Ариадна Рокоссовская

Утро после Победы

Фотографии из архива Фонда памяти полководцев Победы предоставлены Наталией Ивановной Коневой, президентом Фонда.

Фото на обложке: Парад Победы 24 июня 1945 г. (предоставлено ФГУП МИА «Россия сегодня», фотограф Михаил Озерский). И. С. Конев с супругой в Карловых Варах, 1946 г.

Фото на задней обложке: К. К. Рокоссовский с супругой и дочерью, Гомель, 1944 г.

В оформлении книги использовано изображение Shutterstock.com.

© Рокоссовская А.К., 2020

© Конева Н.И., предисловие, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Предисловие

В марте 2002 года потомки полководцев Великой Отечественной войны собрались вместе и объединились в товарищество – Фонд памяти полководцев Победы. Люди, причастные к этому событию, не без улыбки вспоминают жаркие споры о том, как нам называться. Два слова оказались определяющими – это «память» и «полководцы». Мы потомки тех, кому посвящена эта книга. В годы войны они командовали армиями, а потом возглавили фронты. Им суждено было стать полководцами и решать стратегические задачи: вследствие успешных действий возглавляемых ими войск они добивались коренных переломов в войне.

Полководцами не рождаются, их делает война. Как писал один из героев этой книги, мой отец маршал Конев, фронтами командовали не те, кто был предназначен к этому в мирное время и кто оказался на этих постах в первые дни войны. Все командующие фронтами выявились в ходе войны. Может быть, эта формулировка покажется не совсем удачной, но я скажу: они были порождены войной. Большинство людей, завершавших войну в качестве командующих фронтами и армиями, пришли к этому не в результате стечения случайностей, а в результате своих действий, благодаря своим способностям, знаниям, воле, всем тем качествам, которые наиболее отчетливо проявляются именно на войне.

Сегодня читают и смотрят кино, размышляют о войне, но то, что для одних – документальная хроника, для нас – живая семейная история. Названия битв, имена героев мы слышали с детства, в семейном кругу, наши отцы и деды часто возвращались к событиям – грозным, даже трагическим, но непременно судьбоносным как для них самих, так и для страны. Вспоминали за семейным столом, с друзьями, на прогулке, в совместных путешествиях по местам воинской славы. История ощущалась нами как часть нашей собственной жизни, а фотографии, письма, артефакты мы храним как дорогие реликвии. Храним и семейные истории, с которыми знаком лишь «ближний» круг. Заслуга автора этого сборника в том, что читатель откроет для себя редкие сюжеты и их доверительность не случайна: Ариадна – «одна из нас», и степень ее погруженности в тему особого рода…

Ариадна выбрала свой путь, получив прекрасное образование, стала успешным журналистом, публикует свои работы в уважаемой газете. Участвуя в работе Фонда, Ада как-то предложила записать наши воспоминания в форме интервью. Инициативу все поддержали с радостью: Ада хорошо ориентируется в военной истории, самое главное – с душой, искренне и с чувством такта общается с фронтовиками и потомками боевых соратников своего прадеда. Доверительная интонация, понимание подтекстов и того, что можно не произносить вслух, – все было в беседах, ставших основой ее книги. Нам было легко, будто беседуешь дома, за чаем и не нужно «держать лицо». Можно дополнить историю, добавив деталь, которая оживит представление о событиях.

Читатель познакомится с галереей лиц «необщих выраженьем», с людьми разных темпераментов, предпочтений, жизненных обстоятельств.

В главах книги мы увидим полководцев на наблюдательных пунктах, в штабе, на передовой, на боевых позициях обороняющихся или рвущихся в атаку частей и соединений их мощных фронтов. Несмотря на добытые ими, полевыми командирами, высокие звания и ранги, автора интересует прежде всего, какими они были людьми, что ощущали наедине с собой наши отцы и деды в редкие минуты затишья между боями, что вспоминали, перечитывая письма из дома.

О полководческих талантах, отваге и доблести, проявленных в жестоких боях, о спланированных операциях написаны книги, стихи, песни, сняты фильмы. И все же большая часть произведений сосредоточена на общем, ратном деле. А ведь существует, по выражению Льва Толстого, «общая жизнь», вмещающая разные грани бытия. Ариадне Рокоссовской удалось представить контуры этой «общей жизни», сложить целостный образ человека, знаменитого на войне и остававшегося личностью в мирной жизни.

В книжках нашего детства – у кого-то из нас оно было опалено войной, у кого-то послевоенным, у кого-то, как у нашего автора, не столь уж и давним, – в этих книжках возникал образ героя-победителя, защитника Отечества от сил зла. Он был богатырем из древних преданий и всегда приподнят над обыденностью, возвышен. Он добр и великодушен. Таким, каким был отец, дед из нашего детства.

С интонацией «посвященной» наша Ариадна дарит радость приближения к живой и великой истории. Она складывает страницы текстов, в которых вибрируют волны нашей памяти. Мы благодарны.

Наталия Ивановна Конева,

дочь маршала И. С. Конева, президент Фонда памяти полководцев Победы

Введение

Каждый год в День Победы я иду к памятнику маршалу Жукову на Красной площади, где в этот день собираются потомки знаменитых полководцев Великой Отечественной. Мы встречаемся, чтобы вместе возложить венок к Могиле Неизвестного Солдата, а затем пройти вдоль Кремлевской стены и поставить цветы на могилы своих родных. Раньше я ходила на эти встречи с отцом – Константином Рокоссовским, внуком маршала, и двоюродной бабушкой Надеждой – дочерью Константина Константиновича, а теперь привожу и своего сына. С возрастом приходит понимание, что мы не чужие друг другу и должны держаться вместе.

Большинство детей и внуков полководцев знакомы друг с другом с детства. Хотя бы потому, что многие из них жили в знаменитом доме на улице Грановского – ныне Романовом переулке, – который так и называли: «маршальский дом». Это сейчас во дворе дома № 3 о Жукове и Коневе напоминают мемориальные доски. А когда-то в День Победы открывались двери подъездов, и оттуда во всем блеске своей славы выходили легендарные командующие фронтами Великой Отечественной. Стоит ли говорить, что это было самое любимое время всех жителей дома? Дочь маршала Филиппа Ивановича Голикова Нина Филипповна вспоминала: «Что нам невероятно нравилось, так это праздничные дни, когда все маршалы выходили нарядные, в парадной форме и при орденах, чтобы идти на парад (как правило, они шли пешком). Все замирали и смотрели, как они выходят из подъезда. Те, кто выходил в одно время, здоровались, поздравляли друг друга. Они были строгими, мы перед ними робели, а наши дети – нет. Как-то раз мой сын Саша сидел на ступеньках подъезда, в это время из дома выходил Георгий Константинович Жуков. Он увидел ребенка, наклонился, погладил по голове. Саша посмотрел на него и сказал: «Подумаешь! У моего дедушки такая же папаха!» Жуков засмеялся и пошел дальше».

Я, конечно, не видела Жукова. Но слышала и о нем, и о других маршалах Победы, в совершенно будничном контексте. Конев любил сирень. Малиновский – просто гроссмейстер по шахматам. Баграмян – душа-человек. Все эти фамилии не вызывали у меня священного трепета, да и моей фамилией в нашем дворе трудно было кого-то удивить. И это вызывало чувство некой семейности. Общались наши родители, деды и прадеды. Общались мы. При желании можно было зайти в соседний подъезд и выяснить у соседей, правду ли говорит отец, что моя бабушка – тоже Ариадна – в моем возрасте не сбегала с уроков, или это педагогический прием, попытка подать мне пример?

В 90-е годы многие съехали из дома на улице Грановского, жизнь развела нас в разные стороны. Но мы помнили друг о друге и нуждались друг в друге. Во времена, когда о полководцах той войны все забыли, только мы носились с фотографиями и сдували пыль со старых фуражек. Наши героические предки не зря вели за собой фронты. Это были люди с мощной харизмой, сильнейшей энергетикой. Они производили неизгладимое впечатление на всех, кто имел счастье общаться с ними. Никого из полководцев Победы давно нет в живых, но мы – дети, внуки и правнуки – не просто носим их фамилии: мы храним память о маршалах, командовавших фронтами Великой Отечественной, и их боевых подвигах. В наших семьях бережно сохраняются документы и личные вещи, истории и награды. Но главное – сохраняется фронтовая дружба Жуковых и Рокоссовских, Коневых и Малиновских, Говоровых и Баграмянов, Еременко и Василевских и других людей с боевыми фамилиями, которых объединяет День Победы.

Когда в «Российской газете» я получила задание сделать серию интервью с потомками полководцев, я была очень удивлена – мне в голову не приходило, что наши «семейные» разговоры могут быть кому-то интересны. Но оказалось, что люди хотят знать, каким отцом был Георгий Константинович Жуков, почему не любил охоту Родион Яковлевич Малиновский и как Константин Константинович Рокоссовский ухитрился устроить себе дачу в здании штаба фронта. Когда эти истории были опубликованы на страницах газеты, на редакцию обрушился шквал откликов, писем мне и героям моих интервью. Мои публикации, в которых полководцы показаны живыми, любящими и любимыми людьми, собраны в этой книге. Я надеюсь, что благодаря ей наши герои откроются для вас с новой – неожиданной – стороны.

С уважением, Ариадна Рокоссовская

Маршал Жуков

«Это же мой папа!»

Своими воспоминаниями об отце – Маршале Советского Союза Г. К. Жукове, делятся его дочери Эра и Элла Жуковы [1].

Кто был главой семьи Жуковых – вопрос риторический…

Эра Георгиевна: Отец, конечно. В юные годы он был для мамы не только мужем, но и командиром. Когда они познакомились, папа командовал отрядом, который в числе других боролся с военными формированиями Антонова. Мама была школьной учительницей. Чувство к папе было ее первой и последней любовью, ее судьбой. Папа зачислил грамотную маму в штаб отряда на должность писаря. Так они и колесили по дорогам Гражданской войны – папа на своем боевом коне, мама – на бричке вместе со штабом. В 1922 году они поженились, но спрашивал отец с матери так же строго, как с других бойцов. Мама рассказывала, что спуску ей от командира отряда не было. Но обязанности писаря мама исполняла исправно, и лишь однажды муж-командир чуть было не отправил ее на гауптвахту. В последнюю минуту она была прощена.

Вообще же мама поставила перед собой цель – всячески помочь папе в самообразовании, в особенности в совершенствовании знания русского языка. Мамины уроки не прошли даром, и, судя по сохранившимся папиным письмам, его грамотность повышалась изо дня в день.

Элла Георгиевна: В дальнейшем мама не работала, взвалив на себя все заботы о семье. Вся жизнь дома была подчинена расписанию отца. У нас в семье был, если можно так выразиться, культ отца. Мама настолько его любила, что всю свою жизнь посвятила ему. Она все делала для того, чтобы дома ему было хорошо и комфортно, и мы тоже старались его радовать.

Эра Георгиевна: Его письма, которые у нас сохранились, проникнуты тоской по дому. И хотя работа всегда была для отца на первом месте, он очень любил дом и семью. Правда, я с раннего детства уяснила, что он не так уж часто может себе позволить подолгу быть дома. Он всегда был на маневрах и на учениях, с полком, в дивизии.

Судя по рассказам о маршале Жукове, он был суровым воином. А каким он был дома?

Эра Георгиевна: Вообще он был достаточно строгим человеком, но для нас он был прежде всего отцом, который нас очень любил и которого мы очень любили. Сколько я себя помню, он относился к нам с нежностью, интересовался всеми нашими делами и в школе, и в институте. Интересовали его и личные знакомства. При этом он относился к нам уважительно, никогда не навязывал свою точку зрения и был очень деликатен. Например, он как-то незаметно внушил нам, что нужно хорошо учиться. Как? Не знаю. Но мы с детства не понимали, как можно учиться плохо. Мы им гордились, и он должен был нами гордиться. Я даже не могу вспомнить за собой никаких провинностей. Только однажды он на меня рассердился: я в детстве очень плохо ела и как-то раз позволила себе бросить на пол то ли кусок хлеба, то ли котлету. Помню, как он нахмурился, молча встал, взял в руки ремень, к которому до этого ни разу не прибегал, и стоял так до тех пор, пока я так же молча не сползла со стула и не подняла все, что бросила. Но отец никогда нас не наказывал, не повышал голос. Одного его взгляда было достаточно.

Элла Георгиевна: Он был хорошим отцом. По тем временам он дал нам максимум – и школа, и домашнее образование, и музыка. Он был всего этого лишен и всю жизнь занимался тем, что чему-то учился. Но у него было очень тяжелое детство, мы же росли в совершенно иных условиях. Он хотел, чтобы мы занимались наукой, чтобы были порядочными людьми, чтобы не обманывали.

Эра Георгиевна: Да, к правдивости меня приучили так, что я до сих пор от этого страдаю. Один раз я попыталась обмануть родителей – деньги, данные на хлеб, истратила на мороженое и сказала, что потеряла. Меня немедленно уличили. Родители объяснили мне, что говорить неправду – постыдно, и я это запомнила на всю жизнь.

Отец воспитывал нас ненавязчиво – своим примером. Никаких лекций и нотаций. Например, он был очень собранным, пунктуальным человеком и требовал этого от других. Мама иногда опаздывала, но ей это сходило с рук, в меня же настолько въелась привычка к точности, что в юности я даже на свидания приходила первая.

