оси. Он уже успел познакомиться с Генрихом Гиммлером, прилетавшим в конце прошлого года в Ливию, теперь же его встречали на самом высоком уровне. Самолет Бальбо приземлился неподалеку от Бергхофа, любимой резиденции Гитлера. Фюрер, пустив в ход свое знаменитое обаяние, вскоре сумел растопить лед – Бальбо был очарован и Третьим рейхом, и его руководителями. Ему удалось найти общий язык даже с фельдмаршалом Герингом, и только прощальная вечеринка, организованная женой шефа германской тайной полиции, несколько подпортила общее впечатление итальянского маршала авиации от визита в рейх. Муссолини, обычно встречавший в Бальбо язвительного критика, был немало доволен тем, что его давний соратник вернулся почти что германофилом. Чиано, который очень ревниво относился к своему положению всесильного зятя диктатора, записал в дневнике: «Ему (Бальбо. – Авт.) понравилось само путешествие, немцы, люфтваффе – словом, все… он рассуждает как самый преданный сторонник Оси… основная мысль его отчета: исключительно мощные немецкие военно-воздушные силы, гораздо более совершенные в техническом отношении, чем наши». Бальбо потребовал увеличить группировку итальянских войск в Ливии до двадцати дивизий, включая танковые и мотопехотные.

Несмотря на настойчивость своего соратника, Муссолини не слишком внимательно отнесся к его просьбам, беспечно полагая темпы усиления ливийской группировки итальянцев вполне достаточными. Дуче считал, что время начала будущей войны придется определять только ему, и никому более. Между тем, после относительно спокойного лета, политическая ситуация в Европе вновь обострилась – Гитлер открыто выступил против Чехословакии.

…

Осенью 1938 года Чехословацкая Республика, опиравшаяся на союз с Францией, находилась в крайне трудном положении: у одного из наиболее стабильных постверсальских государств Европы не оказалось ни одного дружественного соседа. Помимо Германии, поднимавшей проблему трех миллионов немцев Судетской области, территориальные претензии к Чехословакии предъявляли и Венгрия, и Польша, в то время как в Словакии набирали силу сторонники обретения независимости.

Все эти трудности, вкупе со все более явственным нежеланием Франции защищать своих европейских союзников, заставляли Прагу делать шаги навстречу Москве. Со второй половины 30-х годов Чехословакия приобрела репутацию наиболее дружественной к СССР европейской страны, что позволяло немцам и полякам говорить о появлении «аэродрома красных» – очага советского влияния в Европе. И без того тяжелое внешнеполитическое положение чехословаков стало совсем невыносимым после присоединения Австрии к Третьему рейху.

Вернувшись из Италии, Гитлер принялся оказывать на Прагу всевозрастающее давление, используя привычный набор средств – беспорядки, устраиваемые судетскими немцами, и угрожающие маневры вермахта вдоль чехословацких границ. Одновременно с этим фюрер попытался заручиться поддержкой Великобритании, справедливо полагая, что без поддержки Лондона французы никогда не решатся выступить на защиту Чехословакии. У него имелись основания рассчитывать на успех – для сохранения мира в Европе британский премьер-министр Чемберлен был готов пойти на многое. По его мнению, участие в конфликте, сравнимом по масштабам с событиями 1914–1918 гг., разорило бы страну и подорвало британские позиции по всему миру.

Чемберлен считал французов слишком пристрастно настроенными в отношении немцев и совершенно не доверял европейским союзникам Франции – англичане боялись оказаться втянутыми в войну с немцами и итальянцами из-за чехов или югославов. Руководство Британской империи крайне тревожило распространение японского влияния на Тихом океане и в Индокитае: опасаясь новой мировой войны, Лондон закрыл глаза даже на итало-германскую интервенцию в Испании – еще меньше англичан интересовала территориальная целостность Чехословакии.

Британский премьер полагал, что Германию следовало «умиротворить», связав при этом определенными обязательствами – пусть Гитлер получит своих судетских немцев, но Чехословакия продолжит существование в качестве независимого государства, а территориальным претензиям Третьего рейха будет поставлен предел. Но Гитлер, вопреки всем этим иллюзиям, не собирался останавливаться даже после полного поглощения Чехословакии, рассматривая уничтожение этого центральноевропейского государства лишь как очередной шаг по пути на Восток. Однако, в то время как далеко идущие планы Гитлера заставляли его спешить с разрешением проблемы Судет, англичане предпочитали не торопиться, и это укрепило убежденность подозрительного фюрера в том, что его водят за нос.

Далекий от понимания мотивов своего британского коллеги, Гитлер счел дипломатическую тактику англичан простым затягиванием времени, отдалявшим решение главной задачи всей его жизни – обеспечения для Германии «жизненного пространства». Это принципиальное различие в подходе к чехословацкому вопросу со стороны Лондона и Берлина стало главным источником напряженности во время осеннего кризиса 1938 года.

В сентябре потерявший терпение Гитлер плеснул бензина в костер: воспользовавшись очередным витком напряженности между чехословацкими военными и судетскими немцами, он выступил на партийном съезде в Нюрнберге с набором ультимативных требований, невыполнение которых чехословацким правительством означало войну. Вслед за этим выступлением в Судетах начались новые акции гражданского неповиновения, встретившие жесткий отпор чехословацкой армии, действовавшей в режиме объявленного военного положения. Немецкие газеты тут же завопили о «чешских зверствах» и дивизиях вермахта, вставших на границе в полной боевой готовности. Казалось, что повторяется ситуация 1914 года – поначалу достаточно вялотекущий кризис, затем внезапное обострение – и всеобщая война.

Чемберлен, неприятно пораженный такой «истеричностью» германского рейхсканцлера, обратился к Муссолини с просьбой повлиять на фюрера. В Англии все еще считали, что дуче является старшим партнером в союзе двух диктатур – если и не благодаря мощи Италии, то в силу того уважения, которое питает к нему Гитлер.

Муссолини никогда не испытывал теплых чувств к Чехословакии, выступившей в 1935 году в первых рядах «санкционистов» из Лиги Наций, да и республика относилась к тем самым «буржуазным демократиям», которые дуче от души презирал. Тем более он был равнодушен к ее нынешней судьбе – по его мнению, не имеющей ничего общего с итальянским будущим. С его точки зрения, эта далекая от Италии страна являлась для немцев тем же, чем была для итальянцев Швейцария. Оба этих государства, утратившие способность к управлению своими многочисленными народами, ожидал распад, говорил дуче. Распад – и поглощение соседями.

Такая позиция была не слишком последовательной – ранее Италия выказывала «дипломатическую обеспокоенность» стремлением судетских немцев объединиться с рейхом, но теперь политика Рима поменялась коренным образом. В 1938 году и Муссолини, и Чиано действительно совершенно не волновала судьба этой, как язвительно сказал дуче, – «Чехо-немецко-польско-венгерско-карпато-украино-Словакии». У Муссолини даже не возникло желания половить рыбку в мутной воде и извлечь из нового кризиса хоть какую-нибудь выгоду. Поглощенный борьбой с собственной буржуазией, евреями, Ватиканом и испанскими республиканцами, он желал лишь заранее получать полную информацию о немецких планах – ради того, чтобы блистать прозорливостью перед журналистами и собственными подчиненными, а также – чтобы случайно не зайти слишком далеко в какой-нибудь публичной речи.

Накануне выступления Гитлера в Нюрнберге Муссолини был убежден, что фюрер добьется своего мирным путем, заставив «трусливые демократии» уступить без боя, а потому никакой войны, тем более мировой, в ближайшее время не будет. Самое большее, что может потребоваться сейчас от Италии, – это газетные статьи и массовые митинги в поддержку «справедливых требований Третьего рейха». Поэтому выдвинутый Гитлером ультиматум оказался для Муссолини таким же неприятным сюрпризом, что и для Чемберлена. Итальянский диктатор растерялся, он не понимал логику своего немецкого коллеги: фюрер настойчиво продолжал двигаться там, где дуче счел бы нужным остановиться.

Тем не менее надлежало продемонстрировать единство с немцами, и Муссолини предупреждает англичан о том, что Италия полностью поддерживает Германию в ее стремлении обеспечить безопасность жителей Судет, поэтому если Лондон не желает войны, ему следует убедить Прагу пойти навстречу немецким предложениям. Разочарованный таким ответом Чемберлен решает обратиться напрямую к Гитлеру.

15 сентября 1938 года немолодой британский премьер впервые в жизни сел в самолет, чтобы после долгого перелета встретиться с германским рейхсканцлером в Берхтесгадене. Попытка найти точки соприкосновения с Гитлером стала для Чемберлена крайне трудным делом – англичанин нашел фюрера крайне неприятным человеком, словам которого, тем не менее, можно было доверять. Фюрер повторил свои прежние требования, заверив британского премьера в том, что войны можно избежать лишь передав рейху Судеты.

Но если для немцев итальянская поддержка была важным, но все же не решающим фактором, то англичане во многом зависели от своих французских союзников – в конце концов, те обладали сильнейшей армией в Европе и были непосредственно заинтересованы в сохранении Чехословакии как сильного и независимого государства. Вернувшись из Германии, Чемберлен принялся убеждать французское правительство, желавшее избежать войны с немцами не меньше английского, поддержать его политику. Проходившие в Лондоне англо-французские консультации не стали препятствием для британского премьер-министра – после недолгих колебаний французы во главе с премьером Эдуардом Даладье согласились с неизбежностью выполнения требований Гитлера. Но, опасаясь создания прецедента для Эльзаса, отвергли предложенную англичанами идею проведения референдума среди чехословацких немцев, предпочитая отдать Судеты безо всякого голосования.

Пока англо-французская дипломатия уговаривала чехословаков согласиться на выдвинутые Германией условия в обмен на обещание-безусловных гарантий новых границ, Муссолини совершал поездку по Северной Италии, где в каждой своей публичной речи солидаризировался с выдвинутым в Нюрнберге ультиматумом. Он спрашивал своих слушателей – стоит ли сохранение территориальной целостности очередной лоскутной державы новой мировой бойни? «Было бы глупо и преступно дать погибнуть миллионам европейцев, дабы синьор Бенеш сохранил свое господство над восемью различными нациями», – заявил дуче в разгар кризиса. Возникшие было у Муссолини страхи по поводу скорого начала войны, к которой Италия, по его мнению, еще не подготовилась, немного рассеялись – видя растерянность англо-французов, он вновь преисполнился уверенности в том, что западные демократии не станут сражаться из-за Судет, а потому вновь и вновь повторял, что итальянцы – на стороне Германии. К этому моменту дуче был убежден, что в будущем вместе с Третьим рейхом выступит против Франции и Англии, но считал необходимым отложить начало войны на несколько лет, завершив за это время подготовку итальянских вооруженных сил к предстоящим сражениям.

Давление англичан и французов, продолжающих убеждать Прагу принять гитлеровский ультиматум, привело к тяжелому политическому кризису в Чехословакии: один за другим пали несколько кабинетов. Попытка чехословаков опереться на поддержку СССР не встретила понимания ни в Лондоне, ни в Париже, поляки же и вовсе заявили, что никогда не позволят войскам Красной армии пройти по территории Польши для оказания помощи Праге. К этому времени Варшава уже готовилась предъявить Чехословакии собственный ультиматум, дабы разрешить территориальный спор вокруг Тешинской области в свою пользу. А в Судетах противостояние между чехословацкими войсками и местными немцами постепенно приобретало характер настоящей войны – в течение сентября обе стороны потеряли в стычках десятки человек убитыми и ранеными.

Чемберлен, прилетевший 22 сентября в Германию, сообщил Гитлеру, что британское и французское правительства не будут препятствовать передаче Судет Германии. Но немецкий рейхсканцлер пребывал в еще более воинственном настроении, чем прежде. На встрече в Бад-Хосберге фюрер принялся перечислять «преступления», совершенные чехословацкой армией за последнюю неделю, а потом заявил обескураженному англичанину, что не верит Праге и не позволит больше проливать немецкую кровь – Чехословакия будет разгромлена в самые ближайшие дни. Вспышки гнева, которые Гитлер демонстрировал своему британскому гостю, являлись тщательно подготовленной инсценировкой. Фюрер действительно собирался вторгнуться в Чехословакию, если бы его требования были отвергнуты, но убедившись в том, что западные демократии согласились на передачу Судет, Гитлер попытался поднять ставки и поставить вопрос о полном уничтожении Чехословакии.

На это британский премьер-министр согласиться никак не мог, и тогда разочарованный фюрер отыграл назад, вновь вернувшись к судетской проблеме: чехословаки должны без проволочек очистить спорную область в течение нескольких дней. Иначе – война.

Для Чемберлена все это стало абсолютной неожиданностью, никак не объяснимой с точки зрения здравого смысла: неужели немцы всерьез ведут дело к войне? Он летел в Германию с надеждой на разрешение чехословацкого кризиса, а теперь возвращается домой в крайне удрученном состоянии – вместо твердых гарантий мира ему удалось добиться лишь небольшой отсрочки немецкого вторжения. Положение англо-французской дипломатии осложняло и то, что к этому моменту руководители Чехословакии все еще не дали своего согласия на урегулирование конфликта мирным путем – напротив, 23 сентября была объявлена мобилизация в чехословацкую армию.

Привезенные Чемберленом известия о переговорах подтверждали худшие опасения: в воздухе ощутимо запахло порохом. Великобритания начала готовиться к воздушным налетам – ее военные эксперты утверждали, что в первые же недели войны от германских бомб погибнут сотни тысяч британцев, а Лондон будет буквально стерт с лица земли. Во Франции тоже царила не лучшая общественная атмосфера – от немецкого вторжения французов не защищал спасительный Ла-Манш. Однако и в Германию охватило уныние – если простые немцы не желали войны, то германские генералы, встревоженные упрямством Гитлера, собирались осуществить военный переворот и предотвратить сползание рейха в самоубийственный конфликт. Немецких военных беспокоило не столько сохранение мира в Европе, сколько грозившая Германии стратегическая ситуация, в которой вермахту пришлось бы противостоять французской и, возможно, Красной армиям, одновременно сражаясь с миллионной группировкой чехословаков, располагавшейся на неудобной для наступательных операций местности.

Заговорщики были уверены, что на этот раз западные державы не уступят, но они ошибались – англо-французы предпринимали все усилия для того, чтобы убедить чехословаков согласиться с гитлеровским ультиматумом. 25 сентября им удалось этого добиться, но Гитлер, почувствовав слабость в рядах своих оппонентов, вновь поднял ставки, потребовав удовлетворить заодно и «справедливые претензии» Польши, а также Венгрии, тоже имевшей с Прагой неразрешенный территориальный спор. Выступая в Берлине, фюрер назвал 28 сентября предельным сроком, по истечении которого немецкая армия начнет боевые действия против чехословаков. Этой речью Гитлер сжег за собой все мосты – теперь отступить он уже не мог.

Утром 28 сентября, когда до начала немецкого вторжения оставались буквально считанные часы, английский посол в Италии вручил Чиано личное послание Чемберлена для Муссолини. В нем британский премьер-министр просил дуче убедить Гитлера отложить начало боевых действий еще на сутки, дав шанс европейской дипломатии урегулировать конфликт мирным путем.

Для итальянского диктатора это стало моментом наивысшего торжества: англичане умоляют его спасти Европу от войны! Дуче наслаждался унижением западных демократий и, спеша использовать выпавшую возможность оказаться в центре внимания мировой общественности, лично, по телефону, проинструктировал итальянского посла в Берлине в нужном духе.

Гитлер колебался. Несмотря на всю уступчивость англо-французов, фюрер был захвачен перспективой провести вдохновляющую военную операцию против Чехословакии, что позволило бы не только продемонстрировать мощь германских вооруженных сил, но и полностью уничтожить это государство. В то же время Гитлер полагал, что необходимая для быстрого успеха локализация конфликта возможна только при полной политической поддержке Италии, а потому не хотел оскорбить Муссолини отказом. В конце концов, согласно немецким военным планам, непосредственное вторжение в Чехословакию должно было начаться только 1 октября, а потому фюрер не слишком рисковал, соглашаясь на итальянское посредничество.

Гитлер предложил организовать на следующий день конференцию во Франкфурте-на-Майне или в Мюнхене – на усмотрение Муссолини, участие которого фюрер назвал необходимым условием проведения переговоров. Чиано, не менее тщеславный, чем его тесть, гордо сообщил британскому послу в Италии, что немцы согласились отложить начало боевых действий лишь потому, что об этом их попросил Муссолини, но если дело все же дойдет до новой мировой войны, повторил он прежние угрозы, то итальянцы хорошо знают, на чьей стороне они выступят.

Чемберлен и Даладье охотно ухватились за возможность избежать войны. Утром 29 сентября руководители Великобритании и Франции прилетели в Мюнхен – Муссолини и Чиано предпочли поезд. Вместе с итальянцами в столицу Баварии приехал и Гитлер – он встретил дуче еще на границе рейха, и в Мюнхен они прибыли вместе. Фюрер был настроен мрачно и несколько фаталистично – казалось, он не испытывал к грядущей дипломатической игре азарта, столь свойственного ему ранее.

Мюнхенскую конференцию трудно было назвать выдающейся, даже несмотря на участие в ней представителей большинства великих держав Европы. Фактически, в ее работе принимали участие всего десять человек: Гитлер и Риббентроп, Муссолини и Чиано, Чемберлен и Даладье со своими помощниками, а также личный переводчик фюрера и высокопоставленный чиновник германского МИДа.

Атмосфера в мюнхенском «Доме фюрера» оказалось весьма гнетущей: Гитлер был подчеркнуто безучастен, Даладье не находил себе места, пытаясь справиться с унижением, которому подвергалась его страна, Чемберлен с вымученной улыбкой старался сделать хорошую мину при плохой игре, и только Муссолини казался абсолютно довольным происходящим.

Если Гитлер словно исчерпал всю свою энергию на эмоциональную вспышку во время обращения к собравшимся, в котором он подтвердил свое намерение так или иначе разрешить затянувшийся кризис в самое ближайшее время, то дуче взял на себя всю практическую часть конференции. Переходя то на французский, то на немецкий язык, Муссолини предложил англо-французам свой меморандум, по сути являвшийся итальянским изложением требований Берлина. Этот документ и был принят за основу «Мюнхенского соглашения» – спустя уже несколько часов стало очевидно, что обсуждение приобретает сугубо технический характер, поскольку речь шла лишь о передаче Судет Германии.

У французской делегации сложилось мнение, что дуче играет в Мюнхене первую скрипку, но более проницательные англичане отметили другое: Муссолини явно опасался срыва встречи, очень нервничал и вел себя с Гитлером почти подобострастно.

К часу ночи 30 сентября после уточнения деталей соглашение было подписано. Чемберлену и Даладье предстояла трудная задача – сообщить присутствующим в Мюнхене, но не допущенным на конференцию, представителям Чехословакии об итогах переговоров между великими державами. Выбор у чехословаков был невелик – противостоять немцам или согласиться в десятидневный срок передать Германии спорную Судетскую область. В первом случае Чехословакии придется воевать без поддержки Англии и Франции, но если Прага выполнит решение Мюнхенской конференции, то Лондон и Париж гарантируют ее новые границы. После недолгих колебаний чехословацкое правительство решило принять эти условия.

Все было кончено. Хотя Чемберлена и встречали в Англии как человека, спасшего Европу от войны, в действительности англо-французский альянс потерпел унизительное дипломатическое поражение, а Чехословакия определенно шла ко дну. Обсудить венгерские и польские территориальные претензии решили на следующей конференции, но отчаявшееся чехословацкое правительство предпочло уступить спорные области немедленно, без каких-либо переговоров согласившись на требования Варшавы и Будапешта. Будущее Чехословакии представлялось весьма удручающим – словаки почти открыто взяли курс на отделение, да и положение в самой Чехии оставалось крайне нестабильным.

Гитлер, вполне оценивший нежелание Лондона и Парижа прибегать к помощи Советского Союза, скрепя сердце подарил Чехословакии еще полгода существования. Несмотря на несомненный успех германской дипломатии, фюрер испытывал досаду из-за упущенной возможности разрешить все одним ударом – наблюдая за поведением руководителей ведущих западноевропейских стран, он пришел к выводу, что англичане и французы не станут воевать ни за одного из своих европейских союзников. Спустя годы Гитлер переосмыслит итоги Мюнхена: в 1945 году он назовет свое согласие на проведение переговоров величайшей ошибкой, помешавшей Германии начать войну уже в 1938-м и разгромить всех своих противников в Европе до того момента, когда США решились бы бросить свою мощь на весы войны. Трудно согласиться с подобными умозаключениями, скорее Гитлер, уже стоя на пороге смерти, попросту пытался оправдаться за проигранную войну, возлагая вину на Муссолини, якобы сорвавшего своим посредничеством планы фюрера.

А в 1938-м дуче был чрезвычайно доволен успехом «своей» конференции – по его словам, никогда еще Италия не играла такой выдающейся роли в мировой политике. Мюнхенцы горячо приветствовали Муссолини, не менее восторженный прием ожидал его в Италии, да и во всей Европе царила приподнятая атмосфера – за исключением Франции и Чехословакии. Французы, конечно, радовались тому, что войны удалось избежать, но в отличие от своих островных соседей не обманывались насчет чемберленовского мира «нашему поколению».

…

В Риме Виктор Эммануил сообщил Муссолини, что весьма доволен ролью, которую тот сыграл на конференции. Но к этому моменту дуче начал уставать от охвативших страну «пацифистских настроений» – диктатор был разочарован слишком уж явственно обозначившейся у итальянцев радостью в мирном исходе кризиса. А Корсика? А Ницца? Разве они уже возвращены Италии? В то время как Лондон и Париж наконец-то признали императорский статус итальянского короля, надеясь тем улучшить свои отношения с Италией, фашисты снова затрубили в рог войны.

Перегруженные агрессивной риторикой статьи были поддержаны массовыми демонстрациями, получившими широкое освещение в прессе, на радио и в кинохронике. Десятки тысяч итальянцев вышли на улицы, требуя от французов вернуть не только Корсику и Ниццу, но и передать Италии Тунис. По приказу дуче во французское и английское посольства регулярно отправляли анонимные письма с угрозами и оскорблениями. В разгар этой тщательно срежиссированной кампании французский посол получил приглашение явиться в Палату фасций и корпораций, чтобы послушать выступление Чиано, но в действительности его ожидало «спонтанное проявление чувств» итальянских законодателей. Неоднократно прерывая выступление министра, депутаты выкрикивали те же самые требования, что и демонстранты на улицах.

Все это должно было свидетельствовать о боевом настрое нации, к которому, по словам Муссолини, итальянское правительство не имеет ни малейшего отношения. Дуче явно находился под впечатлением от внешнеполитических маневров Гитлера, но в последний момент все же не стал официально предъявлять французам территориальные претензии – время, решил дуче, еще не настало. Планы в отношении швейцарского кантона Тичино тоже были отложены.

Однако стране следовало привыкать к мысли о неизбежности войны. «В Италии все должно быть милитаризировано», – потребовал Муссолини, пообещавший после окончательной победы в Испании подыскать своим вооруженным силам новое применение.

В январе 1939-го Италию посетил Чемберлен, все еще надеявшийся на возрождение англо-итальянских отношений, столь дружественных в прошлые годы. Муссолини, пригласивший британского премьер-министра, в свою очередь рассчитывал бросить пробный шар, надеясь добиться от Лондона «понимания» итальянских претензий на Корсику и Ниццу.

В результате столь противоречивых намерений сторон визит островных гостей не вызвал у дуче ничего, кроме презрения. Чемберлен разглагольствовал о мире в Европе, абсолютно не желая поддерживать Италию в ее разногласиях с французами, а его чопорные манеры и напыщенные фразы ужасно раздражали Муссолини. В свою очередь, очередное милитаристское шоу, устроенное хозяевами встречи, не вызвало у британской делегации ни малейших симпатий к фашистам: вид марширующих с деревянными ружьями детишек был для них не менее жалок, нежели итальянская пародия на немецкий «гусиный шаг». Встреча закончилась ничем – премьер-министр увез домой лишь добрые пожелания «синьора Муссолини», а дуче вновь поднял тему вырождения английской нации, руководимой ныне такими людьми, как Чемберлен.

К этому времени итальянские дипломатические маневры в отношениях с Лондоном носили уже исключительно тактический характер – намерение Муссолини уничтожить «двухсотлетнее английское господство на Средиземноморье» неизбежно приводило к прямому противостоянию с Великобританией. Дуче собирался не только захватить Мальту и Гибралтар, но и «освободить» Египет, а в 1939 году заговорил уже о необходимости распространения итальянской колониальной империи на Индийский океан. При этом Муссолини понимал, что реализация его грандиозных планов немыслима без войны, которую он собирался начать вместе с немцами в наиболее удобный для держав Оси момент.

Итальянский диктатор «планировал историю», совершенно не учитывая возможных действий своих противников – проявленная в 1936–1938 гг. «слабость воли» англо-французов была воспринята им как постоянный и неизменный фактор международной политики. Демократии, насмешливо сказал он, неспособны защищать себя, они могут лишь «плакать и платить».

Поэтому, когда в марте 1939-го Гитлер молниеносно захватил Чехию (воспользовавшись отделением Словакии в качестве предлога для оккупации «развалившегося государства») и заставил Литву передать город Мемель, до 1918 года принадлежавший Германии, Муссолини не заметил того, что Рубикон, отделявший вынужденную уступчивость англичан от осознания неизбежности противостояния нацистам, был перейден. Его раздосадовало лишь то, что фюрер не удосужился заранее поставить итальянцев в известность о своих планах, но грубая решительность, с которой действовал Гитлер, очень импонировала дуче. Так и надо поступать, так всегда будет поступать и он. Диктатора ничуть не смутил тот факт, что своими действиями фюрер нарушил Мюнхенское соглашение, подписанное не только Даладье и Чемберленом, но и самим Муссолини.

Весной 1939 года фашистская Италия отпраздновала победу националистов в Испании. «Добровольцы» Муссолини понесли на Иберийском полуострове немалые потери, но дуче мог гордиться тем, что его легионы участвовали в разгроме испанских «красных». Муссолини считал победу Франко своим личным успехом – гражданская война в Испании стала ареной противостояния между фашистами и коммунистами, противостояния, закончившегося полным поражением последних. Его не слишком волновали и высокая цена, уплаченная Италией за этот триумф, и отсутствие видимых политических результатов. Республиканское правительство испанских коммунистов прекратило свое существование, но Италия не сумела ни закрепить свое влияние в Испании, ни даже заручиться безусловной поддержкой осторожного каудильо Франко в грядущей войне с европейскими демократиями. Тысячи грузовиков, отправленных на помощь националистам, намного больше пригодились бы итальянской армии, истратившей на эту кампанию значительную часть имевшихся запасов военного снаряжения.

Победа франкистов не стала единственным достижением итальянской политики – спустя несколько недель после вступления немецких войск в Прагу Муссолини предпринял собственную акцию: после того как ультимативное требование Чиано признать протекторат Рима было отклонено королем Зогу I, итальянские вооруженные силы начали масштабное вторжение в Албанию.

Несмотря на то, что албано-итальянские отношения почти полностью расстроились в начале 30-х годов, с 1936 года Зогу был вынужден идти на все большие уступки Риму, вследствие чего Албания постепенно превращалась в сателлит Италии. Муссолини решил, что этот процесс развивается слишком медленно – он не доверял албанскому монарху и к тому же хотел продемонстрировать военную мощь Италии. Вид итальянских танкеток, самолетов и пехотных колонн в Албании стал прекрасным пропагандистским ответом на успехи германской внешней политики.

Дуче отправил на Балканы сто тысяч солдат, поддержанных большим количеством самолетов и танков, но сражаться им было не с кем – немногочисленная албанская армия, обученная итальянскими офицерами, осталась в казармах. Сопротивление оказали только части жандармерии и плохо вооруженные ополченцы. Через несколько часов после начала вторжения король бежал в Грецию, и к 7 апреля Албания оказалась под контролем итальянской армии.

Виктор Эммануил получил титул албанского короля, а Муссолини был доволен достигнутым результатом – теперь весь мир увидел, что не только Гитлер может захватывать целые страны. Чиано, руководивший политической частью операции и бывший главным ее инициатором, стал героем дня. В честь его супруги и старшей дочери Муссолини с июня 1939 года один из албанских городов получил новое название «Порто Эдда».

Ни министра иностранных дел, ни его тестя не смутил тот факт, что захват Албании был по сути бессмысленной и очень плохо подготовленной (с военной точки зрения) акцией, по некоторым данным стоившей жизней нескольких сотен итальянских солдат. Для Муссолини и Чиано намного важнее было другое: укрепив свои позиции в регионе, еще раз подтвердить свои претензии господствовать на Балканах, а также расплатиться за «унижение», которому Италию подвергли англо-французы в 1920 году, настояв на выводе итальянских войск из занятого в Мировую войну порта Валона и других албанских территорий.

Гранди, еще занимавший пост итальянского посла в Англии, в послании к дуче как всегда высокопарно восхвалял новое достижение итальянской дипломатии: «Сегодняшние события меня необычайно воодушевили. Наши войска в Валоне! Через несколько часов вся Албания станет нашей, она станет «провинцией» Империи! После отмщения за Адуа – отмщение за Валону. Вы, дуче, заставляете революцию находиться в движении – неизбежном и безжалостном движении трактора, гусеницы которого захватывают, сокрушают и ослабляют хватку лишь тогда, когда начинают крушить следующее». Гранди предсказал, что «завоевание Албании означает не только безопасность в Адриатике; это клещи, которые окончательно сковывают Белград; это отправная точка для похода через Балканы на Восток… оно автоматически означает новое военное поражение Англии в Средиземноморье, поскольку отдает Грецию на нашу милость».

Но далеко не все одобряли столь динамичную внешнюю политику. Реакцию югославов и греков на завоевание Албании предсказать было нетрудно, но даже в далекой Северной Америке столь быстрое распространение влияния Оси вызвало сильную обеспокоенность. Сразу же после падения Тираны Франклин Рузвельт отправил Гитлеру и Муссолини личное послание. В нем президент США перечислял изменения, произошедшие в мире с 1934 года – и завоевание итальянцами Эфиопии, и оккупацию значительной части Китая японцами, и аншлюс, и исчезновение Чехословакии с политической карты Европы, и захват Албании. Рузвельт призывал диктаторов сесть за стол переговоров и вместе с европейскими державами и США добиться мира на ближайшие 10 или даже 25 лет. Послание президента было составлено в очень умеренных тонах – оно представляло собой еще одну попытку связать фюрера и дуче определенными обязательствами. Реакцией Гитлера стала насмешливая речь в рейхстаге, в которой он, не дав ответа по существу, поднял вопрос о польско-германских территориальных спорах.

Муссолини письмо из США застало во время очередного визита Геринга – и дуче, и нацистский министр единодушно оценили обращение президента как «абсурдное». Муссолини ничуть не тронули «забавные призывы и мессианские послания Рузвельта» – для итальянского диктатора американский президент был жалким калекой, марионеткой в руках евреев и англичан. Меньше всего на свете дуче собирался прислушиваться к предложениям американцев, захвативших в свое время значительную часть Мексики и до сих пор продолжавших контролировать Филиппины.

Из Берлина передали свое восхищение решительностью фашистов: Гитлер, недавно превративший остатки чехословацкого государства в полностью контролируемый рейхом протекторат Богемия и Моравия, приветствовал завоевание Албании – плацдарма, с которого Италия будет доминировать над Балканами. Немцы спрашивали: не пора ли оформить итало-германскую дружбу в настоящий военно-политический союз? Муссолини счел это своевременным шагом – помимо прочего, его оскорбила реакция англичан и французов на захват Албании. Лондон и Париж дали гарантии безопасности грекам и туркам, прямо пообещав военную поддержку в случае итальянской агрессии. Для дуче это стало однозначно недружественным актом – и он решился официально заручиться военной поддержкой рейха, заключив с ними новое соглашение.

Риббентроп и Чиано быстро подготовили все необходимое – в мае 1939 года министры иностранных дел Италии и Германии поставили свои подписи под заключенным в Берлине «Стальным пактом». Соглашение о союзе и дружбе между двумя режимами предусматривало не только тесное военное и экономическое сотрудничество, но и обязательства вступить в войну с любой державой, выступившей против стран – участниц «Стального пакта». Громкое название договору дал Муссолини, уже подаривший итало-германскому сотрудничеству имя «Оси». Поначалу дуче хотел назвать союз «Пакт общей крови», но потом все же остановился на менее экстравагантном варианте.

Как и прежде, он полагал, что сможет самостоятельно определять удобное время для новых агрессий: в Берлине Чиано передал немецкому руководству слова своего тестя, что хотя война с буржуазными плутократиями и неизбежна, но Италии нужно еще хотя бы три года на подготовку. На самом деле дуче говорил даже о шести годах, но предложить Гитлеру столь долгую «отсрочку» не решился, опасаясь прослыть слабаком. Муссолини и не подозревал, что не получит ни шести, ни даже трех лет.

Мир стремительно катился к войне. На Дальнем Востоке между советскими и японскими войсками происходили все более крупные стычки, перешедшие к лету 1939 года в настоящие сражения, а в Европе англо-французские союзники готовились противостоять Гитлеру и Муссолини. В то время как к странам Оси присоединилась Венгрия (как и Япония, она вступила в так называемый Антикоминтерновский пакт), французы начали переговоры с СССР. Париж, столкнувшийся с перспективой почти полной утраты своих позиций в Восточной Европе, намеревался заручиться поддержкой Москвы в вопросе защиты Польши и Румынии от возможной агрессии со стороны Германии. Эти попытки не увенчались успехом – поляки совершенно не желали каких-либо гарантий со стороны враждебного им советского государства, в то время как англичане без всякой симпатии наблюдали за франко-советским сближением.

В Лондоне вообще не верили, что СССР обладает мощными вооруженными силами – после Мировой войны и, особенно, сталинских чисток среди высшего командного состава англичане невысоко оценивали боеспособность войск Москвы. Поразительно, но военные эксперты Великобритании считали польскую армию намного более серьезным противником для немцев, информируя соответствующим образом свое правительство. Сказывалось и глубокое недоверие, питаемое западными политиками к советским вождям.

Таким образом, в глазах британских министров Москва не являлась ни мощным, ни надежным партнером. Такое мнение не было всеобщим, но оно господствовало в правительственных кругах. В свою очередь в Кремле тоже царило глубокое недоверие к представителям «империалистических держав» – Сталин вовсе не собирался таскать каштаны из огня для англичан или французов, намереваясь стать «третьим радующимся» и увеличивать свои силы, наблюдая за схваткой двух коалиций. Поэтому неудивительно, что начавшиеся в 1939 г. «консультации» между англо-французскими и советскими представителями в итоге ни к чему не привели.

В то же время в Лондоне не собирались идти на дальнейшие уступки Берлину или Риму. Аннексией Чехии Гитлер показал, что ревизией Версальского договора его планы не исчерпываются – теперь это было очевидным даже записным оптимистам и сторонникам «политики умиротворения».

Муссолини, как и Гитлер, недооценил решимость, демонстрируемую в эти месяцы Чемберленом. Глубоко оскорбленный и считающий себя обманутым, британский премьер не побоялся публично признаться в собственных ошибках – его надежда договориться с нацистским диктатором была разбита самым жесточайшим образом. Пойдя навстречу Германии в вопросе с Судетами, Великобритания обрекла Чехословакию на уничтожение и не добилась ни малейших гарантий сохранения мира в Европе.

Поэтому, когда Гитлер обозначил немецкие территориальные претензии к Польше, Чемберлен счел это хорошей возможностью остановить Гитлера и, вместе с французами, дал Варшаве обязательство защищать Польшу в случае германского нападения. Это был удивительно смелый, почти безрассудный шаг – объяснить его можно лишь крайним разочарованием, охватившим британские правительственные круги после вступления немецких войск в Прагу. Горькая ирония заключалась еще и в том, что Лондон и Париж, допустившие раздел и захват союзной им Чехословакии, готовы были сражаться за Польшу, вместе с нацистами участвовавшую в разделе чехословацкого государства. В Варшаве политическое руководство, служившее гражданской ширмой для заправлявших всеми делами военных, переживало нечто вроде эйфории, всерьез ощущая себя центром европейской политики.

На фюрера, который летом 1939 года планировал разрешить «польский вопрос» либо путем мирного исправления границ и включения Польши в число союзников Германии, либо военным походом на Варшаву, англо-французские гарантии подействовали, как красная тряпка на быка. Гитлера, готового к войне еще в 1938-м, запоздалые англо-французские декларации остановить уже не могли. Напротив, будучи истериком, фюрер вновь вознамерился продемонстрировать свою волю любой ценой, сужая и без того не особенно большое пространство для урегулирования польско-германских территориальных споров. Позиция, занятая в этом вопросе польским правительством, также была далека от конструктивной – поляки откровенно провоцировали немцев, даже не представляя, в какую пропасть они толкают собственную страну.

В Риме Муссолини уже предвкушал «новый Мюнхен» – в конечном счете, был убежден он, Чемберлен отступит, а вслед за Англией – и французы, и поляки. Германия без единого выстрела получит утраченные в 1919 году территории, а англо-французы потерпят очередное дипломатическое унижение. В этой ситуации, решил дуче, нужно лишь поддержать Гитлера и продолжать проводить политику давления на «плутократии Запада». Теперь итальянская пропаганда бичевала англичан и поляков с не меньшим усердием, нежели французов, а сам Муссолини довольно грубо заявил английскому послу, что Италия останется верна союзу с немцами, даже если придется пойти на полный разрыв с Великобританией.

Как и годом ранее, Гитлер рассчитывал на то, что война с Польшей будет локальной, – он уверял свое окружение, что англичане и французы не станут «воевать за Данциг», особенно если Италия продемонстрирует всецелую поддержку политики рейха. Однако в 1939 году в Риме не слишком хорошо понимали, что именно они поддерживают. Несмотря на то, что условия «Стального пакта» подразумевали постоянные консультации между Германией и Италией по вопросам внешней политики, Гитлер не посвящал дуче в свои ближайшие планы, ограничиваясь утверждениями, что немцы полны решимости покончить с польской проблемой в самое ближайшее время. В Берлине попросту не доверяли «слишком болтливым» итальянцам, особенно королевскому двору: в конечном счете, полагал Гитлер, вся информация попадает из Рима в Лондон и Париж.

Между тем воинственную риторику фашистского режима в Германии приняли за чистую монету. Дуче несколько переусердствовал в своей «войне нервов», и теперь немцы были уверены, что Италия немедленно выступит против англо-французов, если те и в самом деле решатся выступить на защиту Польши. Муссолини вел себя как идеальный союзник, но в действительности он был далек от демонстрируемой всему миру уверенности. Летом 1939 года Чиано то и дело приходил в отчаяние от частых перемен в настроении своего тестя: тот либо проявлял активность в попытках избежать участия Италии в большой войне, то, охваченный ощущением фатальности происходящего, безучастно плелся в обозе германской политики. Итальянцы, апатично заявил он своему министру иностранных дел, уже являются германскими союзниками и не могут теперь уклониться от борьбы – это-де несовместимо с фашистской этикой.

Но перспектива большой войны пугала дуче куда больше, чем он готов был признать. В то время как итальянский посол в Берлине докладывал о все более агрессивных высказываниях в гитлеровском окружении, Муссолини провел два летних месяца в колебаниях между опасением быть втянутым в войну слишком рано и страхом «упустить свое» да еще при этом потерять лицо в глазах союзников и противников.

В начале августа 1939 года дуче все-таки решился «отыграть назад» и поставить фюрера перед фактом неготовности Италии к назревающей войне. Приехав в Зальцбург, Чиано безуспешно попытался убедить Риббентропа в том, что война с поляками не станет тем локальным военным походом, на который рассчитывают немцы, а приобретет общеевропейский масштаб. Гитлер не собирался отступать, но неожиданное известие о том, что ближайший союзник нацистского рейха «виляет хвостом», на некоторое время выбило нацистского лидера из равновесия. В личном послании к дуче фюрер объяснял необходимость военного разгрома Польши – это и стало поводом для очередного визита Чиано в Германию.

Муссолини хотел снова напомнить фюреру, что Италии требуется не менее трех лет для подготовки своих вооруженных сил, о чем в Берлине знали еще во время подписания «Стального пакта». Чиано передал Гитлеру специальный меморандум, подготовленный итальянскими военными, в котором скрупулезно перечислялось все необходимое для немедленного вступления Италию в большую войну. Предоставить вооружение и сырье в таком объеме Германия была не в силах, о чем Муссолини прекрасно знал. Фюрер оценил этот маневр дуче, осознав и то, что Италия не собирается сейчас вступать в большую войну, и то, что это не станет большим секретом для англичан и французов. Казалось, все расчеты Гитлера на то, что дипломатическая поддержка со стороны Муссолини поможет ограничить предстоящую войну территорией Польши, потерпели крах. Но к этому моменту фюреру удалось заручиться поддержкой куда более сильной державы, чем Италия.

Заключенный 23 августа в Москве «Договор о ненападении», подписанный Риббентропом и Вячеславом Молотовым, возглавлявшим советский комиссариат иностранных дел, фактически означал раздел Восточной Европы между Германией и СССР. После некоторых колебаний Гитлер решил, что достигнутые в Кремле договоренности делают положение Польши безвыходным, а политическую и, тем более, военную поддержку Италии – не обязательной. Немцы поставили Муссолини перед фактом своей дружбы со Сталиным, и дуче почувствовал себя задетым – его союзник по Антикоминтерновскому пакту заключил соглашение с «красными». Официально в Риме приветствовали советско-германский пакт, но на самом деле Муссолини возмутило и то, что немцы заранее не известили его о ведущихся переговорах, и то, что его союзники пошли на «сделку с большевиками».

Хотя в последний момент Италии удалось избежать участия в грядущей войне, казалось, будто диктатору была невыносима сама мысль о том, что Гитлер все же собирается начать ее без него; и дуче вновь и вновь пытался уговорить фюрера собрать еще одну конференцию, способную разрешить польско-германский спор, как это случилось годом ранее в Мюнхене. Разумеется, Муссолини делал это «не ради соображений пацифистского характера», но «в интересах наших двух народов и наших двух режимов». Однако сейчас от Италии Гитлеру нужно было лишь как можно более громкое бряцание оружием на итало-французской границе, в то время как в Варшаве никто не собирался уступать требованиям Берлина.

На рассвете 1 сентября 1939 года немецкие войска открыли боевые действия против поляков. Спустя еще два дня Великобритания и Франция объявили, что находятся в состоянии войны с Третьим рейхом. Вторая мировая война стала реальностью.

…

Вооруженные силы Польши не слишком уступали немецким в численности, но с первых же дней войны стало ясно, что польская армия безнадежно проигрывает вермахту и в техническом оснащении, и в организации. Предвоенные расчеты английских и французских военных стратегов, полагавших, что немцам потребуется не менее полугода, чтобы добиться победы в войне с Польшей, оказались несостоятельными. Немецкая авиация быстро завоевала господство в небе, а на земле поляки ничего не могли противопоставить танковым дивизиям Гитлера. Польские солдаты храбро сражались, но в современной войне этого оказалось недостаточно – уже через неделю после начала войны немцы стояли под Варшавой.

Великобритания и Франция не спешили облегчить давление на своего незадачливого союзника: британцы еще только высаживали свои экспедиционные силы во Франции, а французы, прямо обещавшие полякам начать большое наступление в самое ближайшее время, без труда захватили несколько приграничных деревень – на чем их продвижение и закончилось. Французский командующий Морис Гамелен без тени смущения назвал эти бои, стоившие немцам около сотни солдат убитыми, решительной и масштабной операцией, а союзная пропаганда трубила о великих победах французского оружия. Фактически же дело обстояло таким образом, что два десятка немецких дивизий удерживали весь Западный фронт, в то время как большая часть германских вооруженных сил воевала в Польше. К середине сентября, когда разгром польской армии был уже очевиден, бои на Западе окончательно прекратились – англо-французское командование не видело смысла в том, чтобы нести напрасные потери ради облегчения положения уже проигравшей Польши. Союзникам требовалось время на развертывание своих сил – мысленно они уносились в будущее, рассчитывая начать масштабные наступательные операции не раньше, чем через два-три года. Между тем к началу октября война на Востоке была окончена – Гитлер, следовавший за своими войсками на штабном бронепоезде «Америка», принял победный парад в Варшаве.

Разгром немцами католической Польши, осуществленный не без помощи «безбожных большевиков», не вызвал в Италии ни малейшего энтузиазма; но чем больших военных успехов добивался Гитлер, тем сильнее беспокоило дуче решение повременить со вступлением в войну. Раздраженный тем, что вместо желания сражаться итальянцы радуются неучастию собственной страны в разгорающемся мировом конфликте. Муссолини принимался разъяснять, что Италия не «нейтральная», а «невоюющая» держава со «своей собственной особой позицией, позицией безоговорочно здравого смысла и четкой линии поведения». На деле же, с последней дело обстояло не слишком хорошо.

Хотя объявление немцам войны Англией и Францией подтверждало правоту дуче, и в первые дни сентября Муссолини отзывался о действиях Гитлера с изрядным презрением, однако поражение Польши и бездействие союзников заставили его усомниться в правильности собственного выбора. Всю осень и зиму 1939 года Муссолини продолжал колебаться. Он то опасался, что выиграв войну без Италии, Гитлер не станет считаться с фашистскими претензиями на господство в Средиземноморье и на Балканах, то, охваченный дурными предчувствиями, предсказывал победу союзников и упрекал немцев в том, что, заключив пакт с СССР, они изменили собственной идеологии.

Недовольство Муссолини «особыми отношениями» между Берлином и Москвой проявилось после начала советско-финской войны: по распоряжению дуче печать развернула пропагандистскую кампанию против СССР, а итальянские вооруженные силы передали финнам три десятка самолетов и сотню тысяч винтовок. Около пяти тысяч итальянцев объявили о желании отправиться в Финляндию для участия в войне против «красных», но фактически до окончания войны на фронт успело прибыть не больше сотни добровольцев.

На столь недружественное поведение Италии Москва ответила статьей в «Правде», живописующей «преступления чернорубашечников» в самых черных красках. Но не меньшее недовольство проявили и в Берлине. После настоятельных просьб немцев не задевать Сталина Муссолини все же свернул пропагандистскую кампанию, однако демонстрировать Гитлеру свое недовольство не перестал: в декабре Чиано произнес публичную речь, наполненную упреками в отношении всех стран, участвующих в разворачивающейся борьбе. Англию и Францию обвинили в срыве итальянского посредничества в последние дни накануне войны, а Германию – в нарушении буквы и духа Антикоминтерновского пакта. Отношения между двумя режимами опустились до нижайшей точки.

В январе 1940 года Муссолини отправил Гитлеру личное послание, в котором, повторяя уже сказанное Чиано, открыто упрекал нацистов в отходе от собственных принципов и «противоестественном» союзе с коммунистами. «Понимаю Ваше стремление избежать войны на два фронта, особенно после того, как не оправдалось предсказание Риббентропа о невмешательстве Великобритании и Франции, – писал Муссолини, – но чтобы избежать его, Вам пришлось заплатить дорогую цену, позволив России без единого выстрела извлечь наибольшую выгоду при разделе Польши и захватить балтийские страны». Муссолини предупреждал, что дальнейшее сближение немцев с коммунистами «будет иметь катастрофические последствия для Италии, в которой единство антибольшевистских настроений является абсолютным и несокрушимым». Фактически, дуче прямо угрожал фюреру развалом Оси. В то же время Чиано по распоряжению Муссолини неофициально предупредил бельгийцев и голландцев о неизбежности германского вторжения.

В феврале в Европу прибыл Самнер Уэллс, помощник государственного секретаря США, попытавшийся найти основу для начала переговоров между западными союзниками и немцами. Муссолини, принявший в Риме американского визитера, сказал ему, что без изменения целей Лондона и Парижа в текущей войне никакое мирное соглашение невозможно: желание союзников восстановить Польшу и Чехословакию в прежних границах, а также вернуть австрийцам независимость осуществимо только после полного военного разгрома Германии.

В начале марта дуче получил изрядно запоздавший ответ Гитлера на свое послание: сталинский Союз, как всегда очень вежливо писал фюрер, в значительной степени отошел от «еврейского интернационализма» прежних лет, а потому не может считаться идеологическим противником фашизма и национал-социализма в той же мере, что и безусловно враждебные западные демократии. Утверждая это, фюрер был не слишком искренен со своим итальянским другом, однако он не сомневался, что в конечном счете Италия все равно вступит в войну на стороне рейха – о чем он прямо заявил в своем письме к Муссолини.

Гитлер не сомневался в том, что дуче не откажется от реализации своих планов на Балканах, в Северной Африке и на Средиземном море, а потому не опасался потерять Италию. Его убежденность в этом лишь укрепилась после очередного визита Риббентропа в Рим. Нацистский министр иностранных дел нашел итальянского диктатора пребывающим в совершенно ином состоянии духа: дуче был резко настроен против западных союзников и вновь заговорил о неизменности своего решения поддержать Германию в войне.

К весне 1940 года Муссолини уже смирился с советско-германским пактом – прагматизм Гитлера казался ему очевидно разумным. В действительности пессимизм дуче в отношении будущего Оси никогда не носил устойчивого характера, и теперь Муссолини вновь преисполнился уверенности в победе Третьего рейха. Если в Первую мировую войну Германия была сломлена только благодаря продовольственной блокаде и миллионам американских солдат, сделавших любые наступления кайзеровских войск на Западном фронте бессмысленными, то на что могли надеяться англо-французы теперь, когда дружественные отношения с СССР и американский нейтралитет обеспечивали рейху прочное стратегическое положение? – задавался вопросом Муссолини.

Просматривая в личном кинозале немецкую военную кинохронику, дуче вновь и вновь повторял, что Германия не может потерпеть поражения. Его уверенность в этом укрепилась еще сильнее после того, как 18 марта он встретился с Гитлером на границе двух держав, неподалеку от австрийского Бреннера. Демонстрируемые фюрером решительность и убежденность в собственных силах передались и дуче, который снова заверил немцев в неизбежности выступления Италии на стороне Германии. Гитлер, ни единым словом не обмолвившийся грядущих операциях германских вооруженных сил в Скандинавии и Западной Европе, отвечал, что он никогда не сомневался в итальянской поддержке.

Вернувшись в Рим, Муссолини определил стратегические цели Италии в секретном меморандуме, предназначенном для короля, начальников штабов вооруженных сил и министра иностранных дел. Фашистский режим, писал дуче, обязан поддержать национал-социалистическую Германию в ее борьбе с западными демократиями и вступить в войну, победа в которой позволит Италии «вырваться из Средиземноморской тюрьмы», вернуть себе Корсику, Ниццу, Тунис и занять на Балканах подобающее великой державе положение.

Муссолини совершенно справедливо утверждал, что добиться этих целей можно только силой оружия, но все еще не называл конкретной даты вступления Италии во Вторую мировую войну. Исходя из принципиальной неспособности союзников и немцев прорвать линию укреплений вдоль франко-германской границы, дуче собирался отмерить себе достаточное количество времени для того, чтобы итальянские вооруженные силы смогли подготовиться к боевым действиям. В своем военном планировании Муссолини был весьма осторожен – итальянской армии предстояло обороняться против французов в Альпах, а флоту – вести борьбу с англо-французскими эскадрами, не рискуя понапрасну кораблями. Дуче собирался наступать в африканских колониях и на Балканах – против Югославии и Греции. Следовало также увеличить запасы угля и других ресурсов и заблаговременно усилить итальянскую группировку в Восточной Африке, рискующую оказаться с началом войны отрезанной от метрополии.

После того как в апреле немцы добились новых военных успехов, оккупировав Данию и заняв почти всю Норвегию, итальянская пропаганда резко усилила свои нападки на англо-французов, но сам Муссолини все еще медлил, хотя и был вдохновлен неудачами союзных войск в Скандинавии.

Все изменилось после 10 мая 1940 года, когда начатое немцами наступление в считанные недели привело к разгрому бельгийской, голландской и доброй трети французской армий. Благодаря эвакуации из Дюнкерка британцам удалось спасти большую часть своих экспедиционных сил, но почти все тяжелое вооружение и другие военные припасы достались врагу. Потрясенные военными успехами Германии, пали правительства союзников: Чемберлен, заявивший накануне поражения в Норвегии, что «Гитлер опоздал на автобус», покинул свой пост, передав бремя власти Уинстону Черчиллю, а во Франции к руководству призвали «свежую кровь» – 80-летнего маршала Анри Петена.

Муссолини наблюдал за германским блицкригом со смесью неподдельного удивления и зависти: Гитлер выигрывал войну безо всякого участия Италии! Именно тогда дуче решил, что наступил поворотный момент, событие, которое «случается раз в тысячу лет», – если он хочет добиться своих целей, то откладывать больше нельзя.

В конце мая, после капитуляции Бельгии, Муссолини объявил своим маршалам, что итальянские вооруженные силы должны быть готовы атаковать союзников в течение десяти дней. Для начальника Генерального штаба Бадольо это стало неприятной неожиданностью – армия не успеет развернуть наступательную операцию против Франции к указанному сроку, заявил он, упомянув и о прискорбной нехватке обмундирования. Еще в 1939 г. во время частичной мобилизации обнаружилось, что войскам не хватает амуниции, в том числе и брюк. Привыкший к бравурным рапортам своих подчиненных диктатор был неприятно удивлен обнаружившимися недостатками. В 1940 г. положение с военными запасами обстояло не многим лучше прежнего, но теперь уверенный в скором завершении боевых действий Муссолини не слишком переживал о степени готовности своих войск: «кальсонами войны не выигрываются», сказал он маршалам, объявляя о своих намерениях. И все же, поддержанный маршалом Бальбо, начальник Генштаба сумел отсрочить вступление Италии в войну еще на пять дней, вызвав этим у нетерпеливого дуче приступ гнева.

В Италии энтузиазм диктатора разделяли далеко не все: наблюдавший за военными маневрами Виктор Эммануил язвительно спросил у собственного окружения: и с этими неуклюжими солдатами Муссолини собирается побеждать? Но впервые за последнее время объявление войны союзникам стало пользоваться определенной популярностью. Если в Германии непрерывные военные успехи воспринимались населением достаточно спокойно, то итальянцы, не слишком избалованные собственной военной историей, впали в эйфорию. В те дни очень многие поддались соблазну приобрести столь многое за столь малое, вступив в борьбу уже на завершающем этапе. Даже аполитичная Эдда, наслушавшись разговоров в светских гостиных, и та заявила отцу, что «вся Италия» желает объявления войны англо-французам. Чиано, как всегда точно уловивший момент для того, чтобы сказать вслух то, что его тесть хотел услышать, согласился с мнением своей супруги. Уговаривать Муссолини не пришлось – обращаясь к Бальбо на военном совещании, он сказал, что потребуется всего несколько тысяч убитых для того, «чтобы я мог восседать на мирной конференции как человек, который сражался». По мнению дуче, господство на Средиземном море стоило небольших потерь на войне, которая должна была завершиться не позднее сентября.

Гитлер приветствовал решение Муссолини, но военными планами своего союзника не впечатлился. Итальянские войска во Франции ему были не нужны, а вот наступление в Африке против англичан могло бы значительно ускорить конец войны, считал фюрер. Но переубедить итальянца ему не удалось – дуче горел желанием сразиться с французами. 10 июня 1940 года он выступил перед ревущей от восторга римской толпой. Эта была, пожалуй, самая важная речь в жизни Муссолини – она хорошо передает и ораторский стиль диктатора, и питаемые им надежды в тот момент, когда он отправлял итальянскую нацию на войну:

«Бойцы на земле, на море и в воздухе! Черные рубашки революции и легионов! Мужчины и женщины Италии, империи и королевства Албания! Слушайте!

Назначенный судьбой час пробил в небесах нашей родины. Это время бесповоротных решений.

Объявление войны уже передано послам Великобритании и Франции.

Мы начинаем борьбу против реакционных и плутократических демократий Запада, которые постоянно вставали у нас на пути, нередко угрожая самому существованию итальянского народа.

Недавние исторические события можно выразить словами: обещания, угрозы, шантаж и наконец вершина всего – позорная осада нас пятьюдесятью двумя государствами Лиги Наций. Наша совесть абсолютно спокойна. Вы показали всему миру: фашистская Италия сделала все возможное, чтобы избегнуть бури, опрокинувшей Европу. Но это не помогло. Можно было пересмотреть договоры, приспособив их к изменившимся условиям жизни народов, а не считать их вечно незыблемыми. Можно было отказаться от бессмысленной политики гарантий, пагубной в первую очередь для тех, кто с ней согласился. Можно было не отвергать предложение фюрера, сделанное 6 октября прошлого года по окончании польской кампании. Все это теперь уже в прошлом.

Нам хватит решимости встретить лицом к лицу опасности и лишения войны, которой требуют наша честь, наши интересы и наше будущее, потому что великий народ чтит свой священный долг и не боится серьезных испытаний, определяющих ход истории.

Мы вступаем в бой, чтобы разобраться с нашими границами на суше и на море. Мы хотим разрушить оковы территориального и военного порядка, которые душат нас в море, потому что сорока-пятимиллионный народ не может быть по-настоящему свободен, не имея свободного выхода к океану.

Эта суровая борьба – лишь логический этап на пути нашей революции. Это борьба многих трудящихся бедных народов против звериной жадности угнетателей, монополизировавших все богатства и все золото земли. Это борьба плодоносных молодых народов против народов бесплодных и угасающих. Это борьба двух веков и двух идей.

Теперь, когда нашей волей жребий брошен и корабли сожжены, я торжественно обещаю, что Италия не собирается вовлекать в конфликт другие народы, граничащие с ней по суше и морю. Пусть Швейцария, Югославия, Греция, Турция, Египет услышат эти слова: только от них самих зависит, будет ли это обещание в точности сдержано.

Итальянцы!

На памятной встрече в Берлине я сказал, что по законам фашистской морали с другом нужно идти до конца. Именно так мы должны поступить с Германией, с ее народом, с ее победоносными вооруженными силами.

Сейчас, накануне одного из важных событий века, мы обращаемся мыслями к Его Величеству королю и императору, в котором, как всегда, воплотилась душа родины. И приветствуем овациями фюрера, вождя великой союзной Германии.

Пролетарская и фашистская Италия встает уже третий раз, сильная, отважная и сплоченная как никогда.

Приказ сегодня один, категорический и обязательный для всех. Он уже раздается и зажигает сердца от Альп до Индийского океана: победить!

И мы победим, чтобы наконец надолго принести мир и справедливость Италии, Европе и миру.

Народ Италии! К оружию! Прояви свою стойкость, свое мужество, свою отвагу!»

Чиано известил английского и французского послов о вступлении Италии в войну несколькими часами ранее. «Это удар кинжалом по уже упавшему человеку, – с горечью прокомментировал слова итальянского министра французский посол, – тем не менее благодарю Вас хотя бы за то, что нанесли удар, предварительно надев бархатную перчатку». Представитель Великобритании был подчеркнуто сдержан.

Для союзных дипломатов слова Чиано не стали неожиданностью: после предпринятой в мае безуспешной французской попытки заинтересовать Рим территориальными уступками стало очевидно, что итальянцы не будут тянуть с объявлением войны. В Лондоне тоже понимали, что Муссолини уже принял решение – об этом недвусмысленно свидетельствовал ответ дуче на личное послание Черчилля. Новый британский премьер-министр просил итальянцев воздержаться от участия в войне, но Муссолини был неумолим. Напомнив англичанину о введенных из-за войны в Эфиопии санкциях, дуче написал о «реальном состоянии зависимости, в котором оказалась Италия, запертая в своем собственном море». Несложно было догадаться, что последует далее.

В эти дни Муссолини наконец-то обрел внутреннее спокойствие – всякая неопределенность и двусмысленность отныне исчезли. Несколькими годами ранее он сказал: «Когда случается роковое событие – лучше пусть оно совершается с вашим участием, нежели помимо вас или, того хуже, против вас!» Теперь, когда такое событие наконец-то «случилось», Муссолини был полон решимости «сделать народ великим», для чего, по его словам, следовало «заставить его сражаться, даже с помощью пинков». Жребий был брошен.

Глава одиннадцатая

«Параллельная война» (1940–1943)

Вооруженные силы Италии. Война с французами и англичанами. Неудачи в боях с греками, разгром в Ливии и поражения на море. Итальянское участие в «Восточном походе» Гитлера. «Последние усилия» на пути к Каиру. Разгром в Египте, на Дону и в Тунисе.

В изданном в 1921 году романе «Стальной альков» Маринетти предсказывал: в следующей войне «не понадобится мобилизовывать миллионы человек», вместо них в бой пойдут небольшие армии, которые «будут состоять из быстроходных войск, и в особенности из штурмовой артиллерии, то есть наземных танков и танков-амфибий на гусеничном ходу». Автор первого манифеста футуризма и один из основателей фашизма писал, что на вооружении у итальянцев появятся «беспилотные аэропланы-призраки, нагруженные бомбами» и «воздушные торпеды»: «Настанет время электрической войны». Однако Муссолини нравилось грозить Европе восемью миллионами штыков, ожидающих лишь приказа, чтобы ударить по врагам Италии. Небольшой профессиональной армии дуче явно предпочел создание гигантских вооруженных сил, казалось бы, способных одной только численностью повергнуть его врагов в ужас. В действительности же, несмотря на беспрерывные, с конца 20-х годов, пропагандистские осанны милитаристским идеалам фашизма, несмотря на пост военного министра, который Муссолини занимал в течение многих лет, в 1940 году вооруженные силы Италии оказались не готовы к требованиям современной войны.

Не был к ним готов и диктатор, обладавший лишь достаточно ограниченным опытом участия в Мировой войне в качестве простого пехотинца. Тем не менее, после завоевания Эфиопии в 1936 году, военно-стратегические таланты Муссолини стали неотъемлемой частью фашистского мифа, хотя на самом деле бывшему капралу берсальеров роль верховного главнокомандующего была явно не по плечу.

Восхищенный победами Гитлера дуче счел успехи немцев убедительным доказательством того, что руководить армиями можно и без профессионального военного образования – важнее были интуиция и воля. При этом, в отличие от фюрера, в те годы еще достаточно умело использовавшего способности своих генералов и администраторов, Муссолини взялся разрешать все задачи самостоятельно. В результате «сверхцентрализованный» механизм управления итальянскими вооруженными силами постепенно пришел в негодность. Дуче физически не успевал разобраться в стремительно нараставшем потоке проблем, а подчиненные уже давно отвыкли проявлять инициативу. Приняв на себя в 1940 году должность главнокомандующего, Муссолини считал, что вступает на дорогу славы, но, к несчастью для фашистского режима, невежественность и дилетантизм дуче в вопросах военной стратегии привели к тому, что поставленные им перед итальянской армией и флотом задачи оказались неразрешимыми.

Что представляли собой в 1940 году вооруженные силы Италии? Армия, на которую уходила половина военного бюджета, насчитывала 67 дивизий. При этом большая часть из двух с половиной миллионов человек личного состава армии состояла из плохо обученных и крайне скудно оснащённых пехотных дивизий, практически бесполезных в начавшейся «войне моторов». Желание диктатора иметь как можно больше соединений, игнорируя их реальную боеспособность, привело к тому, что в обычной пехотной дивизии наблюдался дефицит всего: от офицерского и унтер-офицерского состава до артиллерии и транспорта. В отличие от других стран – участниц Второй мировой войны с 1940 года итальянские пехотные дивизии состояли не из трех, а из двух полков – в свою очередь, количество приданных дивизии артиллерийских полков также было сокращено с трех до одного. В результате такого подхода увеличилось лишь количество генеральских должностей, а не боевая эффективность войск.

Помимо 43 пехотных итальянская армия насчитывала 24 моторизованные, горнострелковые и танковые дивизии, из них лишь половина были полностью оснащены и экипированы. При этом моторизованными фактически могли считаться лишь две дивизии, остальные получили определение «подвижных», то есть обладавших небольшим количеством транспортных средств, состоящих в основном из реквизированных гражданских автомобилей. Горнострелковые дивизии традиционно считались элитой армии и славились своей подготовкой, но изменить общую картину состояния итальянских вооруженных сил, конечно, не могли.

На вооружении у трех танковых дивизий итальянской армии практически не было танков – основу «Бронетанкового корпуса» составляли танкетки, морально устаревшие уже к середине 30-х. Запущенный к началу Второй мировой войны в серийное производство М11/39 во всем уступал своим европейским аналогам, но даже и таких танков не хватало – к лету 1940 года итальянская промышленность сумела построить меньше сотни боевых машин. В том же году танковые дивизии начали оснащать более удачной моделью M13/40, но и новый танк не мог противостоять английской бронетехнике.

Не отвечала требованиям времени и тактика итальянских бронетанковых войск – на предвоенных маневрах дуче любил продемонстрировать представителям иностранных армий сотни боевых машин, но от взгляда военных атташе не укрывалось то, что танковые экипажи крайне плохо обучены и не умеют проводить сложные маневры, необходимые в условиях современного боя. Положение усугублялось еще и тем, что Муссолини предпочел распределить тысячи танкеток по полковым группам, приданным пехоте, из-за чего эти разбросанные между Италией, Балканами и Африкой соединения не сыграли в кампаниях 1940–1941 гг. даже той роли, на которую были вполне способны.

Помимо обычных армейских подразделений дуче мог располагать легионами фашистской милиции и колониальными африканскими войсками. Последние насчитывали шесть дивизий, две из которых находились в Ливии, а четыре – в Итальянской Восточной Африке. В свое время Муссолини не позволил Бальбо создать более многочисленные формирования из ливийцев, хотя в Эфиопии они проявили себя наилучшим образом. Несмотря на рассуждения дуче о том, как сотни тысяч туземных солдат под командованием итальянских офицеров захватят британские колонии на Черном континенте, он все же опасался вооружать покоренные народы.

Особенные надежды главнокомандующий возлагал на чернорубашечников – отряды партии, насчитывавшие в 1940 году более трехсот тысяч человек. Имея успешный опыт подавления повстанческого движения в Ливии и покорения Эфиопии, в Испании легионеры опозорили свои знамена бегством, но, вопреки всему, Муссолини продолжал высоко ценить боевую эффективность «черных рубашек». Будущее показало, что дуче ошибался – его милиция оказалась слабейшей частью сухопутных войск Италии. «Элита нации» – чернорубашечники не проявили ни воинского умения кадровых армейских частей, ни боевого духа, свойственного всем прочим «политическим войскам» ХХ века.

Подготовка войск также оставляла желать лучшего. Настоящие общевойсковые учения практически не проводились – в стране процветали парадомания и всякого рода «военные шоу». Итальянских солдат учили «римскому шагу» и готовили не к боям, а к маршам. А поскольку предвоенные маневры и игры на картах редко поднимались выше уровня батальонного и полкового уровня, то офицеры дивизионных штабов не имели возможности приобрести практические навыки управления войсками. Полученный в Эфиопии опыт оказался, по сути, бесполезен для применения в современной войне на Европейском континенте, а уроки, приобретенные в Испании, не были учтены в полной мере итальянским генеральным штабом.

Другой проблемой стало то, что в армии крайне медленно вводились новые образцы вооружений. Так, артиллерийский парк, насчитывавший в 1940 году около 12 тысяч стволов, в значительной степени состоял из пушек австро-венгерской армии, доставшихся итальянцам после 1918 года, производство же новых орудий шло недостаточно быстро. Аналогичная картина наблюдалась и в других видах вооружений.

Муссолини сделал большую ошибку, отказавшись поддержать идеи Бальбо и других военных, в 30-е годы предлагавших сократить количество дивизий до двух десятков – вместо сравнительно небольшой, но боеспособной армии Италия получила громоздкую и малоэффективную военную машину. Едва только начались настоящие бои, мало напоминавшие «маневры с боевыми патронами», как обнаружилось, что итальянские солдаты не испытывают ни малейшего желания сражаться за создание новой Римской империи. Парадный «римский шаг» не сделал из них римскую армию, как на то надеялся дуче.

Накануне Второй мировой войны военный флот Италии представлялся ее соседям большей угрозой, нежели итальянская армия. Весной 1940 года и в Берлине, и в Лондоне полагали, что после окончательного разгрома Франции Муссолини будет располагать самыми мощными ВМС на Средиземноморье. И в самом деле, к 10 июня 1940 года итальянский флот представлял собой грозную силу: шесть линкоров, восемь тяжелых и четырнадцать легких крейсеров, 128 эсминцев и миноносцев составляли основу его мощи… В распоряжении Рима был крупнейший в мире подводный флот из 110 субмарин – для сравнения, у немцев в начале войны было всего 57 подлодок. Кроме того, вот-вот на воду должны были спустить еще два линкора и дюжину крейсеров. Правда, у итальянских ВМС не было авианосцев, но Муссолини и его военные советники полагали, что географическое положение Италии легко позволяет обойтись без них. Зато у моряков имелось секретное оружие – взрывающиеся катера-брандеры и подводные пловцы, вооруженные «тихоходными торпедами», предназначенными для потопления крупных судов противника. Давние морские традиции Италии и привычное к морю население обеспечивали флот достаточным количеством хорошо подготовленного личного состава. Пускай современная история итальянского флота и не могла похвастать громкими победами, Муссолини был полон решимости бросить вызов ВМС Франции и Великобритании.

С начала 30-х военно-морская стратегия итальянских ВМС основывалась на предстоящем противостоянии французскому флоту, а после создания Оси и заключения «Стального пакта» к числу противников добавились и средиземноморские эскадры британцев. Вместе с тем на впечатляющей картине итальянской военно-морской мощи имелось немало белых пятен. Несмотря на бурный рост в 30-е годы, флот во многом испытывал те же трудности, что и армия: морякам катастрофически не хватало средств, чтобы совершенствовать свою подготовку. Прежде всего сказывался недостаток топлива – на момент вступления Италии в войну его, даже по крайне оптимистическим подсчетам, должно было хватить только на девять месяцев. Положение обострилось еще больше после того, как дуче, рассчитывавший на непродолжительную кампанию, распорядился передать значительную часть накопленных моряками запасов на нужды авиации и промышленности. В предвоенное же время строжайшая экономия топлива привела к тому, что итальянский флот редко проводил дневные и никогда не выходил на ночные учения, что самым катастрофическим образом скажется на его боевой эффективности в годы Второй мировой войны.

Помимо этого, отсутствие радаров и опыта взаимодействия с авиацией, устаревшее ПВО и слабое бронирование судов (которым кораблестроители пожертвовали ради скорости и огневой мощи) сделали итальянские ВМС крайне уязвимыми для врага. Огромная подводная флотилия, так восхитившая Гитлера на маневрах 1938 года, в условиях реальной войны оказалась весьма неэффективным оружием – громоздкие и неповоротливые итальянские субмарины погружались в воду слишком медленно и были хорошо заметны в прозрачных водах Средиземного моря, что делало их легкой мишенью для самолетов противника.

Хотя Муссолини, считавший флот вотчиной монархистов и аристократов, и оставлял своим морякам достаточную свободу в принятии решений – при всем своем самомнении он все же никогда не пытался присвоить себе лавры выдающегося флотоводца, – стратегические цели, поставленные дуче перед итальянскими ВМС, были трудновыполнимы.

Необходимость постоянного сопровождения военных грузов в Ливию мимо британской военно-морской базы на Мальте неизбежно ставила итальянские корабли под удары вражеской авиации и флота. Это не стало бы большой проблемой, будь война и в самом деле быстрой, но в случае ее затягивания приобретало крайне опасный характер. Королевский флот, имеющий на Средиземноморье немалое количество судов, был опасным противником даже без своего французского союзника и мог атаковать протяженные береговые линии Италии как со своих баз в Египте, так и из Гибралтара. Противостояние этим угрозам вынуждало итальянский флот распылять свои силы, при этом адмиралы дуче справедливо опасались, что любые понесенные ими в текущей войне потери окажутся невосполнимыми, что ограничивало их активность не меньше, чем нехватка топлива.

Не лучшим образом дела обстояли и в военной авиации. Со времен появления теорий генерала Джулио Дуэ, предрекавшего решающую роль воздушного террора в войнах будущего, Муссолини уделял особое внимание итальянским ВВС. Дуче и сам был опытным пилотом, с удовольствием садился за штурвал самолета – как и маршал авиации Бальбо, приложивший немало усилий для того, чтобы Италия получила сильнейшие военно-воздушные силы в Европе.

Однако хотя военная авиация (особенно бомбардировщики) и считалась визитной карточкой фашистского режима и Муссолини не жалел на ее развитие средств, нехватка финансирования и слабость промышленности привели к тому, что к началу Второй мировой войны итальянцы отставали не только от немецких и английских, но и от французских ВВС. Фашистская авиация неплохо проявила себя в Эфиопии, но уже после первых боев в Испании выяснилось, что итальянцы значительно уступают в боеспособности союзникам и противникам. Несмотря на то, что некоторые модели самолетов считались удачными, в Италии так и не удалось создать аналога немецкого пикирующего бомбардировщика «штука», английского истребителя «спитфайр» или американской «летающей крепости».

Остро не хватало хороших авиационных моторов – итальянцы умели производить достойные образцы мощных авиадвигателей, но в серийное производство они запущены не были, оставшись средством достижения воздушных рекордов. Огневая мощь итальянских самолетов тоже была совершенно недостаточной – имевшиеся на большинстве истребителей пулеметы не отличались скорострельностью и поражающей способностью. В то время как Бальбо и специальная команда опытных летчиков удивляли всех своим искусством пилотирования во время различных международных мероприятий, итальянские ВВС страдали от нехватки хорошо подготовленных пилотов.

Муссолини, к началу войны возглавявший министерство авиации, находился под влиянием теорий Дуэ; наслаждаясь пропагандистским эффектом от воздушных налетов на города Испании, дуче сделал ставку на тяжелые бомбардировщики, что привело к опасному перекосу в развитии этого вида вооруженных сил. К 1940 году тактические установки итальянской авиации уже не отвечали современным требованиям воздушной войны, тогда как стратегия устрашения врага воздушным террором массированных бомбардировок не соответствовала ни техническому состоянию ВВС Италии, ни их численности.

Еще весной 1939 года выяснилось, что итальянская военная авиация, номинально насчитывавшая три тысячи самолетов, может поднять в воздух менее тысячи – оказалось, что штаб ВВС долгое время вводил дуче в заблуждение относительно реальной воздушной мощи страны. Разразился громкий скандал, но и к лету 1940 года ситуация не улучшилась – итальянские вооруженные увеличились всего лишь на двести самолетов. И все же, несмотря на вскрывшиеся накануне войны недостатки, ошибки и промахи, Муссолини очень рассчитывал на собственные ВВС.

Безусловно, вместе с дуче ответственность за плохую подготовку вооруженных сил должна разделить и военная элита страны, десятилетиями мирившаяся с дилетантским руководством диктатора. Завоеватель Эфиопии маршал Пьетро Бадольо, в 20–30-е годы начальник генерального штаба, обещал Муссолини создать достойную армию, но занят был главным образом собственной карьерой. Адмирал Доменико Каваньяри, заслуживший у подчиненных уважение за благородную сдержанность манер, считался хорошим военно-морским теоретиком, что, однако, не мешало ему быть ограниченным рутинером, не сумевшим оценить ни потенциал радара, ни новое торпедное оружие. Генерал Франческо Приколо, фактически исполнявший обязанности руководителя ВВС накануне войны, не сумел наладить взаимодействие итальянской авиации ни с армией, ни с флотом.

Можно утверждать, что фашистский режим, годами утверждавший свое милитаристское превосходство, провалился в решающем для себя пункте: Муссолини, называвший войну самодостаточной ценностью и экзаменом для государств и наций, оказался неспособен подготовить итальянские вооруженные силы к испытаниям и вызовам начавшегося в 1939 году мирового конфликта. Даже в области пропаганды, эффективное использование которой фашистами трудно было отрицать даже врагам режима, удалось добиться немногого – итальянские солдаты и моряки вступали во Вторую мировую войну безо всякого воодушевления, не обнаружив и тени боевого настроя 1915–1917 гг.

Тем не менее в июне 1940 года ни дуче, ни его сограждан еще не терзали опасения в отношении неподготовленности собственных вооруженных сил, ведь начавшаяся в прошлом году война должна была вот-вот закончиться: французская армия уже потерпела очевидное поражение, а без Франции британцам останется лишь заключить мир на условиях Гитлера. Впрочем, так думали не только в Италии – подобное мнение разделяли тогда большинство жителей Европы.

Между тем ожидавшаяся в ближайшие недели капитуляция Франции заставляла Муссолини торопиться. До того момента, как Париж запросит мира, итальянская армия должна была успеть нанести французам ряд ударов, которое позволили бы Италии оккупировать как можно большее пространство на юге Франции, а дуче – занять достойное место за столом победителей во время мирных переговоров.

Муссолини, впечатленный военными успехами немцев, считал, что добиться победы над деморализованной французской армией будет нетрудно. Однако маршал Грациани, командующий итальянскими войсками в Альпах, был настроен куда более скептически. Старый солдат, имевший практический опыт колониальных операций, еще до войны безуспешно пытался втолковать дуче, что итальянская армия не может соперничать с германской хотя бы потому, что не обладает столь же высоким уровнем моторизации. Поэтому, в то время как Муссолини из Рима приказывал «с дерзостью бросаться на врага», Грациани избрал оборонительную стратегию. Первые десять дней после объявления войны французам прошли на Альпийском фронте без особых событий, не считая нескольких воздушных налетов и уничтожения небольшого итальянского аванпоста во время внезапной вражеской вылазки.

Опасения Муссолини не успеть к дележке «французского пирога» подтвердились 18 июня 1940 года, во время новой встречи с Гитлером в Мюнхене. Несмотря на то что фюрер сделал все, чтобы избежать какой-либо внешней неловкости в отношениях со своим итальянским другом, на кадрах кинохроники дуче выглядит заметно смущенным – ему вежливо, но твердо дали понять, что границы фашистской оккупационной зоны во Франции будут прямо зависеть от военных успехов итальянской армии. Не менее разочаровывающим для Муссолини было и то, что Гитлер заявил о нежелании навязывать французам слишком тяжелые условия перемирия, опасаясь подтолкнуть тем самым британцев к продолжению борьбы и после падения Франции. Это означало, что вопрос об итальянских территориальных претензиях к французам остается повисшим в воздухе, что Муссолини, разумеется, ничуть не устраивало.

Вернувшись в Рим, диктатор заявил Бадольо, что такого позора, «чтобы немцы заняли Ниццу и потом милостиво подарили ее нам», он не допустит, и отдал Грациани категорический приказ атаковать во что бы то ни стало – конечной точкой наступления должен был стать Марсель. 20 июня трехсоттысячная группировка двинулась вперед, чтобы опередить продвижение немцев к Средиземному морю.

Несмотря на дурные предчувствия уБадольо и Грациани, большинство солдат рассчитывали, что до настоящих боев дело не дойдет – в войсках ходили упорные слухи о том, что между Италией и Францией уже подписано перемирие и все, что предстоит сделать итальянской армии – это победно промаршировать по улицам Ниццы и Марселя.

Действительность оказалась куда более разочаровывающей: пять французских дивизий Альпийской армии сумели дать достойный отпор двадцати дивизиям маршала Грациани. Пытаясь наступать, итальянцы то и дело натыкались на укрепления и засады противника, подвергаясь ударам вражеской артиллерии на хорошо пристрелянной местности. Уже через сутки после начала операции стало понятно, что надеяться на торжественный парад в Марселе не приходится. Неся большие потери, за четыре дня наступления войска Грациани сумели продвинуться в глубь Франции всего лишь на несколько километров, а единственным захваченным городом оказалась приграничная Ментона, оставленная французами после упорного боя.

24 июня 1940 года франко-итальянское перемирие вступило в силу. Занятие нескольких деревень и небольшого городка стоило итальянцам почти четырех тысяч раненых и убитых, тогда как французы не потеряли и двух сотен солдат.

Под конец закончившейся столь бесславно кампании Муссолини прибыл на фронт, где для него была подготовлена инсценировка – новостную кинохронику Италии украсили кадры, на которых «случайно оказавшийся в нужном месте» дуче торжественно скреплял собственной подписью соглашение о прекращении огня. В Ментоне он выразил свое восхищение успехами итальянского оружия, но в душе диктатор хорошо понимал, что реальная роль итальянской армии в поражении Франции была очевидна всему миру.

Неудачи сухопутных сил нисколько не компенсировались ударами итальянской авиации по городам Южной Франции – хотя бомбардировка Марселя и привела к гибели более чем сотни горожан, ее военное значение было невелико. Первые налеты на Мальту и Александрию закончились неудачей, а в Альпах итальянская авиация не сумела организовать эффективной воздушной поддержки своим войскам, зато разбомбила собственную артиллерию во время боев под Ментоной.

В то же время не слишком массированные налеты англо-французской авиации выявили слабость итальянской ПВО: союзники безнаказанно летали над Италией, сбрасывая пропагандистские листовки и бомбы. Удар английских бомбардировщиков по Турину привел к многочисленным жертвам среди гражданского населения и вызвал панику в Северной Италии – в отместку итальянцы начали масштабное воздушное наступление на Мальту, без разбора атакуя военные и гражданские объекты, но так и не сумев причинить противнику значительного ущерба. Среди участвовавших в этой операции пилотов был и Бруно Муссолини.

И только на море итальянцам наконец улыбнулась удача: береговые батареи достаточно успешно отразили удар французского флота по Генуе. И хотя союзники предприняли еще несколько атак по итальянскому побережью, действия англо-французских эскадр не причиняли больших потерь. До капитуляции Франции ВМС Италии потеряли всего лишь одну подводную лодку, потопленную французским тральщиком, зато британский флот лишился легкого крейсера, отправленного на дно торпедной атакой итальянской субмарины.

Но все же этих успехов было совершенно недостаточно: заключив с французами перемирие, итальянцы приобретали лишь Ментону и небольшой участок приграничных территорий с населением менее тридцати тысяч человек. И Ницца, и Корсика, и североафриканские колонии оставались у французов – по крайней мере, до окончательного завершения войны.

Однако дни сменялись неделями, а британцы не спешили выбрасывать белый флаг. В Берлине устроили торжественную встречу возвращавшимся из Франции войскам, но планы проведения грандиозного победного парада пришлось отложить – правительство Черчилля заявило, что не собирается вести переговоры с Гитлером. Для Муссолини это стало настоящим подарком небес – «он рад, что война не закончится этим месяцем, а возможно, даже и этой зимой, потому что это даст Италии время принести большие жертвы», сказал дуче. Немедленное окончание войны оставило бы Италию «ни с чем», теперь же неудачи во Франции можно было наверстать в Африке и на Балканах, рассуждал Муссолини.

Не слишком опасаясь британских войск в Северной Африке и на Ближнем Востоке, а также невысоко оценивая военный потенциал Греции и Югославии, дуче рассчитывал на то, что его вооруженные силы сумеют справиться с любым противником на Средиземном море и Балканах, а потому решительно отказался от предложения Гитлера усилить итальянскую армию несколькими германскими танковыми дивизиями.

По мнению диктатора, такая помощь была для фашистского режима не только унизительной, она означала бы вторжение немцев в сферу итальянских интересов, чего дуче допускать никак не хотел: Италия должна вести и выиграть войну в Средиземноморье самостоятельно. Напротив, Муссолини попытался убедить Гитлера позволить своим войскам принять участие в предстоящем немецком вторжении в Англию, но в конечном счете вынужден был смириться с советом фюрера сосредоточить итальянские усилия на вражеских позициях в Северной Африке.

К несчастью для режима, именно теперь, когда необходимость воевать с крупнейшей в Европе французской армией отпала, а британцы были заняты подготовкой к отражению немецкого десанта, дуче никак не мог определиться с собственными приоритетами. Он то обещал немцам еще до конца августа захватить Египет, то приказывал сосредоточить все усилия на подготовке разгрома Югославии и Греции. В результате такого военного планирования в решающие летние месяцы 1940 года бронетанковые и моторизованные дивизии бесцельно стояли на югославской границе, в то время как в Африке итальянским войскам крайне не хватало мобильных соединений.

У маршала Бальбо в Ливии было около 250 тысяч солдат, но из-за царивших в штабе преувеличенных представлений о размерах британской группировки в Египте итальянские войска оставались на месте. Активность проявляла только авиация, регулярно совершая налеты на Египет – в конце концов это вызвали ответные действия противника, приведшие к неожиданному результату. 28 июня итальянские зенитчики сбили пилотируемый Бальбо самолет на подлете к Тобруку – один из ведущих деятелей фашистской партии, генерал-губернатор Ливии и маршал авиации погиб вместе со своими штабными офицерами. По всей видимости, ошибка стала следствием нервозности, охватившей бойцов ПВО после воздушного налета противника незадолго до возвращения Бальбо, – плохо подготовленные расчеты армейских и морских зенитных орудий приняли собственные самолеты за вражеские.

Италия облачилась в траур, но Муссолини потеря старого соратника не особо опечалила – он никогда по-настоящему не доверял этому человеку. Тем не менее пропаганда постаралась превратить конфуз итальянских зенитчиков в героическое событие – было заявлено, что маршал погиб в воздушном бою с врагом. О том, что английские самолеты сбросили над итальянскими позициями лавровый венок и записку с сожалением о гибели «смелого летчика, чья судьба так неблагоприятно обернулась», умолчали, дабы не расхолаживать боевой дух нации. Этот обман, а также то, что расследование обстоятельств инцидента велось спустя рукава, дали пищу для распространения нелепых слухов о причастности Муссолини к смерти Бальбо.

Преемником покойного стал Грациани, считавшийся среди высшего военного руководства знатоком Северной Африки. Полагая, что не слишком успешные действия маршала на Альпийском фронте обусловлены объективными трудностями, Муссолини назначил Грациани на пост командующего итальянскими войсками в Ливии, приказав как можно быстрее подготовить наступление на Египет. При этом, по расчетам дуче, имевшихся у маршала войск вполне должно было хватить для выполнения грандиозной задачи выхода к Нилу – боевые действия в африканской пустыне представлялись Муссолини куда более легкой задачей, нежели операции в Альпах или на Балканах.

Но Грациани по прибытии в Ливию принялся отправлять из полевой ставки донесения о бесчисленных трудностях со снабжением, прискорбной нехватке грузовиков и слабой воздушной поддержке. Все это было правдой, однако даже к началу осени британская группировка в Египте численно уступала итальянцам в десять раз. Неспособность итальянской разведки обнаружить уязвимость вражеских позиций и частые рейды легких британских войск стали причиной того, что армия Грациани, имевшая подавляющее превосходство на земле и примерно равные с врагом силы в воздухе, бездействовала весь июль и август.

Муссолини был разочарован. Диктатора, со дня на день ожидавшего высадки немецких войск где-то под Дувром, жалобы маршала только раздражали – пять лет назад, во время войны с Эфиопией, Муссолини уже сталкивался с подобной ситуацией, когда де Боно отказался переходить в наступление, заявляя о неготовности войск, и только принятые дуче решительные меры обеспечили Италии победу.

Разве сам Грациани не жаловался в 1935 году на слишком медлительное и неэффективное руководство де Боно? А теперь он сам топчется на месте, вместо того чтобы начать наступление и выбросить врага из Египта! Решительный настрой Муссолини подогревали и известия об успехах в Восточной Африке, где итальянским войскам удалось занять Британское Сомали. Пропаганда громко трубила об этой победе, полностью проигнорировав тот факт, что итальянцы вновь понесли тяжелые потери и не смогли помешать эвакуации немногочисленных войск противника.

Зато дуче убедился в верности собственных представлений – для разгрома британцев в Африке особых усилий не требуется, решил он, и в Ливию продолжали отправлять второсортные пехотные подразделения, в то время как лучшие дивизии итальянской армии оставались в Европе. Вместо подкреплений Грациани получил категорический приказ приступить к завоеванию Египта – не желавший более слышать об отсрочках Муссолини поставил своего подчиненного перед выбором: наступление или отставка. Честолюбивый маршал решил рискнуть своими солдатами, а не должностью, и в начале сентября 1940 года его армия перешла египетскую границу.

Вскоре после начала операции маршал в значительной степени утратил управление армейскими колоннами, продолжавшими продвигаться вперед, практически не встречая на своем пути сопротивления. Британцы, давно уже подготовившиеся к активизации итальянцев, организованно отходили, избегая затяжных боев. Из Рима Муссолини приветствовал столь успешно развивающееся наступление, но всего через три дня после начала операции итальянские войска вынуждены были остановиться – нехватка питьевой воды и другие проблемы снабжения делали дальнейшее продвижение к Нилу невозможным. Потеряв в стычках больше сотни человек, Грациани захватил лишь небольшой город Сиди-Баррани, в 80 километрах от ливийско-египетской границы. Расположив войска в некоем подобии древнеримских военных лагерей, маршал принялся налаживать коммуникации своей огромной армии.

Это был совсем не тот результат, на который рассчитывал дуче, – фактически же наступление закончилось провалом, наглядно продемонстрировав степень боевой эффективности итальянских вооруженных сил, неспособных нанести поражение небольшой британской группировке. «Завоевав» десятки километров пустыни, итальянцы только ухудшили свое положение, предельно растянув линии снабжения.

Пока армия Грациани безуспешно пыталась завоевать Египет, итальянский флот продолжал придерживаться оборонительной стратегии, несмотря на то что выход Франции из войны изменил соотношение сил на море. Эта пассивность резко контрастировала с энергичной деятельностью Королевского флота Великобритании: в июле англичане сумели захватить или потопить значительную часть французского Средиземноморского флота. Принятое Черчиллем жесткое решение привело к гибели сотен французских моряков и вызвало во Франции всплеск антибританских настроений, но избавило Лондон от опасений, что корабли бывшего союзника окажутся в руках держав Оси.

Такую же решительность британцы проявили и в отношении своего итальянского противника – летом 1940 года Королевский флот трижды встречался в бою с эскадрами врага, каждый раз одерживая победу над адмиралами дуче, потерявшими в этих сражениях несколько крейсеров и эсминцев. У моряков Италии появился своего рода комплекс неполноценности: британцы не только лучше стреляли, но и умело пользовались поддержкой авиации, прекрасно ориентируясь в водах Средиземного моря, в то время как итальянские самолеты либо не появлялись вовсе, либо по ошибке атаковали собственные суда.

Объявленная Муссолини блокада Мальты обернулась фикцией – на остров продолжали прибывать морские конвои, а вот направлявшиеся в Ливию транспортные суда итальянцев постоянно рисковали быть потопленными атакой базирующейся неподалеку авиации противника или огнем корабельных орудий вражеского флота. Но в целом вплоть до осени 1940 года потери итальянских ВМС оставались сравнительно невелики – куда больший удар противник нанес торговому и грузовому флоту страны. Накануне вступления в войну Муссолини самым поразительным образом не позаботился отозвать домой разбросанные по всему миру корабли, в результате чего уже в первые дни в руки англичан попала треть тоннажа гражданского флота Италии.

И все же сентябрь 1940 года можно считать пиком военных успехов фашизма: итальянские войска стояли во Франции, Египте и Сомали, а бомбардировщики атаковали британские базы на Ближнем Востоке и Аравийском полуострове. Пропаганда не уставала ежедневно трубить об ударах, наносимых «гордыми сынами Рима» по «коварному Альбиону». В итальянских кинотеатрах показывали выпуски новостной кинохроники, где кадры с наступающими по пустыне солдатами сменялись эпизодами воздушных налетов на вражеские позиции. Армия на марше, самолеты в небе! – патетически восклицал диктор. По распоряжению дуче в центре Рима была сооружена огромная карта Средиземного моря и африканских колоний Италии: фигурки солдат, кораблей и самолетов наглядно изображали победное продвижение армий, рейды морских армад и сокрушительные налеты авиации. По радио беспрерывно гремела военно-патриотическая музыка, и разумеется, вся Италия знала, кого следует благодарить за каскад неслыханных побед – фотографии дуче в маршальском мундире или форме почетного капрала фашистской милиции украшали каждый выпуск любой итальянской газеты.

Между тем Муссолини, стремившемуся сделать фашистский вклад в грядущую победу Оси как можно более весомым, удалось уговорить Гитлера позволить итальянцам участвовать в разворачивающейся над Англией воздушной битве, и в оккупированную Бельгию отправился специальный корпус ВВС Италии. Двести истребителей и бомбардировщиков намного больше пригодились бы для ударов по вражеским позициям на Мальте или в Египте, но дуче распирало от гордости из-за того, что итальянские самолеты летают теперь над ненавистным Альбионом. Для немцев же плохо подготовленные эскадрильи союзника стали настоящей головной болью – как и ожидалось, итальянская авиация не добилась ни малейшего успеха, понеся при этом тяжелые потери. Спустя несколько месяцев авиационный корпус вернется домой, так и не покрыв себя славой, но осенью 1940-го стены итальянских улиц пестрели плакатами с пылающим в огне Лондоном – и это при том, что ни один самолет ВВС Италии ни разу не атаковал английскую столицу.

Неуступчивость британского правительства и очевидный провал попытки установить воздушное господство над Британскими островами вновь оживили в Берлине интерес к средиземноморской стратегии. Разочарованный итальянцами и «примитивной» стратегией дуче, Гитлер попытался привлечь к войне с англичанами Испанию и Францию, а в начале октября, во время очередной встречи с Муссолини на перевале Бреннер, достаточно откровенно продемонстрировал свое недовольство военными успехами Италии. Но и у дуче накопились свои претензии к Гитлеру: немцы не только не извещали его о своих военных планах, но и продолжали держать в неведении относительно дальнейшей судьбы французских территорий, которые Муссолини считал итальянскими. Беспокоила его и перспектива присоединения к итало-германскому союзу испанцев и французов. Вступление последних в войну против англичан делало перспективы приобретения Корсики или Ниццы совсем призрачными, а в то же время дуче не без оснований предполагал, что за участие Испании в разворачивающейся схватке каудильо Франко мог запросить не только часть британских, но и французских колоний в Северной Африке.

Наконец, Муссолини задевала сама мысль о том, что его могут поставить на одну доску с новыми союзниками Гитлера – генералиссимусом Франко и маршалом Петеном. Дуче, в глубине душе понимая, что Италия занимает положение младшего партнера Германии, все же не хотел утратить это «привилегированное» положение. Все эти противоречивые чувства можно было бы охарактеризовать как ревность, но за тщеславным желанием удержать статус главного союзника Третьего рейха скрывалось и вполне обоснованное опасение, что уменьшение удельного веса Италии в Оси неизбежно приведет к потере значительной части тех приобретений и выгод, которые дуче надеялся получить, вступая во Вторую мировую войну.

Подозрения Муссолини на этот счет лишь возросли после того, как в середине октября немецкие войска промаршировали по Румынии. Союз Берлина и Бухареста стал для дуче еще одним свидетельством падения итальянского престижа. Разве Румыния не «младшая латинская сестра» Италии? Если Гитлер надеялся удержать под своим контролем румынскую нефть, опасаясь, что СССР после отторжения Молдавии предъявит Румынии новые требования, то Муссолини видел лишь, что немцы бесцеремонно вторглись в зону итальянских интересов. Во время последней встречи с Гитлером тот и словом не обмолвился о грядущем вводе немецких войск в Румынию, что делало случившееся, по мнению дуче, еще более унизительным. И Муссолини решает преподать Гитлеру урок: утереть немцам нос молниеносным захватом Греции. Это стало бы достойным ответом на германский блицкриг в Европе.

К войне с греками дуче настойчиво подталкивал его зять. Чиано полагал, что новая военная кампания на Балканах пройдет по образцу оккупации Албании: небольшая перестрелка на границе, воздушный налет на Афины – и греки капитулируют. Увы, Муссолини и его министр иностранных дел совершили большую ошибку, недооценив греков.

Несмотря на то, что итало-греческие отношения со времен обстрела Корфу не отличались теплотой, особую остроту они приобрели летом 1940 года, когда дуче, уверенный, что после падения Франции война фактически закончилась, решил разгромить Грецию до заключения общего мира. В августе лучшие дивизии итальянской армии готовились к покорению Балкан, в то время как фашистская пропаганда развернула против Греции целую кампанию, обвиняя Афины в сговоре с англичанами и интригах в Албании. На границе произошло несколько вооруженных провокаций, а в Эгейском море «неизвестная подводная лодка» торпедировала греческий крейсер. Казалось, что в ближайшие недели начнется война, но к концу месяца ситуация неожиданно изменилась: пресса как по команде прекратила поносить Афины, а итальянские войска отошли от греческих границ. Одновременно с этим была свернута и подготовка к разгрому Югославии.

Эта разительная перемена от войны к миру стала следствием очередного «озарения» Муссолини, пообещавшего немцам сосредоточить все усилия на войне с Британской империей и отложить захват Афин и Белграда. Более того, полагая, что Грациани будет достаточно имевшихся у него сил, и стремясь облегчить итальянцам тяготы военного времени, дуче решил провести частичную демобилизацию, разом лишившую армию полумиллиона солдат, а также многих автомобилей и повозок, которые возвратили их владельцам. Созданную для разгрома греков и югославов группировку распустили, а планы наступательных операций спрятали в сейф.

В августе Муссолини отказался от своего намерения развязать войну на Балканах, а в октябре вновь вернулся к этой идее, однако в более скромном виде: вместо операции, предусматривавшей оккупацию не только Греции, но и Югославии, в Риме решили организовать нечто вроде колониального похода. Предполагалось, что греческое правительство падет еще до вступления итальянских войск в Афины. Вся кампания закончится не более чем за две недели, убежденно повторял дуче.

Не сомневался в быстрой победе и Чиано. 15 октября на совещании во дворце «Венеция» министр иностранных дел заверил собравшихся в том, что «существует явное расхождение в настроениях народа и плутократического правящего класса… который как раз и поддерживает проанглийскую направленность, в то время как основные массы настроены безразлично по отношению к происходящему, в том числе и нашему вторжению». Не менее оптимистично был настроен и генерал Висконти Праска, командовавший итальянскими войсками в Албании: «Дух войск превосходен, энтузиазм – на пике… единственный пример недисциплинированности, с которым я сталкивался, – это чрезмерное желание офицеров и солдат наступать и сражаться». Вражеские военно-воздушные силы были оценены как «несуществующие», а потому эффект от авиаударов по греческим городам обещал быть еще более сокрушительным.

Осторожные возражения Бадольо, опасавшегося, что имевшихся в Албании сил не хватит для разгрома греческой армии, были с негодованием отвергнуты дуче. Муссолини отмахнулся и от предупреждений собственной разведки, и от того факта, что осенняя распутица затруднит итальянские операции, если не остановит их вовсе. Презиравший «левантийцев» дуче заявил, что «если хоть кто-нибудь вздумает жаловаться на трудности, связанные с разгромом греков, я отказываюсь называться итальянцем». Завершая совещание, он утвердил план вторжения и приказал организовать провокации, которые дали бы основания предъявить грекам невыполнимый ультиматум. До начала войны оставалось меньше двух недель – поход на Афины планировали начать в годовщину «марша на Рим».

В эти дни Муссолини куда больше волновала не предстоящая военная кампания, а возможная реакция Гитлера. Сначала дуче вообще не собирался предупреждать немцев о грядущих событиях: «А нас проинформировали об операции в Норвегии? Нас спросили перед тем, как начали наступление на Западе? Действовали так, как будто мы и не существуем. Теперь я плачу той же монетой», – раздраженно говорил Муссолини своему начальнику Генерального штаба. Он опасался, что вмешательство Гитлера вновь заставит итальянцев ограничиться войной в Северной Африке, а это его теперь никак не устраивало. Войска Грациани завязли на полпути к египетским пирамидам, и дуче жаждал военного успеха, сделавшего бы итальянское господство на Балканах очевидным для всех.

И все же, поразмыслив, спустя неделю после принятых во дворце «Венеция» решений Муссолини отправил Гитлеру личное послание, в котором он изложил мотивы, вынудившие его объявить грекам войну: Италия, писал дуче, предпринимает операцию, аналогичную германскому вторжению в Норвегию. Муссолини утверждал, что британские вооруженные силы собираются использовать Грецию в качестве плацдарма для своих операций, и намекал на то, что в свое время немцы не сообщили итальянцам о своих планах в Скандинавии. Впрочем, дуче был не слишком искренен: сообщая в своем письме о подготовке к оккупации Греции, он не назвал конкретную дату начала операции, нарочито туманно формулируя свои соображения. У Гитлера, получившего послание Муссолини сразу после не слишком удачных для Германии переговоров с Петеном и Франко, сложилось впечатление, что итальянское вторжение еще можно предотвратить.

Встревоженный полученной информацией, фюрер надеялся во время личной встречи во Флоренции, назначенной на 28 октября, уговорить итальянского диктатора отложить эти планы. Но его иллюзии исчезли в тот момент, когда Муссолини, приветствовавший своего союзника на железнодорожном вокзале, гордо закричал: «Фюрер, мы – на марше! Победоносные итальянские войска пересекли сегодня на рассвете греко-албанскую границу!» В тот момент дуче был абсолютно уверен, что уже через несколько недель итальянские знамена будут развеваться в Афинах – в преддверии предстоящей победы он даже перенес свою ставку на юг Италии, собираясь принять командование на завершающем этапе наступления. Гитлеру оставалось лишь поддержать инициативу Муссолини – кривя душой, фюрер одобрил смелые действия итальянцев, выразив уверенность, что кампания не продлится слишком долго. Он вовсе не был в этом убежден, но действительность вскоре опровергла самые мрачные прогнозы.

Еще за два дня до этого итальянский посол в Греции Эмануэлле Грацци получил подготовленный Чиано ультиматум. По иронии судьбы, телеграммы стали поступать во время торжественного приема, организованного посольством для афинского общества. К этому времени в Греции уже знали, что итальянская пресса опубликовала сообщение о нескольких перестрелках на албанской границе и нападении на начальника порта в Порто Эдде, причем в качестве подозреваемых указывались британские и греческие диверсанты.

Тем не менее в Афинах полагали, что все это не более чем часть привычной для Муссолини тактики запугивания: не станет же Италия нападать на Грецию именно сейчас, после того как решимость Англии продолжать войну стала очевидной для всех.

Все эти надежды были разбиты в три часа пополуночи 28 октября 1940 года, когда Грацци вручил греческому премьер-министру Иоаннису Метаксасу ультиматум. Упрекая Афины в многочисленных нарушениях нейтралитета и провокациях, итальянцы потребовали «права занять своими вооруженными силами на период данного конфликта с Великобританией ряд стратегических пунктов на территории Греции», предоставив грекам всего два часа для принятия решения. Но Метаксасу, фактически бывшему диктатором Греции, и не требовалось много времени. Итальянский посол так впоследствии вспоминал свою короткую встречу с греческим премьер-министром:

«Я наблюдал за волнением по его глазам и рукам. Твердым голосом, глядя мне в глаза, Метаксас сказал мне: «Это война». Я ответил, что этого можно было бы избежать. Он ответил: «Да». Я добавил: «если генерал Папагос…», но Метаксас прервал меня и сказал: «Нет». Я ушел, преисполненный глубочайшего восхищения перед этим старцем, который предпочел жертвы подчинению».

Но Муссолини и не рассчитывал на согласие Афин. Требования итальянского ультиматума означали фактическую оккупацию, и дуче сознательно вел дело к войне, однако для греков короткое «нет» Метаксаса стало частью национального мифа: толпы людей заполнили улицы городов, скандируя «нет!». Страну охватил взрыв патриотических чувств – явление, совершенно не предусмотренное итальянскими стратегами.

Если в прошлом правительство Метаксаса действительно вело себя не вполне безупречно с точки зрения соблюдения нейтралитета, и британские корабли чувствовали себя в греческих территориальных водах, как дома, а итальянцы обоснованно утверждали, что недовольные правлением Рима албанцы находят укрытие в Греции, то теперь все это не имело никакого значения. Фашистская агрессия стала свершившимся фактом – спустя несколько часов после истечения срока, предоставленного Муссолини, итальянская авиация нанесла удар по Афинам и другим греческим городам, а из Албании начали свое наступление дивизии генерала Праска.

Убежденность Муссолини и его генералов в том, что греки станут легким противником для итальянских вооруженных сил, самым плачевным образом сказалась на подготовке вторжения. Хотя войскам предстояло воевать в гористой местности, в Албании находилась всего одна горнострелковая дивизия, а остальным пехотным соединениям не хватало транспортных средств и артиллерии. Имевшаяся у Праска танковая дивизия была ограничена в своих действиях условиями местности и слабыми тактико-техническими данными боевых машин, а испортившаяся вскоре погода сделала поддержку авиации практически невозможной, что в значительной степени обесценивало итальянское превосходство в воздухе. Однако Муссолини, уверенный, что после первых же выстрелов вражеская армия обратится в бегство, не сомневался, что девять итальянских дивизий справятся с поставленной перед ними задачей. Дуче не предусмотрел, что плохо вооруженные, но готовые сражаться греки встретят фашистскую агрессию с патриотическим воодушевлением, совершенно отсутствующим в итальянских войсках.

И все же в самые первые дни после начала операции казалось, что оптимизм Муссолини вполне подтверждается событиями на фронте – итальянцы продвигались вперед, сумев потеснить передовые части греческой армии и войти в Эпир. Но к началу ноября наступление явно забуксовало, а затем и вовсе остановилось.

Итальянцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением противника и начали терпеть неудачу за неудачей. Элита итальянской армии – альпийская дивизия «Юлия» была сначала остановлена, а затем и наголову разбита в сражении при Пинде. Греческим солдатам помогали даже женщины, под обстрелом приносившие пищу на позиции в горах, а находившиеся в рядах итальянской армии албанцы подняли мятеж, не желая воевать за Италию. Тысячами они дезертировали или уходили с оружием в руках к врагу: в результате итальянцам пришлось снимать с фронта армейские части и разоружать взбунтовавшихся албанцев. Провалилась и попытка устроить массированную танковую атаку – несмотря на поддержку двух пехотных дивизий и авиации, сотня танкеток и танков так и не смогла прорвать оборону одной греческой дивизии. Не прошло и двух недель, заявленных Муссолини в качестве максимального срока продолжительности войны, а итальянская армия оказалось вынужденной перейти к обороне. Генерал Праска был с позором отправлен в отставку, вслед за ним отправился и маршал Бадольо, но военную ситуацию это не облегчило.

Мобилизация позволила грекам быстро увеличить свои силы на фронте, и к середине ноября они были готовы развернуть контрнаступление. Для итальянцев, и без того надломленных тяжелыми и неудачными боями, внезапная атака греков стала последней каплей – они начали отступать, и война переместилась в Албанию. Количество отправлявшихся туда итальянских войск постоянно возрастало (к январю 1940 года на Балканах находилось 25 дивизий), но греки продолжали атаковать, и вновь прибывшим итальянским соединениям оставалось лишь подкреплять с трудом удерживаемую линию фронта. Боеспособность прибывающих резервов оставляла желать лучшего – в то время как склады на юге Италии были забиты военными припасами, в Албании разгружались транспорты с наскоро сколоченными дивизиями, состоящими из призывников, без тяжелого вооружения и теплой одежды. Итальянское командование, столкнувшись с необходимостью перебрасывать войска через Адриатическое море, обнаружило, что порты и инфраструктура Албании не могут обеспечить нормальное снабжение действующей армии.

К середине зимы положение на фронте приняло трагический для итальянской армии характер – ежедневно она теряла сотни солдат убитыми, ранеными или из-за обморожений. Десятки тысяч итальянцев попали в плен к грекам. Такого разгрома не ожидал никто – с начала Второй мировой войны державы Оси не знали поражений, а теперь Греция стала объектом всеобщих симпатий. Даже в Германии настроения склонялись в пользу греков, что уж говорить о противниках Гитлера и Муссолини. Обращаясь из Туниса к греческому народу, французский писатель Андре Жид сказал: «Вы представляете для нас пример мужественной добродетели и достоинства… и какую благодарность и восхищение вы вызываете, поскольку вы, в очередной раз, дали всему человечеству веру, любовь и надежду». Неизвестные острословы вывесили в приграничном с Италией французском городке большой плакат, в котором просили греков не наступать дальше, сообщая, что тут начинается территория Франции. Не отставали и злоязычные англичане – в песнях и карикатурах они неизменно изображали дуче в виде Пизанской башни, падающей под ударами греческих штыков. Насмешки над «военными доблестями» фашизма стали популярной темой для мировой прессы.

Муссолини, разумеется, испытывал совершенно иные чувства. Дуче переживал один из наихудших периодов в своей жизни – в эти недели диктатор буквально агонизировал в приступах гнева и отвращения к итальянским офицерам и солдатам. Он осунулся, похудел и, по словам очевидцев, выглядел предельно удрученным. Но, несмотря на пережитое, он, как и прежде, обвинял во всех неудачах кого угодно, только не себя. Вскоре после начала греческого контрнаступления Муссолини обратился к нации с пространной речью, в которой попытался объяснить и причины, заставившие его напасть на Грецию, и то, почему итальянская армия терпит в Албании неудачу за неудачей:

«После длительного и терпеливого ожидания мы сорвали маску со страны, которую защищает Великобритания, нашего вероломного врага – Греции… Греки ненавидят Италию той ненавистью, которая на первый взгляд кажется необъяснимой; но эта ненависть всеобща, глубока и неизлечима – она живет среди представителей всех классов, во всех городах, в деревнях, повсюду. Причина этой ненависти остается загадкой. Тем не менее факт остается фактом. Под эту ненависть, которую можно описать как абсолютно гротескную, греческая политика подстраивалась в течение последних лет. Это была политика полного сотрудничества с Великобританией… Это сотрудничество, проявляющееся различным образом, что будет неоспоримо доказано в свое время, представляло собой акт враждебности по отношению к Италии. По картам, обнаруженным офицерами германского генерального штаба во Франции, было установлено, что еще в мае Греция предложила англичанам и французам все свои военно-морские и воздушные базы. Была настоятельная необходимость положить конец этой ситуации; и это было сделано 28 октября, когда наши войска пересекли границу между Грецией и Албанией».

Дуче довольно неловко открещивался от обвинений в «авантюристической стратегии»:

«Гористая местность Эпира и даже его долины непригодны для молниеносной войны, которую предлагали кабинетные стратеги. Ни на словах, ни на деле ни я, ни правительство, ни какой-либо официальный орган не вели речи о молниеносной войне… мы сломаем хребет грекам, и не имеет значения, произойдет ли это через два или через двенадцать месяцев».

Помимо греков и географии виноват был «негодный человеческий материал» – итальянская нация, так и не сумевшая выработать в себе качества настоящих воинов. В телеграмме, отправленной Муссолини на фронт после очередного поражения итальянцев, чувствуется гнев диктатора: «…разгром, повторяю, разгром «Сиены» (название одной из итальянский дивизий. – Авт.) был вызван проникновением небольших греческих авангардов» – дуче потребовал от своих генералов «переломить ситуацию, которая с этого момента принимает характер почти исключительно психологический». Узнав, что войска, набранные из уроженцев Южной Италии, сражаются не слишком хорошо, Муссолини в сердцах пообещал после войны создать новую армию, служить в которой будут только жители Центральной и Северной Италии, тогда как южанам предстоит отдавать свой долг стране лишь в поле и у станка. Они-де показали свою «расовую неполноценность» – последствия нескольких веков арабского господства на Сицилии и в Южной Италии.