«В часы отдыха мы с папой усаживались рядом каждый со своим инструментом и исполняли, что умели»

Отец всегда участвовал в соревнованиях по конному спорту. Его призы во время постоянных переездов особенно бережно упаковывались. И он с детства поощрял во мне любовь к лошадям, а с пятнадцати лет я занималась конным спортом под его руководством. Он не любил ничегонеделания сам и всю жизнь приучал к активному отдыху нас. Зимой мы вместе с ним катались на лыжах и коньках, летом плавали и играли в теннис. Во время войны папе подарили баян. И он стал подбирать мелодии на слух, так как нот не знал. А к концу войны отец подарил мне аккордеон – ему очень хотелось, чтобы я научилась на нем играть. Чтобы не огорчать его, я брала уроки и могла сыграть его любимую «Темную ночь» из кинофильма «Два бойца» и «Синий платочек» из репертуара Клавдии Шульженко. В часы отдыха мы с папой усаживались рядом каждый со своим инструментом и исполняли, что умели. Элле со временем тоже подарили маленькую гармошку, с которой она сидела, перебирая кнопки.

Элла Георгиевна: Отец был для нас примером во всем. Если бы мы его больше слушали, то сделали бы в жизни гораздо меньше ошибок. Но дело в том, что он никогда не настаивал на своем. Он мог дать совет, но окончательный выбор оставался за нами. И, к сожалению, мы не всегда к нему прислушивались.

Понятно, что Жуков умел работать. А умел ли он отдыхать?

Эра Георгиевна: Во-первых, он отдыхал, когда ездил на охоту или на рыбалку, ходил за грибами. Это он очень любил. Не помню случая, чтобы с охоты он вернулся с пустыми руками. Сколько времени мы с мамой провели, ощипывая диких уток и гусей! А когда ему стало тяжело охотиться, он отдыхал с книгой. Он постоянно читал, я ни разу не видела, чтобы он лежал на диване и ничего не делал. Он привил и нам любовь к чтению. В детстве дарил нам замечательные книги с иллюстрациями.

«Мы любили собирать грибы. Для отца, конечно, это были минуты отдыха»

Элла Георгиевна: Еще папа увлекался фотографированием. Он сделал немало снимков, сам их проявлял и печатал по ночам. Но, к сожалению, на это увлечение у него не хватало времени даже в мирные дни. Зато в нашей семье была традиция фотографироваться по случаю чьего-нибудь дня рождения, другой памятной даты. Только снимки уже делали профессиональные фотографы. Во время войны папа заказал для каждого из нас четверых по небольшому складному альбомчику на четыре фотографии. Мы до сих пор храним их.

«Во время войны папа заказал для каждого из нас четверых по небольшому складному альбомчику на четыре фотографии. Мы до сих пор храним их»

60 лет прошло после войны… [2]За такой долгий срок многое стирается из памяти. Что вам запомнилось больше всего?

Эра Георгиевна: Войну мы встретили летом на даче в Архангельском. Это была дача, которая по должности полагалась начальнику Генерального штаба. Я собиралась в театр – у меня были билеты на оперетту. И вдруг все в одночасье рухнуло. Конечно, перед войной уже было тревожно. Папа редко бывал дома, постоянно был занят. А накануне он вообще не вернулся. Позвонил на рассвете и сообщил, что началась война и чтобы его не ждали. Попытался утешить как мог, успокоить маму.

Элла Георгиевна: Хоть я и была совсем маленькой, но и у меня было отчетливое ощущение, что все изменилось. Я встала позже остальных, пришла к маме с сестрой и сразу поняла, что что-то случилось. Почувствовала тревогу, которая витала в атмосфере. Сказали: «Война». Я тогда, конечно, не понимала, что это такое, но что жизнь меняется, и не к лучшему, – это и мне было ясно. Надо сказать, что мы были семьей военного человека, папа всегда старался возить нас с собой, и для нас война началась еще в Монголии, когда он руководил отпором японским агрессорам. Атмосфера военного времени не была для меня чем-то удивительным. Я с ранних лет привыкла к военной форме, к тому, что в доме постоянно велись разговоры на военные темы.

В суровое военное время Георгий Константинович находил время для семьи?

Эра Георгиевна: Отец в тот день, когда началась война, не заезжая домой, вылетел в Тернополь, в штаб Юго-Западного фронта. И мы довольно долго его не видели. Он звонил маме время от времени. Когда приезжал в Москву, на минутку забегал повидаться. Писал письма, в которых предположительно указывал, когда сможем его увидеть, уговаривал маму не паниковать. Нас рано отправили в эвакуацию. Уже в августе, невзирая на наши просьбы и уверения, что мы в безопасности, нас вывезли в Куйбышев (ныне Самара). Там для членов семей военных освободили большой многоквартирный дом, в котором поселили в том числе семьи Буденного, Тимошенко, Хрущева, Булганина. Первое время мы жили с женой и дочерью генерала армии Тюленева. Отец звонил, присылал письма, просто коротенькие записочки. А после Битвы за Москву, когда обстановка немного стабилизировалась, он организовал наш приезд на фронт. Это случилось в последних числах декабря. Для нас приготовили украшенную елочку, угощение, конфеты, которыми кое-кто, помнится, злоупотребил…

«После Битвы за Москву, когда обстановка немного стабилизировалась, отец организовал наш приезд на фронт»

Элла Георгиевна(смеется): Ну конечно, все-таки в те годы не часто удавалось поесть хороших шоколадных конфет!

Эра Георгиевна: Там, в Перхушково, мы провели несколько незабываемых дней. Мы наконец-то были рядом с отцом. Он был в приподнятом настроении – первый большой успех наших войск. Была чудная погода, все было покрыто снегом, и, когда была возможность, мы катались на лыжах. Но, к сожалению, пробыть там удалось совсем недолго. Все-таки шла война, то и дело были слышны выстрелы. Один раз я вышла погулять и забрела куда-то не туда. Человек из охраны меня буквально оттащил.

Потом до возвращения из эвакуации мы отца не видели. Мама ездила на фронт еще два раза, но нас с собой не брала. Зато после окончания войны мы на два месяца поехали к отцу в Германию. Он хотел, чтобы мы все посмотрели, организовывал нам разные поездки по стране.

Когда в 43-м году мы вернулись в Москву, отец нас встречал. Мы поселились в квартире на улице Грановского. Это было наше первое постоянное жилье. Квартира была большая, мы к таким не привыкли, мебели почти не было. Так закончилась наша кочевая жизнь, постоянные переезды из города в город. С отцом мы периодически виделись, когда он приезжал в Москву. Рассказывал о ситуации на фронте. Мы сидели и слушали, раскрыв рты. Он очень интересовался нашей жизнью, учебой. Я в 1946 году окончила школу, а Элла за два года до этого в нее пошла.

В семье Жуковых больше не было желающих воевать?

Элла Георгиевна: Еще как были! Когда мы жили в Куйбышеве, Эра собиралась сбежать на фронт со своей подругой Майей Вознесенской. Правда, их быстро разоблачили. А так, мы, дети, помогали чем могли. Посылали посылки, письма фронтовикам. Эра всегда отчитывалась отцу, сколько собрали посылок, что отправили. В основном это были носки, варежки. Мы жили жизнью военного времени. Вечно сидели у приемника. У нас в доме сначала в Куйбышеве, а потом в Москве висела карта с флажками. Каждый день помечали продвижение наших войск. Других интересов, в общем-то, не было.

В жизни Георгий Константинович был совсем не таким суровым воином, каким его представляют сегодня

А ваша мама Александра Диевна чем занималась в военное время?

Элла Георгиевна: Она была попечителем детского дома. Для детей, потерявших родителей на фронте, нужно было собирать средства, им требовалась ткань на платья, карандаши, тетради. И каждый по мере возможности помогал. Сохранились даже благодарственные письма маме из детских домов.

Какой вы запомнили Победу?

Эра Георгиевна: Мы были в Москве. В последние дни уже было понятно, что ждать осталось недолго. 2 или 3 мая нам позвонил отец, каждого по очереди поздравил с Победой. Москва в те дни ликовала. А в День Победы мы гуляли по городу, смотрели фейерверки. Сколько народу было!

Элла Георгиевна: А папа приехал домой незадолго до парада Победы. Тогда и узнал, что принимать парад будет он. Это было для него большой неожиданностью. Все были уверены, что принимать парад будет Верховный Главнокомандующий – Сталин. Отец тут же начал готовиться – выбирал коня, приводил в порядок регалии, потом готовил речь. Очень волновался. Несколько раз читал нам, спрашивал: «Ну как?» Мы аплодировали. Накануне парада мы ходили кругами вокруг парадного мундира, который висел на распорке. И хотя он был идеально вычищен и выглажен, мы все равно протирали мягкой тряпочкой блестящие пуговицы. Так хотелось поучаствовать в подготовке!

В день парада отец уехал раньше нас. А мы втроем пошли на гостевую трибуну. Было пасмурно, шел дождь, но помню, что никто даже зонты не открывал. И вот раздался бой кремлевских курантов, и на площади появился отец на белом коне. Гордость переполняла меня, и я шептала, чтобы никто не услышал: «Это же мой, мой папа! Какой он красивый!» Парад был впечатляющим. Мы так гордились отцом! То, что мы переживали тогда, можно назвать эйфорией!

Эра Георгиевна: Спустя какое-то время отец собрал у нас на даче своих друзей – военных. Среди гостей были Буденный, папин старинный друг генерал Крюков с женой Лидией Руслановой, Горбатов, Чуйков, Ротмистров, Руденко и другие. Это был веселый вечер – были тосты, танцы, песни. Русланова пела, папа взялся за баян.

Элла Георгиевна: Отец был действительно счастлив. К сожалению, таких дней в жизни семьи больше не было.

А дальше было не до веселья…

Эра Георгиевна: Да, закончилось все это плохо. Крюкова арестовали, Русланову арестовали. Много трагедий в нашем ближайшем окружении за этим последовало. Каким ударом это стало для отца!

Элла Георгиевна: Чего только ему не приписывали. Его беда заключалась и в том, что он старался не подавать виду, что переживает, держал все в себе.

Эра Георгиевна: Как-то, уже закончив книгу «Воспоминания и размышления», отец сказал мне, что в его жизни было три критических периода, в каждом из которых присутствовала цифра семь. Это, прежде всего, 1937 год, когда доносчики пытались собрать на него компрометирующий материал, обвинив в том, что по его недосмотру мама крестила Эллу. В тот раз ему удалось избежать беды. В 1947 году для представления Сталину на него снова собирали компромат. Но, несмотря на обыски у нас дома, аресты сослуживцев, прослушивание телефонных разговоров и коллекционирование папиных высказываний, желаемых результатов достичь не удалось. Ну и роковой 1957 год, когда Хрущев расправился с отцом, отстранив его вообще от всякой деятельности. Папа был доверчивым человеком. Хрущев расположил его к себе, клялся в вечной дружбе…

«Меня коробит, когда в кино отца изображают этаким истуканом, который даже не улыбается. Он был человеком с юмором, веселым»

Элла Георгиевна: …Просто отец зря связался с политикой. Он ведь политиком никогда не был. Он был кадровым военным, начинал еще в Первую мировую войну. И все эти политические хитросплетения были ему чужды, он ничего в этом не понимал. Но обстоятельства вынуждали, особенно когда он был министром обороны, высказывать свои мнения, оценки. Он подпал под влияние Хрущева, а тот его использовал.

Эра Георгиевна: А до этого Сталин его использовал. Во время войны сталкивал с другими полководцами. Со сколькими людьми, с которыми отец был в прекрасных, дружеских отношениях, Сталин посеял вражду – с Коневым, с Рокоссовским. Действовал по принципу «разделяй и властвуй». А после войны отослал их подальше от Москвы. А ведь у отца были большие планы. Он хотел учесть уроки войны, реабилитировать репрессированных военных, хотел, чтобы советских военнопленных приравняли к участникам войны. Он хотел работать, но не умел угождать. На свою беду, отец был слишком прямолинейным человеком, говорил то, что думал, если был с чем-то не согласен, то спорил. Возможно, дело и в этом. Мы старались его поддержать, переживали за него. На него было больно смотреть.

А как сказалось изменение его положения на вашей жизни?

Элла Георгиевна: В той ситуации мы, конечно, почувствовали, что отношение к нам многих людей изменилось.

Эра Георгиевна: И еще как!

Элла Георгиевна: Нам перестали звонить, старались держаться от нас подальше. Но это, разумеется, не касается самых близких друзей.

А в конце пятидесятых годов я окончила институт, и у меня были проблемы с распределением. Только представьте: после окончания МГИМО мне предложили место корректора в издательстве.

Эра Георгиевна: И я около года не могла устроиться на работу. Хотя у меня за плечами была аспирантура. По дружбе оставили работать на кафедре в институте. Потом стало полегче, но тем не менее мы все равно мало с кем общались. Папа вообще был очень гостеприимным, радушным человеком, но после всего этого он замкнулся в себе, перестал верить людям.

Но тогда он хотя бы мог попытаться постоять за себя. А теперь – не может. Чего только не пишут о нем, чего только ему не приписывают. Все это нас глубоко ранит. Я считаю, что нынешнее поколение не имеет права судить о тех, кто тогда воевал – ни о солдатах, ни о маршалах.