Итальянцы и в самом деле воевали без воодушевления, но причины поражения крылись не только в этом. В первую очередь вина лежала на самом дуче, военная стратегия которого привела к тому, что армия начала вторжение в Грецию, располагая в полтора раза меньшими силами, нежели противник. Но Муссолини, разумеется, умалчивал о подобных фактах, вновь и вновь пускаясь в рассуждения о том, что солдаты сражаются без должного упорства и стремления к победе.

По его словам, виноваты были и албанцы, «предавшие Италию» в решающий момент, и болгары, которые отвели свои дивизии от греческой границы и позволили Афинам сосредоточить все силы на Албанском фронте. Наконец, виновата была и погода, так некстати испортившаяся во время итальянского наступления. Все это дуче перечислил Гитлеру в личном послании, объясняющем причины «временных трудностей» в Албании.

Фюрера эти неуклюжие объяснения нисколько не удовлетворили – в конце ноября 1940 года дуче получил письмо, полное горьких упреков нацистского диктатора. Из-за итальянской авантюры в Греции, писал Гитлер, ситуация в мире начала меняться в худшую для Оси сторону. Великобритания, изгнанная из Европы летом 1940 года, теперь размещает свои самолеты и корабли на греческих аэродромах и в портах. Британский флаг развевается на Крите. Неудачи итальянской армии и флота привели к тому, что Испания, прежде готовая вступить в войну на стороне держав Оси, теперь уклоняется от этого. Подобная перемена произошла и в политике Франции, Болгарии, Турции. Обеспокоены и в Белграде, и в Москве. Итальянцам следовало бы завоевать Египет и изгнать наконец английский флот из Средиземного моря, но теперь эта возможность утрачена как минимум до следующего года. Послание Гитлера отличалось не характерной для германского вождя сухостью и полным отсутствием оптимизма. Муссолини нашел содержание письма унизительным, но что было поделать? Дуче отвечал почти заискивающе, сожалел о том, что в октябре его письмо не успели доставить вовремя: тогда бы он, Муссолини, обязательно воспользовался советами фюрера, и большинства неприятностей удалось бы избежать. Итальянский диктатор, конечно, и не подумал признаваться в том, что предпринял определенные меры для того, чтобы Гитлер не получал отправленное ему 22 октября послание как можно дольше. Да и какое это теперь имело значение? Репутация итальянской армии пострадала не меньше, чем престиж самого дуче, и изменить этого уже ничего не могло. «Он здорово щелкнул меня по носу», – прокомментировал Муссолини послание фюрера.

Дуче отправил в Албанию нового начальника генерального штаба Уго Кавальеро, но положения это не поправило – греки продолжали наносить итальянцам поражение за поражением, а у Муссолини приступы гнева сменялись растерянностью. В такие моменты он даже заговаривал с Чиано о необходимости начать переговоры с греками – хотя бы ради спасения армии. В другие дни диктатор разражался угрозами стереть Грецию с лица земли – в ответ на продвижение врага итальянская авиация, заявлял он, будет уничтожать каждый мало-мальски крупный греческий город. И все же, несмотря на эти угрозы, греческое наступление в Албании окончательно остановится только в конце января 1941 года, однако к этому времени фронт на Балканах перестанет являться для Италии главной угрозой.

12 ноября 1940 года англичане, о которых итальянцы из-за последних событий несколько подзабыли, напомнили о себе смелым и сокрушительным ударом. Покинувший Александрию Королевский флот сумел внезапно атаковать своего врага прямо на его военно-морской базе в Таранто. Два десятка карикатурно старомодно выглядящих британских бипланов-торпедоносцев поднялись в воздух с палубы авианосца, и двумя часами позже флот Муссолини лишился половины своих линкоров. Итальянцы оказались совершенно не готовыми к такому нападению – многочисленным зенитным батареям удалось сбить лишь два вражеских самолета, тогда как жертвами налета двух десятков английских торпедоносцев стали три линкора. Впоследствии итальянцам удастся поднять со дна затонувшие суда, но гордость флота «Конте ди Кавур» – корабль, на котором Муссолини приветствовал фюрера в мае 1938 года, – уже никогда не вернется в строй.

Японские моряки, посетившие Таранто вскоре после английского налета, сделали свои выводы из случившегося, но это вряд ли могло хоть сколько-нибудь утешить Муссолини. Флот, которым он так гордился, начинал терять и репутацию, и корабли с пугающей быстротой.

Последовавшие затем события затмили и неудачи в войне с греками, и потерю линкоров – 9 декабря 1940 года войска Британской империи атаковали армию Грациани. Казалось, итальянцы должны были чувствовать себя достаточно уверенно: шесть их дивизий по меньшей мере пятикратно превосходили неприятеля в численности, а кроме того, британцы имели в Египте всего лишь около 300 танков и меньше 150 самолетов, вдвое уступая своему противнику. Еще значительнее было преимущество Грациани в артиллерии – полторы тысячи пушек против 120 вражеских орудий. Несмотря на это, очень скоро ситуация в Египте приняла для итальянцев по-настоящему катастрофический оборот – и снова ответственность за подобное развитие событий во многом лежала на Муссолини. Дуче мог усилить и укрепить свои войска в Африке, но вместо этого предпочел ввязаться в греческую авантюру, в то время как Черчилль и его генералы планировали нанести по итальянцам сильный удар. Их намерения только укрепились после того, как стало понятно, что дуче крепко увяз в Албании.

К декабрю 1940 года все было готово. Главной ударной силой армии «Нил» Ричарда О’Коннора, состоящей из войск, собранных со всех концов Британской империи, была танковая дивизия, имевшая на вооружении хорошо бронированные танки «Матильда», неуязвимые для огня итальянской противотанковой артиллерии. В то время как англичане тщательно готовили свою операцию, итальянские войска строили дороги в Ливию, ничуть не опасаясь вражеской атаки. Вопросы снабжения занимали Грациани куда больше, нежели перспектива столкнуться с британским наступлением, поэтому к началу сражения единственным оборудованным укреплением итальянцев стал штабной бункер командующего.

Неудивительно, что внезапная атака противника очень быстро сломила и без того невысокий боевой дух итальянской армии. Английская авиация уничтожила значительную часть вражеских самолетов прямо на аэродромах, а единственная имевшаяся у Грациани танковая группа была полностью разгромлена в первые же часы сражения. Командовавший группой генерал был застигнут врасплох – он встретил атаку врага в пижаме и храбро стрелял по английским танкам из пистолета, но вскоре был убит. «Матильды», получившие свое название в честь популярного персонажа мультфильма – утки с характерной переваливающейся походкой, позволяли британской пехоте планомерно уничтожать один итальянский лагерь за другим. Вскоре сражение превратилось в настоящее побоище – уже к 12 декабря генерал О’Коннор мог похвастаться тем, что взял в плен больше солдат, чем насчитывала вся его армия. Англичане шли в атаку, пиная футбольный мяч, а австралийские солдаты шутили, что встретили большее сопротивление в барах Кейптауна и Каира, чем на фронте. Итальянская армия и в самом деле стремительно разваливалась – порой британцам достаточно было сделать всего несколько выстрелов, и над укреплением взвивался белый флаг.

Часть итальянских войск попыталась укрыться в ливийской крепости Бардия. Ее комендант, генерал Аннибале Бергонцоли, гневно отверг предложение врага капитулировать: «Мои солдаты будут сражаться до конца», – заявил герой Испанской кампании, считавшийся одним из лучших командиров Италии. Но военным способностям Бергонцоли было далеко до его решимости и Бардия не стала вторым Циндао. Финал не заставил себя долго ждать – спустя два дня после начала осады английские танки, преодолев без какого-либо сопротивления линию укреплений, въехали в город, приняв капитуляцию почти 40 тысяч итальянских солдат.

Бергонцоли среди них не было – генерал, прозванный собственными солдатами за рыжий цвет волос и энергичность «электрической бородой», сумел сбежать из города и, пройдя больше сотни километров, добрался до итальянских позиций. Но и это не спасло решительного вояку – в феврале 1941 года, ровно через месяц после падения Бардии, он все же попался австралийцам, пополнив ряды более чем 130 тысяч итальянских солдат, оказавшихся к этому моменту в британском плену.

В то время как Бергонцоли убегал от наступающего врага, Грациани слал дуче отчаянные донесения и писал жене полные горечи письма. В надежде остановить врага маршал даже отправил телеграмму святой Барбаре, покровительнице артиллерии, но и это не помогло его армии. Вслед за Бардией итальянцы потеряли Тобрук и Бенгази – еще два крупных ливийских портовых города. Муссолини, который прежде достаточно высоко оценивал военные способности маршала, теперь был предельно разочарован его провалом. Он отказался принять оправдания с уволенного в отставку полководца, заявив, что слишком презирает «этого человека», чтобы его ненавидеть. Тем не менее это не помешало дуче создать специальную комиссию, занявшуюся расследованием «преступных ошибок» Грациани в Египте.

Таким образом, к весне 1941 года Муссолини остался без маршалов на действительной службе – Бальбо погиб, Бадольо и Грациани потеряли свои посты, а де Боно и маршал Энрико Кавилья, в силу преклонного возраста, давно уже были не у дел. Оставались, впрочем, два Первых маршала империи – звание, которое носили король Виктор Эммануил III и сам дуче.

Но ни первому, ни второму не под силу было остановить вражеские танки на пути к Триполи. В феврале 1941 года Муссолини еще не знал, что британцы, разгромившие армию Грациани ценой пяти сотен убитых, свернут свое наступление в Ливии, вознамерившись вместо того помочь Греции. Размышляя над стратегией войны, Черчилль пришел к выводу, что Италия уже не представляет большой опасности, а вот Германию вполне можно втянуть в противостояние на Балканах: премьер-министр высоко оценивал военные успехи греков и надеялся заручиться поддержкой Югославии, обладавшей более чем миллионной армией. По мнению Лондона, югославы и греки вполне могли бы выдержать натиск немецких армий, но только если Великобритания примет активное участие в создании нового фронта. И так как быстро отправить на Балканы войска можно было только из Северной Африки, то это означало, что захват Триполи откладывался.

Помимо этого, у британцев были и другие причины приостановить дальнейшее продвижение к столице Ливии: на их коммуникации уже легла значительная нагрузка, а новый бросок растянул бы транспортные линии еще на сотни километров, сделав задачу снабжения войск практически невыполнимой. Тем не менее решение Черчилля поддержать греков привело к тому, что наиболее боеспособные британские войска отправились в Грецию в то время, когда итальянцы наконец-то стали перебрасывать в Ливию лучшие свои дивизии.

И не только свои – в начале февраля 1941 года в Ливии высадились первые части «Немецкого Африканского корпуса», специально созданной группировки из нескольких танковых и моторизированных пехотных дивизий под командованием генерала Эрвина Роммеля. Скрепя сердце, Муссолини все-таки вынужден был принять немецкую помощь. Он дал свое согласие на это во время очередной встречи с Гитлером, состоявшейся в январе. Исхудавший от волнений дуче был с подчеркнутым радушием встречен фюрером на подъезде к его резиденции в Бергхофе, но начало встречи было мало обнадеживающим. В то время как Гитлер делился с Муссолини планами военной поддержки Италии, буквально со слезами на глазах уверяя, как он сочувствует неудачам фашистов, дуче вымученно улыбался, изредка вставляя в монологи фюрера несколько фраз, произнесенных по-немецки. Итальянцы терпели поражения на всех фронтах, и похвастаться Муссолини было решительно нечем, напротив – никогда еще он не чувствовал себя столь униженным. «Кровь застыла в моих жилах, – мрачно сказал он Чиано на пути в Бергхоф, – и ему (Гитлеру. – Авт.) не дождаться краски стыда на моем лице, когда мы увидимся».

Но спустя какое-то время общение с немцами вновь оказало на дуче обычное тонизирующее воздействие. Стремясь ободрить итальянского вождя, Гитлер не только пообещал удержать Триполи, но и сообщил о своем решении отправить в Грецию немецкие войска. В конце концов, растаявший Муссолини горячо поддержал военные планы фюрера и даже согласился предпринять личную попытку уговорить каудильо Франко все-таки выступить против Великобритании. Прощание двух диктаторов было очень теплым и вернувшись домой, дуче вновь принялся строить планы восстановления военной репутации Италии. Средством для этого должна была послужить давно задумывавшаяся наступательная операция в Албании: Муссолини все еще надеялся одержать «решающую победу» до начала германского вторжения в Грецию.

К этому времени итальянцы развернули на Балканах полумиллионную группировку, добившись почти тройного превосходства в силах над греками, однако их положение в Албании продолжало оставаться весьма тяжелым. Италия уже заплатила за эту войну слишком высокую цену – в плену находилось пятьдесят тысяч солдат, еще больше было раненых и обмороженных, а количество убитых превысило тридцать тысяч человек. Семья Муссолини тоже чуть было не понесла утрату – английские самолеты потопили итальянское госпитальное судно, на котором находилась Эдда. Она осталась жива, но до прибытия помощи ей и десяткам других уцелевших пришлось провести в холодной воде Адриатического моря пять долгих ночных часов. Оказалось, что воздушную войну могли вести не только итальянцы: после того как английская авиация расположилась на греческих аэродромах, на города Италии вновь посыпались бомбы.

Между тем, выполняя просьбу фюрера, 12 февраля Муссолини встретился с Франко в Бордигере, небольшом курортном городке на побережье Лигурийского моря. Ослабление итальянских позиций на международной арене было столь очевидным, что дуче прямо спросил у своего испанского гостя – не из-за поражений ли на Балканах и в Африке Испания не спешит вступить в войну на стороне Оси? Хитрый каудильо заверил Муссолини, что это не так, но его действия свидетельствовали об ином. Франко оказался намного более последовательным оппортунистом, нежели дуче: еще недавно испанец был готов поддержать итало-германский союз, а теперь, ссылаясь на экономические трудности и угрозу британского флота, мягко, но решительно отказался ввергать свою страну в войну.

Разочарованный Муссолини сообщил в Берлин о неблагодарности каудильо, быстро позабывшего, кому он обязан победой в гражданской войне. Прежде дуче опасался присоединения испанцев к итало-германскому союзу, но теперь изменил свою позицию. Ему оставалось надеяться лишь на то, что победа над греками восстановит престиж Италии и Оси. К началу марта 1941 года подготовка к началу нового наступления в Албании была завершена. Положившись на уверения своего нового начальника генштаба о том, что греки выдохлись и не смогут противостоять свежим итальянским дивизиям, Муссолини прибыл в Тирану, чтобы лично «руководить» операцией, а на деле – восстановить не только репутацию итальянской армии, но и свои притязания на полководческое искусство. Вместе с дуче на фронте находились многочисленные фашистские деятели, вплоть до министров – надеясь придать войне «общенациональное значение», Муссолини отправил на фронт значительную часть собственного правительства и многих партийных вожаков. По его мнению, их присутствие должно было стимулировать усилия итальянской армии. Но на деле все эти высокопоставленные «военные туристы» лишь вносили еще большую неразбериху в управление войсками. О самом же дуче в армии все чаще говорили как о журналисте, притворяющемся главнокомандующим.

Наступление началось 9 марта 1941 года; оно длилось всего неделю, но, несмотря на тяжелые потери, итальянцам так и не удалось прорвать греческие позиции. Дуче до последнего дня надеялся, что сопротивление врага будет вот-вот сломлено, но ему оставалось лишь развести руками: с такими командирами побеждать невозможно, заявил он и спустя несколько недель после провала подчинил своих генералов германскому фельдмаршалу Вильгельму фон Листу.

Под его командованием в апреле немцы за считанные дни сокрушили югославскую армию и прорвали оборону греков, заставив британские войска поспешно эвакуироваться с Балкан. Белград и Афины пали, но заслуги итальянских войск в этом не было. Под конец военной кампании повторилась история годичной давности – разбитые немцами греки, как и французы в 1940 году, отказались сдаваться итальянцам, и только категорическое требование Берлина вынудило их согласиться на включение Италии в соглашение о капитуляции.

Невзирая на все ухищрения пропагандистов Муссолини, «победа» в Греции нисколько не подняла боевой дух нации: во-первых, ни для кого не было секретом, что итальянские войска не снискали себе лавров в этой войне, а во-вторых, весной 1941 года страна потеряла главное приобретение фашистской эры – Итальянскую Восточную Африку. Эта катастрофа произошла несмотря на то, что итальянские и колониальные войска, размещенные в Эфиопии и Сомали, в несколько раз превосходили по численности разношерстную армию, собранную англичанами со всех концов Британской империи. Помимо британских, индийских и африканских частей в состав 50-тысячной группировки входили контингенты из французов, бельгийцев и эфиопов.

Хотя с июня 1940 года Итальянская Восточная Африка оказалась полностью отрезанной от метрополии, разгром итальянцев представлялся весьма трудной задачей. В Риме Муссолини и его маршалы оптимистично считали, что противник никак не сумеет быстро преуспеть там, где итальянцам пришлось сражаться семь месяцев, даже без учета времени, потраченного на подготовку к войне. Капитуляция Франции избавила Рим от угрозы со стороны близлежащих французских колоний, и дуче рассчитывал, что генерал-губернатор Амадей Савойский, в распоряжении которого имелось более 300 тысяч солдат, сумеет продержаться до окончательного поражения Великобритании в войне. Начало боев в Восточной Африке, казалось бы, подтверждало правоту дуче: итальянские войска заняли Британское Сомали – территорию, как не без удовольствия заметил Муссолини, равную по размерам Британским островам. Итальянцы получили доступ к французскому Джибути, хотя британская морская блокада и не позволяла использовать возможности порта в полной мере.

Тем не менее, неудачи итальянской армии в Греции показали Лондону, что позиции Италии в Восточной Африке могут оказаться не такими уж неприступными и, возможно, небольшая, но хорошо вооруженная армия вполне способна добиться крупных результатов. В то же время поражение армии Грациани в Египте разрушило все надежды Аддис-Абебы на восстановление связи с метрополией. Продолжавшаяся блокада означала, что войскам Амадея Савойского придется рассчитывать лишь на самих себя: тревожимые усиливающимися атаками эфиопских партизан, итальянцы пассивно ожидали действий противника. Ввергая Италию во Вторую мировую войну, Муссолини рассчитывал, что время станет работать на него и с помощью «параллельной войны» можно будет легко завоевать новые территории для «Второй Римской империи», однако в действительности вышло так, что это именно итальянские колонии оказались под ударом.

Выдвинувшиеся было в Судан (навстречу армии Грациани) итальянские войска были разбиты в январе 1941 года и начали поспешный отход к эфиопской границе. В следующем месяце сражение при Кэрэне покончило с итальянским присутствием в Эритрее – старейшая африканская колония Италии оказалась в руках у британцев, а немногочисленные итальянские ВМС в Восточной Африке были уничтожены. После этого дорога в Эфиопию для союзников была открыта: итальянцы укрылись в ряде крепостей, бессильные противостоять врагу в открытом бою. В апреле британские знамена поднялись над эфиопской столицей – после пятилетнего периода изгнания император Хайле Селассие с триумфом въехал в Аддис-Абебу. Капитуляция войск Амадея Савойского в мае 1941 года означала фактическое окончание кампании, хотя небольшие отряды чернорубашечников еще несколько лет продолжали вести упорную борьбу в труднодоступных районах Эфиопии.

Размещенная в центре Рима огромная карта боевых действий была демонтирована после потери Восточной Африки – даже фашистским пропагандистам стало понятно, что агитация такого рода становится крайне невыгодной для режима. Еще недавно Италия претендовала на все Средиземноморье, но всего лишь несколько месяцев спустя вместо блестящих перспектив перед нацией во весь рост встает задача удержать хотя бы то, что было немалыми трудами завоевано еще до Второй мировой войны.

Муссолини прокомментировал потерю значительной части итальянской колониальной империи с присущей ему акцентировкой на личных моментах: англичане-де так стремились насолить лично ему, что предприняли это бессмысленное с военной точки зрения вторжение. Дуче вновь предпочел встать в позу непогрешимого государственного деятеля, чье сознание не подвержено влиянию незначительных текущих событий. Как ни крути, заявил он, а Великобритания уже проиграла войну, и потому временная утрата Эфиопии или Эритреи имеет не большее значение, чем захваченные британцами суда итальянского торгового флота – и первое, и второе будет возвращено Италии после окончательной победы.

Публично Муссолини демонстрировал самообладание, но его ближайшее окружение видело совсем другого дуче. Диктатор не мог смириться с тем, что его солдаты опять проиграли какому-то «сброду» – армии из индийских и южноафриканских солдат. Более того, возмущался дуче, подавляющую часть потерь составляют пленные – даже бельгийцам удалось захватить итальянского генерала! Комментируя утверждения английского радио о том, что наиболее упорным противником союзников в Восточноафриканской кампании стали не итальянские солдаты и чернорубашечники, а колониальные отряды из сомалийцев и эритрейцев, дуче вновь и вновь возвращался к излюбленной теме об упущениях в «фашистском воспитании» нации. Его зять, изрядно обеспокоенный нежеланием итальянцев сражаться, посоветовал Муссолини сменить риторику и убедить всех в том, что «речь идет не о судьбе фашистской партии, а о Родине, вечной, общей для всех, стоящей над людьми, временем и фракциями». Но как именно следовало этого добиться, хитроумный Чиано не знал.

Витторио Муссолини, фактически руководивший в те годы итальянской киноиндустрией, предложил поднять боевой дух при помощи «фашистской кинотрилогии». Для этого старший сын диктатора привлек к работе молодого Роберто Росселини. Он поставил три военных фильма, в которых поочередно демонстрировались сюжеты из жизни итальянских моряков, летчиков и танкистов. Снятые по частично написанным Витторио сценариям, работы Росселини пришлись по душе итальянскому зрителю – непривычность жанра военного неореализма, так отличавшегося от слащавых пропагандистских агиток, обеспечила им успех. И все же следует признать, что художественная ценность таких лент, как «Белый корабль» или «Пилот возвращается», стала единственным положительным эффектом от вложенных режимом средств. Итальянцы охотно шли в кинотеатры, но своего отношения к продолжающейся войне не меняли. К началу лета 1941 года от прошлогоднего энтузиазма почти ничего не осталось.

Самому Муссолини фильмы Росселини не понравились – видимо, как раз из-за излишней «реалистичности». Так или иначе, но все эти попытки искусственной стимуляции энтузиазма нации и вооруженных сил были обречены на неудачу, потому что Италия продолжала терпеть новые поражения.

Еще на январской встрече с Гитлером дуче пообещал придать войне на Средиземном море большую энергичность, заверив фюрера в том, что итальянский флот помешает британцам перебрасывать свои войска на Балканы. Долгое время это обещание оставалось невыполненным, но весной 1941 года Муссолини наконец-то удалось заставить своих адмиралов сделать вылазку в Восточное Средиземноморье. Дуче очень хотелось верить, что итальянские ВМС сумеют одержать над британским флотом хотя бы незначительную победу – победу, которую фашистские пропагандисты тут же превратили бы в новое Лепанто или Трафальгар.

Заручившись обещанием немецкой поддержки с воздуха, итальянское командование сформировало грозную эскадру под командованием адмирала Анджело Иакино, поднявшего свой флаг на новейшем линкоре «Витторио Венето». Вслед за флагманом в поход вышли тринадцать эсминцев, шесть тяжелых и два легких крейсера. 26 марта 1941 года итальянские корабли покинули порты, направившись в сторону Эгейского моря.

Адмирал Иакино, возглавивший после налета на Таранто надводные силы фашистских ВМС, с самого начала операции был полон дурных предчувствий: он не слишком рассчитывал на немецкую авиацию, но еще меньше – на помощь итальянских летчиков. Выход итальянского флота в море не остался незамеченным для англичан, самолеты которых почти сразу обнаружили итальянцев.

На следующий день после начала операции Иакино представился шанс уничтожить встреченные им легкие крейсера противника, но он упустил эту возможность, отбиваясь от налетов вражеской авиации: британские летчики сумели сильно повредить флагманский линкор и один из тяжелых крейсеров. Итальянских машин в небе не было, а немецких самолетов было слишком мало, чтобы организовать надежное прикрытие эскадры. Между тем стало очевидно, что первоначальный замысел – незаметно подобраться к морским коммуникациям британских войск в Греции – уже провалился, и командующий приказал своим судам ложиться на обратный курс. Но сражение еще только начиналось.

В лице британского адмирала Эндрю Каннингема флотоводцы Италии нашли самого опасного из всех возможных противников. Английский моряк будто сошел со страниц истории наполеоновских войн – он был энергичен, агрессивен и не боялся рискнуть своими кораблями в бою. Зная о выходе в море крупной итальянской эскадры и предполагая цели противника, Каннингем заранее вывел свой флот для перехвата врага. В то время как итальянцы уже считали операцию закончившейся, за ними пустились главные силы вражеского флота – британский авианосец, сопровождаемый тремя линкорами, несколькими крейсерами и десятком эсминцев.

Иакино не ожидал ничего подобного – он считал, что корабли врага все еще находятся от него на достаточно большом расстоянии, и беспокоился лишь о возможной угрозе с воздуха. Полагая, что находится в полной безопасности, итальянский адмирал разделил свои силы – часть его эскадры направилась в Таранто, а на помощь наиболее пострадавшему крейсеру Иакино отправил два корабля того же класса, сопровождаемые несколькими эсминцами. В ночь на 28–29 марта эти крейсера были настигнуты Каннингемом у мыса Матапан.

Начался разгром. Беспечные итальянцы, совершенно не подозревавшие о присутствии вражеских кораблей, неожиданно для себя подверглись сокрушительному обстрелу орудий трех британских линкоров. Итальянские суда расстреливались практически в упор: два тяжелых крейсера и эсминца быстро ушли под воду, а уже поврежденный английской авиацией крейсер «Пола», ставший причиной задержки эскадры Иакино, был взят на абордаж.

Участник сражения британский капитан Уолтер Скотт оставил красочное описание захвата итальянского судна:

«Расчет орудия «А» вооружился абордажными саблями, которые на сей случай хранились в рундуке на полубаке, и приготовился к абордажу. Подход был выполнен безукоризненно. С полубака полетели линь и дикий вопль: «Принимайте, подонки!» Итальянцы подхватили конец, наши быстро завели швартовы, и корабли были крепко сцеплены друг с другом. С кровожадными криками расчет орудия «А» прыгнул на борт «Полы». На борту крейсера осталось всего 257 моряков из более чем 1000 человек команды. Они собрались дрожащей толпой на полубаке. Остальные попрыгали за борт после того, как крейсер получил попадание в котельное отделение от нашего самолета-торпедоносца.

Все 257 итальянских моряков были в полном порядке сняты нами, за ними последовали капитан и старпом крейсера. Тем временем артиллеристы «Джервиса» примчались за инструментами, чтобы свинтить несколько 20-мм зениток «Бреда», так как нам не хватало подобного оружия. К сожалению, они не успевали это сделать, но зато рассказали о состоянии полного хаоса, царившего на борту итальянца. Офицерские каюты были разграблены матросами, повсюду валялись пустые бутылки кьянти. Эти рассказы подтверждались тем, что изрядная часть пленных оказалась пьяна».

Захваченный итальянский крейсер все же пришлось потопить – опасения из-за возможных налетов немецкой и итальянской авиации не позволили Каннингему побороться за поврежденный корабль. Итальянские пилоты действительно дали о себе знать – уцелевшие корабли Иакино были по ошибке атакованы собственной авиацией, но, к счастью для многострадальной эскадры, – безуспешно. Однако Матапанское сражение и без того закончилось убедительной победой Королевского флота. «Что за сюрприз для дуче!» – ликовал английский диктор в специальном выпуске новостей, посвященных знаменательной морской битве. К насмешкам над итальянской армией отныне добавились и остроты над ВМС Италии.

Несмотря на всеобщее возмущение, Муссолини не стал наказывать своего неудачливого адмирала. Слишком много таких увольнений было в предыдущие месяцы – диктатор не решился на еще одну громкую отставку. Но сохранив за Иакино его пост, дуче не в состоянии был вернуть почти две с половиной тысячи итальянских моряков, погибших из-за прискорбных ошибок военного и политического руководства Италии.

Тем не менее у итальянских ВМС были и свои козыри. В тот же день, когда Каннингем настиг крейсера Иакино, катера-торпеды, экспериментальное оружие итальянского флота, внезапной атакой сумели повредить английский крейсер, стоящий в критском порту Суда. Это было несомненным успехом, но из-за того, что участвовавшие в операции итальянские моряки не сумели избежать вражеского плена, англичане узнали о «секретном оружии» Муссолини и усилили охрану своих военно-морских баз.

Месяц спустя итальянцы атаковали Мальту. На этот раз помимо специальных катеров в операции участвовали управляемые торпеды и подразделение подводных диверсантов. В случае успеха главный мальтийский порт Ла-Валетта оказался бы надолго выведен из строя. Не менее важным было поднять безнадежно упавший дух нации. Командовавший операцией майор Тезео Тезеи, один из основателей экспериментальной флотилии торпедных катеров, убежденно обосновывал моральную необходимость атаковать хорошо защищенный вражеский порт:

«Нужно, чтобы весь мир узнал, что есть итальянцы, которые с величайшей отвагой бросаются на Мальту; потопим ли мы какие-нибудь корабли или нет, не имеет большого значения; важно то, чтобы мы сами были полны решимости взлететь на воздух вместе с торпедой на глазах у противника. Этим мы покажем нашим детям и будущим поколениям, какие жертвы приносятся во имя настоящего идеала и каким путем достигается успех».

Эта решимость стоила ему жизни. На этот раз противник был настороже, и операция полностью провалилась, не принеся ничего, кроме тяжелых потерь. Итальянские моряки возлагали всю вину на собственную авиацию – слишком рано начавшаяся атака не отвлекла врага, а, напротив, лишь усилила его бдительность. В действительности же главной причиной неудачи стало техническое превосходство противника – благодаря своим радиолокаторам британцы смогли заблаговременно обнаружить и потопить итальянские катера. Слишком сложный план операции оказался невыполнимым для итальянских вооруженных сил, да и «секретное оружие» еще переживало ряд «детских болезней». Остается лишь предполагать, с какой эффективностью могли бы действовать итальянские ВМС, окажись дуче и его адмиралы способными в свое время разглядеть потенциал катеров-торпед и другого экспериментального вооружения.

Муссолини постарался извлечь максимум из действий своих торпедных катеров: если сражение при Матапане скромно назвали успехом итальянцев, а налет на Таранто фашистская пропаганда и вовсе проигнорировала, то повреждение английского крейсера на Крите и удар по Ла-Валетте стали предметом самого безудержного прославления в прессе и на радио. Можно было подумать, что морская война на Средиземноморье уже выиграна, однако после недавнего сокрушительного поражения дуче запретил своим линкорам и крейсерам удаляться от побережья больше чем на 150 километров. Муссолини объяснял свое решение стремительно уменьшавшимися запасами топлива, но его подлинные мотивы были очевидными для всех: диктатор опасался новых потерь. В апреле Королевский флот обстрелял столицу Ливии, продемонстрировав всем сомневающимся, что Британия все еще правит морями.

Однако с весны 1941 года военная ситуация в Средиземноморье начала меняться. Разместившиеся на Сицилии эскадрильи фельдмаршала люфтваффе Альберта Кессельринга лишили британскую авиацию господства в небе и в значительной степени сковали операции Королевского флота. Немецкая армия разгромила югославов и греков, парашютисты Гитлера добились впечатляющего успеха, захватив Крит в великолепной, хотя и кровопролитной атаке с воздуха, а в Триполи высадился «Немецкий Африканский корпус» Роммеля.

На Муссолини, которому Роммель представился в Риме, немецкий генерал произвел хорошее впечатление, но некоторых итальянских военных оскорбило то, что Гитлер отправил им на помощь человека, получившего высшую награду кайзеровского рейха за участие в сражении при Капоретто, как известно, ставшего величайшим поражением Италии в Первой мировой войне. Роммель в свою очередь поражался порядкам, царившим в итальянской армии. Он считал ее командиров сборищем тщеславных и некомпетентных болтунов, не желающих разделять со своими солдатами тяготы войны. Отношения со своими итальянскими коллегами у немецкого генерала сразу не заладились, но, пока дела войск Оси шли в гору, разногласия заглушались победными фанфарами.

Прибыв в Ливию, Роммель быстро изменил ход Североафриканской кампании – теперь уже войскам Британской империи приходилось стремительно отступать. Немецкие танки оказались очень опасным противником, но не меньшую роль сыграли и то, что германский полководец проигнорировал осторожные указания своего номинального итальянского руководства. Вместо того, чтобы придерживаться оборонительной тактики, он перешел в наступление. К июню 1941 года итало-германские дивизии вновь стояли на египетской границе, осадив ливийский порт Тобрук, где укрылась часть отступающих британских войск. Поражение в Ливии стало следствием попыток Лондона одновременно выиграть на двух досках – разгромить колониальную империю Италии и поддержать военные усилия греков и югославов.

Триполи был спасен, но радость Муссолини омрачало осознание того, что в глазах мирового сообщества успехи войск Оси в Африке стали заслугой исключительно немцев и их вскоре ставшего всемирно известным командира. Такая оценка действительно была не вполне справедливой: после поражения Грациани в Ливию было переброшено несколько танковых и моторизованных итальянских дивизий, без помощи которых Роммель вряд ли сумел бы осадить Тобрук. Тем не менее к этому моменту репутация вооруженных сил Италии оказалась уже столь основательно подорванной предыдущими неудачами, что теперь над итальянцами лишь потешались, вызывая этим у Муссолини все новые приступы гнева и горечи.

В то же время дуче всерьез опасался, что после окончательной победы немцы проигнорируют итальянские претензии на господство в Средиземноморье. Муссолини напрасно беспокоился на этот счет – замыслы Гитлера не уходили дальше желания спасти своего фашистского союзника от поражения. Для фюрера отправка немецких войск на Балканы и в Африку стала лишь вынужденным решением – истинные цели германского диктатора находились на Востоке.

Подозрения Муссолини в отношении немецких намерений означали что несмотря на ряд военных неудач, которые итальянцы потерпели за последние месяцы, дуче был уверен в скором и победном завершении войны. К началу лета 1941 года он не сомневался, что дни Британской империи сочтены, ведь у Лондона не осталось настоящих союзников. Утверждая это, Муссолини был не так уж далек от истины. Невзирая на все победы Королевского флота, на успех в «воздушной битве» над Англией и активную поддержку, оказываемую Лондону администрацией президента Рузвельта, Великобритания, несомненно, терпела поражение в войне.

Развернувшаяся «битва за Атлантику» сжимала кольцо блокады вокруг островного государства. Немецкие подводные лодки охотились за каждым транспортным судном, направляющимся в британские порты, – с каждым месяцем «волчьи стаи» адмирала Карла Деница добивались все больших успехов. Казалось, повторялись события Первой мировой войны, но теперь голод угрожал уже не немцам, а британцам.

Итальянцы тоже приняли участие в этой кампании: еще в конце лета 1940 года в оккупированном немцами Бордо появилась база ВМС Италии, а всего в «битве за Атлантику» приняло участие около трех десятков фашистских субмарин. В целом подводники Муссолини не добились значительных результатов – не только из-за худшей, по сравнению с Кригсмарине, подготовки личного состава, но и по причине уже упоминавшегося несовершенства конструкции итальянских подлодок. Однако даже обычно скептически настроенные немцы признавали, что итальянские моряки достойно несли свою службу.

Убежденность дуче в неминуемой победе Оси сохранилась и после того, как 22 июня 1941 года Германия объявила войну СССР. Муссолини знал, что советско-германские отношения продолжали ухудшаться еще с осени прошлого года, но ему и в голову не могло прийти, что Гитлер собирается добиться победы над Великобританией посредством разгрома Советского Союза – именно такое объяснение привел фюрер в своем письме к дуче. Муссолини, которого немецкий посол разбудил в ночь на 22 июня, чтобы вручить послание нацистского диктатора, был огорчен лишь тем, что Гитлер в который раз не удосужился заранее известить его о своих намерениях.

Вопреки позднейшим измышлениям, дуче был настроен вполне оптимистически, ожидая еще одну быструю и победоносную военную кампанию.

Распорядившись немедленно объявить войну СССР, Муссолини тут же принялся строить новые военные планы. В своих довольно наивных попытках скрыть второстепенную роль Италии в ведущейся войне дуче неизменно стремился навязать немцам контингенты из собственных вооруженных сил – авиационный корпус в Бельгии, подводные флотилии в Бордо, а теперь он задумал подготовить для «Восточного похода» целый армейский корпус. Идея отправить в СССР «итальянского Роммеля» чрезвычайно привлекала Муссолини – по мнению дуче, это означало идеологическую преемственность с итальянской политикой 30-х годов, когда фашисты сражались с коммунистами среди холмов Испании. «Теперь, когда наше старое знамя антибольшевизма опять развевается во главе батальонов, духовная, идеологическая, политическая и военная перспективы стали ясными и очевидными», – послушно откликнулась пресса на замыслы диктатора.

Намного труднее было подыскать аргументы для обоснования практического значения итальянского участия в операции «Барбаросса». Если для Финляндии или Румынии победа в войне с СССР означала возвращение утраченных в 1940 году территорий, то намного более насущной задачей Италии являлась концентрация сил против Британской империи, нежели перенесение «борьбы идеологий» на просторы СССР. Но Муссолини предпочитал не замечать прохладного отношения немцев к его инициативе – романтизированные представления дуче об итальянских легионах, уходящих в «далекий поход против варваров», были сильнее любых доводов здравого смысла. Объясняя в послании Гитлеру свое парадоксальное желание отправить на Восточный фронт целый корпус, в то время как в Африке немецкие войска защищали итальянскую Ливию, дуче прибегнул к достаточно забавной аргументации: итальянцы, писал он, будут особенно хорошо сражаться с советскими коммунистами, потому что испытывают к идеологическому врагу ненависть, а это лучшая мотивация для солдат. Вопроса о том, почему итальянцы не испытывали столь же сильных чувств по отношению к «плутократическим» Франции и Англии, Муссолини поднимать не стал.

Уговорив фюрера принять помощь Италии, дуче занялся важным делом: и союзника, и врага надо было поразить грозным видом итальянских солдат. По мнению Муссолини, мелочей в таком вопросе быть не могло. В переписке с начальником генерального штаба Кавальеро дуче особо подчеркнул значимость того, что одно из «гренадерских» подразделений корпуса укомплектовано специально отобранными солдатами высокого роста. Диктатор был поглощен деталями формирования экспедиционного корпуса: «На этот раз я не потерплю никаких «приблизительно». Нужно отдать всё!» – прокомментировал Муссолини доклад начальника итальянского генштаба. Кавальеро столкнулся с неразрешимой задачей – быстро создать мобильную группировку для боевых действий в условиях современной войны. От идеи включить в состав экспедиционных сил танковую дивизию пришлось отказаться – нехватка боевых машин для «войны моторов» в Африке была слишком вопиющей, а посылать против войск Красной армии танкетки не решился даже дуче. Вместо этого на Восток отправились кавалерийская дивизия и легион фашистской милиции, всего – 62 тысячи солдат и офицеров, усиленные небольшой авиационной группой.

Одну из уходивших в поход дивизий дуче проинспектировал лично – помимо прочего он хотел показать военному атташе Германии элиту итальянской армии. Но от взгляда немецкого офицера не укрылось то обстоятельство, что «моторизированная дивизия» была таковой лишь по названию – количество реквизированных гражданских автомобилей явно уступало числу мулов и лошадей. Но дуче, уже предвкушавший подвиги итальянцев в Советской России, на такие «мелочи» никогда не обращал внимания. Командир корпуса может «просить у меня для своих людей только ордена и медали», – писал в те дни Муссолини.

Поражают несообразность и непоследовательность диктатора, который вникал в такие несущественные детали, как рост своих солдат, но игнорировал важнейшие проблемы вроде нехватки грузовиков или недостаточной артиллерийской поддержки. Объяснить это можно только тем, что для всех итальянцев, не исключая и высшее руководство, «поход на Москву» представлялся не более чем «военным приключением». Приветствуя своих солдат на торжественной встрече в Берлине, посол Италии наивно поинтересовался у стоявшего неподалеку немецкого генерала: «Эти солдаты успеют прибыть вовремя, чтобы принять участие в каком-либо крупном сражении?»

Неудивительно поэтому, что итальянские войска в результате оказались абсолютно не готовы к жестокой войне на Востоке – не технически, ни психологически. После того как назначенный командующим CSIR (Corpo di Spedizione Italiano in Russia – «Экспедиционный итальянский корпус в России»), заболев, покинул своей пост еще до появления первых итальянских солдат на территории СССР, его место занял генерал Джованни Мессе, считавшийся убежденным фашистом и сумевший неплохо зарекомендовать себя во время войны с греками.

Летом 1941 года известия о все новых и новых германских успехах на Восточном фронте вызывали у дуче приподнятое настроение. Еще больше оно улучшилось после того, как итальянские войска начали боевые действия на Украине. 4 августа в дневнике Ракеле появилась запись:

«Бенито вернулся домой довольный. Он показал мне телеграмму генерала Мессе. «Наши продолжают наступать, – кричал он. – Мы разбиваем сопротивление русских. Ты понимаешь, что именно там следует сейчас быть. Необходимо показать всему миру, что не только немцы умеют побеждать!»

Тремя днями позже от охватившей дуче эйфории не осталось и следа. Семья Муссолини понесла тяжелую утрату: неподалеку от Пизы в авиационной катастрофе погиб Бруно, средний сын диктатора. Во время испытательного полета у нового бомбардировщика отказал двигатель, Бруно Муссолини не сумел посадить заглохший самолет, и он врезался в дом. По Италии немедленно поползли слухи о диверсии, но расследование ничего не обнаружило: в те годы военные самолеты разбивались при неудачном пилотировании не реже, чем в воздушных боях.

Муссолини был безутешен. Его потрясение особенно заметно в книге «Я разговариваю с Бруно», вышедшей вскоре после гибели сына, – очень личная, почти сокровенная, она была написана в нехарактерной для диктатора манере. Но происходящие в мире события не позволяли дуче предаваться личной скорби слишком долго – всего через две недели после трагедии Муссолини отправился на Восток, чтобы непосредственно наблюдать за победоносным походом своего германского союзника.

Кинокамеры запечатлели первое и последнее появление Муссолини на территории СССР. 23 августа штабной поезд дуче выехал в ставку фюрера в Восточной Пруссии. Гитлер, чьи войска уже стояли под Ленинградом и вот-вот должны были окружить советские армии под Киевом, приветствовал итальянскую делегацию с видом утомленного, но торжествующего победителя. Как он и предполагал – Советский Союз оказался «колоссом на глиняных ногах»!

Для Муссолини, еще не вполне оправившегося от своей потери, все эти успехи, о которых немецкие генералы и фельдмаршалы рассказывали с утомительной обстоятельностью, были сродни фантастическим историям, не имевшим к реальности никакого отношения. На кадрах кинохроники заметно, каких усилий стоит дуче сохранять на лице видимость заинтересованности, пока фюрер пространно излагает свои стратегические идеи. Он несколько оживился во время посещения Брестской крепости, развалины которой свидетельствовали о недавних жестоких боях. К явному неудовольствию Гитлера, Муссолини попросил перевести для него несколько найденных писем красноармейцев к своим родным – писем, так никогда и не дошедших до адресатов. Для фюрера такой интерес был сродни сумасбродству – он не признавал подобной «чувствительности» в отношении «низшей расы».

А дуче как будто вознамерился снова и снова испытывать терпение своего немецкого друга. Отправляясь на личном самолете фюрера в штаб немецкой группы армий «Юг», действовавшей на Украине, Муссолини, к ужасу Гитлера и его пилота, попросил передать ему штурвал – он-де опытный летчик и отлично справится с пилотированием. Перспектива разбиться где-то в Карпатах накануне величайшего триумфа Германии фюрера абсолютно не прельщала, но после безуспешных попыток отговорить дуче от его намерения Гитлер вынужден был уступить заметно оживившемуся итальянцу. Окруженный встревоженными немцами, готовыми в любой момент принять управление, Муссолини вел самолет над украинской землей, в то время как Гитлер с мрачным видом слушал его рассказы о победах императора Траяна.

Но на земле радость дуче быстро померкла. Вокруг него были немецкие солдаты, восторженно приветствовавшие своего фюрера, – об императоре Траяне, когда-то победившем даков, никто не вспоминал. Позже, во время автомобильной поездки в штаб фельдмаршала Герда фон Рундштедта, Гитлер «отомстил» Муссолини тем, что принялся на свой лад разбирать недостатки русской литературы, особенно нападая на «Войну и мир» Льва Толстого. Муссолини рассеянно слушал фюрера – в эти дни Гитлер его раздражал. Обращаясь к сопровождавшим его итальянцам, дуче насмешливо отозвался о совсем «невоенном» облике нацистского диктатора и его неумении общаться с собственными солдатами. Муссолини вскоре представилась возможность продемонстрировать, как нужно встречать победоносные армии – близ Умани итальянским войскам был назначен смотр.

Вместе с начальником генерального штаба Кавальеро и генералом Мессе дуче приветствовал своих солдат, радостно кричавших «Дуче! Дуче!». Энтузиазм еще не побывавших в бою итальянцев был неоспорим, но в остальном вид «легионеров» оказался не таким внушительным, как надеялся Муссолини. На бортах итальянских грузовиков виднелась неумело замазанная реклама продуктов или алкогольных напитков, а немцы смотрели на нестройно продвигающиеся автоколонны с плохо скрытой насмешкой. Это не укрылось от Муссолини, уязвленного недооценкой собственных войск.

Возможно, именно поэтому дуче не удержался от колкости. Когда фюрер, в свойственной ему манере, принялся подсчитывать уже пройденное немецкими войсками расстояние и время, которое им потребуется для того, чтобы завершить «поход против большевизма и английской плутократии», Муссолини прервал его рассуждения вопросом: «Ну и что? Мы что, тоже, как Александр Великий, будем жалобно выть на Луну?» Гитлер растерялся еще больше, когда в ответ на просьбу объяснить, что имел в виду Муссолини, услышал стихи. Положение спас немецкий переводчик, объяснивший фюреру, что дуче цитирует поэму Джованни Пасколо, описавшего неуемную страсть великого македонца ко все новым завоеваниям.

Скандал удалось вовремя погасить, но замечание Муссолини било точно в цель – стратегические планы Гитлера были грандиозными и несбыточными, хотя вряд ли в тот момент дуче осознавал, что в этом он не слишком отличается от фюрера.

Попозировав вместе со своими генералами для фотографов, дуче вернулся в восточнопрусскую ставку Гитлера, а затем отправился на поезде домой. Проезжая по территории Польши, он еще раз отметил жестокость установленного нацистами оккупационного режима, но, как и прежде, не желал ничего предпринимать, чтобы хоть как-то облегчить положение католиков-поляков. Демонстрируя уверенность в скором завершении «восточного похода», Муссолини разрешил своей дочери Эдде отправиться в СССР – до конца года она в качестве медсестры работала в итальянском госпитале в Сталино (ныне – Донецк).

Между тем с конца октября над горизонтом показались первые тучи. Столь удачно начавшееся немецкое наступление на Москву сперва забуксовало в грязи, а потом и вовсе замерзло посреди снежных полей необычайно суровой зимы. Последовавшее затем масштабное советское контрнаступление поставило крест на надеждах Гитлера закончить кампанию 1941 года взятием советской столицы – напротив, какое-то время казалось, что немцев ожидает судьба «Великой армии» Наполеона. В те дни Муссолини испытал нечто вроде злорадства – оказывается, не одним лишь итальянцам приходится терпеть неудачи в этой войне. Но отступали не только немецкие войска в России: очередное британское наступление в Ливии привело к тому, что полугодовая осада Тобрука немцами и итальянцами была снята – танки и мотопехота Роммеля сумели отойти на безопасные позиции, однако в руках врага вновь оказались тысячи итальянских пехотинцев и важный порт Бенгази.

Неутешительные для Германии и Италии итоги 1941 года не слишком поправило вступление в войну Японии. Хотя британские позиции на Тихом океане оказались под ударом японцев, это более чем компенсировалось тем фактом, что отныне гигантский военный, промышленный и научный потенциал США открыто противостоял державам Оси. Американцы и прежде поддерживали военные усилия противников Гитлера, но после того, как 11 декабря 1941 года фюрер в своем выступлении в рейхстаге объявил состояние войны между Берлином и Вашингтоном, нейтралитет США окончательно стал достоянием истории. На этот раз Муссолини заранее был извещен о намерениях Гитлера и обрадовался возможности объявить войну американцам одновременно с немцами. Парадоксально, но дуче, вполне способный оценить угрозу со стороны США намного лучше фюрера, всегда с презрением отзывавшегося о «расовой пестроте» американцев, не придал этому событию особого значения. По мнению диктатора, нейтралитет США давно уже был фикцией, теперь же у Вашингтона появился мощный противник на Тихом океане, а в Атлантике немецкие и итальянские субмарины смогут отныне спокойно отправлять на дно американские суда.

Последовавшая затем череда японских побед на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии, казалось бы, оправдывала оптимистические прогнозы дуче. Действуя с ошеломительной быстротой, императорские ВМС наносили морским силам союзников поражение за поражением, а на суше солдаты микадо захватывали один город за другим. Вслед за Гонконгом в феврале 1942 года пал Сингапур, безуспешно обороняемый стотысячной группировкой войск Британской империи, а в марте японцы закончили завоевание Филиппин, захватив в плен еще сотню тысяч человек. К весне 1942 года союзники с тревогой ожидали японского вторжения в Индию, Австралию или даже на тихоокеанское побережье США.

Успехи «непобедимой Японии» стали для фашистских пропагандистов прекрасным подспорьем – за неимением собственных побед итальянцы радовались японским. К январю 1942 года фронт в Ливии замер почти на тех же позициях, с которых Роммель начинал свое контрнаступление в марте прошлого года, а в СССР солдаты итальянского экспедиционного корпуса вели тяжелые зимние бои с наступающей Красной армией. Итальянцам вновь пришлось просить о помощи – положение на их участке Восточного фронта удалось стабилизировать только благодаря немецким подкреплениям. Настроение солдат экспедиционного корпуса было весьма далеким от демонстрируемого газетами энтузиазма, о чем свидетельствовали слова оказавшегося в советском плену солдата дивизии «Торино»:

«Я ничего не понимаю в политике, но я решительно против войны, ничего она нам не принесла и не принесет. Пусть воюют немцы. Меня заставили пойти на войну, но ничего хорошего я в ней не вижу. Я не за Муссолини и не против него. Если без его падения война не может кончиться, пусть он падет, лишь бы прекратилась война. Разговоров о победе у нас почти не слышно. Раз мы нигде не побеждаем, как мы победим здесь?»

В СССР солдаты и фашистские милиционеры жаловались на непривычно холодный климат, отсутствие союзнической лояльности со стороны немецких «товарищей» и равнодушие собственных командиров, редко появлявшихся на передовой. Летнее обмундирование и скудное снабжение продовольствием довершали безрадостную картину боевого упадка в частях корпуса. Однако это не помешало Муссолини отправить в конце декабря генералу Мессе приветственную телеграмму, в которой диктатор выражал «удовлетворение по поводу последнего тяжелого удара, который великолепные войска CSIR нанесли большевикам». «Пусть всем будет известно, что нация гордится вами», – заявил дуче. Но в действительности к этому времени итальянцы были сыты по горло и войной, и связанными с ней трудностями. В стране получила распространение мрачноватая шутка, прекрасно иллюстрирующая отношение жителей Италии к происходящему: эту войну нужно заканчивать как можно быстрее, если потребуется – даже выиграв ее, говорили итальянцы. Однако число в «несколько тысяч убитых», столь опрометчиво заявленное дуче весной 1940 года, уже давно во много раз было превышено, а война и не думала заканчиваться. Новости из далекой России или бравурные сводки о японских победах воспринимались населением как события на Луне, с апатичным безразличием – итальянцев куда больше тревожили цены на черном рынке, инфляция и ставшая хронической нехватка продовольствия.

Фашистский режим, уже показавший свою неэффективность в подготовке боеспособных вооруженных сил, оказался бессилен разрешить экономические и социальные проблемы военного времени. Несмотря на десятилетия разглагольствований об автаркии, дуче вступил во Вторую мировую войну в полной убежденности, что она закончится за считанные месяцы, если не недели. Теперь же расплачиваться за столь фатальную ошибку в прогнозах приходилось не только итальянским военным, но и всей стране. В первую очередь недовольство вызывало плохое снабжение основными видами продовольственных товаров: фактически, итальянцы питались ненамного лучше оккупированных поляков.

В 1941 году Муссолини попытался разрешить продовольственный кризис, введя хлебные карточки и установив твердые цены на сельскохозяйственную продукцию. Но эти меры ситуацию коренным образом не исправили, напротив – привели к отрицательным последствиям. Крестьяне и крупные землевладельцы, обозленные тем, что их вынуждают продавать зерно за бесценок, ответили на действия правительства привычным для Италии способом – саботажем. В результате государственные закупки проваливались, в то время как в стране образовался гигантский черный рынок, в свою очередь стимулировавший инфляцию. Образовался замкнутый круг, еще больше ухудшавший положение. Попытка бороться с черным рынком при помощи устрашающих нормативных актов вроде закона о «Преступлениях против дисциплины потребления» провалилась. В то время как полиция арестовывала мелких «спекулянтов», в незаконных «торговых операциях» оказались замешаны многие высокопоставленные партийные чиновники, ничуть не беспокоившиеся о несовместимости «черной коммерции» с «фашистской этикой». Италию наводнили миллионы поддельных продуктовых карточек, что окончательно хоронило все надежды на эффективное государственное вмешательство в продовольственную проблему.

Еще большее недовольство вызывала инфляция – Муссолини напрасно надеялся поправить финансовое положение Италии за счет запасов французского и английского золота, с лета 1940 года лира обесценивалась с огромной скоростью, что влекло за собой неуклонный рост цен. Крайне скудный рацион питания, установленный правительством, довершал картину: улицы итальянских городов заполнились очередями из недовольных женщин. Популярности режиму и дуче это не добавляло.

К 1942 году лояльные прежде крестьяне и землевладельцы в значительной степени разочаровались в фашизме – дуче не только забирал на войну их сыновей, но и засунул руку в их карман. Особенно ярко недовольство проявлялось в южной части страны, все еще остававшейся по большей части аграрной, – там диктатор получил обидное прозвище «дыра Муссолини». Но и в городах дела обстояли не лучше. С самого начала войны Италия столкнулась с нехваткой угля – немецкая помощь была очень существенной, но все же недостаточной, а кроме того, не слишком распорядительная фашистская бюрократия не сумела использовать поставки из Германии наилучшим образом.

Постепенно Северную Италию начало охватывать забастовочное движение – рабочие, недовольные несоответствием между заработной платой и фактически установившимися ценами, отказывались подходить к станкам. Вместе с нехваткой сырья и топлива это приводило к снижению объемов промышленного производства как для военных, так и для гражданских нужд.

Растерянные власти постарались удовлетворить требования рабочих при помощи печатного станка, что спровоцировало еще больший рост инфляции и цен. Тем не менее особого выбора у правительства не было: первые же попытки использовать полицию или армию против забастовщиков показали, что на этот раз ситуация куда серьезнее, чем прежде. Часто озвучиваемые дуче надежды на то, что суровые военные испытания «закалят нацию», оправдались не более, чем остальные его «гениальные озарения» – спустя два года после вступления режима в войну даже сервильная итальянская печать не могла скрывать охватившего страну кризиса. Это «война Муссолини» – так говорили на улицах и в светских салонах.

Дуче казалось, что решение большинства возникших во время войны проблем лежит в плоскости морального, а не материального порядка. Разве в 1935 году нация не сплотилась в ответ на международные санкции? Муссолини никак не желал признавать, что фашистский режим еще никогда не оказывался в столь критическом положении, а потому реакция дуче была крайне неуклюжей. Вопреки здравому смыслу он заявлял, что карточная система будет существовать и после окончания войны – якобы ради того, чтобы богачи питались не лучше простых рабочих, а холодные ночи в неотапливаемых домах должны были, по мнению Муссолини, приучить горожан к трудностям военного времени – равно как и воздушные налеты вражеской авиации. Проблема с падением промышленного производства и забастовками тоже разрешалась «очень просто» – следовало положиться на поставки из Германии, а Италия в свою очередь могла бы поделиться с немцами «излишками рабочей силы». К 1942 году сотни тысяч итальянцев были «мобилизованы» и отправлены на заводы и фабрики Третьего рейха. Подобная практика обостряла недовольство режимом не меньше, чем война или тяжелая социально-экономическая ситуация.

Надежды Муссолини не оправдались: положение в стране ничуть не напоминало период санкций, когда миллионы итальянцев со смехом отказывались от английской или французской кухни, подпитывая свои патриотические настроения отечественной гастрономией, в то время как из Африки приходили лишь победные известия. А ведь настоящие трудности только начинались – война все еще велась далеко от Италии, а периодические налеты британской авиации на порты, снабжающие войска Оси в Африке, не шли ни в какое сравнение с германским «блицем» над Англией в 1940– 41 гг. или развернувшимся с 1942 года над Третьим рейхом «воздушным террором» англо-американских бомбардировщиков.

…

В январе 1942 года Роммель неожиданно перешел в новое наступление и вновь отбросил британскую армию к Тобруку. Этот успех стал возможен благодаря не только военным талантам командира «Немецкого Африканского корпуса», но и итальянским ВМС, которым удалось взять реванш над своими британскими противниками. 19 декабря 1941 года итальянская субмарина сумела подобраться к судам Королевского флота, находившимся в бухте Александрии. Использовав «человеко-торпеды», подводные диверсанты установили магнитные мины: два британских линкора вышли из строя на долгие месяцы, а норвежский танкер затонул на месте, сильно повредив стоявший рядом эсминец. Хотя итальянские моряки оказались в плену, а англичанам удалось скрыть масштаб причиненных им повреждений, случившееся стало тяжелым ударом для адмирала Каннингема.

Вскоре британским ВМС был нанесен новый удар – немецкие подлодки отправили на дно линкор и авианосец Королевского флота. Все это в значительной степени ослабило угрозу снабжению итало-германских войск в Ливии и позволило Роммелю собрать достаточные силы для контратаки. Военные возможности Лондона в Северной Африке оказались сильно ослабленными также из-за необходимости противостоять японской угрозе на Тихом океане и в Индокитае. Британцам с трудом удалось закрепиться на позициях западнее Тобрука, и война в пустыне на время приобрела позиционный характер.

Между тем советское наступление весной 1942 года закончилось серией тяжелых поражений Красной армии. Теперь уже немецкие войска готовились к летней кампании, которая, по мнению фюрера, должна была закончиться крахом СССР. Однако понесенные немцами потери и протяженность Восточного фронта диктовали свои условия, и весной 1942 года Гитлер впервые был вынужден обратиться к своим союзникам за военной помощью. Германские войска уже не могли наступать на всех участках огромного фронта, но даже запланированное фюрером наступление на южном участке требовало увеличения контингентов союзных армий. Главные надежды в Берлине возлагались на Румынию, Венгрию и Италию, которая, по убеждению немцев, могла бы вносить намного больший вклад в военные усилия Оси.

29 апреля 1942 года Муссолини отправился в Тироль на встречу с фюрером. Дуче нашел Гитлера сильно постаревшим – тяготы поражений в России заметно сказались на состоянии здоровья нацистского лидера. Фюрер испытывал в отношении Муссолини схожие чувства и всячески стремился ободрить своего друга, вновь и вновь заверяя его, что зимнее отступление – это временное явление, вызванное катастрофически низкой температурой. Присутствовавший на встрече Чиано саркастически отметил в дневнике молчаливость своего тестя и бесконечные монологи Гитлера, буквально вгонявшие его окружение в сон. Кинокамеры операторов, снимавших для новостной кинохроники, встречу двух диктаторов в замке Класхейм, запечатлели, как сильно исхудавший Муссолини с подчеркнутым интересом следит за ладонью фюрера, разрубающего на карте вражеские армии.

Тем не менее нацистский лидер все же сумел донести до своего гостя необходимость усиления итальянских войск на Восточном фронте. «Гитлер признался мне, что прошедшая зима была ужасной для Германии, и она чудом избежала катастрофы, – рассказывал своему окружению дуче. – Официально немцы сообщают о 260 тысячах убитых… в действительности их вдвое больше, кроме того, более миллиона раненых и обмороженных». На итальянца эти цифры произвели большое впечатление – прежде Муссолини не вполне отдавал себе отчет о масштабе боев, развернувшихся на Востоке. Дуче проявил примерную лояльность и, воодушевившись обещанием Гитлера поставить перед итальянскими войсками цели, «которые привлекут внимание всего мира», согласился развернуть экспедиционный корпус в настоящую армию. На Восточный фронт решено было отправить еще шесть дивизий, а всего в летней кампании 1942 года должны были участвовать более 300 тысяч итальянских солдат.

Решение Муссолини натолкнулось на глухое сопротивление генералов, включая и командира экспедиционного корпуса Мессе. Итальянские войска не готовы к войне на Востоке, утверждали военные, да к тому же стратегически ошибочно усиливать группировку в далекой России в то время, как британцы все еще удерживают часть Ливии. Но дуче был неумолим, и в мае Кавальеро отправился в Германию, чтобы добиться у немцев дополнительных поставок оружия и амуниции для отправлявшихся в СССР войск – итальянская военная промышленность с этой задачей справиться уже не могла. С немецким вооружением у начальника генерального штаба ничего не вышло, но Муссолини «усилил» ARMIR (Armata Italiana in Russia – «Итальянская армия в России») кадровыми перестановками – вместо «утратившего веру» Мессе на Восток отправился генерал Итало Гарибольди, так и не сумевший сработаться с немцами в Африке. Это назначение оказалось крайне неудачным – германские военные оценивали пожилого итальянского командира как не слишком подготовленного унтер-офицера и грубияна, а в Италии многие подсмеивались над крашеными усами генерала. Чиано, которого Гарибольди навестил накануне отъезда, возмущался тем, что дуче не нашел более подходящей кандидатуры – по мнению зятя диктатора, посылать такого человека представлять итальянскую армию, особенно на фоне Роммеля, было просто унизительным.

Недостаточную военную подготовку и нехватку современного вооружения должен был компенсировать высокий боевой дух – для этого в состав формируемой армии включили многочисленные батальоны чернорубашечников. Однако к 1942 году качество этой «идеологически мотивированной» пехоты упало до прискорбно низкого уровня – один из офицеров итальянского генерального штаба назвал фашистские легионы «отбросами армии».

Гитлер и его генералы, разумеется, знали о невысокой боеспособности войск своего союзника, но рассчитывали на то, что итальянские войска сумеют заменить немецкие дивизии на второстепенных участках фронта, хотя это имело мало общего с данным Муссолини обещанием предоставить его армии достойную цель. Находящиеся же на Востоке итальянцы регулярно жаловались в Рим на «равнодушие» или презрительное отношение со стороны гитлеровских солдат и офицеров. Некоторую обоснованность таких обвинений подтверждал изданный летом 1942 года приказ генерала Ганса фон Обстфельдера. Обращаясь к солдатам своего корпуса, он призывал учитывать особенности психологии итальянских товарищей по оружию:

«Климат и природные условия сделали итальянцев не такими солдатами, каким является немец. Их темперамент более подвержен различным воздействиям, чем у закаленного немца. Следствием этого является восторженность, с одной стороны, и быстрая утомляемость – с другой. Несдержанность и зазнайство по отношению к нашим итальянским друзьям недопустимы. Надо сделать всем офицерам, унтер-офицерам и солдатам указания о необходимости поддерживать дружеский тон. Необоснованные требования и претензии следует отклонять без всякой резкости. Применение кличек, а также дерзкое и вызывающее поведение строго воспрещаются».

И все же, несмотря на трения между итальянскими и немецкими солдатами, в развернувшихся летом сражениях войскам Оси сопутствовал повсеместный успех. Начавшееся в июне наступление на отбросило советские войска на Восток, и немецкие танки устремились к Волге и кавказской нефти. Армии Муссолини, выдвинувшейся из Донбасса вслед за немецкими дивизиями, не пришлось принимать участия в этих боях, и главным противником итальянцев стали палящее солнце и плохое снабжение продовольствием.

А в Северной Африке началось новое наступление Роммеля. Хотя британские войска и обладали значительным превосходством в танках и артиллерии по сравнению с итало-германской группировкой, немецкому генералу удалось прорваться через минные поля и разбить бронетанковые дивизии противника в серии блестящих тактических побед. После того как итальянцы сумели занять храбро обороняемый французами оазис Бир-Хакейм, снабжение танковой армады Роммеля было восстановлено, а лишившиеся поддержки авиации союзники были близки к поражению. Как и в прошлом году, британцы разместили в Тобруке крупный гарнизон, но на этот раз войска Роммеля быстро прорвали вражескую оборону, и в плену оказалось почти 25 тысяч солдат Британской империи и ее союзников. Англичане стремительно отступали, и казалось, что путь на Суэцкий канал открыт.

Но ключевым вопросом войны в Северной Африке продолжала оставаться проблема снабжения: оправившиеся после потерь начала года британские ВМС вновь стали представлять серьезную угрозу, а базировавшаяся на Мальте авиация была усилена. Между штабом новоиспеченного фельдмаршала Роммеля и Римом разгорелся спор: согласно плану кампании, после падения Тобрука должен был наступить черед Мальты. Остров предстояло захватить при помощи комбинированной операции военно-воздушных и морских сил немцев и итальянцев, но теперь, после победы под Тобруком, Роммель не хотел терять время и предлагал продолжить наступление, закончив его в столице Египта.

Муссолини и его стратеги, хорошо знавшие, какую нагрузку испытывают итальянские ВМС из-за Мальты, проявили здравомыслие, настаивая на последовательном выполнении прежнего плана. Фельдмаршал Кессельринг был согласен с дуче, но вскоре в спор вмешался Гитлер. Фюрер восхищался Роммелем и после одержанных на Восточном фронте успехов пребывал в состоянии эйфории. Никогда глубоко не вникавший в проблемы войны в Африке, он решительно поддержал своего полководца. Не стоит упускать возможности ворваться в Египет и разом разрешить все стратегические проблемы Италии в Северной Африке, писал Гитлер дуче, – фортуна благоволит смелым. Помимо этих соображений фюрер опасался, что если дело дойдет до высадки на Мальте, то, вместо того чтобы оказывать десанту поддержку, итальянский флот вернется в свои порты, оставив немецких парашютистов на растерзание врагу.

В те дни фюреру и Роммелю, ставшему благодаря усилиям пропагандистов Третьего рейха «народным маршалом», проблемы снабжения казались чем-то не слишком важным, и Муссолини вынужден был уступить. Это стало едва ли не единственным случаем, когда дуче выступил с позиции ортодоксальной стратегии, требовавшей сперва обеспечить коммуникации, а уже потом начинать наступление. И все же, несмотря на недовольство навязанным немцами решением, в течение нескольких следующих недель настроение Муссолини было превосходным – военная обстановка на Средиземноморье складывалась в пользу держав Оси.

Вопреки всем опасениям Мальта оказалась почти парализована воздушными налетами, в то время как наступление итало-германских войск в Египте почти не встречало сопротивления. В штабе Роммеля надеялись в скором времени разместиться в роскошных отелях Каира и Александрии, а в Италии началась подготовка к наведению мостов через Нил и поиск кандидатуры на должность генерал-губернатора Египта. Кавальеро было приказано заранее сообщить о наступлении момента, предвещающего окончательную победу войск Оси в Северной Африке – Муссолини желал лично разделить успех своей армии накануне триумфа и въехать в египетскую столицу на одном из своих арабских жеребцов. Победное настроение дуче выразилось и в его приказе разработать план оккупации Туниса, что, по мнению диктатора, вполне можно было совместить с захватом Египта.

В конце июня Муссолини решил, что долгожданный час настал: по информации, предоставленной генштабом, итало-германские войска должны были со дня на день увидеть египетские пирамиды. 29 июня самолет дуче приземлился в Ливии, а следом, но уже на корабле, в Африку доставили белого коня, без участия которого торжества по случаю завоевания Египта были бы невозможны. Вместе с Муссолини на фронт отправились журналисты и кинооператоры – дабы запечатлеть для истории каждую деталь, связанную с визитом диктатора.

В первые дни после прилета бравурное настроение не покидало дуче. Кинокамеры запечатлели посещение Муссолини немецкого госпиталя, где он запросто общался с врачами и ранеными солдатами. Новозеландским военнопленным, в чьем лагере дуче побывал в июле, Муссолини не показался «кровожадным диктатором» или злорадствующим победителем. Сопровождаемый Кавальеро, дуче посетил места недавних боев – повсюду его с энтузиазмом приветствовали итальянские солдаты. Под руководством Роммеля итальянцы сражались если не блестяще, то вполне достойно – плохо вооруженные и обученные, но верившие в своего немецкого командующего, они доказали, что могут противостоять даже такому сильному противнику, как войска Британской империи. Отдавая должное своей армии, дуче произвел Кавальеро в маршалы – прежде всего, в ответ на повышение Роммеля, но кроме того, чтобы показать – взятие Тобрука произошло не только за счет немецких танков.

Дни сменялись неделями, а окончательная победа в песках все никак не наступала. Муссолини провел в Африке двадцать дней, но так и не дождался вступления итало-германских войск в Египет: наступление Роммеля застопорилось под маленьким египетским городком Эль-Аламейн. Измотанные тяжелыми боями и плохим снабжением немецкие войска перешли к позиционной войне – теперь уже им приходилось отражать контрудары британцев. Несмотря на нехватку топлива, Роммель сумел отбить все атаки, а подоспевшая к Эль-Аламейну итальянская пехота помогла немцам закрепиться на новых позициях, однако было понятным, что никакого триумфального въезда в Александрию в ближайшие месяцы не предвидится. В этих условиях значительно удлинившаяся протяженность линий снабжения войск ставила войска Оси в Северной Африке в крайне невыгодное положение по сравнению с противником.

Разочарованный и опустошенный, дуче вернулся в Италию: ему не понадобились ни белый жеребец, ни мундир первого маршала, ни «исламский меч войны», подаренный когда-то ливийцами. Будущий итальянский генерал-губернатор Египта также напрасно прилетел в Африку – Каир был все так же недостижим, как и в 1940 году. Диктатор сорвал свой гнев на маршале Кавальеро, не сумевшем предусмотреть, что победоносное продвижение Роммеля будет остановлено самым разочаровывающим образом. Дуче счел себя обманутым, и немецкий фельдмаршал тоже оказался в немилости. Намеченная встреча в Египте так и не состоялась – Муссолини не хотелось выслушивать жалобы Роммеля на плохое снабжение и недостаточную устойчивость итальянских войск в бою. Разве дуче не настаивал на важности захвата Мальты?

По возвращении из Ливии у Муссолини начались сильные боли в желудке. Это обострилась язва, сильный приступ которой свалил его еще в 1925 году, после разрешения кризиса вокруг «дела Маттеотти». Нервное напряжение привело к рецидиву – болезненный вид дуче поразил его окружение и близких, а сам Муссолини был настолько ослаблен и удручен неудачей в Африке, что на несколько месяцев пропал из поля общественного внимания. Многие итальянцы не верили официальному сообщению о том, что он восстанавливается после подхваченной на фронте инфекционной дизентерии. По стране распространились слухи, что дуче умирает или уже умер. Муссолини и в самом деле был очень плох – в эти месяцы он похудел на 20 килограммов, а видевшие его в те дни в один голос утверждали, что диктатор состарился на несколько десятков лет. В этих словах было много от итальянской манеры преувеличивать, но и лечащие врачи определяли состояние Муссолини как критическое. Ему был поставлен неутешительный диагноз – хроническая язва двенадцатиперстной кишки. Под надзором медиков, посадивших его на специальную диету, дуче надолго уединился на своей вилле Торлония.

Болезнь Муссолини имела явно выраженный психосоматический характер. Диктатор переживал крушение своих надежд и желал одиночества. Им овладела апатия – он не занимался насущными делами, никого не принимал и почти никому не звонил. Уходили в прошлое те времена, когда итальянские руководители с ужасом ожидали утренних трелей правительственных телефонов. Дуче потерял интерес к войне, участия в которой он так жаждал прежде. По свидетельству Витторио, в то время его отец мало спал и пребывал в постоянной тревоге.

Для этого у дуче имелись все основания. Со второй половины 1942 года для держав Оси наступило «время отлива». На Тихоокеанском театре военных действий, в битве у атолла Мидуэй, американцы отправили на дно четыре вражеских авианосца, нанеся японским ВМС сокрушительное поражение. Войска Британской империи сумели остановить императорских солдат на подступах к Индии, а продвижение японцев к Австралии замерло в тяжелых сражениях на острове Гуадалканал. Победные сводки об успехах азиатского союзника сменились печально знакомыми итальянцам сообщениями об «упорных оборонительных боях». Отчаянная попытка Роммеля прорвать в начале сентября британские позиции под Эль-Аламейном захлебнулась после недели упорных боев, стоивших итало-германским войскам тяжелых потерь.

Но итальянцы не так волновали события на фронтах Второй мировой войны, как возобновившиеся с новой силой воздушные налеты. В октябре союзники нанесли удары по нескольким крупным городам – особенно пострадала Генуя. ПВО все еще недоставало зенитных орудий, способных поражать вражеские бомбардировщики, а ВВС к этому времени понесли настолько большие потери, что оказались неспособны защитить небо Италии. К этому времени значительная часть жителей страны надеялась уже не на победу, а на поражение – лишь бы поскорее закончилась война.

Муссолини, долгое время пытавшийся игнорировать явное нежелание своих сограждан переносить тяготы военного времени, теперь признавался в том, что режим не сумел воспитать из фашистов «бойцов 1915 года», которые вновь и вновь поднимались бы в атаку на вражеские позиции. Итальянская армия еще стояла в Египте и на Дону, но больной, уставший и флегматичный дуче уже не ждал от нее никаких подвигов. Его последней надеждой были немцы, однако к осени 1942 года Муссолини уже изрядно разочаровался в стратегии Гитлера: летнее наступление немецких войск на Восточном фронте так и не привело к решающим результатам. Не был завоеван Кавказ, и вот уже несколько недель подряд продолжались ожесточенные уличные бои в Сталинграде.

23 октября из Египта начали приходить дурные вести: новый британский командующий Бернард Монтгомери начал атаку на позиции войск Роммеля, который в это время находился на лечении в Германии. Замещавший его немецкий генерал погиб в первый же день боев, которые с самого начала складывались для итало-германской армии крайне неудачно. Войска Британской империи действовали методично, но наверняка. Имея полное превосходство во всех видах вооружений, в запасах амуниции, численности, а также господствуя в небе, британские командиры могли позволить себе не спешить. В то время как в Лондоне и Риме политическое руководство не находило себе места, с тревогой ожидая новостей из Египта, Монтгомери использовал тактику, уже опробованную им в сентябрьских боях: наносить удары по итальянцам и отражать немецкие контратаки. К тому времени, когда срочно отозванный из отпуска Роммель прибыл в Африку, сражение уже можно было считать проигранным. Располагая крайне незначительными запасами топлива, немецкие и итальянские танковые части в значительной степени утратили мобильность. Столкнувшись с перспективой полного разгрома, Роммель запросил разрешения на отступление.

Маршал Кавальеро поддержал это решение, а Муссолини, как всегда, колебался. В Риме разрывались между желанием удержать линию обороны в Египте и опасением, что итало-германские войска повторят судьбу армии Грациани. Ситуацию на время разрешил категорический приказ из ставки Гитлера, предписывавший вести упорную оборону, не отступая ни на шаг. Роммель, привыкший доверять и подчиняться «гению фюрера», сумел продержаться еще несколько дней, после чего все-таки решился начать отход, поставив Гитлера перед свершившимся фактом. Благодаря тяжелым потерям британцев и умелой организации, немецкому фельдмаршалу удалось спасти большую часть собственных войск, не дав Монтгомери собрать плоды своего успеха. И все же это было несомненным поражением итало-германской армии, оставившей Тобрук и быстро отступавшей к ливийской столице.

Муссолини объяснил события в Египте очень просто – это была месть англичан, приурочивших начало наступления к годовщине фашистской революции. Выступая в разгар сражения перед собравшимися во дворце «Венеция» партийцами, прибывшими поздравить дуче с годовщиной «марша на Рим», диктатор свел вместе «империалистические устремления» Лондона, «еврейский заговор» и козни «большевистских плутократов», одинаково враждебные его режиму.

В дни, предшествующие началу отступления Роммеля, внимание немцев и итальянцев было приковано к огромному транспортному флоту союзников, вставшему на якорь у Гибралтара. Разведывательные службы держав Оси не сумели вскрыть планов врага, и оставалось лишь гадать – с какой целью англичане и американцы собрали такую армаду? Замысел союзников открылся, когда 8 ноября англо-американские войска приступили к высадке в Алжире – французской колонии, все еще сохранявшей верность правительству маршала Петена. Муссолини мог поздравить себя – его предположения оправдались, тогда как Гитлер ожидал вражеского десанта на Корсике, Сардинии или даже в Ливии. В остальном, в сложившемся положении было мало утешительного.

Начавшееся в конце ноября советское контрнаступление под Сталинградом сковало немецкие резервы, в то время как французские войска в Алжире капитулировали после ожесточенного, но недолгого сопротивления. Это отчасти стало следствием недальновидного решения Муссолини отправить своих солдат в Тунис. Дуче объяснял свои действия желанием поддержать уже высадившихся там немцев, но на деле он совершенно некстати вознамерился одним ударом разрешить старую колониальную распрю с французами. По его приказу подготовка к переброске войск в Тунис была проведена в обстановке максимальной секретности, что не помешало немцам в последний момент все же узнать о намечавшейся операции. Они попытались остановить итальянцев, но им ответили, что транспортные самолеты уже находятся в воздухе и ничего изменить нельзя. Немцев обманули – войска еще находились на аэродромах, однако блеф сработал.

Вмешательство Муссолини стало последней каплей, сломившей желание французов оказывать сопротивление десанту западных союзников. Если кое-кто из французских военных и готов был принять немецкую помощь в борьбе с ненавистной Англией, то желающих воевать бок о бок с итальянцами не нашлось. Мотивы Муссолини были слишком очевидны – дуче всегда выступал за более жесткое обращение с побежденной Францией. Сам же итальянский диктатор утверждал, что, сложив оружие в Алжире, французы показали свое истинное лицо и если бы в 1940 году фюрер прислушался к его мнению и поступил с побежденной Францией пожестче, то теперешней катастрофической ситуации можно было бы избежать. В серии публицистических статей, написанных годом позднее, Муссолини описывал тяжелое впечатление, произведенное на страну столь радикально изменившейся военной обстановкой:

«В Италии моральные последствия американской высадки в Алжире были немедленными и глубокими. Все враги фашизма тут же подняли голову; первые предатели, мелкие фигуры… вышли из тени. В стране начало ощущаться напряжение. Пока в районе Средиземного моря находились лишь силы англичан, Италия с помощью Германии могла держаться и оказывать сопротивление, хотя и ценой еще больших усилий, но появление американцев смутило нестойких и увеличило на много миллионов и без того уже значительное количество слушающих вражеское радио; а вот англо-американская высадка в Алжире предоставила предателям, которые еще не осмеливались проявить себя таковыми, основания для оправдания своего последующего поведения».

Французские войска в Северной Африке открыто перешли на сторону англо-американцев и вступили в противостояние с итало-германской группировкой в Тунисе. Ответом Гитлера стала оккупация остававшейся еще нейтральной части Франции в ноябре 1942 года. В этой операции приняли участие и итальянские войска, благодаря чему Муссолини все-таки сумел получить столь желаемую им Ниццу и Корсику, но только лишь в статусе итальянской оккупационной зоны. Даже привыкшим любое поражение представлять как победу пропагандистам было трудно подать это «завоевание» в качестве нового успеха итальянской политики, однако фашистская пресса все же оставалась верна себе. Так, комментируя успешную операцию по высадке союзного десанта в Алжире, официозное информационное агентство «Стефани» успокоило своих читателей сообщением, что итальянские ВМС и ВВС «нанесли удар противнику в жизненно важном секторе передвижения морского транспорта, препятствуя получению морским путем поставок, необходимых для продолжения операций». Спустя неделю после этого громкого заявления британская эскадра отправила на дно огромный итальянский конвой, следовавший в Африку.

Тем не менее в Тунисе Гитлер и Муссолини смогли достичь определенного успеха: невзирая на ряд трудностей, наспех созданная итало-германская группировка действовала на редкость удачно. Немецким войскам удалось не только разоружить местные французские гарнизоны, но и нанести наступающим союзным войскам серию поражений. План английских и американских стратегов за полтора месяца овладеть Алжиром и Тунисом полностью провалился, следствием чего стало затягивание Североафриканской кампании еще на полгода. Но все эти достижения не доставляли ни итальянцам, ни самому дуче никакой радости. Записи в дневнике Ракеле свидетельствуют о настроении диктатора:

«Грустное Рождество! В Ливии, в России – нигде нет лучика надежды на возможную передышку; Бенито вновь вынужден соблюдать постельный режим».

В эти дни события на Восточном фронте и в самом деле приобретали для держав Оси крайне неприятный оборот: попала в окружение прикованная к Сталинграду Шестая армия фон Паулюса, а продвигавшиеся к Ростову вражеские танки грозили перерезать коммуникации немецких войск на Кавказе. В ноябре советское наступление сокрушило румынскую армию – в декабре настал черед итальянской. Занимавшие позиции вдоль Дона войска были наголову разбиты, потеряв в боях большую часть своего личного состава. Около пятидесяти тысяч итальянцев оказались в советском плену.

Немцы в очередной раз набросились на союзников с упреками. Прибывший в ставку Гитлера итальянский офицер услышал крайне грубый ответ на свой вопрос о положении солдат ARMIR: никаких потерь, заявили ему, они просто удирают. Такая реакция во многом была несправедливой – солдатам Муссолини пришлось встретить массированное советское наступление без надежного противотанкового вооружения, но буквально «латавшим дыры» на Восточном фронте немцам оказалось не до любезностей. Разгром итальянцев создал на Восточном фронте огромную брешь и похоронил последние надежды на деблокирование окруженных под Сталинградом войск Паулюса. Неудивительно, что после поражения на Дону немцы не захотели ставить перед итальянцами задач серьезнее борьбы с партизанским движением и несения гарнизонной службы в оккупированной Украине. Такое отношение к его армии стало для дуче очередным унижением, ведь Муссолини отправил в СССР элитные соединения, включавшие в себя несколько дивизий альпийских стрелков и многочисленные батальоны фашистской милиции. Теперь они возвращались в Италию в абсолютно небоеспособном состоянии. Уцелевшие в боях остатки экспедиционных сил были настроены теперь по отношению к режиму крайне враждебно. Одно из донесений, доставленных в Рим из штаба разгромленной армии, прямо указывало на охвативший итальянцев «дух антифашизма». Тщеславное желание Муссолини поучаствовать в «походе против большевизма» обернулось для Италии бесславным поражением, лишившим ее значительной части войск накануне решающих событий в Ливии.

23 января 1943 года британские войска вошли в Триполи. Дуче до последнего пытался предотвратить захват этого красивого колониального города, принадлежавшего в Средние века Сицилийскому королевству, но самостоятельно удержать столицу Ливии итальянцы были уже не в силах, а Роммель отказался жертвовать собственными войсками ради того, чтобы отсрочить падение города еще на несколько дней. Отступление продолжилось, и Триполи пал, ознаменовав окончательный крах итальянской колониальной империи. Для Муссолини это стало особенно тяжелым событием еще и потому, что, в отличие от Эфиопии, Ливия была завоевана задолго до того, как он возглавил Италию. И вновь страницы дневника Ракеле Муссолини передают настроение страны и ее мужа:

«Дуче крайне озабочен судьбой Триполи, что, естественно, сказывается на его самочувствии. Неужели не удастся победить недуг?»

«В стране было объявлено о потере Триполи. Уныние царит повсюду, какое разочарование для всех! Теперь единственной надеждой оставалось сопротивление Туниса».

«Козлом отпущения» стал маршал Кавальеро, уволенный с поста начальника генерального штаба через неделю после потери Триполи, но исправить безнадежное положение войск Оси в Северной Африке это, разумеется, не могло. Даже впечатляющая победа Роммеля над американцами при перевале Кассерин в феврале не смогла надолго задержать армии союзников, и итало-германская группировка продолжала отходить к столице Туниса. Как и в Египте, ахиллесовой пятой Оси стали проблемы снабжения: попытка установить воздушный коридор провалилась, а итальянский флот уже не мог позволить себе нести столь большие потери при транспортировке грузов. С весны 1943 года итало-германские войска в Тунисе начали снабжать при помощи субмарин. Все это означало, что кампания в Северной Африке не продлится слишком долго.

И действительно, к началу мая все было кончено. Исчерпав все материальные средства к сопротивлению, итало-германская группировка капитулировала – в плен к союзникам попали почти четверть миллиона солдат Оси. Потеря североафриканских колоний означала, что боевые действия вскоре будут перенесены на территорию Италии, или, как мрачно резюмировал Муссолини, – «настоящая война начинается только сейчас».

В Риме и не подозревали, что первоначально планы англо-американцев не подразумевали немедленного наступления на фашистскую метрополию – на самом деле в 1943 году союзники намеревались открыть «второй фронт» во Франции. Однако потерянное в Тунисе время и проявленное немцами упорство в боях заставили Лондон и Вашингтон более осторожно подойти к возможностям своих войск: вторжение во Францию было перенесено на следующий год, а вместо этого дивизиям союзников предстояло высадиться на Сицилии.

Глава двенадцатая

Переворот (1943)

Политический кризис. Заседание Большого совета и резолюция Гранди. Отставка и арест Муссолини. Падение режима и выход Италии из войны. Освобождение дуче немецкими парашютистами.

Наивную веру дуче в то, что он сможет «перехитрить историю» и привести свою страну в стан победителей без больших потерь, безжалостно разрушили поражения итальянских войск в Северной Африке и на Восточном фронте. Потеря Туниса означала, что Муссолини не оставалось ничего другого, кроме как ждать у моря погоды, т. е. готовиться к десанту союзников уже на территории Италии. От того, удастся ли отразить эту высадку, зависело очень многое, и в первую очередь – будущее самого режима. Дуче вполне отдавал себе отчет в том, что отныне война окончательно перестала быть для итальянцев «параллельной». Очевидным было и то, что терпящая поражение Германия увлекала за собой в пропасть и Италию.

И все же, осознавая, что державы Оси уже не в силах победить США, СССР и Британскую империю военными средствами, Муссолини считал, что у него есть еще время найти выход из создавшегося положения. Справедливо полагая, что без Восточного фронта любое вторжение западных союзников в Европу будет обречено на неудачу, он собирался подтолкнуть Гитлера к началу переговоров со Сталиным и заключению перемирия с СССР.

Надежды Муссолини подпитывались молчанием советской дипломатии по поводу выдвинутого в январе 1943 года Черчиллем и Рузвельтом на конференции в Касабланке требования о безоговорочной капитуляции Германии, Италии и Японии. Диктатор полагал, что в отличие от западных лидеров Сталин окажется более «практически настроенным» политиком и согласится заключить сепаратный мир с Германией и Италией.

Но Муссолини ошибался. Советский Союз, сумев пережить военные кампании 1941–1942 гг., обладал теперь безусловным превосходством над немецкими армиями Восточного фронта, а политические цели Москвы никоим образом не предусматривали достижения какого-либо «взаимопонимания» с Третьим рейхом. Иначе говоря, в 1943 году Гитлеру уже нечего было предложить Сталину, в то время как без материальной поддержки западных союзников наступательный потенциал Красной армии резко бы сократился. США, СССР и Британская империя отныне были связаны общими целями, не имевшими к идеологии никакого отношения, а потому надежды Муссолини расколоть коалицию за счет одних лишь дипломатических маневров и небольших уступок были обречены с самого начала.

Весной, когда немецкие и итальянские войска еще сражались в Африке, состоялась двенадцатая встреча Гитлера и Муссолини – как и годом ранее, она прошла в зальцбургском дворце Клессхайм. Поезд дуче прибыл в Тироль 11 апреля 1943 года.

Муссолини приехал в Австрию не полностью оправившись после обострения болезни желудка, а потому находился не в лучшей форме. Он все же попытался поднять тему сепаратных переговоров с большевиками, однако поддержки у немцев не нашел. Само время для такого разговора оказалось не слишком подходящим. Гитлер и его военные советники находились под сильным впечатлением от недавно закончившейся битвы под Харьковом, где контрудар танковых дивизий фельдмаршала Эриха фон Манштейна изменил ситуацию в Восточной Украине в пользу немцев. Советские войска были отброшены с большими потерями, а Харьков вновь оказался в руках вермахта.

Теперь у фюрера только и говорили о новых видах вооружения вроде тяжелых танков «Тигр» и «Пантера», реактивной артиллерии и субмаринах, способных надолго погружаться под воду. Командующий германскими ВМС адмирал Карл Дениц уверял итальянскую делегацию, что 1943-й станет годом победы в Атлантике, а Гитлер вновь и вновь пускался в исторические аналогии с завершающим этапом Семилетней войны, когда прусский король, окруженный сильнейшими державами Европы, отчаянно сражался за свое королевство и все-таки сумел выстоять в безнадежной борьбе.

Муссолини, не меньший любитель исторических аналогий, все же попытался донести до фюрера всю опасность положения, в котором теперь оказалась Италия. Гитлер согласился с тем, что свой следующий удар западные союзники нанесут по итальянцам, и признал необходимость переброски на Средиземноморье немецких войск, но так и не сказал ничего конкретного. Дуче оставалось лишь полагаться на туманные обещания увеличения немецкой помощи – к немалому разочарованию своего окружения, Муссолини уехал из Австрии, так и не отважившись объясниться с Гитлером начистоту. Вместо этого после разговора с Гиммлером Муссолини загорелся идеей создания элитного военного подразделения. Речь шла о так называемой дивизии «М», которая должна была состоять из преданных режиму фашистов, обученных немецкими инструкторами и вооруженных лучшим оружием Третьего рейха. В итальянской армии уже имелись батальоны «М», приданные обычным пехотным дивизиям в качестве ударных частей фашистской милиции («М» в данном случае означало Муссолини и Morte – смерть), но к 1943 году большинство этих соединений были разбиты. Новую часть предполагалось использовать не против союзных войск – она должна была разместиться неподалеку от Рима, ожидая приказа подавить любое выступление против дуче.

Для диктатора и его окружения необходимость скорейшего создания «политически надежной» и располагавшей тяжелым вооружением дивизии фашистской милиции была уже вполне очевидной. Усиливавшиеся день ото дня бомбардировки итальянских городов союзнической авиацией совпали с возвращением в страну остатков разгромленных на Дону войск и начавшимися в Северной Италии массовыми забастовками рабочих военной промышленности, выдвинувших не только экономические, но и политические требования. Как и прежде, полиция оказалась неспособна подавить забастовку – правительству вновь пришлось идти на уступки, повышая заработную плату, но выполнить требование бастующих закончить войну Муссолини и его министры были бессильны. Дуче оставалось лишь тянуть время в надежде на то, что, потерпев ряд военных неудач, западные союзники или Советский Союз станут более сговорчивыми. Заранее пытаясь подготовить режим к периоду тяжелых испытаний, в феврале 1943 года Муссолини начал масштабные перестановки в правительстве и руководстве фашистской партии.

После того как в 1939 году «слишком засидевшегося» и утратившего доверие Муссолини Стараче сместили с поста генерального секретаря, назначив на почетную, но безвластную должность начальника штаба фашистской милиции, дуче никак не мог подыскать себе нового партийного заместителя. С осени 1939 до весны 1943 года эту роль исполняли три человека, ни один из которых не сумел продержаться больше года. Возможно, причина этой кадровой чехарды заключалась в том, что Муссолини подбирал себе ничем не выдающихся помощников, обладавших, однако, тем неоспоримым качеством, что никто из них, ни по положению в партии, ни по характеру, не мог претендовать на роль лидера возможной оппозиции в фашистских рядах.

Но времена изменились, и теперь даже дуче признавал, что в нынешних условиях требуется «сильная фигура». Фашизм переживал настоящий «кризис веры». «Национальная фашистская партия» достигла пика своей численности в 1940 году, когда в ее рядах состояло свыше шести миллионов итальянцев, но в течение двух следующих лет для подавляющего числа фашистов членство в партии стало не более чем пустым звуком. Доклады партийных секретарей из всех регионов Италии дышали настоящим отчаянием, вызванным очевидной неспособностью удержать старых и привлечь новых сторонников фашизма. Совпавшая с началом британского наступления в Египте 20-я годовщина «марша на Рим», проведению торжественных мероприятий в честь которой партийные пропагандисты придавали столь большое значение, не вызвала в стране ни малейшего энтузиазма. Исправить положение был призван Карло Скорца, занявший пост генерального секретаря в апреле 1943 года. Представитель радикального крыла партии, он считался сторонником жесткой партийной диктатуры и продолжения войны вместе с Германией до победного конца. Назначая на высшую партийную должность столь одиозного деятеля, Муссолини надеялся не только укрепить ряды фашистской партии, но и продемонстрировать ее готовность разделить тяготы военного времени вместе с нацией. Охваченной унынием стране необходимо увидеть хоть какие-то перемены, считал дуче, – и партия обязана вернуть себе утраченное доверие масс.

Муссолини также поспешил избавиться от подавляющего большинства министров своего кабинета. Он не пощадил даже своего зятя, который уже давно раздражал диктатора нарочито демонстрируемым неодобрением происходящего в Италии. Чиано потерял пост министра иностранных дел, однако сохранил членство в Большом совете и получил должность посла при Ватикане, что позволяло ему оставаться в Риме. Муссолини, по большей части осведомленный о высказываниях графа, не придавал им большого значения, полагая, что за фрондерством Чиано не кроется ничего, кроме желания дистанцироваться от ставшего непопулярным союза с немцами. И хотя преемником Чиано на министерском посту стал сам Муссолини, эпоха «семейной дипломатии» явно подошла к концу.

Но и масштабные кадровые перестановки на фашистском политическом Олимпе не помогли укрепить ни режим, ни решимость нации продолжать войну. Гитлер мог сколько угодно призывать своего итальянского друга поступать так же решительно, как Клемансо в 1917-м, – за этой аналогией не стояло ничего. Реальность не признавала красивых фраз – в 1917 году на помощь французам пришли многочисленные войска союзников, а в 1943-м Германия с трудом защищалась сама, не имея возможности облегчить непосильное бремя, свалившееся на фашистскую Италию.

Осознавая переживаемый режимом кризис, Муссолини все же продолжал утверждать, что крупная победа поправит дело и оздоровит положение в стране. На смену заявлениям, что воздушные бомбардировки и нехватка продовольствия закалят и укрепят нацию, пришла ничем не обоснованная убежденность, что на своей земле итальянские солдаты будут сражаться намного лучше, чем на Балканах, в Африке или в России. Выступая перед партийными руководителями, крайне обеспокоенными происходящими в стране и мире событиями, Муссолини заверил их, что едва только союзники попытаются высадить десант на побережье, как итальянские войска «уничтожат его полностью, до последнего человека, так что можно будет сказать, что им удалось захватить кусок нашей земли, но лишь для того, чтобы остаться на нем не в вертикальном, а в горизонтальном положении». Подхватившие новый лозунг пропагандисты грозили врагам, что в Италии они столкнутся с сопротивлением всего народа, сплоченного «общей верой в своего короля и дуче» и готового «сражаться, чтобы защитить свою собственную землю». Дальнейшие события показали, насколько эти угрозы были далеки от реальных настроений в обществе и армии.

Первая проба сил состоялась в сражении, развернувшемся вокруг небольшого острова Пантеллерия, расположенного между Тунисом и Сицилией. В свое время дуче приказал превратить Пантеллерию в «итальянскую Мальту», поэтому к 1943 году остров считался неприступным. Возведенную военными инженерами в скалах крепость защищали более десяти тысяч фашистских милиционеров, береговые батареи, немецкие зенитные орудия и даже истребители, базировавшиеся в подземных ангарах. Руководивший обороной адмирал Павези отклонил предложение союзников сдаться, и первые дни июня англо-американская авиация беспрестанно вела бомбардировку, не причинившую, однако, почти никакого вреда гарнизону.

Муссолини, обрадованный столь решительным сопротивлением, отправил защитникам Пантеллерии приветственную телеграмму, не зная, что, после того как британский флот начал обстрел острова, настроение Павези коренным образом переменилось. Теперь адмирал просил у Рима разрешения на капитуляцию, объясняя это тем, что на острове… закончилась питьевая вода. Не говоря уже о том, что итальянские ВМС при необходимости могли доставить дистилляторы, это было откровенной ложью – имевшихся на Пантеллерии запасов питьевой воды хватило бы еще на несколько месяцев. Правда заключалась в том, что адмирал и его подчиненные оказались попросту не готовы к тому, чтобы выдержать обстрел, начатый несколькими крейсерами британского флота. Скрепя сердце Муссолини санкционировал сдачу, и итальянцы выбросили белый флаг – так 11 июня, после десятидневной «осады», пала крепость, которую можно было удерживать в течение долгого времени.

На следующий день союзникам сдался и гарнизон острова Лампедуза, также имевшего большое значение для обороны Италии. На этот раз четыре тысячи итальянцев сложили оружие перед экипажем английского самолета, сделавшего вынужденную посадку на местном аэродроме. Заправившись итальянским горючим, англичане вернулись на Мальту с победным известием.

Но даже это не помешало фашистской пропаганде раструбить как о героизме своих солдат, «несмотря на постоянно увеличивающиеся потери и нечеловеческие жертвы» мужественно встречавших воздушные налеты, так и о тяжелых потерях противника. В действительности же оборона двух островов стоила итальянцам нескольких десятков убитых и раненых, а союзники же и вовсе практически не понесли урона. Впрочем, продолжительность боевых действий вокруг Пантеллерии и Лампедузы говорила сама за себя: население Италии, уже давно привыкшее читать между строк, ничуть не обманывалось насчет «тяжелых оборонительных боев».

Продемонстрированный итальянцами низкий боевой дух был отмечен в штабах союзников, но возглавивший войска США и Британской империи генерал Дуайт Эйзенхауэр предпочитал не рисковать понапрасну, и подготовка к десанту на Сицилию велась в соответствии с прежним графиком. Английской разведке удалось убедить немцев в том, что следующей целью союзников будет отнюдь не Сицилия, но Муссолини был твердо убежден в обратном и готовился к неизбежному сражению за самый большой итальянский остров. Выступая шестью годами ранее перед жителями сицилийского города Палермо, дуче сказал: «Вы были свидетелями того, как создавались военные, морские и воздушные оборонные системы острова. Думать о вторжении было бы величайшей глупостью. Никто, ни один солдат, не высадится здесь». 9 июля 1943 года эта «глупость» стала суровой реальностью – союзники высадились на Сицилии.

Командовавший обороной острова генерал Альфредо Гуццони, завоеватель Албании, считался энергичным командиром. В его распоряжении имелись десять итальянских и две немецкие дивизии, одна из которых была танковой, однако в первые же часы вторжения англо-американских войск выяснилось, что итальянцы не горят желанием сражаться даже на собственной земле.

Несколько сотен итальянских самолетов сгорело прямо на аэродромах, ПВО оказалась не в состоянии защитить войска и склады, а заранее подготовленные для долгой обороны укрепления сдавались без единого выстрела. Одна из итальянских дивизий и вовсе исчезла в первые дни после высадки врага: ее солдаты просто разбежались. Конечно, дело было не только в отсутствии боевого духа – Муссолини напрасно ожидал, что его солдаты смогут на равных противостоять прекрасно экипированным дивизиям союзников, действовавшим под прикрытием флота и авиации.

Следует отметить, что и сицилийская мафия, ощутимо пострадавшая от фашистской юстиции, оказывала вторжению союзников ощутимую поддержку. Итальянские солдаты, уроженцы острова, были крайне восприимчивыми к уговорам своих земляков не оказывать англо-американским напрасного сопротивления, не разрушать Сицилию. Представители мафии нередко выступали проводниками, облегчая командирам союзников выполнение боевых задач.

Захват Сицилии растянулся на полтора месяца только благодаря упорному сопротивлению германских войск, группировка которых в ходе боев увеличилась до четырех дивизий. В первые дни боев немцы чуть было не сбросили американцев в море, однако изменить ход сражения они были не в состоянии. Пока войска Монтгомери медленно, метр за метром, продвигались в боях с германскими частями, американцы быстро занимали один город за другим, без боя разоружая деморализованных итальянцев. К началу августа итало-германские войска отошли в северо-восточную часть острова и после упорных боев вынуждены были эвакуироваться на материковую часть Италии. Потеря Сицилии стала свершившимся фактом, однако к этому моменту страна потеряла всякий интерес к подробностям боевых действий на острове.

…

Даже среди тех итальянцев, кто еще продолжал считать Муссолини одним из величайших правителей отечественной истории, к лету 1943 года возобладало мнение, что дуче взвалил на нацию непосильную ношу: Италия устала от войны, не приносившей побед, но требовавшей все новых и новых жертв. Одновременно с этим все те, кто еще надеялся победить вместе с Германией и Японией, пришли к неутешительному выводу: Муссолини неспособен исполнять роль лидера страны в военное время. По их мнению, дуче оказался слишком слабым, не готовым идти на крутые меры диктатором. Таким образом, и желавшие мира, и готовые продолжать войну сходились лишь в одном – Муссолини должен уйти.

Парадоксально, но антигермански настроенный король, всегда ревниво отстаивающий свое положение в стране, долгое время считал иначе. С самого начала войны Виктор Эммануил III получал недвусмысленную информацию о том, что влиятельные силы в стране готовят свержение дуче, но замирал в нерешительности каждый раз, когда дело доходило до необходимости высказать заговорщикам свое одобрение и согласие на отставку главы правительства. Король надеялся, что Муссолини сумеет разорвать союз с Гитлером и заключить сепаратный мир с союзниками. Монарх несколько раз осторожно поднимал этот вопрос в личных обращениях к своему премьеру, но поглощенный военными событиями дуче не придавал этим сигналам особого значения. Это стало его очередной ошибкой.

К июлю 1943-го большинство факторов, прежде сдерживавших Виктора Эммануила, уже утратили свою силу. Итальянская колониальная империя была потеряна, флот бессильно стоял в портах, а армия потерпела очевидное поражение на Сицилии. Немцы все сильнее погружались в трясину Восточного фронта, а противники дуче уже начинали связывать вместе фашистский режим и монархию. Осознав перспективу оказаться последним итальянским королем, Виктор Эммануил согласился выступить против Муссолини. И в этом решении он был не одинок.

Отсутствие возможности для существования легальной оппозиции и практические трудности осуществления смены первого лица в условиях авторитарного режима диктовали столь традиционный для Италии метод разрешения политических кризисов – тайный заговор и переворот. Летом 1943 года отставку Муссолини готовили сразу три «колонны» заговорщиков. Кто же захотел «снять с дуче бремя ответственности»?

Наиболее влиятельной была группа, состоящая из высокопоставленных военных, видных представителей дофашистской политической системы и придворной аристократии. В тот период ее возглавлял генерал Витторио Амброзио, сменивший Кавальеро на посту начальника генерального штаба. После смещения Муссолини с его поста Амброзио собирался начать тайные переговоры с англо-американцами, надеясь сохранить хотя бы часть итальянской колониальной империи. Начальник генерального штаба предвидел, что западные союзники потребуют от нового правительства участия в войне против Германии, и рассчитывал, что к моменту свержения дуче ему удастся собрать в Италии достаточное количество дивизий, чтобы какое-то время противостоять немцам самостоятельно, в ожидании высадки союзников на материке.

Виктор Эммануил не слишком доверял своему генералу, а тот в свою очередь не особенно скрывал своего скептического отношения к политическому будущему короля. Вслед за отставкой дуче Амброзио желал увидеть и отречение монарха – по его мнению, слишком скомпрометировавший себя связями с фашистским режимом Виктор Эммануил должен был уступить трон своему наследнику – принцу Умберто. Поэтому неудивительно, что свои надежды король возлагал на другого на другого представителя военной касты – маршала Бадольо, настроенного теперь крайне антифашистски.

Отправленный в отставку с поста начальника генерального штаба после серии итальянских поражений в войне с Грецией, маршал охотно принял участие в заговоре – он не любил немцев и не мог простить Муссолини позора своего увольнения. Честолюбивый военный брался разрешить все проблемы – и спасти королевский трон, и покончить с фашистским режимом, и, если придется, вести войну с Германией. С весны 1943 года контакты между военными и двором становились все более оживленными, постепенно втягивая короля в подготовку военного переворота. Итальянские генералы не сомневались в успехе, и постепенно разговоры об отставке дуче в армейской среде начали вести без малейших опасений.

Режим должен пасть. Так думали и военные, опасавшиеся полного разгрома и рассчитывавшие предательством сохранить положение Италии как великой державы; и представители политической элиты, которые понимали, чего будет стоить Италии продолжение войны на стороне Третьего рейха; и крупные промышленники и аграрии, не желавшие наблюдать, как бомбы союзников уничтожают плоды их трудов.

В свою очередь королевский двор считал возможным спасти монархию лишь в том случае, если Виктор Эммануил «возглавит» антифашистское движение. Контакты с западными союзниками, которые осуществлялись через Ватикан с самого начала войны, обещали лояльность англичан и американцев к будущему итальянской монархии. При этом самым удивительным образом заговорщики не оценили недвусмысленное требование полной капитуляции, выдвинутое западными лидерами в Касабланке, – эта и другие декларации союзников делали иллюзорными все надежды итальянцев оставить за собой хотя бы часть прежних колоний. В любом случае очевидный упадок немецкой мощи подталкивал военных заговорщиков к действиям. Медлить было уже нельзя, полагали они: Италию все равно оккупируют – если не союзники, то немцы.

Другую группу противников дуче возглавил Дино Гранди, граф Мордано, поставивший перед собой те же цели, что и военные, но намеревающийся добиться их выполнения иным путем. Граф потерял должность министра юстиции во время кадровой перестановки в начале года, но свое место в Большом совете сохранил, а также продолжил занимать почетный, но декоративный пост президента Палаты фасций и корпораций. Несомненно, Муссолини совершил большую ошибку, позволив Гранди остаться на политическом Олимпе.

Графа поддерживали высокопоставленные фашисты и те правительственные чиновники, которые считали себя ответственными в первую очередь перед Италией, а не перед режимом. Эта группа была немногочисленной, но представляла собой немалую опасность ввиду высокого положения, занимаемого ее участниками. План Гранди был очень прост – он собирался спровоцировать партийный кризис, подняв против дуче созданные фашистами органы власти, в первую очередь Большой совет и, возможно, Палату фасций и корпораций. Долгое время обе эти структуры не обладали действительной властью, но теперь Гранди надеялся воспользоваться ими в качестве трибуны для открытой атаки на Муссолини и режим. Несмотря на то, что двадцатью годами ранее Гранди стал одним из первых фашистских депутатов итальянского парламента и участвовал в организации «похода на Рим», теперь он не видел будущего для «Национальной фашистской партии». Она должна была покинуть политическую сцену вместе с Муссолини. Кроме того, граф Мордано был убежден в необходимости объявить немцам войну сразу после смещения дуче – только в этом случае страна получит возможность избежать жестокого требования безоговорочной капитуляции, выдвинутого в Касабланке.

Третью группу противников дуче представляли партийные руководители из числа наиболее радикально и германофильски настроенных фашистов. Возглавляемые новым генеральным секретарем Скорца и убежденным германофилом Фариначчи, они готовы были согласиться с тем, чтобы Муссолини продолжал оставаться во главе партии и правительства, но уже чисто номинально, не мешая «тотальным усилиям нации». Скорца надеялся передать управление страной партии и покончить с остатками сохранявшегося с 1922 года политического дуализма. После того как монархия будет лишена политического значения или даже вовсе упразднена, фашистские функционеры должны будут взять в свои руки контроль и над чиновничьей бюрократией, и над экономикой, и над ведением войны. Фариначчи, обоснованно не веривший в лояльность военной элиты, требовал, чтобы руководство вооруженными силами страны возглавили немецкие генералы.

Явившись 16 июля на аудиенцию к Муссолини, Фариначчи в присутствии нескольких видных фашистов, в привычной для него грубоватой манере, потребовал созвать Большой совет, который не собирался с начала войны. Дуче неприятно удивила эта инициатива, но он достаточно легко согласился провести заседание, не слишком опасаясь фрондерства своих соратников. Он хотел предоставить им возможность выговориться на совете, а потом – как и всегда – оставить за собой последнее слово.

Между тем Гитлер, встревоженный как признаками полного развала итальянских вооруженных сил, так и непрестанно поступающей информацией о затевающемся в Италии перевороте, внезапно попросил Муссолини о новой встрече. Она состоялась 19 июля 1943 года на вилле в небольшом городке Фельтре, в провинции Венето. Тринадцатая по счету встреча диктаторов проходила неподалеку от тех мест, где девятью годами ранее дуче впервые лично познакомился с Гитлером, но несмотря на это и на другие благоприятные приметы (в Италии чертова дюжина считается счастливым числом), визит фюрера ничем не облегчил того трудного положения, в котором оказался Муссолини.

Гитлеру нечем было утешить дуче. Начавшееся на Восточном фронте наступление Красной армии означало, что немцы вряд ли смогут в ближайшее время оказать столь необходимую Италии военную поддержку, а без нее дуче уже не надеялся удержать Сицилию. Потеря острова означала, что следующей целью англо-американцев станет материковая часть страны.

Муссолини знал, что воздушные налеты превратили в развалины многие города на юге Италии, не сомневался он теперь и в подлинном отношении нации к происходящему. События на Сицилии наглядно продемонстрировали, что все упования на то, что война на собственной земле заставит солдат упорно сражаться, а весь народ – сплотиться вокруг режима, не оправдались. Когда генерал Амброзио в очередной раз сослался на повсеместное недовольство войной, у дуче случилась настоящая истерика. Дрожащим от гнева голосом Муссолини попросил своего начальника штаба не говорить ему банальностей – никому еще не удавалось сделать тяготы военного времени популярными у народа, это очевидно. Но, продолжал Муссолини, как же найти выход из сложившейся ситуации? Если Италия разорвет свой союз с немцами, это будет означать капитуляцию перед западными союзниками и потерю всего достигнутого за десятки лет. На это он, дуче, никогда не пойдет. Надо продолжать сражаться – если не за победу, то за почетный мир.

Эмоциональность Муссолини можно понять. Разговор с начальником генерального штаба состоялся после того, как его встречу с Гитлером прервало срочное известие из итальянской столицы: впервые с начала войны союзники подвергли массированной бомбардировке Рим. Это шокировало всех итальянцев, не говоря уже о жителях Вечного города – настолько все были убеждены, что враги не покусятся на одну из сокровищниц европейской цивилизации и резиденцию Папы Римского. Воздушный удар и в самом деле задумывался как демонстративная мера, самолеты союзников не бомбили центральные кварталы, но это все же не избавило город от множества разрушений и человеческих жертв.

Муссолини был буквально раздавлен обрушившимся на него несчастьем, но Гитлер, прилетевший в Италию, чтобы ободрить своего друга и союзника, не проявил ни сочувствия, ни даже дара убеждения, которым фюрер так мастерски владел. Вместо слов поддержки дуче вынужден был выслушивать упреки в низком боевом духе итальянских войск, отказавшихся защищать Сицилию, и поразившем Италию духе пораженчества, затронувшем даже партию. В то время как рейх полностью перешел на рельсы тотальной войны, мобилизовав все силы нации, в Италии ведут себя так, будто никакой войны вообще нет, продолжал перечислять упущения фашистов Гитлер. Охватившее дуче из-за известий о воздушном налете на Рим смятение ничуть не смутило нацистского диктатора, и после небольшого перерыва «разнос» продолжился.