А каким нужно изображать Георгия Жукова?

Элла Георгиевна: Ну, во всяком случае, не жестоким. Мы никогда его таким не видели. Сейчас его представляют каким-то монстром. Это не имеет никакого отношения к действительности. То, что во время войны он был таким суровым человеком, объясняется тем, какая была обстановка. Было бы странно, если бы он балагурил во время подготовки той или иной операции. Лучше всего это сформулировал известный писатель Сергей Смирнов: «Вся его жесткость продиктована мерой ответственности, которую он на себя взял».

Эра Георгиевна: Да, меня, например, коробит, когда в кино его изображают этаким истуканом, который даже не улыбается. Он был человеком с юмором, веселым. Хорошо относился к солдатам, заботился о том, чтобы они ни в чем не нуждались. Люди, которые работали у отца в охране, рассказывали, что он и о них заботился, всегда интересовался их семьями. Ну не мог он быть таким, каким его описывают!

Каково это – быть дочерьми маршала Жукова?

Эра Георгиевна: Это обязывает. Нам никогда никто ничего не запрещал, но отец всегда давал понять, что на нас смотрят больше, чем на других, и мы должны вести себя пристойно.

Элла Георгиевна: Отец говорил нам: «Вы должны помнить, что все мои заслуги – это мои заслуги, а вы должны всего добиваться сами». И мы это очень хорошо усвоили. Думаю, что никто не может упрекнуть нас в том, что мы когда-либо пользовались фамилией.

Бывает такое, что вдруг узнаете в себе какие-то его черты?

Элла Георгиевна: Иногда бывает.

Эра Георгиевна: Бывает. Во всяком случае, мужья жалуются.

А что думает товарищ Жуков?

Эра Георгиевна Жукова вспоминает о своем отце – легендарном маршале Жукове [3].

Эра Георгиевна, к началу войны вы были вполне взрослой девочкой – вам было двенадцать лет. Как в июне 1941 года жила семья начальника генштаба Красной Армии, заместителя Наркома обороны СССР Жукова? Знал ли Георгий Константинович, что будет война?

Эра Георгиевна: Думаю, что он это предвидел. Новое назначение отец получил незадолго до начала войны, в то время он осваивался в должности начальника генштаба. Обстановка была напряженная. Он потом не раз к этому возвращался. Да и мы это чувствовали. Папа довольно редко приезжал домой (были каникулы, мы жили на даче в Архангельском), а за несколько дней до начала войны он вообще перестал появляться – только звонил. Накануне – 21 июня – отец не приехал, хотя должен был. Мама волновалась, ждала, не ложилась спать, и на рассвете, примерно часов в пять утра, отец позвонил ей и сказал, что началась война… Элла была тогда совсем маленькой, да и я не очень отдавала себе отчет в том, что произошло. Но вскоре мы почувствовали, как меняется жизнь. Конечно, для нас – для семьи – это ведь совсем иначе, чем для самих военных. Мы были совершенно не готовы к такой войне, но пришлось мобилизоваться. Это было ужасное время. Когда папа, наконец, смог заскочить домой, мы увидели, как изменилось его лицо – осунулось, потемнело, черты лица стали резче. У него всегда было такое моложавое лицо, замечательная улыбка, и вдруг все ушло куда-то – вовнутрь, наверное. С началом войны все стало иначе.

«Отец писал письма с фронта и старался внушить нам оптимизм, вселить в нас уверенность в будущей победе»

В начале войны вы поехали в эвакуацию?

Эра Георгиевна: Ох, с этой эвакуацией была отдельная история. Мы привыкли всегда быть рядом с отцом, и когда он нам сказал, что надо собираться в эвакуацию, мы так уговаривали его разрешить нам остаться в Москве! Мы заверяли его, что будем в безопасности, и даже пообещали, что сделаем из дачного погреба бомбоубежище. Но папа был непреклонен. Ему нужно было отправить нас в безопасное место, чтобы у него об этом голова не болела. Он всегда о семье беспокоился, говорил: «Мне главное – чтобы тылы были в порядке». Конечно, для него работа была на первом месте, но и семья не могла пожаловаться на отсутствие заботы и внимания. В одном из писем уже в конце войны папа писал: «Фронт справляется со своими задачами, дела сейчас за тылом. Тыл должен очень много работать, чтобы обеспечить потребности фронта, тыл должен хорошо учиться, морально быть крепким, тогда победа будет за русскими…» (Хорошо учиться – это относилось ко мне, и я этот наказ выполнила, хотя мне пришлось нелегко, ведь из-за нашей кочевой жизни мне пришлось сменить 11 школ.) Так что в июле 41-го года мы поехали в Куйбышев. Поехали не одни – был сформирован целый вагон таких же эвакуированных. С нами ехала семья Николая Алексеевича Вознесенского, Буденные и другие семьи военнослужащих с довольно известными фамилиями. И поселились мы, как я понимаю, в доме, который специально для нас освободили.

Тогда вы и познакомились с Майей Вознесенской, с которой потом собирались сбежать на фронт…

Эра Георгиевна: Да, даже сухари сушили в дорогу.

Во время войны вы ездили к отцу на фронт?

Эра Георгиевна: Когда обстановка стабилизировалась, он перед Новым годом устроил нам приезд на три дня в Перхушково, где был его штаб. Добирались мы из Куйбышева ночью на военном самолете. Почему-то я запомнила, что в самолете было ужасно холодно. Он нас встретить не смог: был очень занят. Но для нас была наряжена маленькая елочка, приготовлено угощение, конфеты. Элла с конфетами так переусердствовала, что ночью ей стало плохо. Что понятно: конфет у нас во время войны не было. Эта поездка – одно из самых светлых моих воспоминаний. Зима была холодная, но солнечная. Папа был в приподнятом настроении. Жили мы в том же доме, где у него был штаб. Он забегал к нам в течение дня, мы ходили гулять всей семьей. Ну а в следующий раз мы были у него в Германии – это уже после войны.

А когда вы вернулись из эвакуации и поселились на улице Грановского, удавалось пообщаться с отцом?

Эра Георгиевна: Да, его ведь часто вызывали в Москву, а дом наш был в пяти минутах ходьбы от Кремля. Он заезжал домой, рассказывал последние новости. Мы слушали, раскрыв рот. Например, о «Катюшах» мы впервые узнали от папы. Хотя, конечно, дома ему хотелось отдохнуть, отвлечься, и он не столько говорил о своих делах, сколько расспрашивал нас о наших новостях, об учебе, о друзьях. Позже мы стали ездить на военный аэродром – встречать его. Когда знали, что он может заехать, ждали, не ложились спать до глубокой ночи, хотя папа иногда ругал нас за это. Мы дорожили каждой минутой рядом с ним.

И он, как был с фронта – в пыли, в грязи…

Эра Георгиевна: Нет-нет, никакой грязи, что вы! Отец был очень аккуратным. Он говорил, что если у человека одежда не в порядке, то и в мыслях беспорядок, и воевать хорошо не сумеет. Сам он был настоящим щеголем, и сколько я себя помню, сапоги у него были начищены до блеска. Во время войны у отца в охране был бывший парикмахер по фамилии Громов. Он папу и стриг, и брил, а при необходимости и еду мог приготовить.

А письма с фронта писал?

Эра Георгиевна: Да, писал письма, просто записочки синим или красным карандашом – тем, которым на карте отмечал ход боевых действий. Он старался внушить нам оптимизм, вселить в нас уверенность в будущей победе. Вот, например, письмо маме от 5 декабря 1941 года: «Шлю тебе свой фронтовой привет! Ты, верно, сердишься на меня, как всегда, за долгое молчание, за то, что не сумел позвонить тебе за 20 дней. Ты, конечно, права. Но ты, наверно, знаешь, что мы вот уже 20 сплошных суток отбиваем яростные атаки гитлеровцев, пытающихся любой ценой прорваться в Москву… Но одно должно быть тебе ясно, что Москву мы не сдали и не сдадим, чего бы это нам ни стоило. Я себя чувствую неплохо. Но, по совести говоря, переутомился, а главное – переутомилась нервная система». В доме висела карта, на которой после сообщений Совинформбюро мы отмечали красными флажками продвижение наших войск. Оценке положения на фронте папины письма очень способствовали. Сохранилось, например, такое письмо:

«Шурик, дорогой, здравствуй!

Письмо твое и гостинцы я получил. Ты пишешь насчет приезда, я бы очень хотел повидаться с тобою и с ребятами, но вот видишь, какое несчастье с Ватутиным. Ему вчера отрезали ногу (по самую ягодицу), и еще не известно, выживет ли. Операцию делал ему Бурденко. Я не знаю как, но возможно, что мне придется командовать фронтом, т. к. сейчас поставить на 1 Укр. фронт некого. Если так будет, тогда придется приехать тебе ко мне в гости.

Ну вот видишь, какие дела, приходится мириться.

Костюм портной привез, сделан сравнительно удачно. Посылаю с Семочкиным Леке (Элле Жуковой. – Прим. ред.) письменный прибор – мой подарок в день рождения.

Ну пока, будь здорова. Целую тебя крепко, крепко. Привет и крепкий поцелуй Эрочке и Эллочке. Признаться, я немного по вас соскучился. Живу с надеждой: может быть, улыбнется фортуна, и удастся увидеться. Еще раз целую. Жорж».

(29 февраля 1944 года во время выезда в войска в стычке с отрядом УПА в с. Милятын Острожского района командующий 1 Украинским фронтом Николай Федорович Ватутин был ранен в левое бедро и через полтора месяца умер от заражения крови. – Прим. ред.)

Эра Георгиевна Жукова – старшая дочь Георгия Константиновича и его первой жены Александры Диевны. Она выпускница юридического факультета МГИМО, кандидат юридических наук. Больше сорока лет проработала в Институте государства и права РАН. Младшая дочь маршала Жукова и его первой жены – Элла – также окончила МГИМО, свою жизнь она посвятила журналистике. К сожалению, несколько лет назад Элла Георгиевна ушла из жизни.

Балерина Ольга Лепешинская вспоминала, что во время одной из поездок на фронт бригады артистов Георгий Константинович пригласил ее и Ивана Козловского к себе в штаб на ужин. И когда Козловский спел для Жукова песню «Темная ночь», тот обнял его, а в глазах у маршала были слезы.

Эра Георгиевна: Папа очень любил эту песню. Он вообще любил музыку. В одном из сохранившихся у нас писем из Монголии писал маме, что ему удалось раздобыть патефон, и просил ее привезти пластинки. Вообще, отец любил все русское, ему нравились русские песни, военные ансамбли, уже после войны мы всегда ходили на их выступления. Да он и сам немного играл на баяне. Вскоре после разгрома немцев под Москвой к нему на командный пункт в Перхушково приехала делегация из Тулы. Они привезли отцу в подарок тульский баян. До этого папа играть на музыкальном инструменте не умел, но за год, хоть и урывками, немного научился. Нот он не знал, под руководством своего фронтового учителя – красноармейца Ивана Усанова – подбирал мелодии на слух и вскоре уже смог играть свои любимые распевные русские песни, например: «Степь да степь кругом», «По диким степям Забайкалья». Песню «Темная ночь» мы иногда исполняли вместе – он на баяне, я – на аккордеоне, который отец подарил мне в конце войны. И даже маленькая Элла тренькала в такт на своей детской гармошке. Я, признаюсь честно, аккордеон не очень любила, хотя после войны увлечение этим инструментом было прямо-таки повальным, но огорчать отца не хотелось. Кстати, во время войны папа подружился с прекрасной певицей Лидией Руслановой, которая не раз приезжала к ним в составе фронтовых бригад. Там Русланова познакомилась с генералом Владимиром Крюковым, за которого вышла замуж. После войны они часто бывали у нас в доме. Мы ее обожали.

Русланова и Крюков после войны были арестованы вместе с другими соратниками Жукова…

Эра Георгиевна: Да. После Парада Победы отец собрал всех боевых друзей на даче. Габариты дачи это позволяли, народу было много, в том числе и Крюков с Руслановой. Гости произносили тосты за Победу и ее творцов. Наконец очередь дошла до Руслановой. Она встала и торжественно произнесла примерно такой тост: «Правительство наградило многих из вас орденами, по заслугам оценив ваш вклад в Победу, но вот для ваших жен не учредили ордена за то, что они вас любили, ждали, поддерживали, а в свое время и портянки стирали. Я хочу наградить жену маршала Жукова Александру Диевну за терпение, за верность, за преданность…» И вынула из сумочки брошь в форме звезды, очень красивую, с бриллиантами. Мне запомнилось, что она была слегка желтого оттенка, старинной работы. Брошь эта принадлежала когда-то Наталье Николаевне Гончаровой. Руслановой эту реликвию продали только после того, как она сказала, что хочет подарить ее жене маршала Жукова. За этот жест Лидия Андреевна жестоко поплатилась. А брошь была у мамы недолго. Во время обысков, когда на отца собирали компромат, ее забрали. Отец рассказывал, что, будучи министром обороны, он получил возможность ознакомиться с материалами своего «дела». Он читал опись того, что изъяли, и эта брошь там не фигурировала. То есть кто-то положил ее себе в карман. Хотелось бы узнать судьбу этой реликвии – достойному ли человеку она в итоге досталась…

А подготовку к Параду Победы вы помните?