Снова напомнив о том, что именно из-за греческой авантюры немцы были вынуждены вмешаться в события на Балканах и отложить вторжение в СССР, из-за чего, по мнению фюрера, в 1941 году не удалось одержать успех на Востоке, Гитлер призвал Муссолини твердо верить в конечную победу держав Оси и приложить все усилия для ее достижения. На этой малооптимистичной ноте встреча в Фельтре и завершилась.

Подобный финал одинаково не устраивал и тех, кто надеялся, что после решительного заявления дуче о грядущей военной катастрофе Гитлер вынужден будет оказать поддержку в необходимом объеме; и тех, кто подталкивал Муссолини поставить фюрера перед фактом: Италия не может более вести войну и должна начать сепаратные переговоры с союзниками. Но дуче так и не решился сделать ни то, ни другое. Подавленный и опустошенный, он проводил немецкого гостя на аэродром, а затем с напускной решимостью заявил, что немцы предоставят всю необходимую поддержку, но Италия должна быть готова встретить грядущие трудности. Увидев на лицах своих подчиненных нескрываемое разочарование (генерал Амброзио даже не пытался скрыть саркастической усмешки), Муссолини поспешил завершить неприятный для него разговор и сразу же улетел в Рим.

Очевидная безрезультатность переговоров фюрера и дуче стала катализатором для заговорщиков – как военных, так и партийных. Амброзио, какое-то время надеявшийся уговорить диктатора разорвать союз с Германией и начать переговоры с западными союзниками, после чего ставшего ненужным дуче все равно убрали бы с политической сцены, пришел к выводу, что Муссолини не способен на столь решительный шаг и выжидать дальше не имеет смысла. К этому моменту подготовка к перевороту достигла финальной стадии – за день до визита Гитлера Виктор Эммануил вызвал к себе маршала Бадольо и сообщил, что доверяет ему сформировать новое правительство после того, как дуче будет отправлен в отставку. Намерения вечно колеблющегося короля подкреплялись тем, что озлобленные и напуганные авианалетом римляне встретили появление Виктора Эммануила на улице оскорбительными выкриками и требованиями закончить наконец войну. Ощутив угрозу трону, монарх решил действовать незамедлительно.

Одобрив планы Амброзио, который в эти дни стягивал к Риму надежные армейские части, Виктор Эммануил принял 22 июля обычный доклад Муссолини, не подав и виду об уже принятом им решении. Он спокойно выслушал дуче, пообещавшего стабилизировать военное положение и подготовить Южную Италию к неизбежному вторжению врага. Если король и был разочарован неспособностью диктатора оценить действительное положение дел, то ничем не выдал себя.

Скорца и его радикально настроенные сторонники также были разочарованы итогами встречи в Венето. По их мнению, дуче не сделал правильных выводов из событий последних месяцев: не подчинил итальянские войска немецкому командованию и не призвал нацию к тотальным усилиям. Когда Гранди, осторожно искавший сторонников среди партийной элиты, обратился к генеральному секретарю, тот не стал скрывать своего недовольства диктатором. Именно Скорца сообщил графу Мордано, что Муссолини согласился созвать вечером 24 июля Большой фашистский совет. Более того, Скорца даже поддержал идею Гранди предложить собственный проект резолюции – как показало время, генеральный секретарь собирался сделать то же самое.

Известие о предстоящем заседании развязало графу руки, и его идея спровоцировать кризис в верхушке режима приобрела окончательный вид. Он решает использовать собрание для того, чтобы вначале подвергнуть военную стратегию и внешнюю политику Муссолини жестокой критике, а затем предложить передать королю руководство вооруженными силами и большую часть полномочий дуче. Гранди не рассчитывал на добровольное согласие диктатора – оно и не требовалось. Если ему удастся заручиться поддержкой значительной части членов Большого совета, то недоверие к Муссолини, выраженное голосованием в «высшем органе фашистской революции», подорвет позиции дуче и позволит Виктору Эммануилу легко избавиться от премьер-министра.

Покинув римский штаб партии, граф Мордано развил активную деятельность. Еще не зная, что монарх уже дал согласие на военный переворот, Гранди попытался получить у него одобрение своих планов, с холодным цинизмом предлагая не просто отправить Муссолини в отставку, но и, арестовав, застрелить того при «попытке к бегству». Виктор Эммануил сумел уклониться от прямого ответа, дав, тем не менее, понять, что разделяет опасения и расчеты графа. Уклончивость монарха немало раздражила Гранди, но своих намерений он не изменил.

Ему удалось склонить на свою сторону нескольких участников предстоящего собрания, но большинство опасалось однозначно высказываться в пользу резолюции, ведь, несмотря ни на что, Муссолини все еще оставался диктатором, которого боялись. И все же Гранди чувствовал, что напуганные последними новостями министры и партийцы склоняются на его сторону. Он действовал напористо, но достаточно аккуратно, ничего не говоря собеседникам о своих планах арестовать дуче или внезапно атаковать германские войска, переведя Италию в лагерь союзников. Гранди рассуждал лишь о «спасении страны» – для этого, по его словам, необходимо было выдвинуть на первый план монарха, который мог бы начать переговоры с западными союзниками или же сплотить нацию перед лицом надвигающейся угрозы. Буквально накануне заседания даже Чиано согласился поддержать фрондеров. Он, разумеется, понимал действительную подоплеку дела, но Чиано не так беспокоил этический аспект фактического предательства своего тестя, как собственное будущее и та оценка, которая будет дана его работе на посту министра иностранных дел. Пока что ему удавалось удачно дистанцироваться от создания оси Берлин-Рим, но кто знает, что случится, когда откроются архивы?

Муссолини знал о бурной деятельности президента Палаты фасций и корпораций как минимум из одного источника. После недолгих колебаний Скорца решил, что хранить молчание в данном случае будет неразумно, и поведал дуче о своем разговоре с графом и намерениях последнего поднять на заседании Большого совета вопрос дальнейшего ведения войны. Но Гранди и не ждал, что его действия останутся для Муссолини тайной. Вместо того чтобы отпираться, он смело сыграл на опережение.

На следующий день после разговора с генеральным секретарем граф Мордано отправился во дворец «Венеция» и представил все дело так, будто в его резолюции речь пойдет исключительно о желании избавить дуче от необходимости вести сепаратные переговоры с союзниками или нести единоличную ответственность за предстоящие военные трудности. Муссолини презрительно отмахнулся от его слов, по-прежнему уверяя, что обещанная Гитлером помощь переломит ход войны на Средиземноморье. Дуче явно продолжал считать своих партийных соратников неспособными к заговору. Как и в случае с королем, он переоценил собственное влияние – сама ситуация придавала смелости членам Большого совета. Днем 24 июля маршал де Боно сделал запись в своем дневнике:

«Предстоит очень серьезное и, надо полагать, опасное дело. Я буду говорить по поводу военной ситуации. Гранди представит резолюцию с требованием передачи королю конституционных полномочий… Сегодня бомбардировали Болонью, разве это может еще продолжаться».

Точно так же летом 1943 года думало подавляющее большинство итальянцев. Меньше всего их теперь интересовало будущее монархии или фашистской партии, перспективы сохранения колоний или размышления о том, какие репарации наложат победившие союзники на страну. Они желали мира – любой ценой. Такое отношение к войне было особенно сильно в южных регионах страны, беспрестанно подвергавшихся бомбардировкам англо-американской авиации, но и в Риме, и в Милане настроения мало отличались от тех, что царили в Неаполе или Мессине.

Ощущавший возраставшее напряжение Муссолини предпринял некоторые меры предосторожности. Сформированная при помощи немцев дивизия чернорубашечников «М» расположилась неподалеку от столицы. После массовых забастовок рабочих военной промышленности и недавнего налета на Рим диктатор опасался городского бунта, подавить который полиция была бы бессильна. На фоне военных поражений и ожидавшихся в стране волнений предстоящее собрание Большого фашистского совета казалось Муссолини незначительным событием.

…

Вечером 24 июля дуче открыл заседание БФС длинной и несколько бессвязной речью, Его выступление было не слишком хорошо подготовленным, что еще раз свидетельствовало о том, насколько малое значение Муссолини придавал «мелким интригам» своих соратников. Он в основном говорил о негативных факторах – то и дело упоминая грозившие Италии опасности, Муссолини пускался в обстоятельные рассуждения о том, что в обрушившихся на Италию неудачах нет его вины.

Присутствующие, многие из которых впервые оказались на подобном мероприятии, не могли скрыть своего разочарования. Вместо – как все надеялись – обсуждения назревающей катастрофы диктатор ограничился общими призывами и пространными разглагольствованиями. Разговоры о победе вызывали плохо скрываемые скептические усмешки, подробные разъяснения непричастности дуче к военным поражениям – лишь раздражение. Кого сейчас могли волновать стратегические аспекты Греческой кампании и причины потери африканских колоний, реальные или надуманные?

Наконец, покончив с утомительным разбором событий недавнего прошлого, Муссолини обратился к текущей ситуации. Это был момент, которого собравшиеся ожидали больше всего, – но дуче снова всех разочаровал. Он не добавил почти ничего нового к тому, что говорила в последние месяцы фашистская пропаганда. Войну вести тяжело, признавал диктатор, но и мир на условиях западных союзников сегодня невозможен. Англия и Америка желают покончить с итальянской колониальной империй, совершенно справедливо указывал Муссолини, однако в остальном его риторика была предельно неудачной. Когда в конце своего выступления он начал обличать британский империализм, члены совета и вовсе упали духом – настолько явственно дуче обнаружил отсутствие какой-либо стратегии выхода из кризиса.

Муссолини и в самом деле не предложил никакой позитивной программы – ничего, кроме намерения с немецкой помощью отразить атаки союзников. Оказавшийся тремя годами ранее в схожей ситуации британский премьер-министр Уинстон Черчилль также призывал свою страну «сражаться до конца», но помимо этого он мог рассчитывать на помощь доминионов и колоний, на поддержку США. Все же, что мог сказать сейчас дуче, сводилось лишь к тому, что Италии надо продержаться как можно дольше – в расчете на раскол в стане союзников или перемену военного счастья.

Мало кто из присутствующих верил в реальность такого развития событий. Дуче обращался к политикам, дипломатам и военным, не желавшим слепо верить в то, что ход времени избавит страну от навалившихся проблем. Гитлер в своих выступлениях мог апеллировать к образу Фридриха Великого и немецкому прошлому, однако в истории Италии было не так много военных подвигов, зато вполне хватало примеров политической изворотливости. Поэтому Муссолини определенно бил мимо цели, рассчитывая сплотить своих соратников общими рассуждениями о необходимости сохранения единства в стране и партии.

Собрание жаждало услышать от вождя совсем другое. Большинство, разумеется, хотели понять, как он собирается закончить ставшую невыносимой войну, некоторые надеялись, что диктатор не просто произведет оценку военной ситуации, свалив все ошибки на своих подчиненных, но и объявит новый жесткий курс, призванный наконец-то заставить итальянцев сражаться «по-настоящему». Вместо этого они почувствовали себя римской толпой, собравшейся у балкона дворца «Венеция» послушать очередное выступление дуче.

Первым взял слово де Боно. Язвительным тоном он предложил не перекладывать ошибки политиков на солдатские головы – этот намек был вполне прозрачным. После этого де Векки назвал внешнеполитическое положение Италии безвыходным, спровоцировав яростную филиппику Фариначчи, обрушившегося на «монархистов», желавших, по его мнению, разрушить итало-германский союз. Все это уже выходило за рамки дискуссии, принятые в Большом совете, но настоящая бомба взорвалась во время выступления Гранди.

Он заявил, что собирается сейчас повторить уже сказанное им дуче ранее, но его речь ничуть не напоминала показную заботу о политическом будущем Муссолини и фашизма. Прямо и без обиняков Гранди обвинил диктатора в провале его внешней и внутренней политики. Целый час своего выступления он посвятил перечислению допущенных дуче ошибок – политических и военных. Удивительно, но Муссолини даже не попытался заставить его замолчать – нахмурившись, диктатор машинально рисовал на бумаге какие-то геометрические фигуры.

Между тем, завершая неслыханно смелое выступление, Гранди озвучил требования своей резолюции: передать королю руководство вооруженными силами и «восстановить все государственные функции», что, по сути, означало объявление Муссолини вотума недоверия как главнокомандующему и главе правительства. То, что еще вчера казалось немыслимым, стало теперь вполне возможным – дуче грозила потеря поддержки собственной партии.

Муссолини молчал, и слово снова взял Фариначчи. Не оспаривая большинство утверждений Гранди по существу, Фариначчи вывел из его речи совершенно противоположные выводы, призвав довести войну до победы, с дуче или без него. Он зачитал собственную резолюцию, где также предлагалось передать королю верховное командование вооруженными силами, но лишь номинально. На деле войска должны были перейти под контроль немцев, в то время как «обновленная» фашистская партия возглавила бы военные усилия страны. Для большей части присутствующих этот вариант был еще менее привлекателен, нежели сохранение прежнего положения, да и Фариначчи, и стоящий за ним Скорца мало у кого вызывали симпатию.

Муссолини продолжал молчать, и начавшиеся в Совете споры прервало выступление Джузеппе Ботаи – одного из тех, кто с самого начала знал о планах Гранди и полностью их одобрял. Критические замечания Боттаи отличались большей сдержанностью, но его поддержка резолюции Гранди была несомненной и для многих знаковой – прежде бывший министр корпораций и образования считался убежденным и радикальным фашистом, поддерживавшим союз с Германией и новую расовую доктрину. Если даже один из старейших членов партии выступал против дуче, то чего же ожидать от остальных? Но главный «сюрприз» был впереди – после Боттаи слово взял Чиано.

Он подверг итало-германский союз беспощадной критике – во многом справедливой, но весьма неполной без упоминания собственной роли в создании «Стального пакта». Сейчас же Чиано представлял дело так, будто вся ответственность лежала на одном лишь Муссолини, с холодным презрением слушавшем выступление своего зятя. Назвав итальянцев преданными Германией, он фактически солидаризовался с Гранди и другими противниками дуче. Речь Чиано произвела свое впечатление и хотя несколько выступавших вслед за ним поддержали Муссолини, общее настроение в Большом совете явно складывалось для диктатора неблагоприятно.

С трудом выдержав удар от человека, которого он когда-то «принял в семью» и сделал ближайшим и доверенным помощником, дуче попытался переиграть ситуацию и предложил перенести заседание на завтра, сославшись на всеобщую усталость. Но для подобных маневров было уже слишком поздно. Гранди, почувствовав охватившую Муссолини слабость, жестко отвечал ему, что прежде Большой совет заседал до полуночи и по значительно менее важным поводам, да и стыдно ссылаться на усталость, когда на фронте гибнут итальянские солдаты. И хотя на тот момент опасность грозила скорее не итальянским солдатам, по большей части сдававшимся на Сицилии в плен, а мирным жителям, на головы которых регулярно сыпались английские и американские бомбы, такое заявление прозвучало как прямое оскорбление Муссолини.

Был объявлен десятиминутный перерыв во время которого Гранди с новыми силами принялся убеждать членов Совета поддержать его резолюцию, в то время как дуче удалился в свой кабинет, пригласив с собой только Дино Альфиери, посла Италии в Третьем рейхе. Подкрепившись несколькими глотками молока, Муссолини попытался заверить дипломата в том, что военное положение не безнадежно. На Альфиери эти аргументы не произвели ни малейшего впечатления, но дуче, получив возможность немного отдохнуть, заметно приободрился. Вернувшись в зал заседания, он сразу же взял слово, и все услышали хорошо знакомый им гневный голос диктатора.

Не он, а Гранди и остальные, включая Чиано, на которого Муссолини демонстративно указал рукой, виноваты в том, что режим утратил популярность в массах. Они погрязли в коррупции, как и многие другие представители партийной элиты. Теперь они готовы отдать Италию на растерзание союзникам, но он, Муссолини, не собирается сдаваться. Теперь в Совете зазвучали голоса в поддержку дуче – и прежде всего тех колеблющихся, кто решил, что маятник качнулся в другую сторону. Очевидно, в этот момент многие вспомнили, что зал заседания охраняют чернорубашечники, готовые исполнить любой приказ своего вождя. Настроение членов Совета начало меняться, но тут Муссолини, потративший остатки энергии на бурное начало своей речи, совершил ошибку. Вместо того чтобы окончательно взять инициативу в свои руки и, поставив на голосование собственную резолюцию, закончить заседание, он снова пустился в пространные рассуждения о войне, обещая то выиграть ее, то закончить компромиссным миром.

Дуче явно устал, он изначально не был готов к столь бурному обсуждению, и наступившее было почтительное молчание вновь сменилось острой дискуссией, вспыхнувшей между членами Совета. Когда Муссолини нервно воскликнул, что только он один знает, как положить конец этой войне, то получил в ответ от Гранди обвинение в шантаже.

Ко всеобщему удивлению, генеральный секретарь Скорца выдвинул еще одну резолюцию, по смыслу напоминавшую ту, что в начале заседания предлагал Фариначчи. Стало понятно, что среди сторонников продолжения войны тоже царит разброд. Напуганный реакцией своего тестя Чиано попытался найти компромисс, предложив объединить все проекты резолюций, но не преуспел в этом. Страсти накалились, и всякое подобие порядка было утрачено.

Решающий момент наступил к двум часам ночи, когда терпение Муссолини, утомившегося от девятичасового заседания, окончательно иссякло. Внезапно для всех дуче предложил закончить прения и начать голосовать. Этот продиктованный усталостью и отчаянием шаг стал для него фатальным.

Первой на голосование была поставлена резолюция Гранди. Муссолини пристально вглядывался в лица присутствующих – он понимал, что во время заседания граф Мордано успел заручиться поддержкой многих, но надеялся, что в последний момент те передумают, не решившись проголосовать за резолюцию, недовольство которой дуче обозначил столь явно.

Диктатор ошибался. В тот момент большинство растерянных и сбитых с толку членов Совета предпочли поддержать Гранди, дававшего хоть какую-то надежду на выход из ставшего невыносимым для всех положения. В ту ночь в зале заседания присутствовало много людей, но правом голоса обладали лишь 28 человек, и 19 из них одобрили резолюцию, предложенную графом Мордано.

Среди них были де Боно и де Векки, два оставшихся в живых квадрумвира, большинство новых министров и Чиано. Скорца и еще шесть человек проголосовали против, а возмущенный Фариначчи покинул зал до начала голосования. Президент Сената Джакомо Суардо, обещавший Гранди свою поддержку, в последний момент засомневался и стал единственным воздержавшимся. Однако ситуацию это не изменило. Муссолини оставалось лишь признать свое поражение: «Вы спровоцировали кризис режима», – уходя, с горечью бросил он Гранди. Так оно и было.

Собравшиеся попытались проводить дуче традиционным фашистским салютом, но он презрительно отказался принимать этот жест лояльности после столь явного бунта в собственных рядах. Остаток ночи Муссолини провел в совещаниях со своим партийным секретарем и несколькими министрами. Необходимо было выработать план дальнейших действий. Обязательно ли к выполнению это решение Большого совета? Муссолини, не желавший уступать руководство вооруженными силами Виктору Эммануилу, счел что даже после голосования резолюция носит рекомендательный характер, ни к чему его не обязывающий. Достаточно было лишь нужным образом известить об этом короля, не слишком акцентируя внимание на подробностях прошедшего заседания.

Отказавшись обсуждать предложение начальника штаба фашистской милиции генерала Энцио Гальбиати просто арестовать Гранди и его сторонников, дуче попросил Скорца проводить его домой, на виллу Торлония. Там его встретила Ракеле, с беспокойством ожидавшая возвращения мужа, но Муссолини не захотел обсуждать случившееся со своей семьей. Только утренний телефонный звонок выдал его подлинное настроение: «Все кончено», – сказал дуче своей давней любовнице Кларе Петаччи.

…

С Петаччи Муссолини познакомился весной 1932-го, когда, проезжая по загородной трассе, обратил внимание на стройную полногрудую девушку, весело кричащую: «Дуче! Дуче!» Двадцатилетняя Клара была замужем за военным летчиком, но их брак закончился разводом в 1936 году, и к этому времени между ней и Муссолини уже начались отношения. Не слишком интеллектуальная, но красивая девушка стала последней любовью стареющего дуче, однако если прежде общество спокойно закрывало глаза на многочисленные интрижки Муссолини, теперь, когда положение в стране стремительно ухудшалось, Петаччи стала одной из самых непопулярных в Италии женщин. Больше всего нареканий вызывала ее семья – так называемый «клан Петаччи», козням которого приписывались все неудачные кадровые решения или другие ошибки Муссолини. В большинстве своем эти обвинения были домыслами, но природа любой диктатура такова, что даже самые невероятные слухи всегда легко распространяются в обществе, лишенном доступа к открытым источникам информации. Недовольство итальянцев тем, что личный доступ к диктатору открывал перед любыми проходимцами самые широкие возможности, вполне понятно, хотя в действительности Петаччи не являлись утонченными интриганами, да и непотизм в Италии не был чем-то принципиально новым. Да и что преступного можно усмотреть в попытках Клары сделать из своей младшей сестры кинозвезду?

Но были и более серьезные обвинения. Отец Клары и ее брат зарабатывали немалые деньги на финансовых операциях сомнительного характера, и хотя Муссолини не знал об этом или, скорее, не хотел знать, его личное участие и не требовалось. Чиновники, вплоть до министров, всегда были готовы помочь родственникам фаворитки дуче. Все это продолжалось годами, но теперь итальянцы обратили свое недовольство положением дел в ненависть к любовнице Муссолини. Знавший об этом диктатор неоднократно порывался разорвать ставшую столь скандально непопулярной связь, но каждый раз Кларе удавалось удержать своего «Бена».

После разговора с Петаччи Муссолини провел в постели всего несколько часов и к девяти утра уже был в своем рабочем кабинете во дворце «Венеция» – начинался обычный рабочий день главы правительства. Узнав от Скорца, что многие из проголосовавших вчера за резолюцию Гранди уже начали «раскаиваться», дуче, по всей видимости, счел, что проблема с «мятежом» в партии разрешилась сама собой. Несмотря на воскресный день, он попросил личного секретаря договориться о приеме у короля – Муссолини спешил известить Виктора Эммануила о событиях ночи и не желал ждать до понедельника, когда глава правительства традиционно посещал монарха. Вскоре из королевской резиденции был получен ответ – дуче ожидали к пяти часам вечера.

В то утро Муссолини попытался связаться с Гранди, но его нигде не смогли найти. Зачем он потребовался дуче? Хотел ли он, как это считали некоторые, предложить графу Мордано провести тайные консультации с союзниками? Такое предположение не лишено известной логики. Муссолини смог бы тогда и избавиться от интригана, и прозондировать настроения в Лондоне и Вашингтоне, а если бы о переговорах узнали немцы, то Гранди легко можно было пожертвовать.

Все это лишь догадки, но то, что в то утро дуче размышлял о выходе Италии из войны, – несомненно. Принимая в середине дня посла Японии, Муссолини шокировал дипломата предложением, которое заключалось в том, чтобы японское правительство выступило в роли посредника между Берлином и Москвой, инициировав германо-советские переговоры о заключении мира. Иначе Италия не сможет выстоять против англо-американских армий и вынуждена будет покинуть Ось. Теперь можно только гадать, рассчитывал ли дуче всерьез на то, что японцы сумеют усадить Сталина и Гитлера за стол переговоров, или просто хотел донести до немцев степень своей обеспокоенности военным положением. Во всяком случае, Муссолини не мог не понимать, что его демарш не останется для Берлина незамеченным, и действовал вполне сознательно. После беседы с послом дуче отправился в один из наиболее пострадавших от бомбардировки римских кварталов – проведя около часа среди развалин, он вернулся домой, чтобы отдохнуть перед разговором с королем. Слухи о скандале в Большом фашистском совете уже распространились по Риму, но наружно город оставался спокойным.

Между тем Гранди, в конце бурного заседания Большого совета предложивший Муссолини самому сообщить королю исход голосования, утром 25 июля отправился в королевскую резиденцию. Он собирался предложить Виктору Эммануилу арестовать дуче и поручить формирование нового правительства пожилому маршалу Кавилья, известному своими антифашистскими взглядами. Кроме того, граф Мордано подготовил два чрезвычайных декрета, предусматривающих ликвидацию Большого фашистского совета и возвращение Палате фасций и корпораций ее прежнего статуса нижней палаты итальянского парламента. Очевидно, что Гранди, занимавший пост президента Палаты, рассчитывал играть при слабовольном короле и восьмидесятилетнем премьер-министре главную роль. Но порой и самые большие хитрецы оказываются в дураках.

Вместо благодарности графа Мордано ожидал ушат холодной воды. Министр двора герцог д›Аквароне сообщил графу, что король уже принял решение назначить главой правительства маршала Бадольо. Гранди же было предложено использовать свой дипломатический опыт для установления контакта с союзниками через португальцев. Ошеломленный и раздосадованный, Мордано согласился, не подозревая, что его снова провели – военные из окружения короля и не думали доверять такую важную задачу «фашисту-ренегату». Пройдет всего несколько недель после памятного заседания Большого совета, и лишившийся влияния Гранди надолго покинет Италию – он возвратится сюда почти три десятилетия спустя, чтобы в 1988 году упокоиться в родной Болонье.

«Разобравшись» с Гранди, Виктор Эммануил распорядился известить Бадольо, что тому предстоит возглавить правительство в самое ближайшее время и что маршалу будут предоставлены «чрезвычайные полномочия». На радостях Бадольо откупорил шампанское и, поместив в виде шутки своих домашних под арест (для проверки «чрезвычайных полномочий»), принялся ожидать вызова во дворец. Перед начальником генерального штаба Амброзио стояла намного более трудная задача – ему предстояло взять Муссолини под стражу.

Подготовка к отставке дуче велась уже давно, но вплоть до 25 июля король не давал окончательного согласия на арест своего премьер-министра, предлагая действовать в зависимости от реакции последнего. Однако военных такая позиция монарха не устраивала. Оставаясь на свободе, Муссолини по-прежнему представлял бы опасность для нового правительства – и как лидер фашистской партии, располагавшей собственными вооруженными формированиями, и как «друг Гитлера», чьи войска находились в Италии.

Решение идти на прием к королю в воскресенье, принятое дуче утром 25 июля, поставило перед заговорщиками вопрос ребром, и в последний момент Амброзио буквально вырвал у Виктора Эммануила устное согласие на арест дуче. Генерал отдал письменный приказ, скрепленный подписью министра двора, и отряд карабинеров скрытно расположился в римской резиденции монарха на вилле Савойя.

Впоследствии Муссолини скажет, что, отправляясь на встречу с королем, ни о чем не подозревал, но его личный секретарь запомнил вырвавшееся у шефа восклицание о неудачно выбранном для аудиенции времени – число 17 в Италии считается несчастливым. Впрочем, вряд ли это было нечто большее, нежели обычное для Муссолини проявление суеверия. Возможность того, что король отправит его в отставку и, тем более, арестует, он попросту не рассматривал. Дуче всегда относился к окружающим с известной долей презрения, и двадцать лет во власти могли лишь укрепить в нем эту привычку.

В 1924 году он всерьез опасался, что король лишит его власти, но к 1943 году чувство опасности притупилось, несмотря на несравненно более трудное положение, в котором оказалось его правительство теперь. Муссолини не спешил даже там, где необходимость быстрых действий была очевидной. Он собирался заменить начальника генерального штаба Амброзио маршалом Грациани, но впавший в немилость генерал продолжал оставаться на своем посту. События в ночь с 24 на 25 июля должны были показать Муссолини, насколько шатко его положение, но он предпочел отмахнуться от грозного предупреждения. По всей видимости, драматическая перебранка на заседании Большого совета казалась ему теперь не более чем истерической вспышкой утративших веру партийных соратников. Никто не был арестован или взят под наблюдение, и даже Гранди искали в тот день без особых усилий. Поэтому можно поверить, что Муссолини действительно не ожидал того, что произошло вечером 25 июля 1943 года: дуче до последнего момента был уверен в непоколебимости собственного положения диктатора.

Отмахнувшись от предостережений жены и любовницы, Муссолини отправился на встречу с Виктором Эммануилом и ровно в 17:00 прибыл на виллу в сопровождении своего секретаря. Король встретил своего премьер-министра в форме Первого маршала империи, тогда как дуче был в штатском. Зная обидчивость короля, которого задевало то, что высшим военным званием Италии был удостоен не он один, дуче избегал носить маршальский мундир в присутствии монарха. Обменявшись несколькими общими фразами, Виктор Эммануил и Муссолини уединились в здании.

По понятным причинам, впоследствии эту встречу дуче и король описывали по-разному, а поскольку разговор велся тет-а-тет, историкам осталось не слишком большое пространство для маневра. В серии статей, написанных весной 1944 года и позже ставших основой книги «История одного года», Муссолини так описывал аудиенцию у монарха:

«Когда мы вошли в гостиную, король, находящийся в состоянии необычного возбуждения, с искаженными чертами лица торопливо проговорил:

«Мой дорогой дуче, дела обстоят неважно. Италия разваливается на части. Сознательность армии упала до предела. Солдаты больше не хотят сражаться. Альпийские полки распевают песню, в которой есть слова о том, что они больше не хотят воевать за Муссолини. Результат голосования на Большом совете – 19 голосов за предложение Гранди, и среди них 4 человека, которые имеют орден Благовещения. Вы, конечно, не можете строить иллюзий в отношении того, как к вам относятся итальянцы. В настоящий момент вы самый ненавистный человек в Италии. Вы не можете рассчитывать больше, чем на одного друга. И у вас действительно остался лишь один друг – это я. Вот почему я говорю вам, что вы не должны опасаться за свою безопасность, о которой я позабочусь. Думаю, что сейчас для руководства больше всего подходит маршал Бадольо. Он начнет формировать правительство экспертов исключительно с административными целями и для продолжения войны. А через шесть месяцев будет видно. Весь Рим уже в курсе резолюции Большого совета, и все ждут перемен».

Я ответил: «Вы принимаете исключительно серьезное решение. В данный момент кризис заставит людей подумать, что мир – дело ближайшего будущего, если человека, который объявил войну, сместили. Удар, который это нанесет боевому духу армии, будет огромен. Если солдаты – альпийские стрелки или другие – не хотят больше воевать за Муссолини, это ничего не значит, пока они готовы вести эту войну ради вас. Этот кризис будет триумфом Черчилля и Сталина, особенно последнего: он увидит свержение противника, который боролся против него в течение двадцати лет. Я осознаю, что вызываю ненависть народа. Мне не трудно было почувствовать ее вчера ночью, в разгар заседания Большого совета. Невозможно находиться у власти так долго и, потребовав стольких жертв, не вызвать недовольства, временного или постоянного. В любом случае я желаю удачи человеку, который возьмет власть в свои руки».

Может создаться впечатление, будто Виктор Эммануил не дал своему премьер-министру и рта раскрыть. Но, учитывая, что разговор продолжался около двадцати минут, изображенная дуче картина кажется слишком упрощенной. Очевидно, что Муссолини не кривил душой, когда писал о волнении короля, его неразборчивой речи – по свидетельствам современников, в моменты напряжения Виктор Эммануил говорил сбивчиво, переходя на пьемонтский диалект. Очевидно и то, что в такой момент король не мог не испытывать крайнего волнения – в конце концов, он собирался не просто уволить человека, с которым его связывали двадцать лет совместной деятельности, но и отдать его под арест. Не будучи сильной по характеру личностью и мучаясь угрызениями совести, Виктор Эммануил, несомненно, очень нервничал.

Тем не менее, судя по всему, разговор начал все же Муссолини, сообщивший монарху то, что тот уже и так знал – итоги голосования в Большом фашистском совете. Но когда дуче принялся объяснять, что это решение не имеет особого значения, король прервал Муссолини возражением, справедливо указав на то, что именно дуче сделал Совет ключевым органом управления страной, а потому произошедшие прошлой ночью события очень важны. Видимо, тогда-то король и произнес те слова, которые Муссолини привел в своих воспоминаниях. Только дуче описывал речь монарха, кусающего от волнения ногти, как сбивчивую, а Виктор Эммануил рассказывал всем, что его премьер-министр растерял весь свой апломб, побледнел и даже как будто стал ниже ростом. Узнав же о том, что преемником станет маршал Бадольо, дуче бессильно опустился на диван.

Кто же был ближе к истине – Муссолини или Виктор Эммануил? У обоих не было оснований щадить друг друга. Дуче справедливо негодовал на короля за арест, король старался очистить свое имя. Безусловно, известная доля правды была в словах каждого из них. Муссолини, конечно, был шокирован, оставшись в одно мгновение не у дел после двух десятков лет руководства Италией, но и для Виктора Эммануила этот разговор стал тяжелым испытанием. Несколько человек, которые видели их после завершения встречи, отметили, что наружно и дуче, и король сохраняли полное спокойствие, обменявшись на прощание ничего не значащими словами о погоде. Но это, очевидно, была лишь видимость.

Муссолини направился к своей машине, но был остановлен капитаном карабинеров. Тот сообщил, что у него имеется приказ короля обеспечить безопасность бывшего главы правительства. Удивленный дуче поначалу не осознал, что происходит, и предложил карабинерам сопровождать его автомобиль, но капитан был настойчив. Вежливо, но решительно он попросил Муссолини пересесть в машину «скорой помощи», заранее подогнанную к выезду из королевской резиденции. Дальнейшие события дуче описывает так:

«Вместе с моим секретарем де Чезаре я сел в автомобиль. Лейтенант, три карабинера и два агента полиции в гражданской одежде сели, как и капитан, вместе с нами, расположившись по бокам; они были вооружены автоматами. Дверца закрылась, мы тронулись, сразу набрав максимальную скорость. Я все еще думал, что это делается для того, чтобы, как сказал король, обеспечить мою безопасность».

В последнем можно усомниться: действия карабинеров были слишком очевидными, чтобы трактовать их таким образом, а в толпы готовящихся растерзать его римлян Муссолини, конечно же, не поверил бы, ведь еще несколько часов назад они приветствовали его появление среди руин разбомбленного квартала. И тогда, и позже представляя все дело так, будто он искренне принял шитую белыми нитками инсценировку, дуче, по всей видимости, всего лишь спасал свою репутацию. Меньше всего ему хотелось сознаваться в том, что он позволил арестовать себя без какого-либо сопротивления и борьбы. Да и что бы это изменило? Бороться с вооруженным людям было бессмысленно, и Муссолини принял предложенную ему игру в «охрану», покорно забравшись в салон кареты «скорой помощи».

Узнав о том, что его гость арестован, Виктор Эммануил сказал своему адъютанту: «Сегодня мое 18 брюмера». Король проводил аналогию с переворотом Наполеона, разогнавшего в 1799 году французскую Директорию и Совет Пятисот при помощи верных войск. Наверняка он испытывал и чувство известного удовлетворения – его адъютант слышал, как Виктор Эммануил бросил Муссолини упрек в игнорировании монарших прерогатив.

Победное настроение монарху испортили его родственники. Узнав о случившемся, королева и жена наследного принца сокрушались нарушением всех мыслимых норм приличий, ведь дуче был гостем короля, а его арестовали, и каким позорным образом! Ужин Виктора Эммануила оказался безнадежно испорченным, но в остальном события развивались согласно плану.

…

К вечеру 25 июля улицы Рима и других крупных городов Италии начали наполняться людьми, вышедшими вовсе не для того, чтобы поддержать Муссолини и режим. Народ жадно ловил обрывки информации о кризисе в фашистской партии – циркулировали упорные слухи о том, что дуче умер или ушел в отставку, но подробностей никто не знал. Многие ждали официального сообщения у своих радиоприемников – их терпение было вознаграждено поздним вечером, когда привычный голос диктора, годами зачитывавшего «исторические решения» дуче, сообщил, что король принял отставку Муссолини и назначил на пост главы правительства маршала Бадольо. Вслед за этим к нации по радио обратился новый премьер. Несмотря на его заявление о том, что «верная своим союзническим обязательствам Италия» продолжит войну, было очевидно, что ситуация в стране изменилась самым радикальным образом. Итальянцев охватила эйфория – ликующие толпы праздновали падение дуче так, как будто войне уже пришел конец.

Раздражение, давно уже копившееся против фашистской партии, требовало эмоциональной разрядки – особенно в Риме, жители которого ожидали прибытия союзных войск со дня на день. Улицы столицы заполнили распевающие веселые песенки толпы. Фашизм умер! – кричали они. Казалось, что так оно и было. Словоохотливые итальянцы, привыкшие демонстрировать свое мнение, писали на стенах домов: «Прощай, прошлое!» На фасаде римской резиденции диктатора кто-то вывел огромными буквами надпись мелом – «Да здравствует Маттеотти!».

Фашисты, которых в партии насчитывалось несколько миллионов человек, словно растворились без следа – только опустевшие партийные здания да валяющаяся повсюду символика напоминали об «элите нации». Ставшего ненавистным «жука» (насмешливое прозвище эмблемы фашистской партии) уничтожали повсюду, милиционеры снимали с себя мундиры, рядовые фашисты – партийные значки.

Начальник штаба фашистской милиции генерал Гальбиати, в чьем распоряжении была прекрасно вооруженная дивизия «М», бездействовал, ожидая распоряжений от Муссолини. Он не сумел предотвратить даже разгром партийной организации в столице, не говоря уже о том, чтобы попытаться очистить римские улицы от толпы. Уже упоминавшийся на страницах этой книги эсэсовский переводчик и сотрудник немецкого посольства в Италии Евгений Доллман так описал свою встречу с бравым фашистским воякой, состоявшуюся в решающие вечерние часы 25 июля 1943 года:

«…Я спросил, что он собирается делать со своей милицией и в особенности с дивизией «М», со всеми ее инструкторами из войск СС, «Тиграми», зенитками и другой техникой. Он закатил глаза, как это любил делать дуче – на этом, правда, их сходство заканчивалось, – и произнес:

– Мы совершим марш!

Я спросил его, когда, куда и зачем, и он совершенно обезоружил меня своим ответом:

– Всегда готов!

Я молча выслушал серию лозунгов, которые знал наизусть: «Наша жизнь принадлежит дуче!», «Моя милиция будет сражаться за него до последней капли крови!», «Дуче, командуй! Мы пойдем за тобой!». Это был утомительный и бессмысленный монолог. Чтобы прекратить его, я спросил, что будет, если дуче окажется в таком положении, когда он уже не сможет отдавать приказы. Но генерал Энцо Гальбиати, прекрасный молодой человек, не замеченный в трусости, не растерялся:

– Дуче всегда сможет отдать приказ!

Я понял, что он безнадежен».

Гальбиати ожидал приказов, в то время как армейские подразделения и отряды карабинеров брали под контроль узлы связи и важнейшие правительственные объекты столицы. Узнав о том, что солдаты окружили его штаб, генерал после недолгих колебаний предпочел подчиниться новым властям и вскоре был арестован. Между тем во всей Италии происходило то же самое – действовавшие на основании декрета о военном положении солдаты и полицейские брали под свой контроль здания, принадлежавшие фашистской партии и милиции. Пройдет всего несколько недель, и распоряжением Бадольо фашистская партия будет распущена вместе со своими отрядами чернорубашечников. Казавшийся столь укоренившимся режим рухнул, не сделав ни единой попытки защитить себя.

Вместе с Гальбиати арестовали и генерального секретаря Скорца, а Фариначчи и другие видные фашисты поспешили укрыться в немецком посольстве. Никто из них тоже не предпринял серьезной попытки воспрепятствовать произошедшему в Италии перевороту. Во всей столице нашелся лишь один человек, действительно способный отдать жизнь за свои убеждения: сенатор Манлио Морганьи застрелился в рабочем кабинете, оставив предсмертную записку со словами верности режиму и Муссолини. В качестве многолетнего руководителя «агентства Стефании» Морганьи нес личную ответственность за информационную политику режима, с каждым годом все более удалявшуюся от реальности. Но его готовность умереть за «идеалы фашизма» кажется намного более достойной, нежели поведение тех, кто еще вчера искренне считал себя «настоящим фашистом», а сегодня приветствовал падение дуче. Впрочем, стоит ли так сурово осуждать итальянцев? В те годы подобную моральную гибкость демонстрировали не только они. Англичане и американцы, еще недавно приходившие в ужас от «красных русских» и их «кровавого тирана Сталина», рукоплескали теперь «мужественной борьбе советского народа» и его великому вождю – надежному союзнику «дядюшки Джо».

Переворот прошел почти идеально, но у короля и его генералов все еще оставались противники, намного опаснее руководителей фашистской партии. Несмотря на то, что германское посольство стало первым, куда позвонил новоиспеченный премьер-министр Бадольо, торжественно заверивший немецких союзников в неизменности прежнего курса, в Берлине с самого начала не поверили в искренность нового правительства Италии. Гитлер справедливо не доверял итальянской монархии и давно уже ожидал неприятностей от «королевской клики». Теперь же его опасения подтвердились самым очевидным образом – Муссолини был свергнут, и это предвещало скорый выход Италии из войны. Допустить этого фюрер не мог и по военным, и по политическим соображениям – пример, поданный итальянскими генералами, мог оказаться слишком притягательным для других союзников рейха, не говоря уже о всегда беспокоившей нацистов военной оппозиции в самой Германии. Стенограммы совещаний в ставке фюрера хорошо передают настроение немецкого диктатора, недавно узнавшего о событиях в Италии:

«Хотя этот негодяй (Бадольо – Авт.) сразу объявил, что война будет продолжаться, это не имеет значения. Им пришлось это сказать, но это остается изменой. Но мы тоже сыграем в эту игру, пока готовим все, чтобы одним махом забрать всю шайку, захватить всю эту сволочь. Завтра я пошлю туда человека с приказом командиру 3-й дивизии танковых гренадер, чтобы он прибыл в Рим со специальным отрядом и арестовал все правительство, короля и всю шайку немедленно. Прежде всего арестовать принца-наследника и захватить всю ораву, особенно Бадольо с его бандой».

В немецкое посольство в Риме непрестанно приходили требования узнать у итальянцев – где сейчас находится Муссолини? Фюрер хочет пригласить дуче в гости и лично поздравить его с шестидесятилетием. На все эти запросы немцы получали один и тот же уклончивый ответ: маршал Бадольо лично ручается за безопасность бывшего главы правительства, но в данный момент поездка Муссолини в Германию нежелательна.

Ответом Гитлера стало быстрое наращивание немецкой группировки в Италии (в чем по иронии судьбы прежде было отказано Муссолини) – в течение двух недель с момента ареста дуче итальянскую границу пересекли восемь дивизий вермахта. Итальянцам нечего было возразить на это перемещение – кампания на Сицилии подходила к своему завершению, следовало ожидать высадки англо-американцев на юге страны, и с точки зрения итало-германского союза прибытие немецких войск было крайне своевременным. Реальные же намерения «союзников» кардинально отличались между собой. Гитлер опасался, что открытый переход итальянцев на сторону врага приведет к уничтожению немецких войск в Южной Италии, а потому собирался использовать новоприбывшие дивизии для свержения правительства Бадольо и размещал их в северной части страны. В свою очередь, итальянские военные надеялись договориться с англо-американцами и с помощью их армий быстро выбить немцев из Италии. Бадольо и Амброзио пытались перебросить с Балкан лучшие дивизии, стягивали войска к Риму и укрепляли собственные позиции в Северной Италии.

Жаркий и душный август проходил в тайных переговорах и лицемерных заверениях во взаимной лояльности: «Италия держит слово, ревниво храня свои тысячелетние традиции», – заявил король, с нетерпением ожидая результатов тайных переговоров с западными союзниками, проходивших в это время в Португалии. Виктора Эммануила беспокоила не столько проблема колоний, сколько отношение союзников к будущему итальянской монархии и гарантии оказания военной помощи против немцев. Однако по ряду причин договориться с англо-американцами оказалось труднее, чем предполагалось.

Союзники не слишком торопились, полагая, что с военной точки зрения Италия уже не представляет никакой опасности, а потому нет никаких оснований торопиться идти навстречу ее новому правительству. Лондон и Вашингтон продолжали настаивать на полной капитуляции, стимулируя ведущиеся в Лиссабоне переговоры усиливающимися день ото дня воздушными бомбардировками итальянских городов. От правительства Бадольо потребовали не просто выхода Италии из войны, но и передачи союзникам всего итальянского флота и авиации, а также предоставления территории страны для развертывания новых операций против Германии. Таким образом, расчеты Рима на то, что союзники смягчат свои суровые условия в расчете на помощь итальянских вооруженных сил в войне с немцами, полностью провалились – итальянцев в любом случае ожидала и капитуляция, и война с немцами.

Обещания военной поддержки со стороны союзников тоже были не очень обнадеживающими. Король и Бадольо надеялись, что к моменту подписания капитуляции английские и американские дивизии уже будут находиться на материковой части страны, чтобы поддержать итальянские войска в противостоянии немцам. Но у союзников были иные планы, и понапрасну рисковать ни США, ни Великобритания не собирались. Генералам, которые представляли правительство Бадольо, были даны не слишком конкретизированные гарантии того, что как только итальянцы примут условия союзников, последние высадятся в Италии крупными силами, включая одну американскую воздушно-десантную дивизию для защиты Рима. В конце августа, когда переговоры уже проходили на захваченной союзниками Сицилии, итальянцам пообещали, что подписание капитуляции будет сохраняться в тайне до тех пор, пока англо-американский десант не станет реальностью.

Короля и Бадольо немало пугала как жесткость, проявленная на переговорах союзниками (особенно американцами), так и реакция Гитлера на фактический переход Италии в стан врагов Германии, однако пространство для маневра стремительно сужалось. Сицилия была потеряна, Италия подвергалась ежедневным бомбардировкам, обещавшим становиться все сильнее, а немецкие войска продолжали накапливаться на севере страны. Необходимо было принимать решение, и после мучительных колебаний Виктор Эммануил подчинился позиции правительства и военных, настаивавших на скорейшем принятии всех требований союзников.

3 сентября 1943 года в небольшом сицилийском городке Кассибиле представлявший Италию генерал поставил свою подпись под актом о капитуляции, среди условий которого было требование передать в руки союзников дуче. Однако к этому времени история пленения Муссолини уже подходила к своему завершению.

…

Санитарная машина привезла Муссолини в казарму карабинеров, где он смог в одиночестве поужинать в офицерской столовой. Затем, на том же автомобиле, свергнутый диктатор был доставлен в другую казарму, также принадлежавшую карабинерам. Охранники вели себя корректно, но не оставляли сомнений в подлинном смысле происходящего – Муссолини был пленником.

Ночью его разбудили, чтобы вручить послание от нового премьер-министра, в котором Бадольо с примерным цинизмом сообщал, что располагает точными сведениями о готовящемся против Муссолини заговоре, и предлагал дуче избрать себе временное местопребывание, обещая защиту от грозящих ему опасностей. После недолгих колебаний Муссолини выбрал свою любимую резиденцию на Адриатике – замок Рокка делле Каминате. Фактически, это была его единственная недвижимость, а кроме того, географическое расположение замка позволяло надеяться, что он не будет захвачен десантниками союзников в самые ближайшие дни. Диктуя ответ, Муссолини сказал:

«Я хочу заверить маршала Бадольо, что в память о той работе, которую мы проделали вместе в прошлом, я не только не буду чинить никаких препятствий, а, наоборот, буду оказывать всяческое содействие любым возможным образом.

Я рад, что принято решение продолжать войну вместе с нашими союзниками, как того требуют честь и интересы нашей страны в настоящее время, и хочу выразить искреннюю надежду на то, что увенчается успехом та серьезная задача, которая возложена на маршала Бадольо Его Величеством королем, чьим преданным слугой я являлся в течение двадцати одного года и останусь в дальнейшем. Да здравствует Италия!»

Какое-то время Муссолини казалось, что его просьба будет удовлетворена, – весь следующий день в казарме имени Виктора Эммануила II шла лихорадочная подготовка к переезду. Но когда автомобильный кортеж наконец-то двинулся в путь, оказалось, что дуче везут вовсе не в Рокка делле Каминате, а куда-то на юг. Не слишком доверяя подчиненным и опасаясь наводнивших Италию немцев, Бадольо решил спрятать своего пленника на одном из итальянских островов Средиземного моря.

Сначала дуче привезли в старинный неаполитанский город Гаэта, мрачный замок которого видел множество осад и самых разных гостей. Муссолини, хорошо знавший итальянскую историю, не без удовольствия отметил, что когда-то в Гаэте содержался революционер Мадзини – один из кумиров его юности. Другие ассоциации были намного менее приятными – по злой иронии судьбы, машины привезли дуче к порту имени Констанцо Чиано, приходившегося отцом его зятю, сыгравшему столь неблаговидную на последнем заседании Большого совета.

Корвет итальянских ВМС «Персефона» должен был доставить бывшего диктатора на небольшой островок Понца в Тирренском море (первоначально речь шла о другом острове, но находившийся там небольшой немецкий гарнизон вынудил изменить планы), к югу от Рима. Руководивший перевозкой адмирал Франко Маугери позднее описал свои впечатления от встречи с дуче:

«Передняя машина подъезжает ко мне и останавливается в нескольких метрах от трапа, ведущего на борт. Подходит подполковник карабинеров Пеладжи – мой старый знакомый. Из следующей машины появляются главный инспектор Полити и Муссолини. Я приветствую их, они приближаются ко мне, и я вижу, как блестят в темноте огромные глаза Муссолини».

Уже после отплытия корвета адмирал зашел в каюту дуче, который все это время безучастно и покорно исполнял «просьбы» своих тюремщиков:

«Муссолини поднимает на меня свои большие глаза, когда я говорю:

– Ваше превосходительство (как еще можно к нему обратиться?), вам что-нибудь нужно – горячая еда или чашка кофе?

– Нет, спасибо, мне ничего не нужно. Только немного информации. Это большой остров?

Я сообщил ему то, что помнил, и затем попросил, чтобы принесли справочник.

– Да, маленький остров, – произнес он с улыбкой. Его мысли, да и мои тоже, обратились к другому маленькому острову.

Я стою перед ним, в то время как рядом сидит и дремлет полицейский. Муссолини выглядит отвратительно, он истощен».

Но позже Муссолини оттаивает – очевидно, подчеркнутая вежливость адмирала делает дуче более разговорчивым. Перебрав множество тем, от сравнения итальянского и английского флотов до среднего роста японцев, Муссолини значительно преобразился:

«Постепенно, по мере продолжения разговора, его голос крепнет, лицо теряет свой пепельный оттенок, и в глазах больше нет той пристальности, которую я заметил вначале, – сейчас они почти сверкают. Мы вновь говорим об Африке, о ее возможностях, слиянии различных рас и об огромном прогрессе, достигнутом в области технических и научных исследований».

Муссолини же описывает свое прибытие на Понца довольно сухо:

«Полито подошел ко мне и, показывая на зеленоватого цвета дом, наполовину скрытый большими перевернутыми рыбачьими лодками, сказал: «Это ваше временное пристанище». В это время неожиданно, словно повинуясь какому-то необъяснимому порыву, мужчины и женщины, вооруженные биноклями, появились в окнах и на балконах, откуда они внимательно наблюдали за приближением лодки. В одно мгновение весть о нашем прибытии облетела остров.

К вечеру несколько местных жителей пришли поприветствовать меня. Рыбак из Террачины прислал мне подарок. В общем, ничего в поведении местных жителей не говорило о «народном гневе», но, тем не менее, с прибытием большего числа полицейских режим был ужесточен, и мне запретили всякие контакты с внешним миром.

На Понца я осознал всю низость заговора против меня, и теперь я был убежден, что все это приведет к капитуляции и выдаче меня врагу».

Дуче пишет о радушии местных жителей, но, если верить адмиралу Маугери, в момент прибытия на остров арестованный диктатор вновь был во власти дурного настроения:

«Я нахожу его в состоянии возбуждения, хотя он предпринимает заметные усилия, чтобы подавить это возбуждение или скрыть его. Он поднимается на ноги и говорит мне:

– Адмирал, к чему вся эта бессмыслица? С прошлого воскресенья я полностью отрезан от внешнего мира, у меня нет никаких известий о моей семье, у меня нет ни лиры. У меня есть только та одежда, которая на мне. У меня здесь с собой письмо от Бадольо, в котором он говорит о серьезном заговоре против меня. – Он зачитывает мне письмо Бадольо, написанное от третьего лица: – «Глава правительства информирует Вас…» – и т. д. и т. п.

У Муссолини есть сомнения относительно заговора.

– У меня есть гарантии, полученные от лица, уполномоченного дать такие гарантии. Они спросили меня, куда бы я хотел отправиться, они пообещали мне, что я смогу поехать в Рокка делле Каминате. Вчера полковник, командующий отрядом карабинеров, исключительно приятный человек, сказал мне, что для этого были сделаны все приготовления. Я спросил, могу ли я отправиться туда самолетом, чтобы меня никто не видел; они ответили отказом. Когда я вчера сел в машину, я был уверен, что мы направляемся в Рокка делле Каминате…

Теперь вы возите меня по всем этим островам, везете на Понцу, где находится Дзанибони, который покушался на меня и которого я простил. Почему вы делаете все это со мной? В 1922 году я вел себя по-другому. Я отпустил Факту на свободу и фактически сделал его сенатором. Я отпустил Бономи, я остался в дружеских отношениях с Орландо, которого я уважаю и которым восхищаюсь. Это не по-рыцарски, это неблагородно, это неразумно, это бессмысленно. Ведь я двадцать один год трудился на благо Италии, двадцать один год. У меня есть семья, я отдал своего сына родине. И кроме того, Бадольо работал вместе со мной в течение семнадцати лет».

Продолжая упрекать Маугери, дуче напомнил о том, что у него еще остались друзья:

«Именно я создал флот. И неблагородно так со мной обходиться, это нехорошо, это не понравится Гитлеру, у которого чувство дружбы очень сильно развито. Это нанесет большой вред. Кого они боятся? Я политический труп. Я не хочу высаживаться на берег днем. Я не хочу, чтобы люди видели меня».

Был ли он искренен в этот момент, называя себя «политическим трупом»? Возможно, что так оно и было. Уставший вести неудачную войну, Муссолини вполне мог испытать после ареста нечто вроде облегчения. Теперь эту ношу, вместе с ответственностью за поражение, взвалили на себя другие, а он, дуче, мог бы уйти в историю как великий итальянский государственный деятель, павший жертвой обстоятельств и предательства. Его ум, привыкший оперировать историческими аналогиями, легко подыскивал примеры. Уже на пути к Понца дуче сравнивал себя с первым Бонапартом, как известно, дважды оказавшимся пленником островов – тоже из-за проигранной войны и измены в собственном окружении. Муссолини, несомненно, льстила мысль завершить свою карьеру так же, как и его кумир Наполеон, хотя вряд ли он не знал о том, как быстро наскучила императору спокойная жизнь на острове Эльба и к чему это привело.

Между тем вспышка гнева сменилась привычными для дуче пространными рассуждениями об Италии и текущей войне. Адмирал Маугери приводит слова Муссолини, много рассказывавшего о стратегических ошибках Гитлера, но говорил ли дуче все это на самом деле – неизвестно. Маугери, засевший за описание своей миссии в 1944 году, был сторонником итальянской монархии и антифашистом, а потому вполне мог «интерпретировать» слова свергнутого диктатора в нужном ключе.