Эра Георгиевна: Разумеется! В первых числах мая папа позвонил нам и каждого по очереди поздравил с Победой. А домой он приехал за несколько дней до Парада. Уже было известно, что он будет принимать Парад. Особенно тренироваться ему было не нужно – он ведь был кавалеристом, в юности принимал участие в конно-спортивных состязаниях. Переезжая с места на место, мы перевозили его призы – кубки, изваяния лошадей, которых было очень много. Навыков папа не потерял, но пару раз все-таки ездил в манеж. Это было большое событие – и в его жизни, и в жизни нашей семьи. К папиному приезду уже был готов парадный мундир. Он висел на спинке стула, отутюженный, начищенный. Ордена сияли, но мы с сестрой все равно ходили вокруг и то и дело протирали их мягкой тряпочкой – очень уж хотелось поучаствовать в подготовке. Папа несколько раз репетировал свою речь: сначала вполголоса, как бы про себя, потом посадил всех нас, и мы слушали. Спрашивал: «Ну как?» Мы аплодировали. Ну а в день Парада мы заранее пришли на трибуну. Настроение было приподнятое, и мы не замечали того, что идет дождь. И вот из Спасской башни Кремля 24 июня 1945 года на Красную площадь выехал на прекрасном белом коне по кличке Кумир наш папа. Выглядел он, по-моему, великолепно и очень торжественно. Это был его звездный час. Было ему тогда 48 лет.

Имя Победы – Жуков

Дочь маршала Мария Георгиевна рассказала, каким он был и каким остался в народной памяти [4].

9 Мая 2014 года на телеканале «Россия» состоялся финал мультимедийного проекта-конкурса «Имя Победы» [5]. Общенародным голосованием на сайте конкурса люди выбирали полководца, который, по их мнению, внес наибольший вклад в историю военной славы нашей страны. Великую Отечественную войну в десятке финалистов представляли два Маршала Советского Союза – Георгий Константинович Жуков и Константин Константинович Рокоссовский.

Все время существования проекта «Имя Победы» я не могла решить для себя, имею ли я право голосовать, ведь для меня лучшим полководцем всегда будет мой прадед – маршал Рокоссовский. С того же вопроса я и начала предпраздничный разговор с дочерью маршала Жукова Марией Георгиевной.

Мария Жукова: Я не голосовала. Подумала, что мне за моего папу как-то неудобно голосовать.

К счастью, и без нас среди почти пяти миллионов голосовавших есть те, кто выбрал Жукова и Рокоссовского. А сколько людей не имеют выхода в Интернет, особенно ветераны! Ваш отец на сегодняшний день в этом рейтинге уступает только Суворову. Вы чувствуете на себе, что он – настоящий всенародный герой?

Мария Жукова: Конечно, я с детства чувствовала, что папа – герой. И этим конкурсом я не особенно интересовалась, потому что думаю, что он ничего не убавит и не прибавит. Жуков-то уже состоялся как человек, который вошел в историю. На моей памяти были разные периоды: его имя то замалчивалось, то происходило возвращение к справедливости и его вспоминали. И эти колебания продолжаются, но они ничего не меняют по сути. В последние годы, когда я выступаю перед разными аудиториями, всегда говорю молодежи: единственное чувство, которое у нас должно преобладать, – это глубокая благодарность тем, кто воевал и победил. Если мы будем благодарны, просто благодарны, этого уже будет достаточно!

А если говорить о проявлениях симпатии людей, часто ли Георгий Константинович сталкивался с ними в повседневной жизни? Я знаю от отца, что, когда мой прадед, например, ехал на автомобиле по Москве, проезжающие мимо водители сигналили, увидев на переднем сиденье Рокоссовского.

Мария Жукова: Да, конечно. Например, мы каждый год в начале осени ездили отдыхать в Гагры. Отцу там предоставляли этаж красивого особняка военного санатория на горе. На отдыхе ему, конечно, не хотелось привлекать внимание, но, когда мы ходили на пляж, к отцу подходили люди, просили сфотографироваться с ним на память. Был один забавный эпизод: он каждый день ходил за газетами в киоск, чтобы следить за новостями, за жизнью страны. И как-то раз пришел, когда еще не привезли газеты. Он присел на лавочку, на которой сидел незнакомый мужчина. Завязался разговор, и мужчина говорит отцу: «Все хожу-хожу, хочу Жукова увидеть. Говорят, он здесь отдыхает». Они очень тепло, хорошо поговорили, и на прощание этот мужчина отцу говорит: «Так я Жукова и не увидел. Мечта моя не сбылась». И тут отец ему, конечно, сказал: «Нет, сбылась. Вы только что с ним разговаривали».

«Мы каждый год в начале осени ездили отдыхать в Гагры»

Так мечтал увидеть и не узнал?

Мария Жукова: Наверное, он представлял его в военной форме, как на официальных фотографиях. А тут – человек в сандалиях, в рубашке, брюки летние. Как люди на отдыхе ходят. К тому же, наверное, этот мужчина не думал, что Жуков настолько доступен для общения. Он был таким обаятельным человеком, не было никакого зазнайства, с любым мог поговорить, пошутить. Я помню, как воспринимали его окружающие. Был такой эпизод: в Манеже была выставка, по-моему, в честь 25-летия Битвы под Москвой, на которой один скульптор выставил созданный им бюст отца. Отец ему позировал, и скульптор пригласил нашу семью на эту выставку посмотреть, как бюст получился. Когда посетители выставки увидели, что там присутствует Жуков, началось такое столпотворение, что прибежала милиция, сделали вокруг нас оцепление. А люди все тянулись к нему сказать какие-то слова, попросить автограф. Милиция оттесняла толпу, и меня 8-летнюю в том числе. Я, конечно, испугалась. Помню, как мама кричала милиционеру: «Это Маша, наша дочь!», тянула меня за руку. Наверное, это было первое мое осознание, что мой отец – это не просто домашний папа. Что это какая-то незаурядная государственная личность, которую любят люди. Этот эпизод я запомнила на всю жизнь.

Мария Георгиевна, я знаю, что потомки маршалов, в том числе Коневы, Жуковы, Рокоссовские, Баграмяны, Малиновские, Василевские, уже много лет назад объединились в Фонд памяти полководцев Победы, и каждый год 9 Мая они все собираются вместе и возлагают цветы к Могиле Неизвестного Солдата и к своим родителям на мемориальном кладбище у Кремлевской стены. А как в вашей семье при жизни Георгия Константиновича отмечали День Победы?

Мария Жукова: Я больше всего запомнила празднование, когда в 1965 году – после длительного периода опалы – отца пригласили в Кремль. Это была большая радость для него. У меня сохранились фотографии, и в частности французский журнал «Пари Матч», в котором как раз запечатлен момент их приезда с моей мамой Галиной Александровной. Они вышли из «Чайки» и направляются в Кремлевский дворец съездов. Отец со всеми орденами на своем парадном кителе. Оба улыбаются. И там же была статья, в которой говорилось, что, когда Брежнев во время своего доклада назвал фамилию Жукова, раздались овации. «Слава Жукову!» – кричали москвичи» – это слова из журнала. А я помню, как они с мамой приехали после этого приема домой, оба очень радостные. У нас в семье всегда праздновали День Победы. За нашим большим столом собирались близкие друзья – те, кто не отвернулся от отца, когда он был в опале. Были тосты, были песни хором. Когда отец заболел, все это происходило гораздо скромнее. Но я помню, что все-таки люди старались отцу позвонить и поздравить. Не какие-то военные чины, а именно простые люди, в частности его земляки из Калужской области.

Он поддерживал отношения с земляками?

Мария Жукова: Он всегда чувствовал их любовь и очень уважал их. Они его навещали, регулярно привозили ему деревенскую картошку. Некоторые знакомые не могли этого понять, помню, кто-то спросил: мол, что, Георгий Константинович, в магазине нельзя купить? А отец ответил: «Если вы не понимаете, значит, и говорить нечего». Настолько ему было дорого все, что касалось его малой родины. В 1945 году, когда уже была одержана победа над фашистами, у него на родине – сейчас это город Жуков – прошел слух, что приедет маршал Жуков. Стали возводить деревянную триумфальную арку. По распоряжению местного начальства закололи кур, свиней, достали бочку с квасом или пивом, была выдана водка. Короче, готовился большой праздник и большое застолье. Ждали, ждали, а Жукова все нет. Конечно, люди опечалились. И только к вечеру приехал какой-то специалист по лесному хозяйству Жуков – однофамилец. Оказалось, что он прислал телеграмму: «Встречайте. Буду такого-то. Жуков». А они не сообразили, что маршал Жуков в Берлине, где задержался надолго в качестве главнокомандующего Группой советских войск в Германии и главноначальствующего Советской администрации. И когда приехал этот лесник, была немая сцена. Пришлось все съесть и выпить за Победу и за здоровье моего отца заочно.

Мой отец был подростком, когда не стало его деда – Константина Константиновича Рокоссовского, сейчас он очень жалеет, что не расспросил его как следует о том, что тот чувствовал, о чем думал на войне. Вы были тогда ребенком, но тем не менее, может быть, Георгий Константинович что-нибудь рассказывал вам?

Мария Жукова: Очень отрывочно. У меня сложилось впечатление, что люди, которые прошли ужасы войны, это напряжение военных лет, те, кто видел воочию все те жертвы, которые понес наш народ, не очень-то любили вспоминать об этом. Опять же, в силу возраста мне это тогда не было особенно интересно. Но какие-то отрывочные фразы, обсуждение фильмов о войне я помню. У меня сложилось тогда общее впечатление, что такие люди, как мой отец и его соратники, полностью самоотверженно посвящали себя служению своему народу, своему Отечеству, в высоком смысле. Я помню этот дух победителей, когда они собирались вместе, садились за стол. Недаром, когда смотришь документальные кадры Парада Победы 1945 года, просто любуешься на всех этих военных, какая у них выправка, какие у них лица.

«Отец был кадровым военным, начинал еще в Первую мировую войну»

Да, ваш отец на белом и мой прадед на вороном конях встретились тогда на Красной площади в, наверное, самый торжественный, самый важный момент их жизней. Когда вы смотрите Парад Победы, у вас бегут мурашки по коже?

Мария Жукова: Каждый раз. Не только мурашки, но и слезы.

А как Жуков реагировал на фильмы о войне?

Мария Жукова: Очень любил. Тогда были хорошие фильмы о войне. У нас на даче был кинозал, привозили кино. Я помню, «Отец солдата», «Женя, Женечка и Катюша» он с удовольствием смотрел. Тогда, кстати, «Освобождения» отсняли первую серию.

И как Георгий Константинович воспринял себя в исполнении актера Михаила Ульянова?

Мария Жукова: Мне кто-то рассказывал, что отец, когда его спросили, кто бы мог сыграть его в кино, сказал: тот актер, который играл председателя в фильме «Председатель». Он считал, что из всех актеров больше всего подходит он. Я фильм «Председатель» смотрела два раза, и в последние годы мне было интересно проанализировать его с точки зрения моего восприятия отца. Я считаю, что действительно во многом похож.

Как вам кажется, молодое поколение достаточно знает о войне? И адекватно ли сегодняшнее отношение к Победе и ее героям?

Мария Жукова: Мне кажется, что в последние двадцать с лишним лет в преподавании истории в школе многое искажалось, умалчивалось. Можно сказать, что это беда нашей молодежи, что они мало знают. Ведь это зависело не от них. Мне кажется, что сейчас ситуация исправляется в лучшую сторону. Создано Военно-историческое общество, министр культуры Владимир Мединский написал книгу, в которой развенчиваются всякие злостные мифы, в частности и о моем отце, создается единый учебник истории. Безусловно, ситуация исправляется, и так должно быть. Потому что иначе мы – не народ. Какое может быть будущее, если молодежь не знает своих героев? 9 Мая, наверное, единственный государственный праздник, когда мы – все поколения россиян – объединяемся в единый народ.

Чем он занимался в свободное время? Как отдыхал?

Мария Жукова: Мы любили собирать грибы – ездили всей семьей. У меня фотографии сохранились, и так это греет душу! Он очень хорошо ориентировался в лесу и, в какую бы сторону мы ни забрели, всегда безошибочно выводил нас к машине… Но больше всего отец любил охоту и рыбалку. Много в домашнем архиве сохранилось фотографий, где он с трофеями. Отец подарил мне спиннинг и однажды взял меня с собой на рыбалку, учил, как надо заматывать леску, ловить судака. Сам в тот день ничего не поймал, а я поймала три судака. Он маме и бабушке сообщил: «Машенька меня обогнала в рыбной ловле». Я это запомнила на всю жизнь! Для отца, конечно, это были минуты отдыха. Он очень любил общение с природой.

Какие песни любил ваш отец?

Мария Жукова: Разные. Я запомнила «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед». Мы ее пели, когда ехали в машине. Он, кстати, имел хороший слух, играл в свое время на баяне. В последние годы у него после инсульта были очень сильные головные боли. Он мужественно их терпел и иногда говорил: «Машенька, поиграй на рояле! Когда ты играешь, мне легче становится».

Сколько вам было лет, когда его не стало?

Мария Жукова: Я заканчивала десятый класс, 17 лет еще не было. Он умер накануне моего дня рождения. А мама умерла на 7 месяцев раньше.

По воспоминаниям Марии Георгиевны, отец ее баловал, и вообще в жизни он был совсем не таким суровым воином, каким его представляют сегодня. «Он был обаятельным человеком, не было никакого зазнайства, с любым мог поговорить, пошутить», – вспоминает дочь Жукова.

Какое напутствие он вам дал?

Мария Жукова: Он оставил автограф на первом издании своей книги «Воспоминания и размышления»: «С надеждой, что ты будешь достойной патриоткой нашей Родины». Это самое главное, что завещал мне отец.

Мария Георгиевна, я прочитаю вам письмо, которое совсем недавно пришло к нам в редакцию из Брянска:

«Недавно перечитывала «РГ» за февраль 2012 года – письма Г. К. Жукова к жене и ее ответы. И вот набралась храбрости написать вам о том, что рассказал мне мой муж, царствие ему небесное. Он так его уважал, и как человека, и как военачальника, а было это аж в 1939 году на Халхин-Голе. Мой муж был штурманом самолета. Это сейчас кнопку нажал, и сразу знают, где находятся самолеты. А тогда самолеты наши делали из фанеры, без отопления, а ориентиром было звездное небо. И вот когда Г. К. Жукова назначили командующим в Монголии, он, прежде чем начинать воевать, посетил все свои воинские части. К ВВС он приехал рано утром, все экипажи самолетов выстроились его встречать, Георгия Константиновича удивил внешний вид, ноги обмотаны клеенкой и завязаны, как онучи. Командир объяснил: поскольку взлетной полосы нет, то экипаж каждое утро шеренгой прокладывает взлетную полосу, так как земля твердая как камень. Но на ней растет трава, в земле грызуны, которые ночью выкапывают ямы, а поскольку днем очень жарко, а ночью очень холодно, то трава покрыта росой. А когда экипаж проходит, прокладывая путь, то роса впитывается унтами, самолет взлетает местами высоко, так как сопки там очень высокие, и в результате унты превращались в лед, и были случаи обморожения ног. Вот и придумали такую обувь. (Наши русские всегда найдут выход из любого положения.) Через неделю все экипажи получили бахилы. А для лица были вязаные шапочки с прорезью, а незакрытые части лица смазывали жиром. Скоро будем отмечать День Победы, я очень хочу, чтобы имя было Георгий Жуков. Пожалуйста, напомните читателям «РГ» проголосовать за Имя Победы: Георгий Жуков. Спасибо. Нина Николаевна».

Мария Жукова: Спасибо Нине Николаевне за такие хорошие слова. Это похоже на моего отца. Похожие истории я тоже читала в письмах и слышала от ветеранов. Когда я была в Минске, кто-то из них мне рассказал, что когда Жуков приехал к ним в часть, он пошел смотреть, как живут офицеры и их семьи. Постучал, говорит, по стене, а потом как даст по ней! Фанерка разлетелась. Он, говорит, такой разгон устроил: мол, вы о своих кабинетах позаботились, а как семьи офицеров живут?!

Другая история любви

Сериал «Жуков» [6]на первом канале вызвал неоднозначную реакцию у зрителей. Дочь маршала от второго брака Мария Георгиевна связалась с редакцией «РГ», чтобы высказать свое мнение по поводу фильма [7].

Мария Георгиевна, какое впечатление произвел на вас фильм?

Мария Жукова: Вы знаете, поначалу я вообще не хотела его смотреть. Но мне все звонили, в том числе журналисты, говорили об этом сериале, и я была вынуждена. Я через силу заставляла себя досматривать каждую серию, думая: «скорее бы конец!» Первая реакция: я поняла, что фильм вообще не о Жукове. Я все время искала какую-то зацепку – во внешности, в манерах, в разговорах, в реакциях на ту или иную ситуацию, но не обнаружила ничего, за что можно было бы зацепиться и сказать, что это похоже на моего отца. Все это касается и моей мамы – Галины Александровны. Больше всего меня удручает то, что нам не показали сценарий, не позаботились о том, чтобы была хоть какая-то достоверность. Жуков – это историческая личность, и люди скоро будут судить о нем не по достоверным источникам, а по таким произведениям. Этот фильм нужно было назвать «Иванов», «Петров», «Сидоров», пусть военный, пусть маршал, но вымышленный персонаж, а никак не Жуков! Теперь я читаю в Интернете, что Жуков был бабником, не мог разобраться со своими женщинами, что выпивал. Для дочерей все это просто оскорбительно!

А знакомство ваших родителей произошло так, как это показано в фильме?

Мария Жукова: Вы знаете, там все не так. Действительно, мама приехала в Свердловск по распределению, была начинающим врачом, а отец командовал военным округом. Но выросла мама не в деревне и не в тайге, как говорит героиня фильма, а в Казани. И, уж если говорить об этом, мама не могла первой признаться в любви маршалу Жукову! Она трепетала перед ним, ведь это было после войны, она думала: «кто я, и кто Жуков!» Мама, как могла, избегала его. Отец долго ухаживал за ней и, как он сам писал в дневнике, признался ей в любви. Мама никогда не называла отца Жорой. Только Георгием!

Это – первая попытка сделать художественный фильм о вашем отце?

Мария Жукова: Мне до этого показывали пару сценариев, и я их, конечно, забраковала, потому что они, по моему мнению, были ужасны. А об этом сериале я впервые услышала примерно год назад. Я узнала, что Николай Губенко отказался сниматься в нем, и написала ему письмо, в котором спросила, кто режиссер, кто автор сценария и почему он отказался в этом участвовать. Из его ответа я поняла, что, прочитав сценарий, он отказался сниматься в роли Жукова по принципиальным соображениям. За что я ему благодарна!

Как вы воспринимали исполнителей роли вашего отца в других фильмах?

Мария Жукова: Когда я смотрела сериал «Жуков», я не один раз вспомнила добрым словом Михаила Александровича Ульянова, который сыграл отца, например, в фильме «Освобождение» и других картинах. Он мне и раньше нравился, но все же я видела какие-то недостатки, а сейчас я понимаю, что нужно сказать ему большое спасибо за то, что он с такой глубиной, мастерски сыграл отца. На протяжении всего сериала я увидела, пожалуй, одну-единственную улыбку на лице исполнителя роли Жукова Александра Балуева. А ведь отец был очень улыбчивым, обаятельным человеком!

Мария Георгиевна Жукова – дочь маршала и его второй жены Галины Александровны Семеновой. Уже почти двадцать лет она трудится в издательстве Сретенского монастыря. Автор книг, в том числе «Твой есмь аз. Суворов», книги-очерка об отце «Маршал Жуков. Сокровенная жизнь души». Ее воспоминания об отце «Маршал Жуков – мой отец» удостоены литературной премии имени Александра Невского. В предисловии она написала: «Дело в том, что однажды, когда мне было лет пятнадцать, отец, держа в руках книгу дочери Куприна Ксении «Куприн – мой отец», неожиданно для меня сказал: «Вот вырастешь – напишешь обо мне книгу». И, несмотря на мои возражения, так же мягко и настойчиво добавил: «И назови ее «Маршал Жуков – мой отец».

Создатели фильма говорят, что не добивались внешнего сходства актера с героем…

Мария Жукова: Но внутреннего сходства тоже нет! Меня поразила сцена, где Жуков убивается из-за смертельной болезни моей мамы: рыдания, крики. Конечно, отец очень переживал, но держал себя в руках. У него были потрясающая выдержка, терпение, мужество… Он просто молчал, уходил в себя, но истерить?! Здесь есть претензия на то, что Жукова посетила большая любовь к моей маме, как награда за его нелегкую жизнь. Но я не увидела в этом сериале никакой любви. Все приземленно-банально! Меня иногда спрашивают, как это было… Вспомните Элину Быстрицкую в роли врача в фильме «Неоконченная повесть». Мама чем-то на нее похожа – взгляд, манеры, достоинство, обаяние и, вместе с тем, скромность. И последняя сцена, когда главные герои смотрят друг на друга, и показаны только их глаза, но в них такая глубина, и не нужно слов…

Да, большинство людей, которые знали моих родителей, умерли, но еще есть те, кто мог бы об этом рассказать. А в сериале крики, истерики… Я уже не говорю о том, что на протяжении всего фильма Жуков пьет, а в одной из серий – вообще из горла бутылки. Это отец-то!? Да, если уходить в частности, я могу многое сказать. В последних сериях показана жизнь опального маршала в каком-то «домике лесника»: дачу отняли, молоко получают по карточкам, жена сама готовит. На самом деле мы жили на госдаче в Сосновке – это был огромный особняк. Когда консультировать отца приехали французские врачи, они сказали: «О, это маленький Версаль!» Они спрашивали: «Это ваша личная дача?» А переводчик пояснял, что дача государственная. Там был повар, были парковые рабочие, у отца был адъютант. В фильме он вроде как всеми забыт, обивает пороги кабинетов…

Нет, это к Жукову приезжали – все равно это оставался Жуков. И то, что отца не пригласили на прием в Кремль по случаю двадцатилетия Победы – неправда. Я храню номер французского журнала «Пари Матч», где напечатана огромная цветная фотография отца со всеми наградами и мамы – очень элегантной, выходящих из «Чайки» у Дворца съездов. У меня в домашнем архиве есть несколько фотографий этого радостного для отца события. И, разумеется, не было этого опустившегося Жукова в халате, который пьет, чтобы забыться. Отец, конечно, очень переживал, когда его сняли с должности, но он пил снотворное. Он говорил Константину Симонову: «Я засыпал, просыпался, потом опять принимал снотворное, и все негативные эмоции я пережил во сне. А через какое-то время просто взял и поехал на рыбалку».

Это же был человек с колоссальной силой воли, с огромным самообладанием. Но самое чудовищное в фильме, на мой взгляд, что Жуков снимает с себя крест, – он остался христианином до конца! Я просто сочувствую зрителю, которому показывают эту чушь. Это чересчур даже для художественного фильма! Хотя мне пришлось прочитать много положительных отзывов, и для меня это стало открытием: люди, даже посмотрев такой фильм, все равно с большим уважением пишут об отце. Они говорят, что все это заставило их еще раз о нем вспомнить и поклониться его светлой памяти и заслугам перед Родиной. Так что если кто-то хотел свергнуть отца с пьедестала – это вряд ли получилось!

Если бы у вас была возможность обратиться к авторам фильма, что бы вы им сказали?

Мария Жукова: Что можно сказать? Делать такое кино, когда живы дочери Жукова – люди, которые его знали, любили и любят, – это бессовестно. Мне звонили с возмущением мои знакомые ветераны войны, звонила Ирина Викторовна, которая делала отцу массаж после инсульта. Она очень расстроилась, сказала, что смотрела этот сериал и плакала. И все же в суд я подавать не буду – есть ведь Божий суд…

P. S. Мария Георгиевна написала книгу о любви своих родителей, основанную на их письмах друг другу, но до сих пор так и не решилась ее опубликовать. Одно из писем маршала Георгия Жукова его последней жене Галине Александровне она согласилась опубликовать в «РГ»:

4 сентября 1952 г., Гурзуф

Галина, любимая!

Пишу тебе в надежде на то, что ты уже в Свердловске. Родная, как ты провела время в Казани, как встретила и проводила тебя мама?

Я в Гурзуфе с 1 сентября. До сих пор нахожусь под очарованием последней встречи с тобой, моя Галюсенька! В Москве ты была так хороша и мила, что до сегодняшнего дня я все время любуюсь и вдохновляюсь тобою. Я бы хотел, чтобы ты сохранила такой вид и общее состояние на возможно более длительный срок, а это зависит только от тебя, моя родная…

Погода в Крыму стоит очень хорошая. Небо голубое, море зелено-голубое, теплое, ласковое и манящее в свои объятия. Родная моя, как жаль, что нет здесь тебя. Мне не хватает тебя, без тебя я очень скучаю… В Свердловске я хочу быть около 20 сентября и не потому, что мне нужно быть на областной партийной конференции, а потому, что я очень скучаю без тебя, моя любимая голубка, родная, ласковая Галюсенька. Чем ты сейчас занимаешься? Может быть, дежуришь? Но что бы ты ни делала – не забывай того, кто всегда думает о тебе, кто искренне любит тебя…

Пусть тебя хранит моя любовь, моя мечта о тебе…

Твой Георгий.

Маршал Рокоссовский

«Если за мной придут, живым не сдамся»

Константин Рокоссовский делится воспоминаниями о своем деде – маршале Советского Союза К. К. Рокоссовском [8].

К тому времени, когда вы родились, ваш дед уже был на вершине славы. Вы это чувствовали?