Муссолини встретил на острове свое шестидесятилетие – единственной новостью из внешнего мира стала приветственная телеграмма рейхсмаршала Геринга, поздравившего дуче с юбилеем. Немногим позже ему вручили еще несколько писем – от жены и старшей дочери, но никакой иной информации о происходящих в мире событиях он не имел. Постепенно настроение дуче портилось все больше – он выглядел подавленным и безучастным. Впоследствии он напишет, что коротал дни за чтением «Жизни Иисуса» Джузеппе Риччиотти и, вспомнив молодость, занялся переводом «Варварских од» Джозуэ Кардуччи на немецкий язык. Одиночество дуче разделяли только сменявшие друг друга карабинеры и несколько местных рыбаков, ненадолго допущенных к пленнику.

Но хотя Муссолини и переносил положение пленника намного лучше Наполеона, изводившего на Святой Елене свое окружение и английскую охрану постоянными придирками и вспышками раздражительности, он явно держался из последних сил. Внутреннее напряжение спровоцировало новое обострение язвенной болезни, и охране пришлось прибегнуть к помощи врача с материка. К началу августа в Риме решили, что местонахождение Муссолини уже известно слишком многим, и дуче отправили на более удаленный от Италии остров Ла-Маддалена, расположенный у побережья Сардинии.

Там он провел весь август, но, несмотря на то что на этот раз власти сумели разместить своего пленника с большим комфортом, нежели прежде, его настроение ничуть не улучшилось. Заточение оставалось заточением, а будущее Муссолини представлялось ему самому совершенно неопределенным:

«Я оставался на Ла-Маддалене довольно долго, и одиночество переносилось тяжело. На острове находились только военные. Все гражданское население было эвакуировано после майского налета, который нанес самой базе тяжелейший ущерб, а два морских судна среднего тоннажа были потоплены. Это был странный налет, когда нападавшим были известны точные цели. Все еще виднелись остовы затонувших кораблей.

С балкона дома открывался вид на гавань, на ровные пики Галлурских гор, которые немного напоминали Доломитовые Альпы. Мне разрешили писать. Я делал ежедневные записи философского, литературного и политического характера, но мне не удалось сохранить этот дневник».

Вспоминал ли дуче в эти дни о тех, кто, обвиненный в антифашистской и антигосударственной деятельности, годами томился на таких же островах? Вряд ли. Муссолини всегда легко прощал себе любые ошибки. Зато дуче вновь ощутил тягу к политике и, получив возможность узнавать официальные новости по радио, жадно вслушивался в военные сводки. Он вновь стал разговорчивым и охотно выслушивал охранников, передававших ему имевшуюся у них информацию. Сопровождавший его на Ла-Маддалену адмирал Маугери отметил возросшую активность своего пленника – дуче явно перестал считать себя «политическим трупом».

Тем временем, поскольку переговоры с союзниками уже подходили к концу, а поиски дуче немцами становились все явственней, в Риме решили перевести Муссолини в другое место – на этот раз поближе к столице. Выбор пал на гостиницу «Кампо Императоре», построенную на одном из плато в горном массиве Гран-Сассо, к северо-востоку от Рима. 28 августа Муссолини на самолете покинул Ла-Маддалену, чтобы затем на санитарной машине в сопровождении карабинеров отправиться к фуникулеру, ведущему к гостинице. В своих воспоминаниях дуче не без удовольствия напоминает, что и прекрасные горные дороги, и фуникулер, и гостиница были построены в годы его правления. В то же время он с явным презрением описывает увиденные в пути сцены:

«Эскадрилья вражеских бомбардировщиков летела так высоко, что их едва было видно. Но то, что происходило во время воздушной тревоги, производило полное впечатление, что армия была на грани распада. Группы солдат в рубашках бежали с криками во всех направлениях, и толпа следовала их примеру. Жалкое зрелище! Когда дали отбой тревоги, машина вновь тронулась, но вблизи Л›Акуилы нам пришлось остановиться из-за небольшой неполадки с мотором».

Спустя несколько дней, проведенных в небольшой гостинице «Ла Виллетта», Муссолини и его спутники проделали километровый путь на фуникулере, чтобы подняться к «Кампо Императоре». Узнав, что гостиница расположена на высоте более чем 2000 метров, дуче не без гордости заметил, что это будет одна из самых высоких тюрем в мире. Но после того, как путешествие закончилось, для Муссолини опять началась череда похожих друг на друга дней жизни важного, но все же пленника. Флавия Иурато, занимавшая тогда в гостинице должность управляющей, вспоминала:

«…Его поселили в номер на втором этаже, апартаменты состояли из холла, гостиной, спальни и ванной комнаты. Номер был роскошно обставлен, а гостиная превращена в кабинет… Муссолини считал, что если он содержится в качестве пленника, то такой комфорт излишен. Он собственными руками скатал ковры, лежавшие на полу в кабинете».

Иурато писала, что свергнутый диктатор держался мужественно и не падал духом – легко общался с окружающими, а по вечерам охотно играл в карты в компании нескольких офицеров и сержантов. Все выглядело так, будто и Муссолини, и его охранники настроены на длительное и безмятежное пребывание в Гран-Сассо. Но шло время, и мысли дуче мрачнели:

«Все это начинало казаться подозрительным. Это напоминало хорошее обращение с человеком, приговоренным к смертной казни».

Его опасения подтвердились, когда после первых известий о десантных операциях союзников в Южной Италии он узнал о капитуляции Италии и о том, что союзники потребовали выдать им арестованного диктатора. Муссолини чрезвычайно разволновался и написал письмо командовавшему карабинерами лейтенанту Альберто Файоле, в котором обещал, что не дастся англичанам живым, и просил дать ему револьвер. Встревоженный Файола бросился в номер Муссолини, застав дуче с бритвой в руках. Лейтенант с трудом успокоил своего пленника обещанием ни в коем случае не отдавать его в руки врага:

«Убрав из моей комнаты все металлические или другие острые объекты (в частности, мои лезвия), лейтенант Файола повторил мне: «Я попал в плен в Тобруке, где меня тяжело ранили. Я был свидетелем жестокости англичан по отношению к итальянцам, и я никогда не передам итальянца в руки англичан». И он разрыдался».

Но что в действительности собирался делать командир назначенной Бадольо охраны? Иурато пишет, что лейтенант рассказал о приказе маршала Бадольо не оставлять дуче живым в случае попытки его освобождения немцами. Бравый карабинер похвалялся, что сумеет отбить любую атаку, и казался настроенным очень решительно. Однако, когда в тот же день парашютисты люфтваффе и эсэсовцы начали штурм «Кампо Императоре», решимость Файолы сражаться тут же испарилась. Немцы высадились на плато в два часа дня 12 сентября 1943 года, и к этому времени история розысков местонахождения Муссолини уже тянулась более месяца.

Еще на следующий день после смещения и ареста дуче Гитлер начал принимать меры к вызволению своего друга и союзника. Не слишком полагаясь на войска вермахта в Италии, фюрер втайне от своих генералов и дипломатов организовал поисковую группу, передав под командование австрийского эсэсовца Отто Скорцени профессиональных диверсантов, которые должны были найти и освободить Муссолини. Обнаружить ниточки, ведущие к месту содержания итальянского диктатора, было не так уж и сложно, но частые перемещения дуче и его охранников сделали свое дело, затянув поиски до начала сентября. Наконец, когда из Франции прибыли планеры, а к людям Скорцени присоединились солдаты немецкой воздушно-десантной дивизии, расположившейся в окрестностях Рима, операцию «Дуб» можно было начинать.

Сперва парашютисты отрезали высокогорный отель от связи с внешним миром, разгромив итальянский гарнизон и захватив отправную станцию канатной дороги, затем десять планеров с сотней десантников и эсэсовцев приземлились прямо у входа в гостиницу. В последний момент оказалось, что снимки с воздуха не передали всех особенностей тамошней местности, и сажать планеры пришлось прямо под носом у итальянцев.

Иурати прекрасно описывает атмосферу, воцарившуюся среди охранников дуче:

«Все были в смятении. Никто и не думал отдавать приказы. Полицейские покинули пулеметный пост без малейшей попытки открыть стрельбу и укрылись в отеле. Винтовки и ручные гранаты, розданные два дня назад, так и не были использованы… Файола также бросился в отель и побежал на второй этаж, крича как безумный: «Немцы, Ваше превосходительство!»

Муссолини увидел немцев одним из первых. Он стоял у окна, когда десантники и эсэсовцы начали выбираться из своих планеров. С ними был полицейский генерал Солети, белый от ужаса после пережитого – накануне высадки люди Скорцени захватили его в качестве возможного парламентера. Итальянский генерал должен был помешать карабинерам сразу открыть огонь, дав немцам время развернуть боевые порядки. Но Скорцени напрасно готовился к худшему – никто в «Кампо Императоре» и не думал оказывать сопротивления. Немцы быстро разоружили итальянских солдат и полицейских, а те, сообразив, что их не собираются убивать, радостно заголосили. Только Скорцени, давая выход своей энергии, ударил ногой итальянского радиста и зачем-то уничтожил его рацию.

Пока вокруг и внутри гостиницы происходил весь этот фарс, Муссолини из окна номера призывал охранников не стрелять, после чего радостно поприветствовал своих освободителей, сказав им, что «с самого начала был уверен, что фюрер сумеет на деле доказать мне свое дружеское расположение». Надвинув на глаза черную шляпу, делавшую его похожим на американских гангстеров, он бодро зашагал к выходу. Иурати описывает изменения, произошедшие с ним за считанные минуты с момента высадки немцев. К дуче «вернулись манеры диктатора: он двигался с большей уверенностью, говорил с пафосом, челюсть его была выдвинута вперед».

К этому моменту немцы и разоруженные итальянцы уже вместе пили вино, празднуя так счастливо для всех закончившуюся операцию. Увидев Муссолини, вернувшего себе достоинство настоящего государственного мужа, солдаты становились по стойке «смирно» и радостно скандировали – «Дуче! Дуче!».

Презрительно разрешив испуганному Файоле остаться в «Кампо Императоре», Муссолини вместе со Скорцени сел в легкомоторный немецкий самолет «Шторьх». Пленка кинохроники (немцы прихватили с собой кинооператора, что прекрасно передает их отношение к противнику) показывает нам дуче в переломный момент его жизни. Он явно взволнован предстоящим полетом, но держится спокойно, найдя в себе силы сохранять на лице маску хладнокровия. А риск действительно был велик – самолет вполне мог свалиться в пропасть, не сумей пилот взлететь с импровизированной взлетной полосы. Но судьба хранила Муссолини для последней и самой печальной главы его жизни.

Между тем, несмотря на всю свою внешнюю эффектность, акция по освобождению дуче была лишь незначительным эпизодом в грандиозной операции, предпринятой немецкими войсками в сентябре 1943 года.

…

Вопреки всем усилиям, сепаратные переговоры Рима с англо-американцами недолго оставались секретом для Гитлера. А после того, как немцы перехватили телеграмму, в которой правительство Бадольо соглашалось принять все условия союзников, стало понятно, что итальянцы сдадутся в самое ближайшее время.

Однако после подписания акта о капитуляции в Кассибили прошла еще целая неделя, прежде чем мир узнал о столь кардинальных изменениях политической обстановки на юге Европы. За это время британские войска вторглись в Калабрию, переправившись через Мессинский пролив, а чуть позже и американцы высадились неподалеку от южноитальянского города Салерно. К несчастью для Виктора Эммануила и его генералов, ожидавшаяся высадка союзников в районе Риме так и не состоялась, но худшее было еще впереди. 8 сентября английские радиостанции объявили об итальянской капитуляции, дав немцам прекрасный предлог для того, чтобы начать уже давно спланированную операцию «Ось».

Для руководства ею фюрер не без злорадства выбрал фельдмаршала Роммеля и его штаб, скучавших без дела после завершения Африканской кампании. Войскам Роммеля предстояло быстро оккупировать север, а Рим и юг Италии оказались в зоне ответственности другого немецкого командира – фельдмаршала люфтваффе Кессельринга, к этому времени одного из немногих немцев, продолжавших верить в итальянскую лояльность. Его оптимизм значительно поубавился бы, узнай фельдмаршал, что итальянские военные не только вели сепаратные переговоры с англо-американцами, но и добросовестно передали союзникам всю имевшуюся у них информацию о расположении немецких войск, включая точные координаты резиденции самого Кессельринга. Его спасло лишь то, что он перевел свой штаб в другое место прямо накануне налета вражеских бомбардировщиков, напрасно сровнявших с землей изящное итальянское поместье.

Сентябрь 1943 года открыл по-настоящему трагическую страницу в истории итальянского участия во Второй мировой войне. Немцы начали разоружать итальянские войска 8 сентября, а уже на следующий день Рим спешно покинули королевский двор, правительство и военное руководство страны. Дрожавший от ужаса Бадольо, сменивший свой роскошный маршальский мундир на скромное штатское платье, возглавил целую автоколонну с генералами и придворными, искавшими убежища в стремительном бегстве на юг. Пребывавших в панике беглецов выручил итальянский флот, приняв их на борт корвета.

Никто в Риме и не подумал озаботиться проблемой связи с войсками или гражданскими учреждениями. Приказы Бадольо и Амброзио носили расплывчатый и неопределенный характер, позволявший итальянским командирам с легким сердцем сдавать оружие при первом же появлении немецких солдат. Только после решительного нажима союзников Бадольо обратился к нации и вооруженным силам по радио, но его выступление было таким же невнятным, как и инструкции войскам:

«Итальянское правительство считает невозможным продолжать неравную борьбу с превосходящими силами врага и, чтобы уберечь народ от дальнейших бед, обратилось к генералу Эйзенхауэру, Верховному главнокомандующему англо-американскими войсками, с просьбой о заключении перемирия. Эта просьба была удовлетворена. Вследствие этого все боевые действия итальянской армии против англо-американских войск повсеместно прекращены. Итальянская армия, однако, будет отражать все атаки, исходящие из других источников».

В конечном счете все это, вместе с решительным нежеланием итальянцев воевать, привело к тому, что шестьдесят имевшихся еще у Италии дивизий не оказали немцам почти никакого сопротивления. Роммель, в который раз наблюдавший массовую капитуляцию итальянских солдат, мог поздравить себя с тем, что на этот раз они сдаются ему.

Даже Кессельрингу, чьи дивизии в этот момент были связаны боями с высадившимся в Южной Италии противником, удалось без труда выполнить поставленные перед ним задачи по разоружению итальянских войск. К вечеру 10 сентября его войска заняли Рим – более чем 50-тысячная группировка итальянцев, имевших над немцами двойное превосходство в численности, смогла продержаться лишь сутки, после чего капитулировала. Войдя в столицу бывших союзников, немцы освободили арестованных деятелей режима. Прикрепленный к штабу Кессельринга переводчик Долломан описал свои впечатления от увиденных им вновь фашистов, прежде столь гордых занимаемым положением в государстве и партии:

«…Я встретил еле волочащие ноги чучела, которых я так часто видел в сверкающих формах, увешанных медалями. Лица спасенных были небриты, рубашки засалены, а брюки – порваны… Только Гальбиати, который выглядел так, словно по-прежнему ждет приказа дуче, высоко держал голову.

Они бросились обнимать и целовать меня, к огромному изумлению десантников, которые, очевидно, решили, что мы посходили с ума, и чуть было не выронили из рук свои автоматы. Для меня это была чисто итальянская форма мученичества, весьма неаппетитная, но, если бы я попытался уклониться от этих объятий, мои друзья смертельно обиделись бы на меня. Я уж и не помню, сколько человек обняли и поцеловали меня, поскольку, кроме трех самых главных фигур, среди спасенных было много других знакомых мне генералов и фашистских чиновников.

Буффарини шепотом сообщил мне, что он единственный среди них сохранил присутствие духа, и показал мне на маршала. Кавальеро и вправду производил впечатление совершенно сбитого с толку человека, можно даже сказать – тронувшегося умом. Ибо только нервным расстройством можно объяснить тот факт, что он завершил последовавший за нашей встречей обед проверенным жизнью способом, а именно – предложив выпить за здоровье бежавшего короля и дуче. Мне удалось погасить шквал возмущенных возгласов лишь заявлением о том, что Бенито Муссолини только что приземлился на римском аэродроме, следуя в Вену. Для людей, до которых с момента их заключения в тюрьму не доходило никаких новостей, мои слова прозвучали как победные звуки фанфар. Все завопили от радости. Бывший министр колоний, который ради хвастовства повесил на стену своего дома голову льва, едва сдерживался, чтобы не зарыдать, а Гальбиати уже воображал себя во главе новой дивизии».

Вскоре все было кончено – немцы разоружили итальянцев во Франции и на Балканах с той же легкостью, что и в Италии. Им досталось все армейское вооружение, все запасы амуниции и большинство самолетов. Около миллиона итальянских солдат покорно сложили свое оружие к ногам победителей – в немецком плену очутилось более восьмидесяти генералов. И только лишь судам итальянского флота в большинстве своем удалось бежать к союзникам, потеряв при переходе на Мальту один линкор, потопленный с воздуха немецкой радиоуправляемой бомбой. При проведении операции «Ось» присущая нацистскому режиму жестокость обернулась против Италии – несколько тысяч итальянских солдат, чьи командиры отказались разоружиться или признать правительство Бадольо незаконным, были расстреляны.

К середине сентября положение Италии вполне определилось – она превратилась в поле боя между немецкими и союзническими войсками. Надежды нации на то, что падение дуче избавит их от тягот войны, были разрушены самым жестоким образом, когда англо-американцы и немцы принялись, по выражению Кессельринга, «воевать в музее».

В то время как фашистские лидеры радовались немецкой интервенции, а союзные войска медленно продвигались по Южной Италии, Муссолини пересел под Римом в более надежный «хейнкель» и вылетел в Вену, где и провел первую ночь после своего освобождения. Его ожидала встреча с семьей, соратниками и Гитлером, полным решимости восстановить фашистское государство во главе с дуче.

Глава тринадцатая

Сумерки (1943–1945)

Создание Социальной республики. Веронский процесс и начало гражданской войны. Боевые действия на территории Италии и «воздушный террор». Муссолини – философ или марионетка Гитлера? Тайные переговоры с союзниками и капитуляция германских войск в Италии. «Оборона» Милана и бегство в Альпы. Плен и смерть.

Из Вены Муссолини вылетел в Баварию, где в Мюнхене его уже ждали жена и дети, которых он не видел с 25 июля. Но если встреча с Ракеле, Романо и Анной Марией (Витторио в это время находился в ставке фюрера) стала для него радостным событием, то разговор со старшей дочерью оказался крайне тягостным для них обоих. Неловкие попытки Эдды оправдать поведение своего мужа были встречены гробовым молчанием. Муссолини ничего не забыл – ни попыток зятя переложить ответственность за внешнюю политику на плечи дуче, ни его интриг, ни выступления на Большом совете.

Для него Чиано был отныне не просто предателем, но человеком, который изменил семье. Муссолини отдал ему руку своей старшей дочери, из шанхайского консула возвысил до министра иностранных дел, сделал своим доверенным помощником. Вместе с ним дуче определял внешнюю политику Италии, и за все это Чиано отплатил клеветой и ударом в спину. Еще более сильные чувства к мужу Эдды испытывала Ракеле, буквально готовая убить ставшего ненавистным ей зятя. Она считала, что именно он ответственен за катастрофу, разразившуюся в июле.

Нежелание Муссолини разговаривать с Чиано в Мюнхене не сулило бывшему министру иностранных дел ничего хорошего, но в те дни он еще не осознавал до конца, какую ошибку совершил, сбежав при помощи немецкой разведки из-под домашнего ареста в дни, предшествующие падению правительства Бадольо.

Тогда это казалось наилучшим выходом из ситуации, в которой он оказался после падения фашистского режима. Чиано был неприятно удивлен, когда обнаружил, что новые власти склонны воспринимать его скорее как зятя павшего диктатора, нежели как человека, способствовавшего этому падению. Для Чиано, так много сделавшего для того, чтобы дистанцироваться от предвоенной внешней политики Италии, это стало весьма болезненным ударом. Не собираются ли сделать его козлом отпущения за действия, приведшие Италию к заключению «Стального пакта»?

Но и в Германии бывшего министра иностранных дел не ждало ничего хорошего. Столкнувшись с недоверием и ненавистью, которую к «ренегату» питали бежавшие из Италии деятели фашистского режима, Чиано быстро понял, что никаких перспектив в новом правительстве Муссолини для него не предвидится. Его это не слишком огорчило. Он и так не стремился оставаться до последнего на тонущем корабле фашизма. Графу казалось, что бегство в Германию открывает путь к эмиграции в какую-нибудь нейтральную страну, например Швейцарию или Испанию, где он смог бы опубликовать свой дневник или даже мемуары, чтобы мир узнал правду о том, как прозорливый Чиано многократно предупреждал Муссолини об опасности курса на союз с Германией.

Между тем, проведя в Баварии несколько дней и пообещав Ракеле «спасти итальянский народ», Муссолини отправился в восточно-прусскую ставку фюрера. Гитлер принял своего гостя со всегдашним радушием. Как и в былые годы, он встретил дуче у трапа самолета и долго тряс ему руку, выражая радость по поводу чудесного избавления Муссолини. Несмотря на теплую встречу, Муссолини явно чувствовал себя не в своей тарелке. Единственным находившимся рядом с ним итальянцем был сын – Витторио, а по той откровенной снисходительности, которую демонстрировал рейхсмаршал Геринг, дуче понял, что времена прежних равноправных отношений с немцами остались позади.

Прилетевший вместе с Муссолини эсэсовец Скорцени был зримым воплощением этих перемен. Дуче обрел свободу только благодаря немцам, а это означало, что отныне дуче придется склонить голову перед «волей фюрера». Энтузиазм, охвативший диктатора в первые дни после прилета в Вену, заметно угас. Перед собравшимися в «Волчьем логове» лидерами Третьего рейха предстал уже совсем другой человек – упавший духом и опустошенный.

Охватившая дуче апатия объяснялась достаточно просто – события последних лет стали для Муссолини настоящим кошмаром: по злой иронии судьбы, с ним и его режимом происходило именно то, чего он опасался больше всего на свете. Дуче так мечтал о победе в большой войне, ему хотелось, чтобы Италию уважали и боялись во всем мире, но под его руководством итальянские армия и флот потерпели череду тяжелых поражений, закончившихся капитуляцией. Муссолини всегда боялся стать объектом насмешек – и стал излюбленной мишенью для карикатур союзников. Наконец, всегда ревниво отстаивавший и положение Италии в мире, и свой статус «первого диктатора» Европы, сейчас он должен был стать правителем милостью нацистского фюрера, чьи армии сражались с войсками союзников на итальянской земле. Мог ли Муссолини, так гордившийся своими вооруженными силами, своим политическим талантом, прежде хотя бы на мгновение представить, что такой день наступит?

Казалось, что подтвердились опасения многих высокопоставленных нацистов – дуче явно потерял хватку, такой человек неспособен восстановить фашистский режим. Геринг утверждал, что Муссолини такой же предатель, как и итальянский король, а Гиммлер поддерживал радикальную оппозицию в фашистской партии. Но Гитлер думал иначе. Для него Муссолини был не просто лидером дружественного государства, но и во многом олицетворял фашизм как таковой. После некоторых колебаний фюрер решительно отказался поддержать своих соратников, убеждавших его, что Италии следует подыскать другого вождя. Он не хотел терять дуче.

Тем не менее разговор с Муссолини, подробности которого Гитлер позднее пересказал Геббельсу, вышел очень тяжелым. Едва закончилась торжественная часть встречи двух лидеров, как фюрер начал задавать своему гостю неприятные вопросы о причинах столь жалкого падения фашистского режима, о бездействии дуче в отношении заговорщиков и дальнейших его планах. «Усталость» Муссолини для Гитлера была явным проявлением слабости характера. Вместо того чтобы отплатить изменникам и с удвоенной энергией взяться за восстановление режима, дуче заговорил об уходе от активной политической деятельности. Именно после этого Гитлер выдал Муссолини знаменитую характеристику, носившую в устах фюрера уничижительный характер. Записавший ее в своем дневнике Геббельс передает всю степень разочарования нацистского диктатора:

«…Фюрер думал, что дуче начнет с того, что отомстит предателям. Однако он проявил очевидную слабость, не обнаружив таких стремлений. Он не революционер, как фюрер или Сталин. Он привязан к своим итальянцам настолько, что это лишает его широты революционера и мятежника мирового масштаба».

Глухим голосом Гитлер рассказывал дуче о том, какие тяготы переносят немецкие солдаты на Востоке, на какие жертвы идет весь германский народ, ежедневно подвергающийся «воздушному террору» со стороны союзников. Муссолини не мог не ощутить себя задетым – контраст с поведением итальянцев был очевиден. Сравнивая реакцию в Германии и Италии на свое освобождение, Муссолини писал в 1944 году:

«Сотни телеграмм, писем и стихотворений обрушились на меня со всего Рейха. Но в Италии это событие не нашло подобного отклика. В стране царили хаос и разрушения, мародерство и деградация. Там эта новость была расценена как не очень приятный сюрприз и встречена с раздражением и затаенной враждой. И сообщение начали опровергать; поползли слухи, что все это было «уткой», что я уже скончался или был передан англичанам…»

Помимо неприятных сравнений у Муссолини нашлись куда более веские причины быть разочарованным итогами своего полета в Восточную Пруссию.

Гитлер, продолжавший сохранять прежнюю лояльность в качестве друга дуче, проявил себя в отношении Италии как безжалостный политик. Восстановленному фашистскому режиму предстояло не только распрощаться с мечтами о расширении границ за счет Франции, но и передать Третьему рейху территории Австро-Венгерской империи, полученные после окончания Первой мировой войны. Фюрер недвусмысленно дал понять, что «дезертирство итальянцев» не останется безнаказанным, а пока что Италия должна перейти на военные рельсы. Как будет происходить возрождение итальянских вооруженных сил – это дело будущего, но уже сегодня промышленность и сельское хозяйство полуострова должны начать работать на рейх.

Убеждая Муссолини возглавить Италию, Гитлер грозил, что в противном случае армии фельдмаршала Роммеля будут проводить жестокую стратегию выжженной земли, обращаясь со страной как с оккупированной территорией. Дуче не пришлось уговаривать слишком долго. Утомленный свалившимися на него несчастьями, он пошел на все требования фюрера, согласившись возглавить новоиспеченную Итальянскую социальную республику. Муссолини пообещал фюреру, что республиканско-фашистский режим исправит старые ошибки, накажет «предателей 25 июля» и создаст настоящие вооруженные силы, готовые сражаться за идеалы фашизма. Проведя в Восточной Пруссии два дня, дуче отправился обратно в Баварию, чтобы 18 сентября в радиообращении из Мюнхена известить нацию о своем возвращении.

Для Муссолини это выступление стало особенно трудным не только потому, что он оказался в непривычной для себя обстановке. Обстоятельства заставляли его оправдываться – крайне непривычная для него роль. Он подробно и несколько утомительно изложил историю своего ареста, охарактеризовав июльские события как предательство страны королевской кликой. Теперь, обещал своим слушателям дуче, когда правительство Бадольо бежало из Рима, а Италия стала фашистской республикой, падение монархии открывает дорогу к продолжению революции 1922 года. Так итальянцы узнали о создании Социальной республики и «Республиканской фашистской партии» (Partito Fascista Repubblicano), бравшей на себя ответственность за управление страной. Обращаясь к нации, Муссолини говорил:

«Это не режим предал монархию, а монархия предала режим, и поэтому она потеряла свой престиж в сознании и сердце народа, и просто абсурдно предполагать, что это может хотя бы в малой степени подорвать единство итальянского народа. Когда монархия больше не выполняет надлежащие ей задачи, она теряет всякий смысл к существованию. Что касается традиций, они скорее республиканские, нежели монархические; больше, чем монархисты, за единство и независимость Италии от всех более или менее иностранных монархий боролось республиканское движение, чистым и великим апостолом которого был Джузеппе Мадзини. Государство, которое мы хотим создать, будет национальным и социальным в наиболее полном смысле этого слова. Оно будет фашистским в полном смысле наших исконных идей».

Позже он добавит, что «фашизм – благородный и романтический, каким он был в октябре 1922 года, – должен был заплатить за свою ошибку, заключавшуюся в том, что он не был достаточно тоталитарным до самого верха пирамиды, и в том, что он решал свои задачи, используя систему, которая в своем историческом применении, как в далеком, так и в недавнем прошлом, оказалась сложным и кратковременным компромиссом». Что же до него самого, то весной 1944 года дуче писал:

«Есть Муссолини, который олицетворяет Муссолини вчерашнего, так же как вчерашний олицетворял сегодняшнего, и этот Муссолини, хотя и не живет больше во дворце «Венеция», а переехал на Вилла делле Орсолине, снова встал к штурвалу со своей обычной решимостью. И таким образом, вопреки мнению всех неверящих, я могу заявить: пока я работаю, я живу».

Однако, несмотря на блестящую риторику, положение новой республики было весьма тяжелым. Западные союзники контролировали Сицилию и большую часть Южной Италии, а фашистскому государству еще только предстояло создать собственные вооруженные силы. «Триумфальное возвращение» Муссолини не могло скрыть истинного положения вещей – будущее Итальянской Социальной республики целиком зависело от исхода боевых действий на фронтах мировой войны. Между тем осенью 1943 года военное положение Германии и Японии не оставляло никаких надежд даже для самых записных оптимистов.

Получив возможность изучить детали краха собственного режима, наступившего после 25 июля, дуче с горечью убедился в том, что почти никто не предпринял попытки противостоять «перевороту Бадольо». Июльские события оказались настолько сокрушительными для фашистской партии и связанных с нею государственных структур, что теперь перед Муссолини фактически представала задача создавать все заново.

И первым шагом на пути к этой цели стало формирование нового правительства. Кандидатуры для него должны были быть согласованы с немцами – они твердо намеревались избежать повторения любых сепаратных действий со стороны итальянцев. Вскоре выяснилось, что Берлин собирается тщательно контролировать каждое крупное кадровое назначение в республиканско-фашистской Италии. Нацистам не составило особого труда подыскать достаточное количество честолюбцев и идеалистов, всеми силами стремящихся войти в руководство страны, однако выдающимся этот кабинет министров назвать было никак нельзя.

Вооруженные силы Социальной республики возглавил представительный маршал Грациани, хотя Муссолини предпочел бы назначить на эту должность бывшего начальника генерального штаба Кавальеро. Однако после взятия Рима обнаружилось, что Кавальеро еще с 1942 года разрабатывал планы по смещению дуче. По крайней мере, так утверждал сам маршал в своем послании для Бадольо, отправленном вскоре после падения фашистского режима. Несмотря на это, не любивший соперника Бадольо держал Кавальеро под арестом, а уезжая из столицы, оставил компрометирующий маршала документ прямо на рабочем столе своего кабинета. Находясь в подавленном состоянии из-за обрушившихся на него несчастий и опасаясь разоблачения, Кавальеро застрелился в штабе фельдмаршала Кессельринга через несколько дней после своего освобождения немцами.

А вот Грациани, некогда с позором отправленный Муссолини в отставку, не стремился участвовать в политических интригах и уже давно был в крайне плохих отношениях с Бадольо. Оказавшись единственным маршалом, никоим образом не причастным к падению фашистского режима, честолюбивый военный согласился принять на себя обязанности военного министра. Его кандидатуру одинаково одобряли и в Берлине, и в ставке Кессельринга – многим немцам он напоминал знаменитого фельдмаршала фон Блюхера, прусского героя наполеоновских войн.

Старый солдат ознаменовал вступление в должность грандиозной победой над крысами в собственном винном погребке, отнеся издаваемые ими звуки на счет пробравшихся к нему в дом английских диверсантов или итальянских антифашистов. Прибывший на помощь отряд немецких солдат легко расправился с грызунами. Тем не менее, несмотря на не слишком впечатляющее начало своей деятельности, Грациани стал единственной респектабельной фигурой в новом правительстве – он был человеком, которого знали не только в Италии, но и в Европе.

Остальные посты в правительстве были распределены среди фашистов, известных своими симпатиями к Германии, или «технократов», не заподозренных в связях с «заговорщиками 25 июля». В большинстве своем это были малоизвестные даже в Италии люди. Помимо Грациани «сильными фигурами» в кабинете считались Ренато Риччи и Гвидо Буффарини-Гвиди. Риччи, занимавший в первой половине 30-х годов пост руководителя фашистской молодежи, возглавил теперь новую фашистскую милицию, высокопарно переименованную в гвардию, а прожженный интриган Буффарини-Гвиди, бывший в течение десяти лет одним из руководителей министерства внутренних дел, занял кресло министра.

Руководство партией оказалось в руках Алессандро Паволини – юриста из Флоренции и фанатичного фашиста. Поднявшийся от руководителя флорентийской парторганизации в 1934 году до министра культуры в 1939, Паволини был известен своим идеологическим радикализмом и германофильством. За его назначением на пост генерального секретаря Республиканской фашистской партии стоял Гитлер, с приязнью относившийся к выходцу из столь любимой фюрером Флоренции. Именно Паволини, бежавший в Германию вскоре после падения режима, сформулировал основные положения, на которых должно было зиждиться здание Социальной республики. По мнению нацистов, именно такой человек мог провести необходимое фашистской партии «обновление».

А вот не менее радикально настроенные фашисты Фариначчи и Скорца, сыгравшие столь жалкую роль в летних событиях 1943 года, оказались в Социальной республике не у дел. Скорца, скомпрометировавшему себя обещанием не бороться с правительством Бадольо, припомнили и позорное поведение руководства партии, не сумевшей защитить своего дуче, и заседание Большого совета, на котором генеральный секретарь попытался вести свою игру. С его политической карьерой было покончено. Фариначчи же нацисты не простили его отказ возглавить 25 июля верные режиму войска фашистской милиции, а потому его интриги против Муссолини оказались напрасными. Не получив назначения в новом правительстве и партии, Фариначчи удалился в Кремону, где возглавил редакцию одной из фашистских газет.

Не вернулся на политический Олимп и Акилле Стараче. По неизвестным причинам Муссолини испытывал теперь крайнюю неприязнь к столь усердному в прошлом соратнику. Несмотря на то, что Стараче был одним из тех, кто полностью поддержал дуче на последнем заседании Большого совета, его упрекали в бездействии во время событий 25 июля и последующего за этим развала фашистской партии. Бывшего генерального секретаря даже отправили под арест. После года, проведенного в тюрьме и лагере, Стараче предпринимал упорные попытки реабилитировать свое имя, но Муссолини остался непреклонен.

Удивительно, но генералу Энцио Гальбиати подобных обвинений никто не выдвигал. Бездействовавший в решающие дни 25–26 июля чернорубашечник, позволивший арестовать себя вместе со всем своим штабом, получил новое назначение в республиканскую гвардию. Видимо, дуче решил возложить на Стараче ответственность за кризис в партии, приведший в 1943 году к краху режима. Подобная трактовка этих событий была очень популярной среди радикалов, возглавлявших теперь республиканско-фашистскую партию, и потому Муссолини сознательно дистанцировался от ставшего крайне непопулярным Стараче, всего лишь тщательно проводившего в жизнь его пожелания.

В конечном счете Муссолини был почти полностью отстранен от процесса формирования собственного правительства. Это не могло не вызывать у него недовольства, но куда больше он боялся, что немцы вообще не собираются в дальнейшем считаться с властями Социальной республики. Едва только новое правительство было сформировано, как Муссолини попытался взять быка за рога. Он отправил Гитлеру личное послание, в котором указывал на то, что «немецкому военному руководству необходимо ограничить свою деятельность чисто военными вопросами», а «остальное должны решать итальянские гражданские власти». Увы, осенью 1943 года об этом не могло быть и речи. На словах соглашаясь с Муссолини, фюрер продолжал обращаться с Италией как с побежденной и оккупированной страной. Опасения дуче полностью подтвердились – его правительство действительно стало «посмешищем».

У своих противников в Италии Муссолини получил обидное прозвище «Бенито Квислинг» – «в честь» премьер-министра Норвегии Видкуна Квислинга, чья фамилия стала синонимом марионеточного коллаборационистского правителя оккупированной немцами страны. Дуче глубоко оскорбляло это сравнение, но убедить жителей Италии и остальной мир в его ошибочности он не сумел. Фашистское государство и в самом деле расплачивалось с нацистами за свое существование абсолютной политической покорностью. Производственные и людские ресурсы Итальянской Социальной республики были поставлены на службу Третьему рейху, в ее городах размещались гарнизоны вермахта, каждый месяц фашистское министерство финансов исправно перечисляло в Берлин «протекционистские деньги» – это была плата за немецкие войска, сражавшиеся «за» и «вместо» итальянцев. Не успело еще сформироваться правительство и другие государственные учреждения Социальной республики, как Германия присоединила к себе Южный Тироль, Истрию и другие территории, полученные Италией после Первой мировой войны. Итальянцы потеряли всякое влияние в Хорватии, прекратила свое существование и королевская Албания. Гитлер превратил дуче в «бессильную куклу», жаловался Муссолини в разговорах с ближайшими помощниками, но изменить ничего не мог.

Итальянская Социальная республика получила неофициальное название Республика Сало – в честь небольшого городка в Ломбардии, где дуче проводил редкие совещания своего кабинета министров. Сам Муссолини расположился неподалеку от Сало – он жил на вилле Фельтринелли, в маленьком городе Гарньяно близ озера Гарда. В то же время официальной резиденций дуче считался Милан.

Несмотря на то, что Рим был назван столицей новой республики, большинство министерств находилось в Сало. Кессельринг и его штаб не хотели, чтобы в Вечном городе, к которому медленно подступали союзные войска, разместилась «шумная компания» из правительственных учреждений фашистской Италии, а Гитлер предпочитал, чтобы его итальянский друг был поближе к границам рейха, под надежной эсэсовской охраной. Муссолини, некоторое время питавший надежду вернуться в свой величественный кабинет в римском дворце «Венеция», был немало разочарован. Многие правительственные и законодательные учреждения оказались разбросанными по всей территории республики. Так, потерявшая всякое значение Палата фасций и корпораций находилась в Венеции, а министерство коммуникаций – в Вероне. Префектуры, действовавшие в тесном контакте с местными партийными отделениями, осуществляли управление в провинциях, но их власть практически не распространялась на территории, включенные германским командованием в зону военной администрации.

После того как немцы навязали дуче не слишком устраивающее его правительство, устремления Муссолини обратились к созданию новой фашистской армии, ведь чем быстрее Италия докажет свою верность союзу с немцами и готовность сражаться с общим врагом, тем более прочным будет ее положение среди остальных союзников Третьего рейха, полагал диктатор. Вместе с маршалом Грациани дуче собирался довести численность Национальной республиканской армии до двадцати дивизий. Осенью же 1943 года у Республики Сало имелось всего четыре дивизии, состоявшие из солдат, сложивших оружие во время непродолжительных боевых действий в сентябре 1943 года. Теперь, обученные инструкторами вермахта и вооруженные немецким оружием, они составили основу новой армии. В дальнейшем Муссолини и Грациани надеялись увеличить количество соединений при помощи принудительной мобилизации.

Однако, несмотря на то что к середине 1944 года личный состав Республиканской армии достиг численности 300 тысяч человек, на практике количество боеспособных подразделений фашистских вооруженных сил было не слишком велико, а мобилизации лишь увеличивали число дезертиров и партизан. За исключением редких случаев, основной задачей для армии Грациани стала не война с англо-американскими войсками, а борьба с итальянскими антифашистами. В этой гражданской войне, приобретшей особую остроту с начала 1944 года, армейским фашистским подразделениям помогали отряды Республиканской гвардии и «Черные бригады».

Национальная республиканская гвардия стала аналогом фашистской милиции, а созданные летом 1944 года «Черные бригады» оказались наиболее преданной режиму частью вооруженных сил. Состоявшие из добровольцев, «Черные бригады» были беспощадны в своем противостоянии партизанам-антифашистам. Руководствуясь безжалостной логикой гражданской войны, с ее презрением к чужим жизням и отсутствием понятия «мирного населения», чернорубашечники обращались со своими идеологическими врагами без малейших сантиментов. В отличие от армии и Республиканской гвардии, списочная численность которых во многом была чрезмерно преувеличенной, «Черные бригады» насчитывали всего несколько десятков тысяч бойцов, но именно они представляли главную опасность для партизан итальянского Сопротивления, чье количество к началу 1945 года можно оценить примерно в 70 тысяч человек.

Помимо партизан, против фашистской республики и ее немецких союзников выступали и войска итальянской монархии, с некоторым запозданием объявившей себя в октябре 1943 года находящейся в состоянии войны с Германией. Королевское правительство не слишком преуспело в формировании собственной армии – составленная первоначально из трех дивизий, она удвоила их численность к концу войны, но общее количество солдат Виктора Эммануила так и не превысило сотни тысяч человек. С другой стороны, правительству Бадольо и сменившего его летом 1944 года на посту премьер-министра Бономи не приходилось вести утомительную антипартизанскую войну в собственном тылу, хотя холодная и голодная зима 1943–1944 гг. и способствовала некоторому всплеску популярности фашизма на юге Италии.

В ноябре 1943 года в Вероне прошел учредительный съезд Республиканской фашистской партии, ставший для нее первым и единственным собранием такого масштаба. Муссолини не принял непосредственного участия в работе съезда, но многие его идеи были положены в основу так называемого «Веронского манифеста», ставшего для партии программным. Дуче поручил работу над наиболее важной частью этого документа Николо Бомбаччи – лично знакомому Муссолини коммунисту, который с середины 20-х годов изменил свои взгляды. Разочаровавшийся в сталинской модели социализма и враждебно настроенный по отношению к «ультракапиталистическим обществам» США и Великобритании, Бомбаччи стал своеобразным символом изрядного полевения фашизма.

Из восемнадцати пунктов манифеста десять были отведены проблемам социально-экономического курса новой республики, еще семь определяли вопросы ее внутреннего устройства, и один, наиболее объемный, касался внешней политики. Были продекларированы намерения отстаивать территориальную целостность Италии, «жизненное пространство» для ее народа, а также бороться с «английскими интригами» на европейском континенте. Фашисты собирались «уничтожить капиталистическую систему» и решительно противостоять «плутократиям» – конечным результатом должно было стать создание Европейской федерации и разрушение мировой колониальной системы. Помимо прочего этот пункт обещал освоение «природных ресурсов Африки, в атмосфере абсолютного уважения к народам Африки». Были упомянуты и евреи – седьмой пункт манифеста определял их как «иностранцев» и врагов, последнее, правда, только на время текущей войны.

Внутреннее устройство нового государства в «Веронском манифесте» обрисовывалось не слишком отчетливо. Большинство «конституционных вопросов» предстояло разрешить при помощи «Учредительного собрания», созвать которое по понятным причинам предполагалось после окончания войны. Упомянув «безусловно отрицательный опыт в отношении выборов» и «опыт частично отрицательный в отношении порядка назначений», авторы манифеста предлагали ввести «всенародное избрание представителей в Палату и назначение Министров Главой Республики и Правительства». Вместе с тем партия продолжала оставаться единственной организацией, «которой надлежит заниматься политическим воспитанием населения». Все это означало, что, несмотря на туманные обещания предоставить каждому гражданину «право контроля и ответственной критики действий учреждений государственной администрации», структура фашистского государства в целом оставалась той же, что и в 1939 году, только теперь без монархии.

Можно отметить и относительное умаление роли дуче. Муссолини продолжал оставаться вождем режима, но теперь на первое место явно выходила партия – «орден сражающихся и верующих». В этом смысле характерно, что манифест, закрепляя за фашистской организацией монополию в политической жизни страны, предлагал избрание руководителя республики на Учредительном собрании и обещал, что каждые пять лет «гражданин сможет высказаться в отношении назначения Главы Республики».

Наибольшее внимание Муссолини и Бомбаччи уделили социальным вопросам. Заявлялось, что «основой существования Социальной республики и ее первостепенной ценностью является ручной, машинный, интеллектуальный труд во всех его проявлениях», а «все, что по масштабу или роду деятельности выходит за рамки частных интересов и переходит в сферу интереса коллективного, относится к сфере деятельности Государства». Однако при этом в десятом пункте манифеста уточнялось, что «частная собственность, результат труда и индивидуального накопления есть неотъемлемая принадлежность человеческой личности» и также гарантируются государством.

Таким образом, очевидное тяготение фашистов к методам государственного регулирования экономики и угрозы в адрес «спекулянтов черного рынка» уживались с сохранением относительной свободы экономической деятельности, частной собственности и других отличительных черт капитализма. Выступая на конгрессе, генеральный секретарь Паволини попытался объяснить, чем итальянский социализм отличается от советского:

«Наш социализм не может быть похожим на коммунистический социализм по типу русского, так как он противен нашему духу, нам противна мысль о тотальном подчинении государству всей экономики вплоть до кустарного производства, всего сельского хозяйства, всех родов профессий, как это делается в России. У нас должен быть построен социализм, основанный на синдикатах, который сделает решительный шаг на пути к социальной справедливости, не отрицая тем не менее ничего, что было сделано в социальной сфере за 20 лет существования фашистского режима». Последний пункт манифеста напоминал жителям республики, что «существует единственный способ защитить завоевания вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего дня – бороться с завоеванием нашей страны англо-американской плутократией, которая, по тысяче очевидных причин, хочет сделать еще более рабской, убогой и ничтожной жизнь итальянцев. Существует только один способ достичь всех социальных благ – бороться, работать, побеждать».

В своем послании к собравшимся в Вероне Муссолини выразил надежду, что итальянцы будут сражаться за «социальную, то есть фашистскую, в первоначальном значении Революции» республику, но, несмотря на то что к концу 1943 года численность «обновленной партии» достигла почти миллиона человек, о подлинной поддержке фашистской республики среди населения Центральной и Северной Италии говорить не приходилось.

Провозглашение социалистического характера фашизма оттолкнуло от режима промышленников, финансистов, предпринимателей и средний класс, в то время как обещание взять курс на “экономическую социализацию”, с передачей части полномочий собственников предприятий рабочим синдикатам, не вызвало у итальянцев, занятых в промышленном производстве, никакого энтузиазма. Слишком сильно все эти декларации напоминали программные обещания десятилетней давности насчет создания «корпоративного государства».

В любом случае, с практической точки зрения, какое это имело теперь значение? Итальянская промышленность оставалась под контролем немцев, которых мало интересовали социальные аспекты фашистской политики. Ничего нового «Веронский манифест» не сообщил также итальянским крестьянам и землевладельцам – как и прежде, от них требовали сдавать продукцию по установленным государством ценам, что не только вызывало недовольство, но и стимулировало операции на черном рынке.

Ставшая хронической нехватка продовольствия в городах, низкая оплата труда, принудительная мобилизация в новую фашистскую армию и на «трудовую повинность» в Германии обрекали на крах надежды Муссолини установить «гражданский мир» в Социальной республике. Вскоре на ее территории развернулась настоящая гражданская война, закончившаяся только с окончательным падением фашистского режима.

Первыми вооруженными противниками фашистов стали офицеры и солдаты итальянской армии, не пожелавшие ни разоружиться и ни продолжать войну вместе с немцами. Некоторые командиры таких отрядов считали себя связанными присягой королю, другие считали фашистов пособниками оккупировавшего страну Гитлера, но вплоть до зимы 1943 года антифашистское движение не представляло серьезной угрозы для Социальной республики. Ситуация изменилась, когда к офицерам и солдатам присоединились бойцы отрядов Итальянской Коммунистической партии и других левых групп антифашистского подполья.

Созданный в начале сентября 1943 года подпольный антифашистский «Комитет национального освобождения» быстро попал под влияние коммунистов, анархистов и социалистов, чьи бригады «гарибальдийцев» или отряды имени Маттеотти вскоре значительно превзошли формирования монархистов и либералов по численности. Даже западные союзники вынуждены были признать преобладание левых среди антифашистского партизанского движения.

Тактика коммунистов была жестокой, но весьма эффективной. Основной задачей партизанского движения должно было стать вовлечение в него как можно большего количества итальянцев, для чего следовало провоцировать оккупационные и фашистские власти на жёсткие меры по отношению к гражданскому населению страны. Согласно этому методу партизанам надо было разрушать объекты инфраструктуры (безо всякого учета военной необходимости или возможных последствий для жителей), развязать настоящую кампанию террора в отношении чиновников Социальной республики, членов фашистской партии и их семей, а также совершать нападения на небольшие отряды вермахта или СС.

Коммунисты не ошиблись в своих расчетах. Избранная ими тактика работала безукоризненно: вскоре для многих тысяч рядовых чернорубашечников война с партизанами стала делом личной мести и вопросом выживания, в то время как руководство Третьего рейха ответило на гибель своих солдат массовыми репрессиями. Не имея возможности уничтожать скрывавшихся в горах «бандитов», немцы начали брать и расстреливать заложников из числа гражданского населения, действуя без какого-либо учета «союзного» статуса Италии. Однако, приказывая расстреливать десять, пятьдесят или даже сотню итальянцев за одного подстреленного на сельской дороге или взорванного на узкой городской улочке немца, Гитлер только увеличивал число партизан, на что изначально и рассчитывали коммунистические лидеры итальянского Сопротивления.

Между тем осенью 1943 года настал черед дуче доказать свою верность идеалам фашизма. Ему предстояло исполнить данное фюреру обещание и сурово покарать тех, чьи действия привели к падению режима. Трагедия Муссолини заключалась в том, что одним из этих «изменников» был его зять.

Вернувшись в Мюнхен из ставки Гитлера, дуче все-таки уступил мольбам дочери и встретился с Чиано, но разговор не получился. Муссолини лишь выслушал неубедительные оправдания зятя, ни словом не обмолвившись о том, в каком трудном положении оказался бывший «наследный принц» фашистского режима. Расправиться с Чиано желали и нацисты, и заправлявшие отныне делами в партии радикальные фашисты. Для первых он был врагом Третьего рейха, а вторые приписывали интригам графа «разложение» в партии и государстве. Подобные обвинения трудно назвать полностью справедливыми, хотя Чиано действительно был не слишком щепетилен в своих «финансовых операциях», а в последние годы подчеркнуто дистанцировался от «Стального пакта». Тем не менее для немцев он оставался символом «итальянского двуличия», в то время как фашисты не могли простить графу его прежнего положения фаворита и роли, сыгранной на последнем заседании Большого совета. Сам Чиано продолжал пребывать во власти иллюзий. Он полагал, что если тесть его и не простит, то никогда не позволит причинить вред мужу любимой старшей дочери и отцу своих троих внуков.

Первым тревожным звонком стало то, что после возвращения дуче в Италию графа продолжали держать под охраной в поместье неподалеку от Мюнхена. Затем немцы забрали его детей, отправив их в Италию на попечение жены Муссолини. Круг сужался, и напуганный Чиано безуспешно просил о возможности добровольцем поступить в фашистские ВВС, в то время как его жена пыталась получить разрешение на эмиграцию в Испанию или Швейцарию. Все было напрасно.

Меньше всего Гитлер собирался отпускать Чиано, небезосновательно опасаясь, что опубликованные в нейтральной стране дневники или мемуары бывшего министра нанесут немалый урон репутации Третьего рейха. Муссолини тоже не мог сказать дочери ничего утешительного – «преступления» ее мужа против фашистского режима казались неоспоримыми. И все же во второй половине октября дела Чиано как будто приобрели благоприятный оборот – неожиданно для графа немцы разрешили ему вернуться в Италию. Обрадованный, он вылетел в Верону 19 октября, однако в аэропорту его уже ждали полицейские, чтобы арестовать по обвинению в заговоре против дуче и фашизма.

Вместе с Чиано на скамье подсудимых оказалось еще пять человек: маршал Эмилио де Боно, бывшие министры Туллио Чанетти и Карло Паречи, профсоюзный руководитель Луччиано Готтарди и партийный секретарь Джованни Маринелли – неудачливый организатор нападения на депутата Маттеотти в 1924 году. Каждый из них присутствовал на злополучном заседании и отдал свой голос за резолюцию Гранди. Фашисты обвиняли в «предательстве» не только этих людей, но большинству из выступивших против Муссолини участников Большого совета удалось заблаговременно бежать с территории Социальной республики, а потому Чиано и другим предстояло ответить за «измену» остальных.

Эдда умоляла отца вмешаться и, бежав при помощи Ватикана в Швейцарию, написала письмо Гитлеру, угрожая опубликовать скандальные дневники своего мужа. Но это не помогло – нацистский диктатор не испытывал к зятю дуче ни малейшей приязни, а Муссолини оказался неспособен противостоять давлению собственных соратников. В то же время Чиано, ожидавший в веронской тюрьме начала процесса, сумел передать супруге письмо для Черчилля, в котором полностью отмежевался от предвоенной внешней политики режима и обвинял дуче во всевозможных грехах. После некоторых колебаний британский премьер-министр решил не обнародовать это послание.

Процесс начался 8 января 1944 года и продлился всего три дня. Шестеро подсудимых предстали в веронском замке Кастельвеккио перед девятью членами специально созданного трибунала. Еще в ноябре 1943 года, когда создавался этот высший орган республиканского правосудия, Муссолини особо подчеркнул, что перед лицом трибунала привилегированных быть не может, а фашистские радикалы задолго до начала процесса объявили, что не примут никакого другого решения, кроме осуждения и расстрела «предателей». И все же первый день работы трибунала еще давал Чиано и остальным основания надеяться. Казалось, что обвинение не сумеет доказать их участие в подготовке свержения дуче и «содействии врагу».

Маршал де Боно, первым ответивший на предъявленные обвинения, вполне резонно заявил, что Муссолини сам утверждал процедуру работы Большого фашистского совета и знал о подготовленной Гранди резолюции. Да и в самом ее тексте не было ничего крамольного, утверждали маршал и остальные подсудимые. Маринелли и вовсе заявил, что из-за глухоты он не вполне понял происходившие на заседании события и поддержал Гранди в полной уверенности, что речь идет об облегчении взваленной на плечи дуче ноши.

Подсудимые единодушно отрицали участие в заговоре военных и короля, что было правдой, в отличие от утверждений о том, что никто из обвиняемых не знал о назревающем перевороте. Только Паречи достаточно откровенно сказал о том, что к 25 июля 1943 года подавляющая часть итальянцев была настроена закончить войну любой ценой – по его словам, именно это, а вовсе не интриги Гранди и привело режим к тяжелому внутреннему кризису.

На следующий день заседание началось с зачитывания председателем трибунала так называемого «меморандума Кавальеро», ставшего для обвинения главной уликой. Выходило, что «изменники в генеральном штабе» давно замышляли воспользоваться Большим советом, чтобы подорвать позиции дуче в партии и тем самым облегчить проведение готовившегося переворота. И хотя с юридической точки зрения такая аргументация была крайне сомнительной и доказать непосредственную связь между настоящими заговорщиками и подсудимыми обвинитель так и не смог, в истерической обстановке работы трибунала обычные нормы права и доводы формальной логики не действовали. Во время заседаний в зал врывались чернорубашечники, угрожающе наводя свои автоматы на подсудимых и адвокатов, да и сама атмосфера в замке была соответствующей – за это отвечала специально подобранная публика, сплошь состоящая из фанатиков режима. После того как подсудимые еще раз отвергли все обвинения в заговоре, государственный обвинитель потребовал приговорить всех шестерых к смертной казни через расстрел.

10 января 1944 года началось третье, последнее, самое непродолжительное заседание, в ходе которого адвокат Чанетти напомнил трибуналу, что его подзащитный отозвал свой голос в поддержку резолюции Гранди уже в первые утренние часы 25 июля, направив личное письмо Муссолини с изъявлениями лояльности – после этого трибунал удалился в совещательную комнату. На деле все уже было решено – партии требовалась искупительная жертва за июльские события 1943 года. Фашизм должен был «очиститься от предателей» в собственных рядах.