Константин Рокоссовский: Он был одним из тех людей, которых знала вся страна, и, конечно, отблеск его славы падал и на нас – его родных. Я видел его на трибуне Мавзолея во время парадов – в парадной форме и при орденах, и моя душа наполнялась гордостью – это мой дед! Благодаря ему я мог прокатиться на дачу на «Чайке». Дед всегда садился на переднее сиденье, и водители встречных машин узнавали его и приветствовали. Школа, где я учился, находилась по соседству с Генеральным штабом, и иногда мама просила дедушку отвести меня в школу. Мы шли по улице, он держал меня за руку, и я был горд, что иду с ним, потому что прохожие улыбались нам, говорили: «Здравствуйте, Константин Константинович!» – и он улыбался и здоровался в ответ. Ребята в школе подходили и спрашивали с восхищением и завистью: «А правда, что у тебя дед – маршал?» Но, поскольку мы всегда жили вместе, он был для меня и моего младшего брата Павлика не великим человеком, а любящим дедом, какой был, наверное, у каждого из нас. Он гулял со мной на даче по аллеям, объяснял, где растет какое дерево, какие птицы живут в нашем лесу. Он читал мне книжки, играл со мной и моими друзьями в войну, с ним можно было сыграть в шахматы, пойти за грибами. Он сам держался настолько скромно, не выпячивая ни своих званий, ни славы, что, проникшись этим настроем, члены семьи не обращали внимания на его регалии. Обычный дед, только маршал.

Помню, как отмечали мое пятнадцатилетие. Все уже поздравили меня и подарили подарки, а дедушка, который обычно поздравлял первым, молчит с загадочным видом. Наконец все готово к праздничному обеду, он появляется в нарядном костюме и несет в руках настоящую саблю! Ту самую саблю, с которой он командовал Парадом Победы, – бабушка украдкой показывала мне ее, когда деда не было дома. Он подошел ко мне и сказал: «Ну, Костя, ты теперь большой, бери ее и храни. Дай бог, чтобы тебе никогда не пришлось ее обнажать!» Это был его последний подарок… Стыдно признаться, но через пару дней мы с приятелем побежали рубить этой саблей крапиву и были застигнуты за этим занятием самим дедом.

Иногда дед вносил дискомфорт в мою жизнь. Утром, встав намного раньше меня, он брался за гантели, делал зарядку, а потом шел в ванную и обтирался холодной водой. Если я не спал, то сидел у себя в комнате, чтобы не попасться ему на глаза, – он ничего мне не говорил, но взгляд его был ироничен.

Как он любил отдыхать?

Константин Рокоссовский: В отпуск он любил ездить на курорт. Эта традиция у них с бабушкой осталась еще со времен его службы на Дальнем Востоке. Тогда, чтобы сменить обстановку, им приходилось проделать долгий путь. И в более поздние годы мы всей семьей ездили в Сочи, в Ялту. Даже когда дедушка уже был болен и ему запретили отдыхать на юге, они с бабушкой нарушали запрет, просто ездили не в разгар лета, а осенью. Что касается свободного времени, то его он проводил на даче. Не чурался никакой работы: помогал ремонтировать забор, очень любил косить траву. Когда случался большой урожай яблок, мы с ним выпиливали подпорки и устанавливали их под ветви яблонь (которые он же и посадил). У него был маленький собственный огородик, на котором росли редиска, морковка, разная зелень, он сам поливал все это из лейки и безумно гордился урожаем.

Про дачу ходит много легенд. Рассказывали, что был такой анекдотический случай: кто-то из местных жителей пожаловался, что Рокоссовский строит дворец. Стали проверять, для этого даже была создана специальная комиссия во главе с Н. А. Булганиным. Когда эта комиссия приехала на место, Булганин посмотрел на нашу дачу, отвел деда в сторону и сказал: «Костя, что это за изба? Давай построим тебе нормальный каменный дом!» Дед отказался. Он считал, что на его век ему хватит.

«Что касается свободного времени, то его дед проводил на даче. Не чурался никакой работы»

А история этой дачи такова: генерал Н. Е. Субботин – член военного совета 2-го Белорусского фронта, которым дед командовал в конце войны, уговорил деда, а также командующего 4-й воздушной армией К. А. Вершинина, начальника штаба фронта А. Н. Боголюбова, члена военного совета А. Г. Русских и бывшего командующего фронтом Г. Ф. Захарова построить вместе дачи. Им выделили землю недалеко от подмосковной Тарасовки. А чтобы не тратить на это много времени и средств, ведь строили-то они за свой счет, туда просто перевезли несколько одинаковых бревенчатых домов из комплекса зданий штаба 2-го Белорусского фронта. В Германии эти дома разобрали, перевезли в Подмосковье, а там пленные немцы довольно быстро их собрали. Когда дача была построена, советское правительство ее деду подарило, а именно – возместило расходы на перевозку и сборку. К сожалению, в 1993 году эту дачу сожгли местные хулиганы.

Говорят, что Рокоссовский был заядлым охотником…

Константин Рокоссовский: Да, самым большим увлечением деда, его страстью, была охота. На даче висели многочисленные трофеи – оленьи рога, клыки кабанов и даже голова громадного волка, которого он убил где-то в Польше. Когда здоровье стало подводить, от таких охот пришлось отказаться, и в последние годы он в основном ходил на уток. И хотя стрелком он был блестящим, тем не менее за несколько недель до открытия сезона начинал готовиться: доставал ружья, чистил, смазывал их, приводил в порядок амуницию и снаряжение. По выходным он тренировался в саду, вскидывая ружье, делая проводки, привыкая к спуску. Патроны дед набивал себе сам. У него был специальный набор, чтобы делать патроны, кроме того, он выписывал журнал «Охота» и черпал оттуда всякие рекомендации. Я с удовольствием ему помогал. Порох мне, конечно, не доверяли, зато я специальной меркой отвешивал дробь. По вечерам он учил меня всем этим премудростям, рассказывал разные охотничьи истории. Он вообще любил активный отдых, занимался спортом. Любил играть в волейбол и теннис, играл в бильярд и никогда не понимал, как можно смотреть спортивные соревнования, «болеть». Интересно, что он был равнодушен к футболу, считал, что это скучная игра. Он смеялся надо мной и моим отцом, когда мы смотрели какой-нибудь очередной «решающий» матч: «Ага, опять сидят, Башашкина смотрят». Футболист Башашкин запал ему в душу, потому что когда дед работал в Польше, он туда приезжал и попал в какую-то неприятную историю. Деду пришлось вмешаться, чтобы выручить советского спортсмена.

Не секрет, что ваш дед пострадал от сталинских репрессий…

Константин Рокоссовский: Да, но он никогда не говорил об этом даже с самыми близкими людьми. Только один раз, когда мама спустя много лет после войны спросила его, почему он всегда носит с собой пистолет, сказал: «Если за мной снова придут, живым не дамся». От людей, которые общались с ним в тот период времени, мы знали, сколько ему пришлось вынести, знали, что он держался достойно, никого не оклеветал, ничего не подписал. Из «Крестов» он вышел без передних зубов…

«Дед любил активный отдых, занимался спортом и никогда не понимал, как можно смотреть спортивные соревнования, ʺболетьʺ»

Что же касается жизни семьи в тот период, маме с бабушкой также пришлось нелегко. Перед арестом дед командовал 5-м кавалерийским корпусом в Пскове, был по должности начальником Псковского гарнизона. Так как Псков в то время был приграничным городом, сразу же после ареста деда мама и бабушка, как члены семьи врага народа, были оттуда высланы и поселились в Армавире, у знакомых. Бабушка перебивалась случайными заработками, постоянной работы найти не могла. Как только узнавали, что ее муж находится под арестом, стремились от нее избавиться под любым предлогом. Когда не было работы, жили тем, что занимали в сберкассе деньги под залог облигаций государственного обязательного займа, на которые дедушка подписывался, как и все руководящие работники в то время. Мама рассказывала мне дикий случай, произошедший с ней в школе, когда директор, узнав, что дед «сидит», пришла на урок и заявила: «Дети, я хочу, чтобы вы все знали, что среди вас находится дочь врага народа. Ада, встань, чтобы все могли тебя видеть!» Больше в эту школу мама уже не ходила. Впрочем, такими были тогда далеко не все. Были и добрые, отзывчивые люди, не боявшиеся, несмотря ни на что, помочь и поддержать попавших в беду.

Где семья Рокоссовского встретила войну?

Константин Рокоссовский: Об этом я знаю только по рассказам мамы. Штаб корпуса, которым командовал Рокоссовский, располагался в небольшом приграничном городке. 22 июня мама встала очень рано и побежала к Дому культуры, откуда должна была отправляться машина с участниками самодеятельности. Они собирались давать концерт в одной из частей. На полдороге мама встретила деда, который быстро шел к дому. Он велел ей немедленно возвращаться домой, сказал: «Война, дочура». Через несколько минут он уехал в дивизию, и до самой осени они не знали, где он и что с ним. Адъютант деда посадил маму с бабушкой в Киеве на поезд, который должен был везти их в Москву к родственникам. Но на подъезде к столице поезд повернули и всех пассажиров направили в эвакуацию в Казахстан. Оттуда они решили уехать к бабушкиному брату в Новосибирск. К тому моменту, когда дедушкино письмо нашло их, они жили в очень стесненных условиях – бабушка с мамой, сестры и брат бабушки, их дети – все в одной комнате. Когда, наконец, стало известно, что бабушка – жена того самого Рокоссовского, громившего немцев под Москвой, им выделили небольшую квартиру. Однако при первой же возможности семья переехала в столицу, где была надежда хоть изредка видеть деда. За заслуги во время обороны Москвы горисполком выделил нашей семье квартиру на улице Горького, и, когда дед был тяжело ранен в 1942 году, мама с бабушкой приехали ухаживать за ним. Деда ранило осколком в спину, он лечился в московском госпитале при Тимирязевской академии. Как только смог вставать, сразу перебрался из госпиталя домой и ждал, когда врачи разрешат ему вернуться на фронт. Все попытки врачей извлечь осколок оказались напрасными, но, несмотря на мучительные боли, дед шутил с мамой, пел бабушке их любимые русские и польские песни. В семье знали, что дед должен ехать под Сталинград, и взяли с него обещание регулярно писать подробные письма. Обещание он выполнял – писал так часто, как мог. Вообще в нем очень сильно было развито чувство семьи. Как бы ни складывалась обстановка, он всегда находил возможность известить о себе. Даже прилетая на два часа по вызову Ставки, он по дороге в аэропорт хоть на пять минут заезжал домой, умудрялся все время присылать с фронта какие-то продуктовые посылочки.

Чем во время войны занимались его жена и дочь?

Константин Рокоссовский: В Новосибирске бабушка работала при военкомате – искала людей, которые могли бы работать вместо тех, кто уходил на фронт. Мама еще училась в школе.

После возвращения из эвакуации бабушка стала работать в совете жен фронтовиков при Советском районном военкомате Москвы. Они собирали посылки для фронтовиков, организовывали концерты для раненых, лечившихся в московских госпиталях.

Маме было тогда семнадцать лет, и, как и многие юные девушки, она хотела попасть на фронт. Чтобы ее удержать, бабушка написала деду, и тот потребовал, чтобы сначала мама выучилась военному делу. Тогда она пошла на курсы радистов при Центральном штабе партизанского движения. Выпускников этих курсов готовили для заброски в тыл врага. Понятно, что, когда в 1943 году мама окончила эти курсы, такая участь для единственной дочери не порадовала Рокоссовского. В то время как большинство ее соучеников действительно были отправлены к партизанам или стали радистами при диверсионных группах, маму, несмотря на ее отчаянные попытки присоединиться к друзьям, оставили в Москве при Центральном штабе. Она ужасно переживала, ссорилась с дедом, и в итоге ему пришлось-таки забрать ее на фронт, пристроить на подвижной радиоузел. Мама была боевой девушкой, характер у нее был мужской и, хотя она и обещала не подвергать себя опасности, держать слово не особенно старалась. Дед ужасно волновался, особенно когда обострялась обстановка на мамином участке.

Константин Рокоссовский с супругой Юлией Петровной и дочерью Адой в штабе Белорусского фронта, г. Гомель, 1944 г.

Мама рассказывала такой случай: ей дали несколько дней отдыха, и она поехала в штаб фронта. Дед как раз собирался на передовую, она уговорила взять ее с собой. Вдруг, откуда ни возьмись, появились немецкие самолеты, кто-то крикнул: «Воздух!», посыпались бомбы. Все повыпрыгивали из машин и залегли на обочине. Мама не успела спрятаться и рухнула на землю. Тогда дед накрыл ее своим телом и не позволял встать, пока самолеты не улетели восвояси. Когда рассеялся дым, оказалось, что от машины ничего не осталось. Но самым ужасным было то, как на маму смотрели офицеры. Для них жизнь радистки Рокоссовской была гораздо менее ценной, чем жизнь командующего фронтом, а ведь из-за нее он мог погибнуть. До конца жизни мама вспоминала, как ей было стыдно.

Как в семье рассказывали о Победе?

Константин Рокоссовский: В мае 1945-го дед был в Западной Померании. Когда стало известно, что немцы капитулировали, он собрал свой штаб и объявил эту радостную новость. Ни криков, ни объятий не было – все молчали. Дед понимал состояние друзей, предложил всем выйти в сад, присесть на скамеечку и покурить. Вот так, сидя в саду, вспоминая пережитое, он встретил Победу. Потом были салют, прием у фельдмаршала Монтгомери, ответный прием, после которого англичан, обессилевших от русского гостеприимства, пришлось развозить по домам. Перед этим был такой курьезный случай: в марте 45-го деда наградили орденом Победы. Наградили дважды. Дело в том, что, когда он ехал домой, замок расстегнулся и орден упал на пол в машине. Дед этого даже не заметил. На следующий день приехал шофер и торжественно вручил ему этот орден во второй раз.