Председательствующий в трибунале участник «похода на Рим» попытался вывести из-под обвинений хотя бы де Боно, но не преуспел в этом – и маршал, и Чиано, и трое других обвиняемых были осуждены к казни. Той же мере наказания подвергли и остальных, отсутствовавших в Вероне, «изменников 25 июля». Из шести оказавшихся на скамье подсудимых уцелел лишь благоразумный Чанетти, успевший 25 июля «переменить дирекцию», вследствие чего трибунал счел возможным заменить расстрел тридцатью годами тюрьмы. Бывший министр корпораций был на грани обморока от счастья, а остальным осужденным подарили еще один день жизни, обнадежив напоследок предложением написать просьбы о помиловании на имя дуче. Приговоренные и не подозревали, что Паволини, с самого начала осуществлявший над ходом процесса партийный контроль, не собирался вручать их судьбы в руки Муссолини. Руководствуясь «заботой о дуче», он настоял на том, чтобы все прошения были отклонены на месте, в Вероне.

Наконец утром 11 января осужденные были доставлены на полигон в окрестностях города. Связав им руки, их усадили на стулья, спиной к расстрельной команде. Тридцать итальянских солдат сделали несколько залпов – но так не смогли убить большую часть приговоренных и командовавший расстрелом майор полиции добивал уцелевших из автомата. Накануне и во время казни бывшие соратники Муссолини вели себя достойно, мужественно встретив смерть.

«Правосудие свершилось», – бесстрастно произнес дуче на заседании кабинета министров. Он уже знал, что приговор был приведен в исполнение несколькими часами ранее. Почему Муссолини не попытался спасти хотя бы нескольких осужденных, не говоря уже о том, чтобы сохранить жизнь собственному зятю? Дуче был обезоружен радикалами в собственной партии – как двумя десятилетиями ранее чернорубашечники отказались выполнить его приказ, остановив уличное насилие в отношении левых партий, так и сейчас никто не собирался щадить «предателей». Фашисты должны быть готовы пожертвовать всем – так всегда говорил сам Муссолини, и теперь ему пришлось на деле подтвердить свои собственные лозунги.

Нет, он не желал смерти ни де Боно, ни одряхлевшему Маринелли, ни даже Чиано, которого дуче хоть и не простил, но убивать не собирался. Муссолини не отказался спасти мужа своей дочери – он попросту не смог этого сделать. Дуче не хотел отдавать приказ, который все равно не стали бы выполнять, и вместо этого ему пришлось демонстрировать суровость безжалостного диктатора. Однако все это было не более чем маской, за которой Муссолини скрывал свое потрясение. И хотя конечный итог процесса по делу «изменников» представлялся вполне очевидным уже в ноябре 1943 года, дуче пришлось собрать все душевные силы, чтобы встретить финальные события этой драмы.

Несколькими месяцами спустя он попытался объясниться с дочерью, отправив ей через католического священника письмо, но оставшаяся в Швейцарии «вдова изменника Чиано» не приняла этих завуалированных извинений. Злопамятная, как и сам Муссолини, она не простила и только через десять лет после окончания войны сумела найти в себе силы, посетить могилу отца и примириться с ним.

Расстрел в Вероне стал лишь частью трагических событий, происходивших в то время на территории Социальной республики. Наряду с гражданской войной и боевыми действиями между западными союзниками и немцами начала осуществляться и нацистская программа «окончательного решения еврейского вопроса».

…

До 1943 года участие Италии во Второй мировой войне никак не сказывалось на положении ее граждан-евреев, а постепенное расширение итальянской оккупационной зоны даже сыграло свою положительную роль, защитив на несколько лет от преследований нацистов значительную часть балканских и французских евреев.

Между тем немцы, планомерно осуществлявшие в отношении евреев политику геноцида, с весны 1942 года непрестанно жаловались на проявляемое итальянскими властями «непонимание» важности скорейшего «очищения Европы». В то время как такие союзники Германии, как режим маршала Антонеску в Румынии или хорватские усташи, оказывали «необходимое содействие» и сами активно участвовали в массовом уничтожении людей, военные и чиновники фашистского режима не проявляли в этом отношении ни малейшего энтузиазма. Пожалуй, это стало одной из немногих светлых страниц итальянского участия во Второй мировой войне.

А что же дуче? Несмотря на то, что в прошлом Муссолини не относился к убежденным антисемитам, а зачастую и насмешливо высказывался насчет последних, союз с нацистами и военные неудачи Италии ожесточили его. Он не только позволял себе все более жестокие высказывания о «мировом еврействе», но и без каких-либо принципиальных возражений шел навстречу любым пожеланиям Берлина в этом вопросе. Летом 1942 года Муссолини не возражал против передачи немцами бежавших из Хорватии евреев, нашедших временное прибежище в итальянской оккупационной зоне, а в октябре того же года, принимая в Риме рейсхфюрера СС, с невозмутимым лицом слушал Гиммлера, сообщившего, что хорватских евреев отправят в трудовые лагеря на территории польского генерал-губернаторства.

При этом Муссолини прекрасно знал, что высокопоставленный нацистский гость лжет. За несколько месяцев до приезда рейхсфюрера сотрудник немецкого посольства тайно проинформировал своих итальянских коллег о разворачивающейся на Востоке бойне, и об этом сразу же было доложено дуче. В конце концов только настоятельные просьбы Ватикана отложили передачу несчастных людей, бежавших в Италию от хорватских усташей – Муссолини ограничился распоряжением собрать их в импровизированном концентрационном лагере, условия которого ничем не напоминали нацистские «фабрики смерти» в Восточной Европе.

На территории итальянской оккупационной зоны в Греции «расовые законы» не соблюдались, а потому местные евреи не нашивали на свою одежду желтую звезду Давида – печальный символ бесправия, распространившийся в те годы по оккупированной нацистами Европе. Схожая ситуация была и в Южной Франции, часть территории которой итальянские войска заняли в ноябре 1942 года.

Продолжающийся «саботаж» нацистской политики уничтожения стал постоянным источником трений между итальянскими и немецкими учреждениями. Генрих Мюллер, руководитель печально знаменитой тайной полиции (гестапо), осуществлявшей контроль над выполнением распоряжений фюрера, с немецкой методичностью пытался надавить на итальянцев при помощи своего министерства иностранных дел. В феврале 1943 года он отправил в ведомство Риббентропа очередное секретное письмо со ставшими уже привычными жалобами на итальянцев:

«Продолжаются эти постоянные случаи исключения из правил при обращении с евреями в итальянских учреждениях, а также защита евреев итальянскими организациями в различных европейских странах. Позиция итальянцев по отношению к евреям значительно затруднила подготовленные нами мероприятия, а осуществление части из них сделала просто невозможным, поскольку правительства различных европейских стран оправдываются поведением страны – союзницы гитлеровской Германии. Такое поведение итальянцев в данном вопросе полностью перечеркивает требования, выдвигаемые фюрером в каждой его речи и публикуемые в прессе».

В том же месяце нацистский министр иностранных дел лично отправился в Рим, подняв на встрече с Муссолини вопрос, ставший таким болезненным для итало-германских отношений. Риббентроп пожаловался на итальянских военных на Балканах и во Франции, обвинив их в непонимании сути происходившего – идеологической борьбы с мировым еврейством, поставившим своей целью уничтожить оба дружественных режима. Как и прежде, Муссолини заверил гостя в неизменности своих антисемитских взглядов и пообещал, что итальянским военным будут даны соответствующие распоряжения. Но и после этого изменилось немногое – военные и чиновники дуче все так же продолжали чинить препятствия нацистам или французской полиции, с немалым усердием пытавшейся вылавливать укрывавшихся на территории итальянской оккупационной зоны евреев.

Все это вызвало новый всплеск протестов со стороны Берлина, и немецкое посольство в Италии вновь обратило внимание Муссолини на фактическое неисполнение его приказов. В то же время, побывавший в марте 1943 года в Риме Мюллер сообщал рейхсфюреру, что «по четкому и категоричному распоряжению дуче» во Францию будет командирована группа сотрудников итальянской полиции – «чтобы в совместной работе с немецкой полицией и, если понадобится, с французской, обсудить решение назревшей «еврейской проблемы», как этого требует немецкая сторона». Однако, несмотря на полученные в Риме обещания, начальник гестапо продолжал скептически относиться к перспективам содействия со стороны итальянских властей – и был прав.

Не прошло и нескольких дней после визита Мюллера в Рим, как Муссолини вновь изменил свое отношение к этой проблеме. Вместо того чтобы передать французских евреев нацистам, дуче приказал создать для них еще один концентрационный лагерь, условия жизни в котором, конечно, были нелегкими, но все же не подразумевали неизбежной и мучительной гибели. Диктатор поддался на уговоры своего заместителя в министерстве иностранных дел Джузеппе Бастианини, легко убедившего дуче передать ему ведение утомительных переговоров с немцами. Благодаря настойчивости дипломата нацистам пришлось на время смириться с тем, что евреи продолжали укрываться на оккупированных итальянцами территориях.

Все изменилось в сентябре 1943 года, после того как итальянские вооруженные силы прекратили свое существование, а Италия попала под контроль немецкой армии. Новоиспеченная Итальянская Социальная Республика полностью поддержала своих союзников в «еврейском вопросе», и вскоре после опубликования «Веронского манифеста» министр внутренних дел Буффарини-Гвиди отдал приказ арестовать и передать немцам всех итальянских евреев. Действуя вместе с войсками СС, чернорубашечники и фашистские полицейские начали настоящую охоту на людей, приведшую к гибели значительной части местной еврейской диаспоры и беженцев, укрывавшихся в Италии и на оккупированных ранее ее армией территориях. Установить точные цифры уже вряд ли представится возможным, но, по разным данным, до конца войны из Италии в нацистские лагеря смерти было отправлено около 12 тысяч евреев, подавляющее большинство из которых погибло на территории Польши. Несколько сотен человек расстреляли и в самой Социальной республике.

И все же, несмотря на усердие, проявленное фашистами в 1943– 45 гг., большая часть из почти пятидесяти тысяч итальянских евреев уцелела. Одним удалось спастись в Швейцарии или на территории, занятой союзниками, других укрывали итальянские родственники или друзья. В стране существовала подпольная организация, оказывавшая помощь евреям, – в ее работе принимали участие не только итальянцы самых разных профессий и взглядов, но даже военнослужащие немецкой армии. Несколько тысяч евреев воевали в партизанских отрядах. Судьба итальянского еврейства стала еще одной трагической страницей в истории европейского Холокоста, но все же – не самой ужасной.

Увы, заслуги Муссолини в этом не было. Проявленная им постыдная моральная слабость или равнодушие стали одним из наиболее темных пятен в его биографии. Он ведь никогда не был хладнокровным организатором массовых убийств, как Гиммлер и его эсэсовские паладины, не испытывал он и той фанатичной ненависти к «мировому еврейству», которой был так одержим Гитлер, но все же именно с молчаливого согласия дуче нацисты получили полную свободу действий в проведении политики геноцида на территории фашистской Италии.

Защитники Муссолини указывают на то, что с осени 1943 года он обладал лишь тенью прежней власти и практически не имел возможности оспаривать решения Гитлера, а первые облавы на итальянских евреев начались еще в те дни, когда дуче находился в Мюнхене. Правда же заключается в том, что Муссолини не предпринял ни единой попытки воспрепятствовать облавам и депортациям итальянских евреев. Протестуя против приказов фюрера о расстреле заложников из числа итальянского населения, он оставался безучастен к развернувшейся в Италии кампании по уничтожению евреев. Подчас резко критикуя нацистов и фюрера, Муссолини никогда не осуждал варварские убийства тысяч своих бывших сограждан, многие из которых когда-то искренне поддерживали молодого премьера, защитившего Италию от «красной угрозы».

…

В ноябре 1943 года Муссолини приветствовал решение Гитлера поручить руководство всеми немецкими войсками в Италии фельдмаршалу Кессельрингу – Роммель, разочаровавший фюрера своим предложением отвести линию фронта поближе к Альпам, был переведен во Францию. Дуче считал Роммеля ограниченным солдатом, к тому же италофобом, тогда как Кессельринг слыл человеком учтивым и дружественно настроенным к Муссолини и Италии.

Новому командующему досталась трудная задача. Превосходство сил союзников на суше, море и в воздухе было неоспоримым, а фашистская армия только начинала формироваться. Все это делало положение немецких войск в Италии крайне незавидным, но, вопреки пессимистичным прогнозам Роммеля, осенью-зимой 1943 года наступательные операции союзников не привели к большим успехам. Высадившиеся в начале сентября на юге Италии англо-американские дивизии медленно продвигались вперед, не сумев в полной мере воспользоваться затруднительным положением немцев, вынужденных одновременно отражать атаки врага и разоружать итальянскую армию.

В октябре немцы оставили Неаполь, но столица Южной Италии была потеряна не из-за прорыва союзных войск – в который уже раз в своей истории город освободился самостоятельно. Традиционно считавшиеся не очень хорошими солдатами, неаполитанцы не раз доказывали свою любовь к родным стенам. Едва только готовящиеся к отступлению немцы начали уничтожать в Неаполе портовые сооружения и попытались принудительно эвакуировать трудоспособных жителей, как горожане подняли восстание.

После нескольких суток упорных уличных боев немцы были вынуждены вступить с «мятежниками» в переговоры, закончившиеся поспешным выводом частей вермахта из города. Когда несколько дней спустя союзники подошли к Неаполю, им оставалось лишь войти в уже оставленный противником город. Все это напоминало легенду о Балилле, и Муссолини аплодировал горожанам, фактически выступившим на стороне его врагов. Для дуче намного важнее было то, что итальянцы проявили храбрость. Любопытно, что в то ж время Виктор Эммануил позволил себе несколько бестактных замечаний о храбрости собственных королевских войск, сражавшихся на стороне западных союзников.

Однако падение Неаполя не открыло союзникам дорогу на Рим. В декабре их армии замерли в 120 километрах от Вечного города, не в силах преодолеть очередную линию обороны немцев. Стало очевидным, что первоначальные планы быстрого продвижения к североитальянским равнинам были несбыточными.

В начале 1944 года англо-американцы вознамерились придать забуксовавшей кампании в Италии новый оборот и, прорвав линию фронта, наконец-то взять Рим. Как и прежде, союзные армии, состоявшие из войск Британской империи и США, французских и польских отрядов, к которым вскоре присоединился и экспедиционный бразильский корпус, намного превосходили в силах противника. Но на этот раз, вместо того чтобы с тяжелыми боями преодолевать одну вражескую оборонительную линию за другой, было решено предпринять большую десантную операцию, высадив неподалеку от итальянской столицы целый американский корпус.

Десантная операция началась 22 января 1944 года и поначалу проходила крайне удачно. Внезапность оказалась почти абсолютной, и высадившихся у небольшого города Анцио американцев встретили всего несколько немецких батарей. Видимо, в тот день Рим мог быть легко захвачен союзниками, но руководивший операцией американский генерал упустил этот шанс, приказав своим войскам окапываться в ожидании контратаки врага. В действительности же немцы, скованные атаками союзных войск по всему фронту, были в тот момент не в состоянии выделить достаточно сил даже для оборонительных действий против высадившихся южнее Рима американских войск, не говоря уже о том, чтобы попытаться сбросить их в море. Американцы начали осторожное продвижение к Риму лишь спустя неделю после начала десантной операции, но было уже слишком поздно – прорвать вражеские позиции им не удалось.

К середине февраля немцы смогли собрать под Анцио несколько спешно переброшенных из Франции и Балкан дивизий и чуть было не добились успеха, но их контрнаступление тоже провалилось. В этих боях приняли участие и итальянцы: на стороне союзников в операции участвовало около двадцати тысяч верных королю солдат, а вместе с немцами сражалось несколько тысяч бойцов фашистской гвардии и Республиканской армии.

Несмотря на то, что англо-американское командование было разочаровано столь незначительными достижениями своих войск, десант под Римом все же связал значительные силы врага и в течение долгих месяцев оставался для штаба Кессельринга постоянной угрозой. В то же время на остальных участках фронта немцам удалось остановить наступление союзников.

Решающие бои развернулись вокруг старинного монастыря Монте-Кассино, расположенного на одноименной горе. Хотя немцы официально объявили, что представляющий большую культурную ценность монастырь не используется ими в военных целях, генералы союзников решили облегчить готовящееся на этом участке наступление новозеландских и индийских войск массированным воздушным налетом. 15 февраля 1944 года американские бомбардировщики превратили Монте-Кассино в развалины, тут же занятые немецкими войсками. Безуспешные попытки захватить гору и монастырь продолжались до конца марта 1944 года, после чего союзники вынуждены были признать провал своих амбициозных планов – небольшой плацдарм у Анцио стал их единственным территориальным приобретением.

Обыгрывая неудачи врага на поле боя, немецкие и итальянские карикатуристы изображали армии союзников в виде улитки, но жителям Социальной республики было не до смеха. Помимо разгоравшейся гражданской войны и нацистских репрессий повседневным кошмаром для них стали воздушные налеты англо-американской авиации. Гигантские американские «летающие крепости» и другие бомбардировщики союзников постепенно превращали итальянские города в руины, стирая границу между фронтом и тылом. Под бомбами «освободителей» в Италии погибло более шестидесяти тысяч человек, из них больше всего – между 1943 и 1945 годами.

Фашистской пропаганде не составило труда воспользоваться воздушной войной в своих целях – такие события, как, например, гибель почти двухсот учеников одной из миланских школ, уничтоженной осенью 1944 года американской авиацией, говорили сами за себя. Ставший в те годы весьма распространенным плакат с изображением чернокожего американского пилота, с бездушностью варвара убивающего людей и разрушающего памятники архитектуры был очень нагляден, но о собственных плакатах 1940–41 гг. с горящими руинами английской столицы, равно как и об участии итальянской авиации в германском «блице» над Великобританией ни дуче, ни его пропагандисты предпочитали не вспоминать.

Для Муссолини эти бомбардировки стали еще одним аргументом в пользу его утверждения, что Лондон и Вашингтон воюют не с фашизмом, а с Италией, с ее положением великой европейской державы. Донесения о последствиях бомбардировок вызывали у него теперь не только чувство горечи, но и злорадство: пусть все убедятся, что пилоты союзников не слишком церемонятся в выборе целей, с одинаковым равнодушием отправляя на тот свет итальянцев любых убеждений.

Как это часто с ним случалось, Муссолини был не слишком последователен в своем гневе. Беспощадная «воздушная война» была одной из излюбленных угроз, которыми дуче много лет пугал европейских политиков. В 30-е годы итальянские летчики преспокойно бомбили эфиопские и испанские города, на бреющем полете из пулеметов расстреливали убегающих и применяли химическое оружие, не озабочиваясь страданиями мирных жителей. Но теперь все изменилось – бомбили итальянские города, а их жители приучились с тревогой и страхом всматриваться в небо.

Помимо самих налетов гнев Муссолини вызывала «этническая пестрота» союзных войск. Его одинаково раздражало и то, что среди американских солдат было немало выходцев из Италии, и то, что во французской армии служили чернокожие. Когда-то Муссолини ничуть не смущало, что в 1917-м среди поспешивших на помощь итальянцам союзников были и колониальные французские войска, а в 1937-м, после разгрома под Гвадалахарой, отступление его войск прикрывали марокканцы, сражавшиеся на стороне генерала Франко.

Позабыл дуче и о том, что когда-то грозился создать для завоевания Африки миллионную армию из эфиопов и ливийцев, и о том, что в 1940–1943 гг. в составе итальянских вооруженных сил сражались десятки тысяч жителей Черного континента. Прежде Муссолини не беспокоило, что чернокожие колониальные войска Италии будут противостоять солдатам Великобритании или Франции, но теперь, когда война складывалась столь неудачно, возмущению дуче не было предела:

«Не раз в течение своей изменяющейся, смутной, но тем не менее славной истории Италия подвергалась вторжениям; но все завоеватели – кроме арабов – были европейского происхождения. Сегодня то, что без напыщенной риторики можно назвать священной землей нашей нации, подверглось вторжению со стороны всех рас мира. К югу от Апеннин окопались солдаты Соединенных Штатов Америки, бразильцы, англичане, новозеландцы, канадцы, австралийцы, южноафриканцы, марокканцы, алжирцы, французы, греки, поляки и разные чернокожие».

Нужно признать, что французские отряды, состоящие из африканцев, обращались с мирным населением крайне грубо – грабежи, изнасилования и даже убийства были обычным явлением в таких частях. Мародерством, хоть и в значительно меньшей степени, занимались и американские солдаты, и войска Британской империи. Однако Муссолини, справедливо обвинявшему союзников, следовало бы задуматься и над тем, почему это вообще оказалось возможным. И вряд ли дуче возмущался бы столь же сильно, если бы это его ливийские и эфиопские солдаты наступали теперь среди руин вражеских городов.

Дуче ничего не мог поделать с вражескими армиями, но немалые проблемы создавали для него и войска СС, действовавшие на территории «союзной Италии» с характерной для эсэсовцев жестокостью. Когда в марте 1944 года на одной из римских улиц устроенный итальянскими антифашистами взрыв унес жизни трех десятков немецких полицейских, месть нацистов оказалась привычно кровожадной. За каждого погибшего или скончавшегося позднее в госпитале немца Гитлер приказал расстрелять десять жителей Рима. 24 марта, на следующий день после партизанской акции, в Ардеатинских пещерах, расположенных неподалеку от итальянской столицы, эсэсовцы казнили 335 человек. Подавляющее большинство из них не имели никакого отношения к взрыву – эти люди были просто схвачены на улице во время облавы. Среди казненных оказался и бывший министр самого первого фашистского правительства 1922 года.

Узнав об этом, Муссолини был просто вне себя – нетрудно было вообразить себе реакцию нации на подобное варварство. Дуче горячо протестовал против того, чтобы, как он выразился, немцы относились к итальянцам так же, как к полякам. Он проявил несвойственную для его отношений с фюрером настойчивость и, поддерживаемый германским военным командованием в Италии, сумел в августе 1944 года добиться официального прекращения жестокой практики расстрела заложников.

Но было уже слишком поздно. Жестокость нацистов стала одной из причин того, что с лета 1944 года Социальная республика вынуждена была вести в своем тылу настоящую войну. В то же время, несмотря на все «уступки» Гитлера, вплоть до окончания боевых действий в Италии эсэсовцы и чернорубашечники из состава «Черных бригад» успели отметиться еще целым рядом жестокостей в отношении мирных жителей, заподозренных в поддержке партизан.

В начале 1944 года Муссолини предпринял несколько неловких попыток установить контакт с руководителями итальянского Сопротивления. Фашистское правительство предлагало амнистию тем, кто был готов сложить оружие, хотя трудно представить себе, что дуче на самом деле надеялся, что партизаны просто согласятся разойтись по домам. Очевидно, Муссолини выдвинул это предложение лишь для того, чтобы начать диалог со своими итальянскими противниками, но в любом случае его возможности для маневрирования были почти исчерпаны. Гитлер был решительно против любых итальянских сепаратных переговоров, даже на уровне руководителей антифашистского подполья, а фашисты из «Черных бригад» уже привыкли отвечать убийством на убийство и не желали идти ни на какие соглашения со своими смертельными врагами. И партизаны отвечали им тем же, не делая различий между военными и гражданскими чиновниками фашистского режима. В апреле 1944 года во Флоренции был застрелен Джованни Джентиле – философ с мировым именем, много сделавший для фашистской теории.

В конце концов Муссолини вынужден был принять реалии гражданской войны и летом 1944 года объявил о милитаризации партии. Каждый фашист считался отныне мобилизованным в ряды республиканских вооруженных сил, а прежде формально отделенная от чернорубашечников армия теперь объединялась с «Черными бригадами».

Боевые действия между фашистскими войсками и партизанами велись со все большим ожесточением. «Время снисходительности миновало», – мрачно бросил Муссолини, и неофициально существовавшая практика обмена пленными была отменена. Оказавшихся в плену итальянских коммунистов было приказано расстреливать после короткого допроса – такая же участь, как правило, ожидала и членов фашистской партии, попавших в руки к «гарибальдийцам».

В партии ликовали, ведь дуче наконец-то проявил «безжалостность», однако Италии эта война стоила очень дорого. Погибли десятки тысяч партизан и бойцов фашистских вооруженных сил, а потери среди мирного населения, по некоторым подсчетам, достигли восьмидесяти тысяч человек. Нет сомнений в том, что Муссолини не желал этого кровопролития, но остановить его он не смог, а найти в себе силы, чтобы, по крайней мере, не участвовать в нем – не сумел. Он продолжал оставаться дуче фашизма.

Весной 1944 года Социальную республику потрясла массовая забастовка рабочих военной промышленности, предприятия которой были сосредоточены преимущественно в Северной Италии. Многие заводы и фабрики остановили свою работу, а сотни тысяч человек приняли участие в манифестациях против тяжелых социальных условий и низкой заработной платы. Союзники и итальянские антифашисты, сумевшие организовать эту забастовку, рассчитывали надолго парализовать военное производство противника, но в этом случае Муссолини удалось разрешить ситуацию личным вмешательством.

Дуче очень спешил, потому что Гитлер, разгневанный срывом поставок для нужд вермахта, уже собирался послать на заводы войска СС, а наиболее «рьяных» забастовщиков отправить в рейх для несения «трудовой повинности». Муссолини, справедливо не ожидавший от перехода итальянской промышленности под немецкий контроль ничего хорошего, приложил все усилия для мирного разрешения конфликта.

Отчаянно убеждая Берлин в том, что репрессивные действия приведут к полному хаосу и остановке промышленного производства, дуче одновременно обратился к бастующим, призывая их вернуться к работе, столь необходимой для обороны Италии. Напомнив рабочим о жестоких воздушных ударах союзников, Муссолини пообещал исполнить большинство экономических требований забастовщиков, и в считанные дни работа итальянской промышленности была возобновлена. Дуче добился успеха еще и потому, что неизбежная реакция немцев была слишком очевидной и одинаково нежелательной и для промышленников, и для рабочих. Итальянский диктатор презирал собственную буржуазию, но заменять ее немецкими чиновниками не желал.

Тем временем военная ситуация для Социальной республики продолжала ухудшаться. Несмотря на не слишком впечатляющие достижения предыдущих месяцев, в Лондоне и Вашингтоне не собирались оставлять задач, поставленных перед собственными войсками в Италии. В мае 1944 года на Итальянском фронте началось новое наступление, приведшее на этот раз к прорыву немецкой обороны. Победное продвижение союзников затормозится только к началу осени, но к этому времени Центральная Италия будет потеряна для Социальной республики. 4 июня 1944 года американские войска вошли в Рим, незадолго до того объявленный немцами «открытым городом».

Для Муссолини оставление врагу итальянской столицы и таких всемирно известных городов, как Флоренция или Равенна, стало тяжелым ударом – особенно болезненно дуче воспринял падение Рима. Казалось, что какое-то время он просто-таки упивался свалившимся на него новым горем: «Потеря Рима – это потеря Италии… это – конец».

Используя героическую риторику прежних лет, Муссолини обратился к призывам времен «национального возрождения» Италии, удачно переплетая их с современными фашистскими лозунгами. «Рим снова будет наш, – с горячностью заявлял он, – Рим или смерть!»

Снимки солдат Рузвельта, колоннами идущих мимо римского Колизея, были для дуче невыносимы, но исправить случившееся собственными силами было невозможно, а после того же, как 6 июня 1944 года союзники открыли во Франции долгожданный «второй фронт», военные возможности вермахта в Италии оказались еще более ограниченными. Начавшееся же в конце июня грандиозное наступление советских войск на Восточном фронте ознаменовало окончательное изменение соотношения сил в Европе. Фашистской Италии, неспособной самостоятельно воевать с западными союзниками, это сулило самые мрачные перспективы.

В апреле 1944 года два диктатора вновь встретились в тирольском замке Класхейм. Дуче безучастно внимал неутешительным докладам немецких военных и бесконечным монологам Гитлера. Муссолини, давно не видевший фюрера, был поражен его болезненным видом, хотя и сам дуче, сильно похудевший и состарившийся, уже мало напоминал прежнего горделивого властителя империи. По большей части пребывавший в уединении в своей резиденции на озере Гарда, он почти не проявлял «политическую активность», давая и соратникам, и нацистам повод для обвинений в самоустранении от дел.

Однако падение Рима и наступление войск западных союзников в Италии, казалось бы, вернули Муссолини прежнюю энергичность. Он стал часто появляться на фронте, неизменно вызывая восторг у итальянских и почтительное изумление у немецких солдат. Лишенный возможности возглавлять большие армии, Муссолини с радостью выезжал в войска и на передовые позиции, демонстрируя храбрость настоящего берсальера и ветерана Первой мировой войны.

И все же он не смог отказать себе в удовольствии преподать немецким генералам несколько уроков военного искусства. Посетив летом штаб Кессельринга, дуче привез с собой целый ворох «свежих идей» и «смелых стратегических решений», которые, по его мнению, могли бы изменить ход кампании на полуострове. Немецкий фельдмаршал терпеливо выслушал Муссолини, но от воплощения его замыслов на практике вежливо отказался. Дуче покинул немецкий штаб разочарованным, а недолгий период оживления вскоре сменился привычной бездеятельностью.

Даже очередная (оказавшаяся последней) встреча с Гитлером не вывела его надолго из этого состояния. Приехавший 20 июля в Восточную Пруссию Муссолини узнал шокирующую новость о покушении на фюрера. Взрыв бомбы, организованный во время проведения оперативного совещания полковником вермахта Клаусом фон Штауффенбергом, убил и ранил многих, но нацистский диктатор уцелел.

С рукой на перевязи фюрер встретил дуче на вокзале – пребывая в эйфории, Гитлер заговорил о «чуде» и «знаках судьбы», предвещающих конечную победу обоих режимов. Вскоре после этого начали поступать сообщения о том, что «военные заговорщики» не ограничились подготовкой взрыва, но и пытаются захватить власть в Германии. В то время как взволнованные соратники фюрера пытались выяснить все подробности происходящего в Берлине и рейхе, Муссолини слушал Гитлера, для которого случившееся стало удобным объяснением всех военных неудач и поражений.

Осматривая развалины так называемого чайного домика, в котором во время оперативного совещания взорвалась бомба, дуче не удержался, с деланным удивлением заметив, что никогда не предполагал возможными подобные события в Германии. Рассказывая дома о своей поездке, Муссолини не без удовольствия съязвил, что, оказывается, не только итальянские офицеры способны на измену.

И все же, в отличие от Италии, заговор немецких военных был подавлен в зародыше. Едва только известие о том, что Гитлер жив, достигло Берлина и Парижа, где армейские заговорщики сумели арестовать всех представителей СС и гестапо, как все было кончено. Штауффенберг и множество других людей поплатились за свою отчаянную попытку головой, а Германия продолжила безнадежную борьбу с западными союзниками и СССР.

Вернувшись из ставки фюрера, Муссолини прокричал из машины, обращаясь к уныло бредущим на фронт итальянским солдатам: продержитесь еще немного – мы победили! Неизвестно, как отреагировали на это сомнительное утверждение пехотинцы Социальной республики, но сам дуче какое-то время искренне верил в то, что применение давно уже обещанного Геббельсом «чудо-оружия» изменит обстановку на фронтах Второй мировой войны. Летом 1944 года немцы устроили для итальянцев демонстрацию производства баллистических ракет, реактивных истребителей, подводных лодок и других образцов вооружений. Возможно, отчет об этой поездке стал для Муссолини еще одним основанием надеяться на перемены к лучшему. Однако дни сменялись неделями, а военное положение держав Оси продолжало ухудшаться. И дуче вновь охватила апатия.

…

Это был очень тоскливый период в жизни Муссолини. В отличие от наполненных событиями прежних лет нынешний распорядок дня диктатора не блистал разнообразием. Как и прежде, он рано просыпался и, не тратя много времени на скудный завтрак язвенника, старался быстрее покинуть виллу, чтобы в одиночестве пройтись по лесу или прокатиться на велосипеде. Иногда эти прогулки он совершал вместе с сыном Романо, но и в этих случаях лицо дуче продолжало сохранять мрачное и безучастное выражение. Семья уже давно перестала радовать его, теперь Муссолини скорее тяготился присутствием жены, детей и внуков, чья шумная возня вызывала у него немалое раздражение. К тому же Ракеле, обеспокоенная «слишком затянувшимся» романом ее мужа с Петаччи, частенько донимала его сценами ревности.

После падения дуче Бадольо арестовал всех Петаччи, до которых сумел добраться, и вплоть до сентября 1943 года Муссолини не имел никаких известий о судьбе Клары, встретившей свалившиеся на нее несчастья с удивительным мужеством. В то время как освободившиеся от гнета фашистской цензуры (сменившейся цензурой военных) итальянские газеты «в подробностях» рассказывали о романе бывшего диктатора и Петаччи, Клара писала Муссолини письма, которые он так и не увидел:

«Любимый мой, моя бедная большая любовь! Что ты сейчас делаешь? Что происходит с нами?.. Этот кошмар не кончается, но, видимо, это – суровая реальность? Не играет никакой роли, знают ли они, что я тебе пишу. Пусть знают, что я не отрекаюсь от тебя, как не отрекаюсь от любви, которую буду всегда испытывать к тебе. Если любовь – преступление, то я виновна. В те ужасные часы, когда варвары обыскивали кабинет моего отца, отдавшего тридцать пять лет на лечение тел и душ людей, когда они ворвались в виллу, крича, что весь твой огромный труд полетел ко всем чертям, мне хотелось плакать и даже умереть».

«Двадцать три года работы, тяжелого труда, борьбы; двадцать три года жертвенности, самоотречения, шума и суматохи, горечи; двадцать три года огромного строительства, создания военно-морского флота и военно-воздушных сил – и все благодаря твоей силе воли».

«Как они могут стереть или вычеркнуть твое имя, которое высечено на камне истории? Что бы ни случилось, ты все равно останешься существом, избранным Богом, гением, появляющимся на свет раз в несколько столетий».

Даже теперь она больше беспокоилась не о себе, а о «Бене», так нуждавшемся теперь в словах поддержки:

«Сегодня утром к нам приходил молодой парень починить водопровод. Так вот он пел: «Батальоны, батальоны смерти, батальоны жизни…» Он пел с удовольствием, посмотрев на меня украдкой. Когда я заплакала, у него на глазах тоже появились слезы. Как много людей плачут в тиши своих домов, вспоминая прошлое. Бен, подлая измена иуд будет отмщена, а те, кто пытался вычеркнуть из памяти людей дела такого гения, как ты, будут наказаны».

«Ты – тот, кто ты есть, и что ты сделал – останется с тобой, вокруг тебя и после тебя. Имя твое будет жить в веках, а зажженный тобою свет и твой труд будут светить прекрасно и величественно. Что бы кто ни говорил, ты – гений, и, если маленькие людишки захотят разрушить твои творения, все равно твое имя останется написанным на небосводе отечества и будет освещено солнцем правды».

После освобождения Петаччи поселилась неподалеку от Сало. Ее преданность и верность были вознаграждены редкими ночными визитами Муссолини, становившегося все более отстраненным.

Между тем в августе 1944 года терпение Ракеле иссякло. Решив серьезно поговорить с любовницей мужа, она взяла с собой министра внутренних дел Буффарини-Гвиди и поехала на виллу, где под охраной немецких солдат жила Петаччи. Буквально с боем прорвавшись через немцев, жена Муссолини обрушилась на соперницу с обвинениями.

Произошла бурная и некрасивая сцена, в ходе которой Ракеле по-крестьянски грубо попыталась заставить Клару исчезнуть из жизни дуче, а та, показывая любовные письма, написанные им, говорила, что он нуждается в ней. На глазах у всех разъяренная Ракеле и рыдающая Клара попеременно звонили незадачливому мужу и любовнику, но без малейшего успеха с какой-либо стороны. Хотя Муссолини и знал о том, что его жена собирается отправиться к Петаччи, он не предпринял ничего для того, чтобы предотвратить эту некрасивую сцену.

Первая и последняя встреча двух оскорбленных женщин закончилась пророческими словами супруги дуче. Заявив от волнения едва держащейся на ногах Кларе, что ее одинаково сильно ненавидят и чернорубашечники, и антифашисты, Ракеле предсказала сопернице скорую и мучительную смерть на миланской площади Лорето (злачном месте, славящемся своими «жрицами любви»).

Позднее в своих мемуарах жена Мусссолини сумеет найти несколько добрых слов о Петаччи, признав, что та не искала личных выгод для себя и мужественно приняла свою судьбу. Возможно, это стоит считать формой запоздалого раскаяния. А в тот день, уже уходя, Ракеле попыталась забрать у Клары письма мужа, но не преуспела в этом. Немецкий майор, вступившийся за Петаччи, отделался глубокими царапинами, оставленными тяжелой крестьянской рукой первой синьоры режима, а Буффарини-Гвиди потерял свою должность.

Понять чувства Ракеле и Клары нетрудно, но едва ли можно подыскать оправдания поведению Муссолини. Не высветились ли на этом примере органические пороки самого дуче как государственного деятеля? Его неспособность вовремя принимать трудные решения, диктуемое слабостью желание отдать все на волю случая, постоянные колебания? В 1944 году все это уже не имело особого значения. Муссолини продолжал оставаться лидером режима и символом фашизма, но в действительности дуче все больше уходил в самоизоляцию от внешнего мира. Прокатившись с утра на велосипеде или сыграв партию в теннис, дуче надолго закрывался в своем кабинете, выходя лишь на короткий обеденный перерыв.

Иногда прибытие какого-нибудь гостя вносило некоторое разнообразие в рутину дня, особенно если визитер был «свежим человеком», имевшим отношение к литературе или журналистике. Таких людей Муссолини принимал с неизменной теплотой, частенько очаровывавшей гостей, – вместо сурового диктатора перед ними представал «философ», с удовольствием рассуждающий о литературе или истории. И все же главной темой для Муссолини оставался он сам.

Стремясь убедить собеседника в своей искренности, он ни на секунду не забывал о своей главной цели – создании «фашистского мифа», центральное место в котором принадлежало бы дуче. Стоило только тому или иному гостю проявить в разговоре инициативу и поднять неприятный для Муссолини вопрос, как встреча немедленно заканчивалась, а неудачливый визитер почти наверняка терял возможность новой беседы с дуче. Мнимая доверительность «великого человека» ограничивалась лишь теми сторонами его жизни, которые он желал демонстрировать, – и только. О подлинной откровенности не могло идти и речи.

Муссолини не был оригинален – уже находясь на Святой Елене, точно так же поступал и его давний кумир Наполеон, сумевший расположить к себе многочисленных посетителей острова, внесших позднее свою лепту в создание бонапартистской легенды.

Другим средством возведения фашистского мифа для Муссолини стали «социальные реформы». Почти утратив интерес к войне и внешней политике, дуче посвящал свое рабочее время вопросам трудового законодательства или здравоохранения. Он, несомненно, понимал, что большинство принятых им в этой области решений могли иметь лишь отвлеченный, «бумажный» характер, поскольку менее всего положение в республике подходило теперь для социальных реформ, – но своих усилий не оставлял. Движущие им мотивы вполне понятны – дуче хотел связать себя и свой режим не с провальным участием во Второй мировой войне и развернувшимся в Италии гражданским противостоянием, а с прогрессивной внутренней политикой.

В этих устремлениях Муссолини зашел так далеко, что многим казалось, будто он, сбросив с плеч два десятка лет, вновь вернулся в период своей социалистической молодости. Все это вызывало в партии глухой ропот – разве не с социалистами и коммунистами фашисты боролись кулаком, дубинкой и револьвером в начале 20-х? Да, с ноября 1943 года Республиканская фашистская партия декларировала свою приверженность социализму, но от дуче все же ожидали не популистской социальной политики, а энергичных мер для наведения порядка в тылу и укрепления итальянских вооруженных сил. Подчас со страниц фашистской печати в адрес дуче раздавалась жесткая критика – Муссолини упрекали в бездействии или излишней мягкости к идеологическим противникам.

Такие уколы, немыслимые еще год назад, больно ранили дуче – несмотря ни на что, пресса продолжала вызывать у него повышенный интерес. Каждый день Муссолини внимательно читал большое количество иностранных и итальянских газет, как республиканских, так и монархических, а если какой-то материал задевал его особенно сильно, то, как и в прежние годы, он лично брался за перо.

Ожесточившись, Муссолини, как и Гитлер, все неудачи собственного режима объяснял кознями самых разных врагов, сплотившихся-де между собой для уничтожения фашизма, но если фюрер в последние годы винил во всем своих генералов, то дуче нашел козла отпущения в итальянской буржуазии. Понимая, что война уже безнадежно проиграна, Муссолини продолжал надеяться на чудо, которое могло бы спасти Социальную республику, однако по-настоящему его теперь заботила только собственная репутация в глазах потомков. Оба диктатора не желали признавать за собой ответственности, но в отличие от Гитлера дуче не собирался хоронить под развалинами режима всю нацию. Главное различие между ними заключалось в том, что если фюрер держался за власть до последнего момента, то сил дуче хватало лишь на то, чтобы с покорностью обреченного идти навстречу неизбежному концу.

Но Муссолини так и не удалось по-настоящему уйти из политики. Несмотря на старательно демонстрируемое нежелание заниматься практическими делами, он продолжал цепляться за атрибуты прежней власти, с удовольствием и как должное принимая полагавшиеся его высокой должности привилегии и уменьшившиеся, но все еще продолжавшиеся славословия. Таким был теперь некогда грозный дуче, столько лет пугавший европейских обывателей своими дивизиями, линкорами и эскадрильями бомбардировщиков.

Человек, когда-то неплохо умевший играть на противоречиях европейских держав, не находил теперь в себе ни сил, ни желания даже на то, чтобы разрешить конфликт между женой и любовницей. Мастер компромиссов, умело сочетавший образ непреклонного вождя фашистов и заботливого отца всей нации, растерял авторитет в собственной партии и стране. Даже те, кто продолжал убивать и умирать за идеи фашизма, видели в нем не более чем символ, остальные же считали его жалкой марионеткой в руках оккупантов.

Здоровье Муссолини пошатнулось, хотя он и не выглядел такой развалиной, как Гитлер. Вечера, прежде с удовольствием проводимые в кругу родных, он предпочитал теперь коротать в одиночестве, угрюмо вглядываясь в глубь озера Гарда. Только вездесущие немецкие часовые нарушали его покой – «они везде, как пятна на шкуре леопарда», жаловался Муссолини. Вернувшись из последней поездки в Германию, он совсем забросил изучение немецкого – имевшийся уже словарный запас легко позволял ему объясняться с офицерами эсэсовской охраны, а в более глубоком изучении языка дуче уже не нуждался.

Не разочаровался ли он в Третьем рейхе? В 1944 году Муссолини не раз позволял себе уничижительные высказывания в адрес немцев и их фюрера, но не было ли это еще одной попыткой отделить себя от тягот нацистской оккупации и жестокости гражданской войны? Перекладывая все грехи на немцев, дуче надеялся обелить себя перед будущими поколениями итальянцев. На самом деле он продолжал восхищаться Германией и ее народом, с такой стойкостью встречавшим удары превосходящих сил вражеской коалиции. Именно такую решимость сражаться до конца Муссолини всегда хотел воспитать у итальянцев, но не преуспел в этом. Возможно, он помнил об отчете Бруно, который тот подготовил накануне своей гибели в 1941 году. Посетив военные аэродромы рейха, старший сын дуче писал, что даже если немцы и проиграют войну, то все равно останутся «первостепенной нацией». Восхищаясь немецкой «организацией», Бруно утверждал, что военные усилия Италии саботируются изнутри – и разве события 1943 года не подтверждали этого?

Между тем Германия сумела еще раз неприятно удивить своих противников. Пережив катастрофические поражения во Франции, в СССР и на Балканах, вермахт продолжал сражаться на разваливающихся фронтах, и к концу года 1944 года немцам все же удалось на время стабилизировать военное положение. Советское наступление, казавшееся неотразимым в своей мощи, остановилось у стен Варшавы и Будапешта, танки американцев завязли среди холмов и лесов Эльзас-Лотарингии, а стремление англичан ворваться в Северную Германию при помощи красивой воздушно-десантной операции обернулось для них тяжелым поражением у Арнема. Надежды союзников на то, что им удастся разбить нацистов до начала следующего года, растаяли в тяжелых зимних боях.

В Италии, где для немцев сложилась почти такая же отчаянная ситуация, что во Франции или на Балканах, достижения союзников были особенно разочаровывающими. Хотя падение Рима, казалось бы, открывало англо-американцам путь на Милан и Венецию, добиться нового прорыва им так и не удалось – тяжелые потери, не уравновешенные новыми территориальными успехами, заставили союзников остановиться, так и не достигнув равнин Северной Италии. Занятие Романьи – родной провинции Муссолини служило слабым утешением для тех, кто надеялся до зимы оказаться в Австрии.

В то время как рост числа дезертиров и симулянтов свидетельствовал об упадке боевого духа, а переброска дивизий из Италии во Францию показала, что союзное командование больше не рассчитывает на крупные военные успехи на полуострове, Муссолини и Грациани могли поздравить себя с первой настоящей победой Республиканской армии. Вооруженные силы Социальной республики уже и без того оказывали немцам немалую поддержку, взвалив на себя бремя борьбы с партизанами и удерживая второстепенные участки Итальянского фронта, но мало кто ожидал, что им удастся нанести крупное поражение союзным войскам. Новые дивизии, прошедшие подготовку в Германии, показали, что способны теперь на большее, нежели антипартизанские операции – в декабре 1944 года они одержали победу над союзниками в небольшом сражении среди холмов Тосканы.

Итальянцы сумели не только разбить американскую пехотную дивизию, но и удержать затем захваченные позиции в упорных схватках с контратакующими британцами. И хотя немцы тоже участвовали в этих боях, все же руководство операцией осуществлял итальянский генерал, а две трети задействованных в битве солдат носили форму Республиканской армии.

В декабре Гитлер начал наступление в Арденнах, оказавшееся для его противников совершенно неожиданным. Американские войска, удерживающие этот сектор Западного фронта, были разбиты. Но это был лишь временный успех. Вскоре немцы столкнулись с подоспевшими резервами союзников, и операция закончилась провалом. Последняя ставка Гитлера в этой войне оказалась битой.

Муссолини придал этим событиям не большее значение, нежели успехам собственных войск в Италии. Выслушав первые известия о быстром продвижении немцев и тысячах плененных американцев, дуче ограничился равнодушным «ну и хорошо», тут же переключившись на другую тему. Но, несмотря на показное безразличие к военным событиям, на самом деле кажущаяся надежность «Готской линии» – оборонительных позиций вермахта в Италии – успокаивала дуче. Он все еще не осознавал, что времени у Социальной республики почти не осталось, и отказывался от любых предложений обеспечить свое будущее на случай поражения. Среди подаваемых ему идей спасения был и экзотический план побега на подводной лодке в Испанию, Южную Америку или даже Японию.

В конце года от остановки сердца умер один из основателей фашистского движения футурист Филиппо Маринетти – человек, стоявший рядом с Муссолини 23 марта 1919 года на миланской площади Сан-Сеполькро. Идеалист, который так и не смог удержаться на фашистском политическом Олимпе, в 1942 году отправился добровольцем в «поход против большевизма» и вернулся из СССР уже тяжело больным человеком. Он доказал верность своим взглядам, когда отказался поддержать переворот Бадольо и после 1943 года остался на территории Социальной республики. Смерть Маринетти широко освещалась мировой прессой, но, похоже, не вызвала у Муссолини особых переживаний – он никогда не любил фашистов-«романтиков», предпочитая им сервильных исполнителей.

…

Неожиданно для многих дуче прервал свое затворничество, предприняв импровизированную поездку в Милан. 16 декабря 1944 года неофициальная столица Социальной республики и родина фашизма горячо приветствовала Муссолини – десятки тысяч людей собрались послушать дуче, несмотря на угрозу воздушного налета и возможность нападения партизан. Муссолини выступал в театре, но громкоговорители и радио разносили его речь по городу и всей Северной Италии.

Как и прежде, он говорил о предательстве со стороны «королевской клики», грядущих социальных реформах и секретном оружии немцев. Итальянцам предлагался выбор между борьбой до победы или рабством у англо-американцев. Новым словом было обещание многопартийности – но, разумеется, в будущем, после войны. После театра, вдохновленный оказанным ему приемом, дуче отправился на знаменитую площадь Сан-Сеполькро. Взобравшись на танк, он принял парад республиканских войск и обратился с горячей речью к многотысячной толпе.

По словам Муссолини, мало какое из его прежних выступлений встречало такой искренний восторг, как в тот день. Давно уже отвыкший от спонтанных выступлений, он был немало вдохновлен своим «успехом» в Милане. Простые итальянцы всегда были за него, с удовольствием рассказывал дуче своему окружению после возвращения из Милана, рабочие и крестьяне – вот будущая основа фашизма. Они настоящие патриоты, их не купить на деньги интернационального по своей сути капитала.

Муссолини был доволен своей поездкой, но во всем этом было что-то апокалиптическое. Приближался финал войны, и диктатор цеплялся за любую надежду, чтобы не ужаснуться все более отчетливо проступающей перспективе. В январе 1945 года началось грандиозное наступление советских войск, взломавших германскую оборону в Польше, а западные союзники возобновили свое продвижение к Рейну. В марте разгром группировки вермахта в Руре и провал немецкого контрудара в Венгрии подвели черту – возможности Германии к дальнейшему сопротивлению были практически исчерпаны.

Генералу Генриху фон Фитингхофу, сменившему на посту главнокомандующего в Италии отозванного на Западный фронт фельдмаршала Кессельринга, досталось тяжелое наследство. Оставшийся из-за нехватки топлива, полного господства в воздухе авиации противника и наступившего коллапса германской военной промышленности без каких-либо мобильных резервов Итальянский фронт был обречен рухнуть после первого же прорыва союзников.

Понимание неизбежности надвигающейся катастрофы заставило немецких военных и эсэсовцев начать тайные переговоры с западными союзниками. Они надеялись сохранить свои армии в Италии, чтобы затем перебросить их на Восточный фронт и остановить дальнейшее продвижение советских войск в Германию.

Сложная паутина интриг, сплетавших в единую сеть представителей вермахта, СС и политического руководства в Берлине, не является темой этой книги, но не затронуть ее нельзя.

Швейцарские власти и Ватикан, по понятным причинам одинаково не желавшие превращения Северной Италии в поле боя, стали посредниками между высокопоставленными офицерами СС и американцами из Управления стратегических служб – организации внешней разведки США. К этому времени западные союзники уже не раз сталкивались с попытками немцев (как нацистов, так и их противников) завязать переговоры, но каждый раз они получали один и тот же ответ – с нацистским правительством или без него Германию ожидает лишь безоговорочная капитуляция. Тем не менее на этот раз предложение немцев было слишком заманчивым, чтобы отвергать его с порога. Прибывший в марте 1945 года в Цюрих эсэсовский генерал Карл Вольф гарантировал, что вся группировка вермахта в Италии сложит оружие.

Гитлер и Гиммлер знали о налаживаемых в Швейцарии контактах, но расценивали их совершенно по-другому. Гитлер полагал, что генерал зондирует почву в интересах всего Третьего рейха – он все еще надеялся на раскол в коалиции врага и перемирие с США и Британской империей. А вот Гиммлер, всерьез рассчитывавший на то, чтобы стать преемником фюрера, был крайне недоволен действиями своего подчиненного. Рейхсфюрер СС давно уже пытался добиться негласного соглашения с западными союзниками и потому рассматривал «сепаратные» переговоры Вольфа как помеху своим планам.

Убедившись, что Вольф действительно пользуется влиянием на немецкое военное командование в Италии, союзники рискнули продолжить «игру». Разумеется, в Лондоне и Вашингтоне и не думали предоставлять немцам возможность для переброски куда бы то ни было нескольких армий и не собирались вступать ни в какие политические переговоры. Союзников интересовала лишь перспектива быстрой капитуляции армий Фитингхофа, открывавшей для них путь на Балканы и в Центральную Европу.

Муссолини ничего не знал о происходящих в Швейцарии событиях. Присущая дуче подозрительность заставляла его выражать свои опасения насчет возможной капитуляции немцев, но участвовавший в установлении контактов с союзниками немецкий посол Рудольф Ран неизменно заверял итальянского диктатора в том, что Германия никогда не оставит Социальную республику.

На самом деле немцы все же предприняли попытку спасти если не фашистский режим, то хотя бы его главу. Они убеждали союзников в положительной роли, которую дуче мог еще сыграть в послевоенной Италии. Однако представители американцев и англичан не пожелали обсуждать политическое будущее Муссолини, отчетливо дав понять, что не видят для дуче и его сторонников иных перспектив, кроме полной сдачи на милость победителей.

Немцы в свою очередь не знали о том, что в это время Муссолини тоже попытался перебросить мостик к западным союзникам. В марте 1945 года его сын Витторио, исполнявший обязанности секретаря дуче, передал миланскому кардиналу Альфредо Шустеру предложения главы Социальной республики. Муссолини обещал сформировать коалиционное правительство и предлагал закончить гражданскую войну перемирием и амнистией. Он выражал надежду, что американцы и англичане поддержат борьбу Италии и Германии с Красной армией, уже покорившей Балканы и вступившей в Центральную Европу.

Пройдет совсем немного времени, и в страхе перед военной мощью СССР союзники будут всерьез рассматривать возможность заново вооружить миллионы пленных солдат капитулировавшей Германии, но уцелеть до этого изменения настроений в руководстве западных держав фашистский режим не имел ни малейшего шанса. Протянутая дуче рука повисла в воздухе.

Между тем переговоры в Швейцарии оказались надолго прерванными из-за перевода Кессельринга на Западный фронт и интриг Гиммлера, отозвавшего Вольфа в Берлин. Не сумев убедить Фитингхофа капитулировать в Италии безо всяких обязательств, союзники заручились обещанием немцев не применять тактику выжженной земли и фактически занять нейтралитет в гражданской войне между фашистами и их противниками.

В то же время, планируя развернуть в апреле масштабную наступательную операцию, англо-американское командование в Италии согласовало свои действия с итальянским Сопротивлением, готовящимся к масштабной атаке на Социальную республику. Впрочем, соглашение о совместных действиях с партизанами ничуть не помешало союзникам продолжать наносить воздушные удары по итальянским городам, сотнями убивая мирных жителей, многие из которых с радостью ожидали прихода британских или американских войск. Свою лепту в успех предстоящей операции внес и Гитлер, в очередной раз запретивший немецким войскам заблаговременный отход на удобные для обороны позиции. Поэтому, когда в 9 апреля 1945 года британские и польские пехотинцы открыли начало битвы, все козыри были в руках у союзных армий.

Как и всегда, немцы защищались очень упорно, но предотвратить поражение уже было нельзя. Вместо того чтобы встретить противника укрывшись за По, немецкие и итальянские солдаты перебирались через реку вплавь, оставляя тяжелое вооружение на берегу. Значительная часть итало-германских войск оказалась в окружении и сложила оружие. К середине апреля стало понятно, что для Социальной республики пробил последний час – ее территория стремительно уменьшалась с каждым днем. На этот раз Муссолини почувствовал значение произошедших на фронте событий, хотя и не предполагал, что до капитуляции немецких войск оставалось меньше двух недель.

Дуче колебался. Одни его соратники хотели дать «последний бой», который стал бы эффектным окончанием борьбы, другие надеялись сдаться в плен союзникам, но большинство рассчитывало укрыться в нейтральной Швейцарии. И каждого страшила перспектива оказаться в руках у партизан.

В конце концов Муссолини согласился с предложением Паволини устроить «итальянские Фермопилы» в Вальтеллине – расположенной у подножия Альп долине, неподалеку от Швейцарии. Возражения Грациани, заявившего, что с военной точки зрения план генерального секретаря ничего не стоит, были отвергнуты. Несмотря на всю браваду, дуче наверняка осознавал, что любые оборонительные позиции среди альпийских гор нельзя будет удерживать сколько-нибудь долго, а потому близость швейцарской границы перевешивала в его глазах узко военную аргументацию маршала.

Проведя в Сало последнее заседание своего кабинета, дуче приказал министрам отправляться в Милан. 19 апреля Муссолини прибыл в столицу Северной Италии в сопровождении эсэсовской охраны и разместился в здании префектуры.