Дочь К. К. Рокоссовского Ариадна в штабе Белорусского фронта, 1944 г.

После войны дед стал главнокомандующим Северной группы войск и остался жить в польском городе Легнице. В Москву он приехал вместе с мамой незадолго до Парада Победы. Бабушка осталась в Польше – обустраиваться на новом месте. В день парада шел дождь. Дед не мог спрятаться под навес – он был с войсками, и когда приехал домой, с него невозможно было снять насквозь промокший парадный мундир. Маме пришлось взять ножницы и разрезать мундир по швам. А вечером пришли гости – военные друзья деда. Наша домработница все приготовила и ушла к себе комнату. Дед пришел за ней и позвал за стол. Она до конца жизни вспоминала, как отмечала победу с генералами. Вообще дед всегда держался с каждым как равный с равным: с солдатами, с соседскими мальчишками, с шоферами.

После войны Константин Константинович стал министром обороны Польши. Как жила в те годы его семья?

Константин Рокоссовский: В Варшаве ему выделили половину небольшого особняка, он жил там с бабушкой – мама поступила в институт и уехала учиться в Москву. Там она вышла замуж, родился я. К польскому периоду относятся мои первые воспоминания о деде. В 1956 году мы с родителями приехали к нему погостить и жили на даче под Варшавой. Мы ездили за грибами в открытом экипаже, гуляли. Я привлекал к себе всеобщее внимание – офицеры трепали меня по голове, шутили, что перед ними будущий маршал. В том же году дед вернулся в Москву. Он семь лет потратил на то, чтобы сделать Войско Польское современной армией, вложил в это душу. Он был солдатом, ничего не понимал в политике. И то, как с ним поступили, очень его обидело, тем более что это была его родина. Когда он уезжал оттуда, сказал бабушке: «Ноги моей здесь больше не будет». И кто бы его ни приглашал, он неизменно отвечал отказом. В Польше, кроме как проездом, он больше не был никогда.

Мне было очень неприятно узнать, что несколько месяцев назад его лишили звания почетного гражданина города Гдыня. Вообще все, что теперь говорят о нем в Польше, не имеет ничего общего с действительностью. Например, то, что его ненавидели как оккупанта, – неправда. Я видел собственными глазами, с каким восторгом его встречали на улицах. Он был всеобщим любимцем. Мне рассказывали, как удивляло польских сослуживцев, когда в стране, где на каждом шагу висел дедов портрет, он, знакомясь, всегда представлялся: «Рокоссовский». Это, кстати, показывает, каким он был человеком.

А каким человеком был Рокоссовский?

Константин Рокоссовский: Его любили. Любили все – от членов Политбюро и маршалов до адъютантов, шоферов и егерей. Для нашей семьи он был центром, притягивавшим к себе и родственников, и друзей моих родителей, и даже мои приятели – дети были втянуты в его орбиту. У него была необыкновенная улыбка. Когда что-то не удавалось, он мог повернуться ко мне и сказать с такой детской, обескураживающе застенчивой улыбкой: «Ну вот, брат, видишь, обмишулился дед». Много лет спустя я смотрел кадры кинохроники, снятые во время Битвы под Москвой, на которых он, сурово насупленный, на фоне грозных батальных декораций рассказывает о наступлении наших войск. Вдруг поднимает голову, и я вижу эту застенчивую улыбку: «Ну вот, мол, наговорил тут черт-те чего…» И только теперь я понимаю, как сложно было через долгую жизнь, казармы, войны, аресты пронести эту улыбку. Несмотря на почести и славу, он так и остался до самой смерти человеком застенчивым и скромным. Когда мы всей семьей смотрели по телевизору парады, то с трудом находили деда – замминистра обороны – где-то на самом краю, а нередко и во втором ряду трибуны для военных. Иногда я слышал, как он говорил бабушке, которая просила его о чем-то: «Но, Люлю, это же неудобно!»

Прием в честь фельдмаршала Монтгомери. Германия, Висмар, май 1945 г.

Он ценил мужскую дружбу. Время от времени у нас дома собирались его сослуживцы – прежде всего начальник штаба 1-го Белорусского фронта М. С. Малинин, командующий артиллерией В. И. Казаков, Г. Н. Орел, командующий бронетанковыми войсками. Они прошли вместе почти всю войну – впервые встретились под Москвой, и если деда переводили на другое направление, он всегда добивался, чтобы они оставались с ним. Только когда в конце войны его назначили командующим 2-м Белорусским фронтом и Сталин предложил деду взять с собой свой штаб, он отказался, так как понимал, как его друзьям хочется остаться на главном участке, брать Берлин.

Каково это – быть внуком Рокоссовского?

Константин Рокоссовский: Я не знаю. Наша семья ничем не отличалась от любой другой советской семьи. Ну и что, что дед – маршал? У нас в доме всегда была очень демократичная атмосфера. Он ужасно не любил, когда кто-нибудь из гостей, выпивший лишнего, начинал провозглашать тосты за Рокоссовского, за отвагу и полководческий гений. Немедленно напоминал, по какому случаю собрались. В семье вообще был культ скромности. Выделяться чем-либо было стыдно, хотя не скрою, такая возможность была.

«После войны дед стал главнокомандующим Северной группы войск и остался жить в польском городе Легнице»

В последнее время стало тяжело. Появились люди, которые пытаются связать свое имя с Рокоссовским, утверждают, что они – его дети. Они дают интервью, пишут книги, сочиняют всякие небылицы. Быть Рокоссовским – значит быть верным его жизненным принципам, а это прежде всего – честность, скромность. Те люди, которые обманным путем взяли эту фамилию, всем своим поведением демонстрируют, что ничего общего с ней не имеют.

«Под тяжестью его орденов у меня подогнулись колени»

Внук легендарного маршала Рокоссовского отвечает на вопросы его правнучки [9]

Интервью с собственным отцом – не самый простой и распространенный жанр в журналистике. Но если твой отец – Константин Рокоссовский – еще и внук Маршала Советского Союза и Польши, он может рассказать тебе то, что может быть интересно всем. Поэтому я решила не скрываться за псевдонимом и просто поговорить с отцом о моем прадеде так, как мы говорили уже много раз.

Прадед вспоминал о войне в разговорах с тобой?

Константин Рокоссовский: Нет, каких-то серьезных разговоров на военные темы у нас с ним не было. Но мне доводилось присутствовать при его беседах со старшими. Я уже был достаточно взрослым, когда стали появляться мемуары наших военачальников. Кто-то из родных или друзей, бывая у нас в доме, мог спросить у деда, так ли было на самом деле, как написано в той или иной книге. Дед рассказывал. Закрытых тем у нас, в общем, не было, возможно, потому, что в доме не бывало случайных людей. К сожалению, свою книгу дед увидеть не успел: он был уже очень болен. Когда в больницу привезли сигнальный выпуск, он уже не мог читать. Спросил у редактора: «Много переписали?» Тот опустил глаза. Дед махнул рукой и подписал книгу в печать. Через несколько дней его не стало.

Какие-нибудь интересные истории из военной жизни Рокоссовского…

Константин Рокоссовский: Ну, например, то, что связано со Сталинградской битвой. Дед рассказывал, как 31 декабря 1942 года во время по-военному скромного празднования Нового года в штабе Донского фронта обсуждались варианты действий против окруженных в Сталинградском «котле» вражеских войск. Начальник штаба фронта Михаил Сергеевич Малинин предложил поступить по-рыцарски – предъявить врагу ультиматум. Идея запала деду в душу, ведь это могло помочь избежать гибели стольких людей! На следующий день он предложил этот вариант в Ставку Верховного. Сталин эту идею поддержал, и все, в том числе дед и представитель Ставки генерал-полковник Воронов, засели за текст ультиматума. Но как пишутся ультиматумы – этого никто из присутствующих не знал. Общими усилиями, вспоминая осады средневековых городов, замков и крепостей, удалось написать текст, который за подписями командующего Донским фронтом Рокоссовского и представителя Ставки Воронова был отправлен командующему 6-й немецкой армией генерал-полковнику Паулюсу. Документ нес парламентер, его, как полагается по ритуалу, сопровождал горнист. Накануне по радио немецкая сторона была проинформирована о высылке парламентеров, сообщалось, что они идут без оружия, несут большой белый флаг, а по прибытии на указанное место трубач сыграет соответствующий сигнал. К сожалению, немецкое командование не оценило этот рыцарский жест – по парламентерам был открыт огонь. В итоге советские войска, как известно, одержали победу над гитлеровцами. Дед осозновал, что и он имеет некоторое отношение к этой победе, и уж на что не был хвастлив, но все же прислал бабушке с фронта фотографии всех 24 плененных генералов во главе с Паулюсом – уже фельдмаршалом. Он сопроводил эту посылку таким комментарием: «Рассмотри немецких генералов. Это будет напоминать тебе о том, что твой Костя дерется неплохо и может похвастаться «дичью», добытой на охоте». По праву победителя к деду перешел личный автомобиль фельдмаршала – сделанный по спецзаказу шикарный военный джип Steyr 1500 А.

И очередная звезда на погоны…

Константин Рокоссовский: Кстати, дед вспоминал, как после Сталинграда они с Вороновым прилетели в Москву и поразились виду тех, кто их встречал: на плечах офицеров сияли золотом звезды. Так Рокоссовский узнал, что в Красной армии введены погоны. Уже на фронте, с целью популяризации погон, дед обратился к военному корреспонденту, поэту Евгению Долматовскому и гастролировавшему у них с группой артистов композитору Марку Фрадкину с просьбой написать песню, в которой бы фигурировали погоны. И такая песня была написана. В эшелоне, перевозившем наши войска из Сталинграда в Елец, Долматовский и Фрадкин написали знаменитый «Случайный вальс». Но тогда он назывался «Офицерский вальс», и вместо слов: «И лежит у меня на ладони» – звучало: «И лежит у меня на погоне незнакомая ваша рука». Впрочем, это уже легенда, за правдивость которой я не ручаюсь.

Прадед ведь был большим любителем танцев. В юности даже получил взыскание «за чрезмерное увлечение танцульками».

Константин Рокоссовский: Да. На фронте, конечно, было не до этого, но вот после войны он не упускал возможности потанцевать. Сын генерала Малинина рассказывал, что после войны на отдыхе в санатории «Фабрициус» Рокоссовский с его мамой – Надеждой Грековой – на спор протанцевали краковяк по набережной от санатория до сочинского парка «Ривьера». Кстати, Малинин с Грековой познакомились на фронте, а познакомил их мой дед, как гласит легенда – по совету Сталина.

«В январе 1945 года на территории Польши Галина Васильевна родила деду дочь Надю. Она стала самым молодым бойцом 1-го Белорусского фронта»

У Рокоссовского на войне тоже была любовь.

Константин Рокоссовский: Это была военврач Галина Таланова. Она служила в госпитале при штабе фронта. В январе 1945 года на территории Польши Галина Васильевна родила деду дочь Надю. Она стала самым молодым бойцом 1-го Белорусского фронта, которым в тот момент уже командовал Жуков. Думали, что будет мальчик, поэтому первые месяцы Надежда Константиновна щеголяла в специально пошитых голубых распашонках и передвигалась по фронтовым дорогам в голубой коляске, которую удалось добыть командующему бронетанковыми войсками фронта Григорию Орлу. Дед в это время командовал 2-м Белорусским и, по легенде, послал Галине Васильевне с фронта на фронт букет красных роз. Где во время войны он взял розы в январе – загадка.

После войны Рокоссовский общался с дочерью?

Константин Рокоссовский: Да, по мере возможности общался, помогал. К сожалению, в семье об этом не говорили, и мы, внуки, ничего не знали. Я был очень удивлен, когда в канун празднования 100-летия Рокоссовского в 1996 году, роясь в дедовых документах, обнаружил, что кроме мамы у него есть еще одна дочь. Мы познакомились и как-то сразу подружились. Думаю, дед был бы рад узнать, что мы стали одной семьей.

А что делали во время войны твои мама и бабушка?

Константин Рокоссовский: Бабушка работала в совете жен фронтовиков при Советском районном военкомате Москвы. Они собирали посылки для фронтовиков, организовывали концерты для раненых, лечившихся в московских госпиталях. Когда появилась возможность – к концу 1944 года – она приехала к деду на 2-й Белорусский фронт, и больше они не расставались. Мама же рвалась на фронт с самого начала войны. Рокоссовскому это сулило лишнюю головную боль – у всех на слуху была история, произошедшая с сыном Сталина. Понимая, что запретами ничего не добьешься, он предложил дочери для начала приобрести военную специальность. Мама пошла на курсы радистов при Центральном штабе партизанского движения. И в разгар Сталинградской битвы она эти курсы окончила. А надо сказать, что выпускников этих курсов готовили в том числе для заброски в тыл врага. В семейном архиве сохранилось письмо деда к маме, в котором он в частности пишет: «Слышал, что ты делаешь большие успехи в области изучения радиодела. Это меня радует, но печалит сознание того, что ты стремишься во что бы то ни стало попасть на фронт. Ты не представляешь себе всей картины и условий службы и быта, это особенно, с чем тебе придется столкнуться в жизни. Не увлекайся романтикой, представляя себе, что все так красиво, как описывается в книгах, стихах, статейках и кино. Во всяком случае, без согласования этого вопроса со мной на фронт не выезжай. Тебе только исполнилось 17 лет, и хотя ты уже девушка, но еще не вполне подготовлена для того, чтобы сразу окунуться в обстановку фронтовой жизни. Ты можешь во многом разочароваться, а это может плохо отразиться на твоей вере во все только чистое, великодушное, возвышенное. Адуся, хорошенько взвесь все, посоветуйся со мной, и тогда посмотрим, куда тебя определить, а главное – не спеши. Навоеваться еще успеешь». В итоге деду пришлось-таки забрать ее на фронт, пристроить на подвижной радиоузел на отдаленном участке фронта и делать вид, что он совершенно ее не контролирует.