Окруженный обеспокоенными своим будущим соратниками и молчаливыми эсэсовскими охранниками, дуче развил в Милане лихорадочную деятельность. Намечая состав предполагаемого коалиционного правительства, куда наряду с фашистами должны были войти и социалисты, Муссолини одновременно обсуждал детали будущего сражения в Альпах. Казалось, теперь дуче как будто бы всерьез надеялся на обещание Паволини собрать не менее пятидесяти тысяч бойцов, готовых в течение многих месяцев противостоять союзникам в Вальтеллинне. Верил ли он в это по-настоящему или попросту не мог признать приближение окончательного краха? Так или иначе, но в Милане Муссолини в который раз удивил всех сменой настроения. Несмотря на стремительно ухудшавшуюся обстановку, дуче позволил себе несколько сверхоптимистичных высказываний, среди которых опять прозвучала надежда на немецкое «чудо-оружие». Возможно, это стало следствием телеграммы от Гитлера, полученной 22 апреля, – уже готовясь к самоубийству, фюрер обещал изменить ход войны, одержав победу в сражении за Берлин. Для Муссолини, готового в те дни цепляться за каждую соломинку, этого вполне могло оказаться достаточным.

В любом случае Милан дуче оборонять не собирался – «величайший город Европы» нельзя обрекать на уничтожение в уличных боях. По всей видимости, немалую роль в этом решении сыграло и опасение оказаться в плену у партизан. Со всех концов быстро уменьшавшейся в размерах республики поступали все новые дурные известия.

23 апреля приехавший в Милан заместитель генерального секретаря сообщил Муссолини, что фронта больше не существует – немцы отступают, а попытки организовать хоть какую-нибудь линию обороны собственными силами разбились о нехватку людей. Армия Социальной республики растаяла буквально на глазах – ее солдаты предпочитали расходиться по домам, не желая напрасно погибать в уже проигранной войне. Многие из них спешили к своим семьям, надеясь защитить их от мстительного насилия со стороны партизан – в Северной Италии началось «антифашистское восстание».

Предупрежденные о занятом немцами «нейтралитете», отряды партизан с легкостью разоружали немногочисленные и утратившие желание сражаться фашистские гарнизоны. В течение нескольких дней значительная часть североитальянских городов оказалась под контролем войск «Комитета национального освобождения».

В эти дни, помимо партийных лидеров, членов правительства и других руководителей идущего ко дну государства, в Милане собрались Петаччи, среди которых была и Клара. Муссолини напрасно пытался уговорить свою любовницу спасаться бегством – храбрая женщина напрочь отказалась покидать его. В свою очередь она безуспешно пыталась убедить Муссолини инсценировать автомобильную катастрофу и, объявив всем о гибели дуче, вместе бежать в Швейцарию. В конце концов ее родители и младшая сестра улетели в Испанию на самолете, а Клара, вместе с братом Марчелло, осталась в Милане.

Семья же Муссолини в это время направлялась в небольшой городок Монца – дорога в Милан уже считалась небезопасной, и дуче распорядился, чтобы его жену и детей разместили в тамошней королевской резиденции, откуда они смогли бы выехать в Швейцарию. Теперь он признавал, что и сам готов в трудную минуту прибегнуть к такой возможности. Когда капитан Отто Кизнатт, отвечавший перед Берлином за охрану диктатора, попытался убедить его перебраться в Мерано, поближе к немецкому посольству, Муссолини сказал, что военная обстановка может вынудить его укрыться в Швейцарии. Дуче не знал, что эсэсовцы получили приказ воспрепятствовать такому развитию событий, не останавливаясь даже перед применением оружия.

Утром 25 апреля, когда антифашистский «Комитет национального освобождения» официально объявил о начале восстания в Северной Италии, Муссолини обратился к собравшейся у префектуры толпе. Даже в этот момент он не изменил себе – привычно прижав руки к бедрам, дуче говорил в своей прежней манере, торжественно пообещав сражаться в Альпах «до последнего патрона».

К несчастью для дуче, подавляющая часть из сбежавшихся поглазеть на него солдат Республиканской армии и миланцев меньше всего хотела отправляться в Вальтеллину. У Муссолини, еще совсем недавно считавшего себя руководителем значительной части Италии, теперь под рукой было не более сотни чернорубашечников и солдат без тяжелого вооружения. Они мало походили на армию, способную месяцами сражаться в альпийских горах. Дуче оставалось лишь надеяться, что покинувший город Паволини сдержит обещание и приведет с собой тысячи бойцов.

А настроение дуче продолжало быстро меняться. Позабыв о том, что еще несколько часов назад призывал всех отправляться в Альпы, он внезапно сообщил обескураженным соратникам, что собирается попросить кардинала Шустера организовать ему встречу с представителями партизан. Из этой идеи не вышло ничего хорошего – слишком несвободны были стороны в своих решениях, слишком много крови было уже пролито. Гражданские войны редко заканчиваются компромиссами, но упавший духом Муссолини решился еще раз попробовать договориться со своими политическими противниками.

Встреча между диктатором Социальной республики и руководителями антифашистского подполья состоялась во второй половине дня в миланской резиденции Шустера. Войдя в комнату, где его уже ждали комитетчики, Муссолини сумел одержать небольшую моральную победу – никто из собравшихся не отказался пожать руку дуче фашизма. Однако предложение заключить нечто вроде частного перемирия, в ходе которого вооруженные силы и администрация Социальной республики добровольно прекратили бы свое существование, а сам дуче вместе с верными ему людьми ушел бы в горы сражаться с англо-американцами, было сходу отвергнуто генералом Рафаэле Кадорна. Глава «Комитета национального освобождения» был сыном маршала Луиджи Кадорна, итальянского главнокомандующего в Первую мировую войну, и племянником Рафаэле Кадорна – генерала, взявшего в 1870 году Рим.

Отпрыск знаменитой семьи был безжалостен к сидящим напротив него фашистам – его не смягчило даже присутствие маршала Грациани. Никаких переговоров о перемирии не будет, заявил генерал, разговор может вестись лишь о полной капитуляции. Участвовавшие в гражданской войне фашисты не получат никаких гарантий безопасности, напротив – их будут судить за совершенные против нации преступления.

В этот момент Грациани испугался, что морально надломленный дуче согласится сдаться без каких-либо обязательств со стороны партизан, и энергично вмешался в разговор, напомнив всем о Германии, без участия которой никакие сепаратные договоренности невозможны. На это комитетчики не без удовольствия ответили, что немцы уже давно ведут тайные переговоры с союзниками и уже пообещали «не вмешиваться» в гражданскую войну в Италии. Присутствовавший на встрече кардинал подтвердил эти слова, заявив о личном участии в организации этого соглашения. Сомнений больше не осталось, и, закричав о предательстве, Муссолини прервал переговоры. Дуче заявил, что ему нужно осмыслить полученную информацию и, с трудом получив у своих противников час на размышления, покинул здание вместе с остальными фашистами.

Это окончательно погубило и без того крайне малые шансы на мирный исход. В то время как в префектуре Муссолини осаждали растерявшиеся соратники, сообщавшие о начавшемся в городе восстании, оставшиеся у Шустера представители итальянского Сопротивления оказались под сильным давлением коммунистов, требовавших начать открытые боевые действия и захватить дуче. К вечеру 25 апреля патрули Республиканской армии уже полностью исчезли с улиц города, а ситуация в префектуре приобретала трагикомические черты – по коридорам носились люди, во двор въезжали и выезжали автомобили, и вся эта суета имела ярко выраженный панический характер.

Овладевший фашистами истерический настрой передался и Муссолини. С автоматом на плече он теперь больше походил на простого бойца, нежели на вождя государства. Никаких соглашений не будет, повторял он вновь и вновь, эти партизаны – обычные уголовники. Судя по всему, дуче позабыл о том, что дал слово вернуться для продолжения переговоров. Однако, даже сдержи он свое обещание, это уже вряд ли что-нибудь изменило. К этому времени возвращение в резиденцию кардинала наверняка означало бы для Муссолини арест и, скорее всего, казнь, едва прикрытую фиговым листочком какого-нибудь наспех организованного «народного трибунала». Дуче вполне осознавал такую возможность, когда кричал, что события 25 июля больше не повторятся. Он не собирался вновь становиться пленником.

Витторио предложил закрепиться в здании и, отбив атаки красных, сдаться войскам союзников. Эта идея Муссолини не понравилась, да и надежды на то, что фашисты сумеют продержаться до подхода американских танков, было немного. От предложения покинуть Италию на самолете он тоже отказался. Вместо этого дуче приказал, чтобы все желающие продолжать борьбу немедленно отправились вместе с ним в Комо – небольшой городок западнее Вальтеллины. Там он надеялся встретить обещанных Паволини бойцов – с этими силами Муссолини, по крайней мере, мог быть уверен в том, что его не захватит в плен командир какого-нибудь небольшого партизанского отряда.

Уже темнело, когда колонна из более чем трех десятков легковых и грузовых автомашин двинулась в путь. Муссолини сидел в одном автомобиле с Бомбаччи, Клара с братом следовали за ним в машине с испанскими дипломатическими номерами, а замыкал движение Витторио. Вместе с дуче и его соратниками в Комо отправилась эсэсовская охрана, которой немецкий комендант Милана отдал распоряжение и дальше сопровождать Муссолини.

Решение уезжать оказалось крайне своевременным – к вечеру 25 апреля окраины уже фактически контролировались отрядами восставших, и только царившая в их рядах суматоха позволила дуче беспрепятственно покинуть город. На следующее утро партизаны вошли в центральные кварталы и заняли префектуру – несмотря на то что немецкий гарнизон сумел продержаться до подхода американцев, захватившие городскую радиостанцию антифашисты раструбили об «освобождении Милана», еще раз призвав итальянцев ко всеобщему восстанию.

Между тем в Комо Муссолини не обнаружил ни надежного убежища, ни нескольких тысяч бойцов, готовых сражаться вместе с ним до последнего патрона. Жители откровенно ждали скорого прибытия американцев или партизан и не проявляли к потерявшему власть дуче ни симпатии, ни враждебности, ни даже интереса. Множились сообщения о партизанских атаках на города, пришло известие и о потере Милана – только наличие в Комо небольшого немецкого гарнизона несколько успокаивало совершенно растерявшихся фашистов.

Тем временем настроение Муссолини испортилось еще сильнее, когда ему сообщили, что грузовик с «золотым запасом» республики и лично отобранными дуче документами, по всей видимости, был захвачен партизанами при попытке выехать из Милана. Ни золота, ни бумаг впоследствии так и не нашли, но, судя по всему, они должны были свидетельствовать в пользу того, что правительство Социальной республики и сам Муссолини неоднократно пытались противостоять жестоким требованиям нацистов. Дуче, несомненно, готовился обелять себя – в эмиграции или даже в ходе возможного судебного процесса, а потому известие о потере золота он встретил равнодушно, но о потерянных документах сокрушался вплоть до последнего дня. Находясь в угнетенном состоянии духа, он писал жене:

«Дорогая Ракеле, я нахожусь на последнем этапе жизненного пути. Это последняя страница в книге моей судьбы. Может быть, мы не увидимся более, поэтому я пишу тебе эти строки. Прошу тебя простить мне все то зло, которое я вольно или невольно тебе причинил. Ты хорошо знаешь, что ты – единственная женщина, которую я действительно любил. Клянусь тебе в этом перед Богом и именем нашего сына Бруно. Ты знаешь, что мы должны ехать в Вальтеллину. Постарайтесь добраться до швейцарской границы. Там вы начнете новую жизнь. Думаю, что тебя не остановят на границе, поскольку я всегда им помогал, и, кроме того, вы чужды политике. Если эта попытка не удастся, вам придется сдаться на милость союзников, которые, может быть, будут более великодушны, чем итальянцы. Я вручаю тебе судьбу Анны и Романо, особенно Анны, так как она еще очень нуждается в твоих заботах. Ты знаешь, как сильно я их люблю. Обнимаю и целую тебя и наших детей».

Ракеле, в это время вместе с детьми находившаяся неподалеку в Черноббио, очень быстро получила письмо. Узнав, что дуче все еще находится в Комо, она сумела дозвониться в тамошнюю префектуру и наконец-то услышала голос мужа. Сказав, что для него «все позади», Муссолини еще раз попросил у нее прощения и немного поговорил с Романо и Анной-Марией. В этот момент Ракеле вновь показала свой характер – проявив немалое мужество, она сумела вечером того же дня оказаться в Комо. Последняя встреча супругов оказалась совсем короткой – передав ей несколько писем от Черчилля, Муссолини отправил ее с напутствием искать убежище в Швейцарии, а если это не удастся, то постараться сдаться англичанам. Окончательно распрощавшись с женой, дуче отправился на виллу, расположенную в нескольких километрах от Комо. Его мучила бессонница, вызванная нервным напряжением: приходили пугающие известия о продвижении союзников и партизан, и становилось очевидным, что враги могут атаковать отряд беглецов в самое ближайшее время, тогда как о Паволини не было ни слуху, ни духу.

Тревога нарастала, многие начали обвинять дуче в том, что тот лишь ищет возможность, чтобы бросить всех и спасаться самостоятельно. Испуганных людей можно было понять – они хорошо знали, что партизаны не станут церемониться с деятелями фашистского режима, а Муссолини, как это часто с ним бывало, никак не мог прийти к однозначному решению и продолжал колебаться. Не сообщая никому о своих планах, он решил перебраться в городок Менаджо, расположенный рядом со швейцарской границей. Утром 26 апреля машина с дуче двинулась в путь.

Отъезд из Комо чуть было не закончился перестрелкой между немцами и людьми Муссолини. Штурмфюрер Фридрих Бирцер остановил машину с дуче и согласился пропустить ее только в сопровождении своих солдат. Охранявшие диктатора немцы опасались остаться в одиночестве посреди бурлившей Италии и все еще рассчитывали добраться вместе с ним до Мерано. После того как эсэсовцы продемонстрировали готовность открыть огонь, Муссолини сдался, разрешив им и дальше следовать за ним. Случившееся только укрепило подозрения Бирцера, считавшего, что дуче с самого начала собирался бросить всех и бежать, думая лишь о том, как отделаться от немцев и спастись, не потеряв лица, в Щвейцарии.

Вслед за Муссолини Комо покинули и все остальные – мало кто хотел оставаться там в ожидании Паволини и его бойцов. Вместе со всеми уехала и девушка по имени Елена Курти – дочь Анжелы Куччати, в начале 20-х годов любовницы дуче. Впоследствии Елена будет утверждать, что Муссолини был ее настоящим отцом, но тогда их общение ничем не напоминало о близких родственных связях, и присутствие молодой и довольно красивой Курти вызвало у Петаччи настоящую истерику. В Менаджо к колонне присоединилось подразделение сохранивших дисциплину республиканских солдат, после чего отряд двинулся дальше, остановившись в небольшой деревушке Грандола, от которой до Швейцарии оставалось всего 14 километров.

И без того не слишком большое «войско» Муссолини начало быстро таять. Уехал сын – Витторио, маршал Грациани покинул дуче даже не попрощавшись, а Буффарини-Гвиди и несколько других иерархов рухнувшего режима попытались самостоятельно перебраться через границу. Вскоре после этого в Грандолу пришло известие, что перешедшие на сторону партизан итальянские пограничники арестовали неудачливых беглецов. Все это вызвало у сопровождавших дуче новый приступ паники. Тогда Муссолини решил вернуться в Менаджо, но из-за категорического нежелания эсэсовцев выступать немедленно был вынужден отложить отъезд до утра. Теперь, когда от отряда Муссолини почти ничего не осталось, дуче нуждался в Бирцере и его солдатах.

На следующей день, 27 апреля, наконец-то объявился Паволини. Но за ним не стояли тысячи бойцов – партийный секретарь прибыл в Грандоло в сопровождении всего двух десятков человек. Остальные разбежались или перешли на сторону партизан, удачно влившись в их ряды накануне победы.

В отчаянии Муссолини обратился к эсэсовцам – быть может, удастся включить их колонну в состав какого-нибудь достаточно крупного немецкого отряда? Тогда бы они смогли попасть в Тироль и спастись. И такой отряд действительно нашелся – двести немецких солдат из зенитных частей, пытавшихся добраться до Австрии. В последний раз в жизни дуче обрел уверенность в будущем – с двумя сотнями немцев, оптимистично заявил он, они сумеют добраться куда угодно. Забравшись в бронемашину, которой управлял Паволини, Муссолини двинулся в путь. Теперь рядом с ним оставалось не более пятидесяти итальянцев, включая верную Клару Петаччи, сопровождавшую дуче на «альфа ромео» ее брата.

Однако присутствие среди солдат люфтваффе высокопоставленных фашистов не осталось тайной для партизан. Нападать на немцев они решались крайне редко, но в данном случае «приз» перевешивал опасения, а потому неподалеку от деревни Муссо машины поджидала засада. Несколько пулеметов внезапно открыли огонь, и казалось, что растянувшуюся на горной дороге колонну ожидает полной разгром, но на самом деле у «гарибальдийцев» не было тяжелого вооружения и достаточного количества людей, чтобы разбить немцев в прямом бою. Поэтому после недолгой перестрелки командир партизанского отряда выбросил белый флаг, предлагая начать переговоры.

Отчаянно блефуя, он угрожал расстрелять колонну из орудий, которых у него не было. Если бы командовавший зенитчиками лейтенант знал действительное положение дел, то без труда смог бы рассеять партизанский отряд, но после некоторого размышления немец решил не рисковать – войска союзников могли появиться на горизонте в любой момент, а пробиваться с боями через неизвестное количество враждебно настроенных итальянцев представлялось ему слишком опасным. Переговоры продолжались несколько часов, но в конце концов лейтенант согласился выдать всех присоединившихся к его колонне фашистов, получив взамен возможность беспрепятственно добраться до Австрии. После недолгих колебаний эсэсовский командир поддержал решение офицера люфтваффе, оставив Муссолини и его людей без своей защиты. Во время переговоров о дуче не было сказано ни слова, хотя партизаны и подозревали, что он может находиться в одной из немецких машин. По договоренности с Барбьери немцы должны были оставить фашистов в Муссо и дать возможность обыскать свои автомобили в Донго – следующей деревушке по дороге к границе Третьего рейха.

Вернувшись, лейтенант сообщил итальянцам неутешительные новости, а штурмфюрер Бирцер предложил дуче переодеться в немецкую форму и под видом солдата отправиться дальше. Муссолини растерянно молчал, не находя в себе силы, чтобы принять единственно достойное в этой ситуации решение – остаться вместе со своими людьми, разделив их судьбу до конца. В то время как Петаччи истерически уговаривала своего возлюбленного спасаться, один из немцев буквально набросил на плечи дуче ефрейторскую шинель и, вручив Муссолини автомат, усадил его в грузовик. Клара попыталась забраться следом, но была деликатно остановлена Бирцером, хотя Муссолини и попытался уговорить немцев взять ее с собой. Колонна тронулась дальше, оставляя позади рыдающую Петаччи и растерянных фашистов.

Едва только скрылись немецкие грузовики, как партизаны накинулись на оставшихся без защиты солдат Республиканской армии, министров и партийных чиновников. Сопротивление «гарибальдийцам» оказал только Паволини, вместе с несколькими фашистами попытавшийся вырваться из западни на бронемашине. Отстреливаясь, они сумели отсрочить свой плен только на один час. Остальные же безропотно покорились судьбе, проклиная предательство немцев и трусость дуче – особенно негодовал Бомбаччи, сообщивший местному священнику, что с ними был Муссолини. Помимо бывшего коммуниста о присутствии в Муссо лидера фашистов священнику рассказал немецкий солдат-католик, да и другие итальянцы не слишком старались держать язык за зубами. Вскоре партизаны уже были уверены, что дуче находится в одной из направлявшихся в Донго машин.

Когда немцы прибыли в деревню, их грузовики разместились на центральной площади, где партизаны, подбадриваемые приветственными криками жителей, тщательно проверяли каждый автомобиль. Прошло совсем немного времени, прежде чем Муссолини был опознан одним из «гарибальдийцев». Впоследствии эту роль будут приписывать себе десятки людей, но, согласно наиболее распространенной версии, переодевшийся дуче был разоблачен матросом Джузеппе Негри, летом 1943 года принимавшим участие в перевозке дуче из Понцы на Маддалену. Теперь он был партизаном и участвовал в обыске немецких машин.

По словам Негри, он сразу заподозрил неладное при виде неподвижно лежавшего человека, укрывшегося одеялом и опустившего на глаза шлем. Немецкие солдаты попытались убедить бдительного «гарибальдийца», что в машине спит их пьяный товарищ, но Негри им не поверил и, подойдя поближе к «немцу», сразу же узнал профиль диктатора. Увы, к несчастью для Муссолини, в предыдущие годы он сделал все, чтобы каждый житель Италии навсегда запомнил внешность своего вождя. Не подав виду, Негри бросился к партизанскому комиссару Урбани Ладзаро, которому и выпала честь пленить дуче фашизма.

Поверженный диктатор не стал оказывать сопротивления. Муссолини легко расстался с автоматом и без малейшего протеста позволил обыскать себя. Бледный и безучастный, он лишь пробормотал несколько слов благодарности в ответ на обещание Ладзаро, что «ни один волос не упадет с его головы». В сопровождении толпы из партизан и местных жителей дуче отвели в кабинет мэра Донго, где, угостив кофе, принялись забрасывать вопросами. Ему пришлось убеждать собравшихся в своей непричастности к убийству депутата Маттеотти и объясняться в причинах, побудивших его объявить Франции войну. Муссолини сказал, что никогда не одобрял жестоких методов оккупировавших Италию немцев, но был бессилен помешать им. Несмотря на разделявшую их гражданскую войну, никто из окруживших его партизан не позволил себе оскорбительного слова или действия – с дуче обращались уважительно.

Вечером 27 апреля командир находившихся в Донго «гарибальдийцев» решил переправить Муссолини в более надежное место – в казармы пограничников, расположенные в деревне Джермазино. К этому времени в руках у партизан оказалось еще несколько важных пленников – Клара и Марчелло Петаччи. Любовница дуче попыталась следовать за немцами и уже в Донго вместе с братом была взята под арест. После недолгого допроса Кларе удалось упросить доставить ее к Муссолини. Они встретились на дороге, когда партизаны получили новый приказ перевести бывшего диктатора из Джермазино в Мольтразио.

Охранявшие Муссолини и Петаччи справедливо опасались, что союзники заберут у них Муссолини, чего, по мнению заправлявших в «Комитете национального освобождения» коммунистов, допустить было никак нельзя. Спустя какое-то время «гарибальдийцы», опасавшиеся встречи с американскими танками, решили отвезти дуче на небольшую высокогорную ферму, владельцам которой они вполне доверяли. К этому моменту судьба Муссолини уже была предрешена.

Из Рима лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти распорядился казнить дуче, а в Милане генерал Кадорна санкционировал это убийство собственной подписью, отдав письменное распоряжение расстрелять арестованного диктатора. Как показало время, уступив желанию коммунистов расправиться с Муссолини, королевский генерал, официально руководивший всем итальянским Сопротивлением, не слишком помог монархии. В штаб союзных армий отправили телеграмму, сообщавшую о том, что диктатор уже казнен. Это было ложью, да и вся история с «осуждением» дуче выглядит крайне непривлекательно – кровожадность одних и трусость других обрекли Муссолини на казнь с такой легкостью, словно речь шла о каком-то пустяке, а не о жизни человека, руководившего Италией в течение двух десятков лет.

Вопреки созданному позднее мифу дуче вовсе не был убит разгневанными бойцами партизанской бригады – для казни потребовались хладнокровные исполнители. 28 апреля из Милана выехала специальная группа, возглавляемая Вальтером Аудизио – бухгалтером по профессии и коммунистом по убеждениям. В 30-е годы Аудизио был осужден за участие в деятельности коммунистического подполья и провел пять лет в ссылке на острове Понца. В 1939 году он официально отрекся от своих прежних взглядов, что позволило ему вернуться в родную Алессандрию, где Аудизио спокойно жил в течение следующих четырех лет. Падение фашистского режима вернуло «отрекшегося» коммуниста в строй, и к 1945 году он возглавлял крупный отряд «гарибальдийцев», являясь одним из лидеров коммунистических партизан Северной Италии. Теперь тридцатипятилетний полковник Аудизио получил «почетное» задание казнить дуче и еще нескольких высокопоставленных фашистов, захваченных в последние дни.

В это время Муссолини и его любовница все еще находились на ферме. Слышавшие их разговоры охранники утверждали позднее, что дуче был мрачен, но спокоен, а Петаччи и вовсе пребывала в хорошем настроении. В этом состоянии их и застали приехавшие из Милана палачи. Впоследствии Аудизио будет похваляться тем, как ловко он сумел усыпить бдительность своих жертв заявлением что прибыл освободить их. Пока Муссолини натягивал на себя одежду, партизанский полковник уверял, что большинство сопровождавших дуче фашистов уже на свободе. Возможно, Аудизио стремился «приукрасить» свою историю, ведь по рассказам других участников событий того дня дуче выглядел подавленным, а его спутница – испуганной. Да и трудно себе представить, что Муссолини мог поверить в такие небылицы.

Так или иначе, Аудизио приказал Петаччи собираться в дорогу вместе с Муссолини, хотя у него было достаточно людей для того, чтобы разделить пленников, не опасаясь попытки побега. Этот поступок можно объяснить либо изначальным решением казнить любовницу дуче, либо садистским желанием заставить несчастную женщину наблюдать за расстрелом.

Муссолини и Петаччи привезли в деревушку Меццегра. Машина остановилась у ворот виллы Бельмонто, а люди Аудизио загнали ее обитателей в дом, велев им закрыть окна и ни в коем случае не выходить наружу. Затем они заставили дуче выйти из машины и подойти к стене, ограждавшей двор виллы, – за ним вышла и Клара, вставшая рядом.

После этого Аудизио зачитал короткий приговор «Комитета национального освобождения» – все это время Муссолини продолжал безучастно стоять спиной к стене, а вот Петаччи впала в истерику и буквально закрыла его своим телом, встав между партизанами и дуче.

Не теряя времени на уговоры, Аудизио принялся стрелять из пистолета, но тот раз за разом давал осечку. Тогда, если верить полковнику «гарибальдийцев», он выхватил у одного из своих людей французский автомат. На этот раз оружие сработало безукоризненно – упала Петаччи, убитая наповал первым же выстрелом, затем две пули поразили Муссолини в грудь. Он сполз на землю и еще дышал, когда Аудизио выстрелил еще дважды.

Спустя годы человек, у которого полковник «одолжил» оружие, будет утверждать, что на самом деле именно он расстрелял диктатора и его любовницу, а жившие на вилле люди скажут, что слышали около десяти выстрелов, но, так или иначе, почти все версии сходятся на том, что дуче фашизма Бенито Муссолини и его любовница Клара Петаччи погибли 28 апреля 1945 года, став жертвами гражданской войны, стоившей жизни десяткам тысяч итальянцев с обеих сторон.

28 апреля в ломбардийском городке Вимеркате партизаны расстреляли Роберто Фариначчи, неудачно попытавшегося скрыться из Италии с чемоданами, набитыми деньгами и драгоценностями. Другим повезло намного больше – Родольфо Грациани, вовремя покинувший обреченную автоколонну, сумел благополучно сдаться американцам и остался жив, а оставшуюся в Муссо Елену Курти спас деревенский священник, спрятавший девушку от партизан.

В тот же день в присутствии Аудизио в Донго казнили еще нескольких соратников дуче, среди которых были Алессандро Паволини, Гвидо Буффарини-Гвиди, Никола Бомбаччи и Марчелло Петаччи, разделивший судьбу сестры. Затем их трупы погрузили в грузовик и отправили в Милан, чтобы утром 29 апреля устроить на площади Лорето своеобразный карнавал смерти – месть за антифашистов, казненных там годом ранее. И хотя в Милане уже находились американские войска, а заключившие с союзниками перемирие немцы еще не оставили город, улицы контролировались партизанами и сочувствующими им жителями.

Присутствовавшие на Лорето иностранные журналисты и операторы запечатлели происходившие события. Сперва партизаны сложили тела казненных на землю, позволив толпе, преимущественно состоявшей из молодых людей, пинать их ногами и бить палками. Особенно досталось трупам Муссолини и Петаччи – вскоре их лица были совершенно обезображены. Какая-то женщина всадила в тело покойного дуче еще пять пуль – по одной за каждого сына, убитого фашистами. Затем на площадь привели арестованного Акилле Стараче – после того как он отсалютовал Муссолини, бывшего партийного вожака тут же расстреляли. Кто-то предложил повесить мертвецов – и вскоре подвешенные за ноги тела расстрелянных закачались на металлических опорах бензоколонки. Юбка Петаччи сползла вниз, оголяя нижнее белье. Толпа радостно вопила, швыряя камни и мусор в поверженных кумиров.

…

Так сбылось предсказание, сделанное Ракеле Муссолини годом ранее – Клара Петаччи действительно оказалась на площади Лорето. Конечно, она и помыслить не могла, что рядом с ненавистной соперницей будет качаться тело ее мужа и его соратников. Самой Ракеле тогда так и не удалось пересечь швейцарскую границу – сперва она вместе с Романо и Анной-Марией попала в руки партизан, а затем была взята под охрану американскими солдатами. Возможно, это сохранило ей жизнь. Витторио, расставшийся с отцом в Комо, несколько месяцев прятался от «гарибальдийцев» и союзников в монастырях, чтобы затем бежать в Южную Америку.

В конце концов все Муссолини смогли вернуться в Италию, но Эдде пришлось «за пособничество фашизму» отбыть два года ссылки на острове Липари – наказание, так часто применявшееся в годы правления ее отца.

Литература

1. Albright M. Fascism: A Warning. – HarperCollins, 2008.

2. Ales S., Viotti A. Le uniformi e i distintivi del Corpo Truppe Italiane in Spagna 1936–1939, Stato Maggiore dell’Esercito – Ufifcio storico. – Roma, 2004.

3. Arrigo P. Il comunista in camicia nera: Nicola Bombacci tra Lenin e Mussolini. – Milano, Mondadori, 1997.

4. Atkinson R., Il giorno della battaglia. – Milano, Mondadori, 2008. Audisio W. In nome del popolo italiano. – Milano, 1975. Badoglio P. La guerra d’Etiopia. – Milano, Mondadori, 1936. Battistelli P.P. Andrea Molinari: Le Forze Armate della RSI. – Hobby & Work Publishing, Bresso, 2007.

5. 6. 7.

8. Bauer E. Storia controversa della seconda guerra mondiale // Milano, Res Gestae, Vol. IV e V, 2015.

9. Bosworth R.J.B. Mussolini’s Italy: Life Under the Fascist Dictatorship, 1915–1945, 2007.

10. Braglia E.B., Rachele D. Con il Duce, oltre il Duce. – Ugo Mursia Editore, Milano, 2007.

11. Buchignani P. La rivoluzione in camicia nera. – Le Scie Mondadori, Milano, 2006.

12. Canali M. Le spie del regime. – Bologna, Il Mulino, 2004.

13. Cannistraro P.V., Sullivan B.R. Il Duce’s Other Woman. – William Morrow & Co, 1993.

14. Carell P. Le volpi del deserto. 1941–1943: le armate italotedesche in Africa settentrionale. – New York: Bantam, 1960.

15. Ciabattini P. Il duce, il re e il loro 25 luglio. – Bologna, Lo scarabeo, 2005.

16. D’Angeli R. Storia del Partito Fascista Repubblicanoю – Roma, Castelvecchi, 2016..

17. De Bono E. La preparazione e le prime operazioni. – Roma, Istituto Nazionale Fascista di Cultura, 1937.

18. De Felice R. Mussolini il duce. Gli anni del consenso (1929–1936). – Milano, Einaudi, 2007.

19. De Felice R. Mussolini il Rivoluzionario. – Einaudi, 2005.

20. De Felice R. Mussolini l’alleato II. La guerra civile 1943–1945. – Einaudi, Torino, 1997.

21. Dennis P. Doordan. Twentieth-century architecture. – H.N. Abrams, 2002.

22. Di Capua G. Faccetta nera. Canti dell’ebbrezza fascista. Saggi critici, testi, spartiti, commenti. – Scipioni, 2000.

23. Eatwell R. Fascism: A History. – New York: Allen Lane, 1996.

24. Farrell N. Mussolini: A New Life. – Phoenix Press, London, 2003.

25. Festorazzi R. Il mastino della rivoluzione fascista. – Mursia, Milano, 2002.

26. Foresti F. Credere, obbedire, combattere: il regime linguistico nel Ventennio. – Pendragon, 2001.

27. Forgacs D. Italy’s Margins: Social Exclusion and Nation Formation since 1861. – NY, 2014.

28. Gagliani D. Brigate nere: Mussolini e la militarizzazione del Partito fascista repubblicano, Bollati Boringhieri. – Torino, 1999.

29. Galeotti C. Credere obbedire combattere. – Stampa alternativa, 1996.

30. Galeotti C., Achille Starace e il vademecum dello stile fascista. – Rubbettino, 2000.

31. Ganapini L. La repubblica delle camicie nere. I combattenti, i politici, gli amministratori, i socializzatori. – Garzanti, Milano, 2010.

32. Gentile E. E fu subito regime. Il fascismo italiano e la marcia su Roma. – Rome-Bari: Laterza, 2012..

33. Gentile E. The Origins of Fascist Ideology, 1918–1925: The First Complete Study of the Origins of Italian Fascism. – New York: Enigma Books, 2005.

34. Gian Franco Venè, Il processo di Verona – Mondadori, 1970.

35. Giudici E. Riflessioni sulla cultura del periodo fascista. – ICS, Roma, 1989.

36. Goebbels J., Dalton Т. Goebbels on the Jews: The Complete Diary Entries – 1923 to 1945, 2019.

37. Grandi D. Il mio paese. Ricordi autobiografici a cura di Renzo De Felice. – Bologna: Il Mulino, 1985.

38. Graziani R. Fronte del Sud. – Milano, Mondadori, 1938.

39. Gregor J. Italian Fascism and Developmental Dictatorship. – Princeton: NJ, Princeton University Press, 1979.

40. Guerri G.B. – Un amore fascista. Benito, Edda e Galeazzo. – Mondadori, 2005.

41. Hamilton, H. Sacrifice on the Steppe. – Casemate, 2011.

42. Heiberg M. Emperadores del Mediterráneo: Franco, Mussolini y la Guerra Civil Española (in Spanish). – Barcelona: Crítica, 2004.

43. Hosch W.L. World War II: People, Politics, and Power. – New York: Britannica Educational Publishing/The Rosen Publishing Group, 2009.

44. Jowett, Philip. The Italian Army 1940–45: Italy 1943–45. Osprey, New York, 2001.

45. Kallis А.А. Fascist Ideology: Territory and Expansionism in Italy and Germany, 1922–1945. – Londra, New York, Routledge, 2000.

46. Keegan J. The Second World War. – Penguin, 2005.

47. Kelly S. The Lost Oasis: The Desert War and the Hunt for Zerzura. – Westview Press, 2002.

48. Klein G. La politica linguistica del fascismo, Volume 26 di Studi linguistici e semiologici. – Il Mulino, 1986.

49. Labanca N. Una guerra per l’impero. Memorie della campagna d’Etiopia. – Milano, Il Mulino, 2005.

50. Landoni E. Gli atleti del Duce, la politica sportiva del fascismo, 1919–1939. – Minimes Edizioni, Sesto San Giovanni, 2016.

51. Lewis P.H. Latin Fascist Elites: The Mussolini, Franco, and Salazar Regimes. – Greenwood Publishing Group, 2002.

52. Mazzuca A. Luciano Foglietta, Mussolini e Nenni amici nemici. – Minerva Edizioni, Bologna, 2015.

53. Messe G. La guerra al fronte Russo. Il Corpo di Spedizione Italian (CSIR). – Milano, 1947.

54. Morgan Р. Italian fascism: 1915–1945. – Basingstoke, Palgrave Macmillan, 2004.

55. Moseley R. Mussolini: The Last 600 Days of Il Duce. – Taylor Trade Publishing, Dallas, 2004.

56. Mosse G.L. Il fascismo. Verso una teoria generale. – Bari, Laterza, 1996.

57. Mussolini B. Parlo con Bruno. – Edizioni del Popolo d’Italia, 1941.

58. Mussolini R. Il Duce mio padre. – Rizzoli, 2004.

59. Mussolini R. Mussolini: An Intimate Biography by His Widow (as told to Albert Zarca). New York: William Morrow, 1974.

60. Mussolini, R. My Father Il Duce: A Memoir by Mussolini’s Son. Ana Stojanovic. – San Diego, CA: Kales Press, 2006.

61. Nello P. Dino Grandi. – Il Mulino, Bologna 2003.

62. Neville Р. Mussolini. Routledge Historical Biographies, 2003..

63. Nolte E. Die Deutschen und ihre Vergangenheiten. Erinnerung und Vergessen von der Reichsgründung Bismarcks bis heute. – Ebda, 1995.

64. O’Brien P. Mussolini in the First World War. – New York, 2005.

65. Pardini G., Farinacci R. Ovvero della rivoluzione fascista. – Le Lettere, Firenze, 2007.

66. Pavolini L. Accanto alla tigre. – Fandango, 2010..

67. Paxton R.O. The Anatomy of Fascism. – New York: Alfred A. Knopf, 2004.

68. Payne G.P. Civil War in Europe, 1905–1949. – Cambridge University Press, 2011.

69. Peláez D.V. Credere, Obbedire, Combattere – Fascistas italianos en la Guerra Civil española. – Mira Editores, Zaragoza, 2007..

70. Pennacchi A. Fascio e martello. Viaggio nelle città del Duce. – Laterza, 2008.

71. Petacco A. Faccetta nera. Storia della conquista dell’impero. – Milano, Mondadori, 2005.

72. Pierluigi B.B. Le ultime ore di Mussolini. – Mondadori, Milano, 2005.

73. Podmore W. Britain, Italy, Germany and the Spanish Civil War. – Ceredigion, 1998.

74. Prévost J.G. A total science: statistics in liberal and Fascist Italy. – McGill-Queen’s University Press, 2009.

75. Ravetto J.M. Uniformes italianos de la Guerra Civil Española: distintivos, emblemas y condecoraciones. – Editorial San Martín, Madrid, 1996.

76. Richter Н. Griechenland im Zweiten Weltkrieg. – Bodenheim: Syndikat, 1997.

77. Riley D. The Civic Foundations of Fascism in Europe: Italy, Spain and Romania 1870–1945. – John Hopkins, 2008.

78. Rocco G. L’organizzazione militare della RSI, sul finire della seconda guerra mondiale. – Greco & Greco Editori. Milano, 1998.

79. Rochat G. Le guerre italiane in Libia e in Etiopia dal 1896 al 1939. – Udine, Gaspari Editore, 2009.

80. Rochat G., Le guerre italiane 1935–1943. – Milano, Einaudi, 2008.

81. Rovighi A. Filippo Stefani: La partecipazione italiana alla guarra civile spagnola (1936–1939). – Rom, USSME, 1992.

82. Salotti G. Nicola Bombacci: un comunista a Salò. – Ugo Mursia Editore, 2008.

83. Santinon R., Farinacci R. L’uomo del tormento e della battaglia, – PubMe, Roma, 2017.

84. Santoro L., Farinacci R. Partito nazionale fascista, 1923–1929. – Rubettino, Soveria Mannelli, 2007.

85. Sarfatti M. The Life of Benito Mussolini, 1925; 2004.

86. Schlemmer T. Invasori, non vittime – La campagna italiana di Russia 1941–1943. – Bari-Roma, Laterza, 2009.

87. Segre V.D. La guerra privata del tenente Guillet. – Corbaccio Editore. Milano, 1993.

88. Shinn D.H. et al. Historical Dictionary of Ethiopia. – Lanham, MD: Scarecrow Press, 2004.

89. Squadristi M.F.: Protagonisti e tecniche della violenza fascista, 1919–1922. – Mondadori, 2003.

90. Stanley G. Р. A History of Fascism. – London: Routledge, 1996.

91. Stefan Е. Italiam army 1943–1945, Ospray Military. – London, 2000.

92. Sullivan B.R. Fascist Italy’s military involvement in the Spanish Civil War // Journal of Military History, 1995.

93. Taylor B. Fascist Eagle: Italy’s Air Marshal Italo Balbo. – Montana: Pictorial Histories Publishing Company, 1996.

94. The Doctrine of Fascism, by Benito Mussolini. – Firenze: Vallecchi Editore, 1935.

95. Thomas H. The Spanish Civil War. – London: Penguin, 2006.

96. Trotter W.R. The Winter war: The Russo – Finno War of 1939– 40 (5th ed.). – New York, 1991.

97. Valori A. La campagna di Russia, CSIR, ARMIR 1941–43. – Roma, 1951.

98. Vecchioni D. Le spie del fascismo. Uomini, apparati e operazioni nell’Italia del Duce. – Firenze, Editoriale Olimpia, 2005.

99. Walker I. Iron Hulls Iron Hearts: Mussolini’s Elite Armoured Divisions in North Africa. – Ramsbury: Crowood, 2003.

100. Walker I.W. Iron Hulls, Iron Hearts: Mussolini’s elite Armoured Divisions in North Africa. – Marlborough: Crowood, 2003.

101. Wallace R. The Italian Campaign. – Time-Life Books Inc, 1978.

102. Watson B.A. Exit Rommel: The Tunisian Campaign, 1942– 43. – Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2007.

103. Willingham M. Perilous Commitments: the Battle for Greece and Crete: 1940–1941. – Staplehurst UK: Spellmount, 2005.

104. Woller H. Rom, 28. Oktober 1922. Die faschistische Herausforderung. – München, 1999.

105. Zabecki D.T. North Africa (1940–1943). The War. – PBS, 2007.

106. Zamponi S.F. Lo spettacolo del fascismo. – Rubbettino, Roma, 2003.

107. Zeni M. La moglie di Mussolini. – Trento, Effe e Erre, 2005.

108. Аннусек Г. Операция «Дуб». Звёздный час Отто Скорцени Перевод: А. Бушуев, Т. Бушуева. – М.: Вече, 2012.

109. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. – М.: ЦентрКом, 1996.

110. Арский Ф.Н. История Италии. – «Наука» М., 1971.

111. Балабанова А. Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938. – М.: Центрполиграф, 2007.

112. Бартницкий А., Мантель-Heчко И. История Эфиопии. – М.: Прогресс, 1976.

113. Батталья Р. История итальянского Движения Сопротивления (8 сентября 1943 г. – 25 апреля 1945 г.). Пер. с итальянского. – М.: Издательство иностранной литературы, 1954.

114. Белоусов Л. Бенито Муссолини. – АСТ-Пресс, 1999.

115. Белоусов Л. С. Муссолини: диктатура и демагогия. – М.: Машиностроение, 1993.

116. Белоусов Л. С. Режим Муссолини и массы. – М.: Издательство МГУ, 2000.

117. Белоусов Л. С. Репрессивный аппарат режима Муссолини // Новая и новейшая история. – 1999. – № 2.

118. Белоусов Л.С., Патрушев А.И. Любовь диктаторов: Муссолини. Гитлер. Франко М.: ACT-Пресс Книга, 2001.

119. Берлин И. Философия свободы. Европа. – М.: Новое литер. обозр., 2001.

120. Бессонов Б. Фашизм: идеология, политика. – М. «Высшая школа», 1985.

121. Бивор Э. Гражданская война в Испании 1936–1939. – М.: КоЛибри: Азбука-Аттикус, 2018.

122. Бочча О. История жизни одного беспризорника. – Napoli, 2013.

123. Боярич С. Мусоліні – вождь фашистівської Італії – Львів: Дешева книжка, 1938..

124. Брагадин М.А. Битва за Средиземное море. Взгляд побежденных. – М.: АСТ, 2001.

125. Брагадин М.А. Итальянский флот во второй мировой войне. – Москва: ACT, 2000.

126. Васильченко А. Мода и фашизм. – М.: Вече, 2009.

127. Виноградов А. Вступление Италии во вторую мировую войну // Вопросы истории. – 1992. – № 10.

128. Виноградов А. Итало-эфиопская война 1935–1936 годов // Вопросы истории. – 1998.

129. Виноградов А. Как Италия вышла из второй мировой войны // Вопросы истории. – 2003. – № 4.

130. Галеаццо Ч. Дневник фашиста. 1939–1943. М.: Издательство «Плацъ», Серия «Первоисточники новейшей истории», 2010.

131. ГоломштокИ.Н.Тоталитарноеискусство. —М.:Галарт,1994.

132. Гончаров В. Л. Гражданская война в Испании. Центральный фронт и Брунетская операция. – М.: Вече, 2010.

133. Гордиенко А. Н. Командиры Второй мировой войны. Т. 2., 1998.

134. Горелик Б. Между негусом и дуче. Воспоминания полковника Коновалова об итало-эфиопской войне (Африканцы и россияне на перекрёстках истории). – М.: Институт Африки РАН, 2010.

135. Даллес А. Тайная капитуляция. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2004.

136. ДаниловС.Ю.ГражданскаявойнавИспании(1936–1939). – М.: Вече, 2004.

137. Де Ланнуа Ф. Африканский корпус: Ливийско-Египетская кампания (1941–1943). – М.: ACT; АСТ Москва, 2008.

138. Джентиле Д. Большая российская энциклопедия. – М., 2007.

139. Джоуэтт Ф. Итальянская армия. 1940–1943. Европейский театр военных действий М.: АСТ: Астрель, 2002.

140. Джоуэтт Ф. Итальянская армия. 1943–1945 – М.: ООО «Издательство ACT»: OOO «Издательство Астрель», 2003.

141. Джоуэтт Ф. Итальянская армия. 1940–1943. Африканский театр военных действий. Пер. с англ. A. B. Красулиной. – М., ООО «Издательство ACT»: ООО «Издательство Астрель», 2003.

142. Доктрина фашизма Бенито Мусолини (перевод В. Н. Новикова). – La Renaissance, Paris, 1938.

143. Доллман Е. «Переводчик Гитлера. Десять лет среди лидеров нацизма. 1934–1944 гг.». – М.: Центрполиграф, 2008.

144. Дорофеев С.И. История Италии. В 3-х томах. Том 3. – М.: Наука, 1971.

145. Желю Ж. Фашизм. Тоталитарное государство. – М.: Новости, 1991.

146. Залесский К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. – М.: АСТ; Астрель, 2003.

147. Залесский К. А. Кто был кто во Второй мировой войне. Союзники Германии. – М.: АСТ, 2004.

148. Зегер А. Гестапо-Мюллер. Карьера кабинетного преступника. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

149. Ильинский М. М. Жизнь и смерть Бенито Муссолини. М., 2000.

150. Кессельринг А. Война в бассейне Средиземного моря. В кн.: Итоги второй мировой войны. М.: Издательство иностранной литературы, 1957.

151. Кессельринг А. Люфтваффе: триумф и поражение. Воспоминания фельдмаршала Третьего рейха. 1933–1947. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2003.

152. Киган Д. Первая мировая война. – М.: АСТ, 2004.

153. Китс Д. История Италии. – М.: Астрель, 2012.

154. Коллинсон-Морлей Л. История династии Сфорца. – Евразия, 2005.

155. Коломиец М., Мощанский И. Бронетанковая техника Франции и Италии 1939–1945 гг. – М.: Бронеколлекция, выпуск № 4, 1998.

156. Колье Р. Дуче! Взлёт и падение Бенито Муссолини. – М.: Центрполиграф, 2001.

157. Корсун Н. Г. Итало-абиссинская война 1935–1936 гг. – М.: Воениздат НКО СССР, 1939.

158. Кошорке А., Каминский К. Диктаторы пишут. Литературное творчество авторитарных правителей ХХ века М.: Культурная революция, 2014.

159. Ксиландер Р. Завоевание Абиссинии в 1935–1936 гг.: Опыт и уроки первой современной войны в колониальных условиях / Р. Ксиландер; Пер. с нем. – М.: Воениздат, 1941.

160. Курцио М. Репортажи с переднего края. Записки итальянского военного корреспондента о событиях на Восточном фронте. 1941–1943. – М.: Центрполиграф, 2016.

161. Лазарис В. Три женщины. – Тель-Авив: Ладо, 2000.

162. Лефор К. Формы истории. Очерки политической антропологии. – СПб.: Наука, 2007.

163. Лиддел Г.Б. Вторая мировая война. – М: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

164. Линтнер В. Италия. История страны. – М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2007.

165. Линц Х. Тоталитарные и авторитарные режимы // Неприкосновенный запас, 2018, № 4.

166. Лопухов Б.Р. История фашистского режима в Италии. – М.: «Наука», 1977.

167. Макинтайр Д., Шофилд Б., Пак С., Смит П.Ч. Битва за Средиземное море. Взгляд победителей. – АСТ, 2001.

168. Манн М. Фашисты. Социология фашистских движений / Под ред. А. Р. Дюкова. – М.: Пятый Рим; Фонд «Историческая память», 2019.

169. Манштейн Э. Из жизни солдата. – Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

170. Маринетти Т. Стальной альков. М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2018.

171. Михайленко В.И. Параллельная стратегия Муссолини: Внешняя политика фашистской Италии (1922–1940): в 3 томах. Том 1: Фашистская Италия в Версальской системе (октябрь 1922 – август 1939) Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2013.

172. Михайличенко А. Ю. Образ человека в культуре тоталитарного общества. Дисс. на соиск. уч. ст. кандидата философских наук. – Томск, 2001.

173. Моисеев Д.С. Политическая философия итальянского фашизма. Становление и развитие доктрины. – М.: Высшая школа экономики, 2016.

174. Молер А. Фашизм как стиль. – Новгород: «Толерантность», 2007.

175. Мощанский И. Германо-итальянские боевые операции. 1941–1943. – М.: Вече,2011.

176. Муссолини Б. Любовница кардинала. – М.: Алгоритм, 2013.

177. Муссолини Б. Мемуары 1942–1943. – М: Изд-во Эксмо, 2004.

178. Муссолини Б. Третий путь. Без демократов и коммунистов. – М.: Алгоритм, 2012.

179. Муссолини Р. Дуче, мой отец. – М.: РИПОЛ классик, 2009.

180. Наумов А. О. Италия и начало второй мировой войны // Новая и новейшая история. – 2009. – № 4.

181. Нестеров А. Г. Итальянская Социальная Республика: документы эпохи. – Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2002.

182. Нестерова Т. Фашистская мистика: религиозный аспект фашистской идеологии // Религия и политика в XX веке. Материалы второго Коллоквиума российских и итальянских историков. М., 2005.

183. Никольский, А. В. Итало-эфиопская война 1935–1936. – СПб, 2001.

184. Нойхауз Н. Ценности христианской демократии. М.: Республика, 2005.

185. Нольте Э. Фашизм в его эпохе. Итальянский фашизм. Национал-социализм. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.

186. Норвич Д. История папства. – М.: ACT, 2014.

187. Петаччи К. Секретный Муссолини. Дневники 1932–1938 гг. М.: Рипол классик, 2013.

188. Пирожкова В. Потерянное поколение: Воспоминания о детстве и юности. – Нева, 1998.

189. Райх В. Психология масс и фашизм / пер. с нем. Ю. М. Донца. – М.: АСТ, 2004.

190. Ридли Д. Муссолини. – ООО Фирма «Издательство ACT». М., 1999.

191. Рис Л. Освенцим: Нацисты и «окончательное решение еврейского вопроса». – Азбука-Аттикус, 2014..

192. Рольф Д. Кровавая дорога в Тунис. – М.: АСТ: Ермак, 2003.

193. Роскилл С.Э. Флаг Святого Георгия: Английский флот во Второй мировой войн. – М.: АСТ, 2000.

194. Рыков А. В. Античность, авангард, тоталитаризм. К мета-морфологии современного искусства/ Antiquity, Avantgarde, Totalitarianism. On the Metamorphology of Modern art // Актуальные проблемы теории и истории искусства: сб. науч. статей. Вып. 5. / Под ред. С. В. Мальцевой, Е. Ю. Станюкович-Денисовой, А. В. Захаровой. – СПб.: НП-Принт, 2015.

195. Рыков А. В. Дискурс эстетизма/тоталитаризма (К социо-политической теории авангарда) // Актуальные проблемы теории и истории искусства: сб. науч. статей. Вып. 4. / Под ред. А. В. Захаровой, С. В. Мальцевой. СПб.: НП-Принт, 2014.

196. Самойлов П. И. Гвадалахара (Разгром итальянского экспедиционного корпуса). – М.: Воениздат, 1940.

197. Сафронов В. Итальянские войска на Восточном фронте. 1941–1943. – М.: Вече, 2012.

198. Сёренсен Э. Мечта о совершенном обществе. Феномен тоталитарной идеологии. – М.: Прогресс-Традиция, 2014.

199. Сиянова С. В. Взаимоотношения Гитлера и Муссолини. 1922–1939 гг. // Вопросы истории. – 2005. – № 6.

200. Скорцени О. Секретная команда. Воспоминания руководителя спецподразделения немецкой разведки. 1939–1945. – Москва: Центрполиграф, 2019.

201. Смирнова Н. Д. История Албании в XX веке. – М.: Наука, 2003.

202. Смирнова Н. Д. Неизвестные страницы советско-итальянских отношений 1939–1941 гг. По новым документам // Новая и новейшая история. – № 2— 1996..

203. Смит Д. М. Муссолини. – ИнтерДайджест, 1995.

204. Стоун Н. Первая мировая война. Краткая история. – М.: АСТ, Астрель, 2010.

205. Татарченко Е. И. Воздушные силы в итало-абиссинской войне. – М.: Калитва, 2014.

206. Типпельскирх К. История Второй мировой войны. – СПб.: Полигон; М.: АСТ, 1999.

207. Тольятти П. Лекции о фашизме. – М., Политиздат, 1974.

208. Устрялов Н.В. Государство фашистской диктатуры. Синдикаты, власть, милиция, вождь, партия. // Итальянский фашизм. – М.: Вузовская книга, 1999.

209. Устрялов Н.В. Италия – колыбель фашизма, М.: Алгоритм, 2012.

210. Ферро М. Семь главных лиц войны, 1918–1945. – М.: РОССПЭН, 2014.

211. Филатов Г. С. История фашизма в Западной Европе. – М.: Наука, 1978.

212. Филатов Г.С. Восточный поход Муссолини / Крестовый поход на Россию: Сборник статей. – М.: Яуза, 2005.

213. Филатов Г.С. Крах итальянского фашизма. – М.: Наука, 1973.

214. Хайек Ф. Дорога к рабству. – М.: Новое издательство, 2005.

215. Харук А.И. Соколы Муссолини. Итальянские истребители Второй Мировой, М.: Яуза, Эксмо, 2012.

216. Хибберт К. Бенито Муссолини. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

217. Хью Т. Гражданская война в Испании 1931–1939. – М.: Центрполиграф, 2003.

218. Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 3. Т. V–VI. – М.: Воениздат, 1991.

219. Шталь А.В. Малые войны 1920–1930-х годов. – М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

Content

Роман Сергеевич Меркулов
Муссолини и его время

Предисловие

Глава первая Молодость и социализм (1883–1915)

Глава вторая Против кайзера и социалистов (1915–1922)

Глава третья Премьер-министр (1922–1925)

Глава четвертая Дуче (1925–1929)

Глава пятая Дуче: образ вождя и настоящий Муссолини (1922–1932)

Глава шестая Корпоративное государство (1929–1934)

Глава седьмая Эфиопия и Империя (1934–1936)

Глава восьмая Новая дипломатия (1934–1938)

Глава девятая Тоталитаризм (1934–1938)

Глава десятая К войне (1938–1940)

Глава одиннадцатая «Параллельная война» (1940–1943)

Глава двенадцатая Переворот (1943)

Глава тринадцатая Сумерки (1943–1945)

Литература