Константин Рокоссовский – один из немногих военачальников такого уровня, кто был серьезно ранен на этой войне.

Константин Рокоссовский: 8 марта 1942 года в Сухиничах он получил осколочное ранение. Его срочно доставили в полевой госпиталь города Козельска и оттуда – в Москву, в Госпиталь для высшего комсостава, который располагался в корпусе Тимирязевской академии. Рана оказалась тяжелая – были повреждены легкое и позвоночник. Нет худа без добра: пока дед лечился, за вклад в оборону столицы получил квартиру на улице Горького и смог перевезти бабушку с мамой, находившихся в эвакуации в Новосибирске, в Москву. В госпитале Рокоссовский встретился с Андреем Ивановичем Еременко – они лежали чуть ли не в соседних палатах. Впоследствии вдова маршала Еременко Нина Ивановна, работавшая в этом госпитале, рассказывала, что бабушка с мамой приехали из Новосибирска истощенные, было видно, что они голодали. Дед подкармливал их своим генеральским пайком.

Перед выпиской из госпиталя после ранения. К.К. Рокоссовский и тяжелораненый А.И. Еременко. Москва, апрель 1942 г.

А что в семье рассказывали о Параде Победы 24 июня 1945 года, которым командовал прадед?

Константин Рокоссовский: По словам мамы, во время парада шел дождь, но дед не стал укрываться под навесом, а оставался с войсками. Парадный мундир промок насквозь, и дома он не мог его снять. Пришлось разрезать по швам. А когда я был мальчишкой, как-то попросил деда, собиравшегося на очередной парад, примерить его мундир. Он улыбнулся и накинул его мне на плечи. Колени подогнулись под тяжестью орденов.

Константин Рокоссовский окончил МАИ, факультет установок летательных аппаратов. Пошел по стопам деда – стал военным, но дослужился только до полковника. Сегодня работает в Государственном НИИ военной медицины Минобороны России. Его мать Ариадна Константиновна Рокоссовская была единственной дочерью маршала и его жены Юлии Петровны Барминой.

Письмо с фронта

Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский – для меня прежде всего прадед. И из всех оставшихся в семейном архиве документов для меня самыми важными являются его письма с фронта – его душевная и одновременно военная биография тех лет [10].

Он писал их во время бессонных ночей под Москвой, писал из Сталинграда и прилагал фотографии поверженных фашистских военачальников, писал в автомобиле перед сражением на Курской дуге, писал, вернувшись с передовой в Белоруссии. Послания иногда обрывались на полуслове – он засыпал от усталости, иногда времени хватало только на записку тем же карандашом, с которым работал над картой боевых действий, иногда цензура затирала до дыр названия населенных пунктов и имена командующих. Письма эти, иногда очень личные, полные оптимизма, веры в Победу, стремления поддержать эту веру в близких – моей прабабушке Юлии Петровне и бабушке Ариадне Константиновне, – мы храним как самую драгоценную реликвию. И сегодня, читая его письма, я понимаю, что даже там, на фронте, в самые тяжелые моменты войны он прежде всего думал о семье.

Письмо от 27 июля 1941 года:

«Дорогие, милые Lulu и Адуся! Пишу вам письмо за письмом, не будучи уверенным, получите ли вы его. Все меры принял к розыску вас. Неоднократно нападал на след, но, увы, вы опять исчезали. Сейчас как будто окончательно нашел вас. Сколько скитаний и невзгод перенесли вы. Воображаю всю прелесть пережитого вами. Но ничего, вы живы, здоровы, остальное уладится.

Беспокоюсь, получаете ли вы содержание. В чем вы уехали из дома и что удалось вам захватить с собой – не знаю. Боюсь, что вы, бедняжки, остались в чем мать родила.

Я по-прежнему здоров и бодр. Дерусь как тигр и с каждым днем проникаюсь все большей ненавистью к врагу. Все мои мысли направлены на то, чтобы причинить ему как можно больше вреда и стереть его в порошок. Верь мне, Lulu, скоро уже наступит момент, когда наш удар всей тяжестью накипевшей ненависти обрушится на проклятого врага и раздавит его. Я в это верю и уже предвкушаю час победы. Никакая пуля, бомба и снаряд меня не берут. Нахожусь в своей стихии. Я воюю неплохо, и за меня можете не краснеть. Ваш Костя старый воин, немцев бил не раз и бить их будет до полной над ними победы. По вас скучаю и много о вас думаю. Часто вижу вас во сне. Верю, верю, что вас увижу, прижму к своей груди и крепко-крепко расцелую.

Пишу письмо под пальбу пушек и разрывы бомб. Фашистские воздушные пираты стаями назойливо кружатся над нами. К ним мы уже привыкли и чихать на них хотим.

Был в Москве. За двадцать дней первый раз поспал раздетым в постели. Принял холодную ванну – горячей воды не было. Ну вот, мои милые, дорогие, пока все. Надеюсь, что связь установим. До свидания, целую вас бесконечное количество раз, ваш и безумно любящий вас Костя. Живите дружно и оберегайте друг друга».

Даже в самые тяжелые дни войны Рокоссовский думал о своей семье, посылал телеграммы, письма, открытки и фотографии. Эти реликвии прабабушка сохранила для нас – потомков.

«Милая Адуся, из уважения к папе береги, люби и уважай маму. Если обстоятельства позволят – учись. Изучай одновременно и военное дело. Будь в полном смысле слова амазонкой и до возвращения папы маму не покидай. Целую тебя, дочурка, крепко, любящий тебя папа. Милый Luluсик, тебя также целую бесконечное количество раз. Костя».

Ариадна Рокоссовская: В начале войны они, как и многие тогда, потеряли друг друга. Прадед командовал механизированным корпусом, который располагался в Новоград-Волынском – приграничном районе Киевского особого военного округа, на который пришелся первый удар фашистских войск. Он ушел на фронт, она с дочерью поехала в Москву. Но военное время смешало все планы – после двух месяцев скитаний Юлия Петровна с Ариадной оказались в Новосибирске. Он искал их, рассылал письма всем родным, друзьям и знакомым, она не знала, жив ли он, и понятия не имела, куда писать.

Письмо от 28 марта 1942 года:

«Дорогие мои Lulu и Адуся! Не хотел беспокоить вас и умолчал о своей болезни. Заключается она в том, что и я оказался уязвимым. 8 марта немцы начинили меня свинцом. Было очень тяжело, но сейчас кризис миновал. Здоровье идет резко на поправку. Одним словом, «жив курилка» и жить будет на страх врагам. Доберусь я еще до немчуры и в долгу перед ними не останусь. Прошу тебя, дорогая Lulu, не волнуйся и не строй никаких мрачных предположений. Ранен я в область грудной клетки, кое-что пробито, но удачно. Организм у меня оказался железным и помог мне преодолеть опасность. Скоро начну ходить и через некоторое время выпишусь. Возможно, заеду к вам на пару дней.

Вот пока и все. Не беспокойтесь. Все хорошо. Целую вас крепко-крепко. Любящий вас Костя. Пишите по адресу…

P. S. До свидания мои милые, не волнуйтесь, на войне бывает и хуже. Это просто счастливая случайность, что так обошлось благополучно. Рана заживает, легкие работают нормально, и никаких последствий не останется. Печень и диафрагма уже зажили. Силы быстро прибавляются. Оказывается, мое физически натренированное тело победило смерть. Организм оказался настолько крепким, что переборол все опасности для жизни.

Еще раз целую вас бесконечное количество раз. Ваш Костя».

Ариадна Рокоссовская: 8 марта 1942 года прадед был тяжело ранен. Осколочное ранение в спину – задеты легкое и позвоночник. В тяжелом состоянии он был доставлен в Москву, в госпиталь для высшего комсостава при Тимирязевской академии.

Письмо от 12 января 1943 года:

«Дорогие мои Lulu и Адуся! Написал вам уже несколько писем, но почему-то вы их не получаете. От вас получил письмо и две открытки. За меня не беспокойтесь. Здоров, по-прежнему бодр. Работы много, и временами сильно устаю от бессонных ночей и дней. Все это пустяки, когда-нибудь отдохну. Ради того большого дела, которое проводим, можно и не поспать. Немцев бьем крепко. Роли переменились, и мы их сейчас бьем с одной стороны, перевернем и бьем с другой. Враг сопротивляется еще крепко, но это уже не тот враг, который держал себя заносчиво, спесь с него сбили, и он воровато оглядывается назад, ожидая расплаты за все пакости, им причиненные. Расплата с ним будет жестокой и беспощадной, наступает и на нашей улице праздник, вот мы и разгулялись…

Сегодня у нас идет сражение. Добиваем фрицев. Взяли у них много трофеев и пленных, вид у них жалкий. Все грязные и вшивые, вызывают отвращение. Вот. Дорогие мои, на этом заканчиваю. Целую вас крепко, крепко любящий вас ваш Костя.

P. S. Почта работает отвратительно из-за плохого состояния погоды. Письма идут с опозданием».

Ариадна Рокоссовская: Сталинградская битва – переломный момент Второй мировой войны. Прадед командовал Донским фронтом. В разгар боев по уничтожению окруженной группировки противника он писал жене и дочери.

Письмо от 29 июля 1943 года, 2 ч.:

«Дорогие мои Lulu и Адуся! Улучив свободную минуту, спешу сообщить о себе и о наших делах. Итак: 5.7. с 2.30 немцы ринулись на нас своими полчищами танков, артиллерии, пехоты и авиации. В дело были брошены новейшие бронированные чудовища в виде «Тигров», «Фердинандов», «Пантер» и т. п. пакости. Восемь дней длился жестокий бой, не прекращавшийся ни днем ни ночью.

Результаты боев вам, по-видимому, известны из газет. В общем, набили мы тучи фрицев, «Тигров», «Фердинандов», «Пантер» и т. п. Много захватили пленных и материальной части. Одним словом, всыпали немцам «по первое число», сами перешли в наступление и теперь гоним немцев на запад, освобождая ежедневно сотни населенных пунктов. Ты обижаешься на то, что мало пишу, поверь, Lulu, бывают дни, когда буквально валишься с ног от усталости, но это еще не причина. Я ожидаю оказии, чтобы послать письмо не по почте, а через лицо, едущее туда к вам. Сейчас произошла маленькая задержка, вот и решил написать по почте. Я по-прежнему здоров и так же бодр. Счастливая звезда пока еще мне сопутствует, и пока цел. Был случай, когда каким-то чудом уцелел. Придется, видимо, верить в чудеса. Дом, в котором я находился, разнесло в щепки, а я остался жив и без единой царапины. Значит, еще, по-видимому, не суждено мне погибнуть. Вот о себе все…

Когда закончится операция, приеду к вам и тогда решим, что делать дальше. При первой оказии пришлю вам кое-что. Рад, что ты так же, как и я, бодро смотришь в будущее, оно, без сомнения, будет хорошее. Ну, а пока до свидания, мои дорогие, целую вас крепко, крепко любящий вас ваш Костя.

(Сейчас передают мне, что опять одержана крупная победа. Через час выезжаю на участок.)»

Письмо от 10 августа 1943 года:

Ариадна Рокоссовская: Курская битва – самое крупное танковое сражение в истории. После того как напряжение первых дней спало, командующий Центральным фронтом К. К. Рокоссовский рассказывал о нем в письме домой. А иногда времени хватало только на коротенькие записки:

«Дорогие мои Lulu и Адуся! Посылаю вам варенье, мед, грибы и чай. Простите, что так скуп на письма, очень много работы и буквально валюсь с ног. Дела идут хорошо. Немцев гоним на запад все дальше и дальше. Я охрип от кашля и крика, приходится часто повышать голос. Переношу грипп на ногах – болеть некогда. Как живете и как ваше здоровье? Обнимаю и целую вас крепко. Ваш Костя».

Письмо от 1 июля 1944 года:

«Дорогие мои Lulu и Адуся! Дела идут блестяще. Немцев бьем, гоним и ловим как зайцев. Для них наступил 41-й год, отводим душу за все огорчения, причиненные нам в этом злополучном году. Фрицы плохо научились выходить из окружения, и этой возможности мы им не дадим. Но о войне довольно. Как поживаете вы? Какие новости? Как здоровье, самочувствие? Я все бодр и даже чрезмерно. Нервное напряжение огромное, но утомления еще не чувствую. Кашель продолжает мучить. Происходит это от избытка употребляемых папирос, а ограничить себя в курении не удается.

Надеюсь, скоро увидимся и мои дорогие существа достойно встретят старого вояку и приласкают его. А пока до свидания, целую вас крепко, крепко любящий вас ваш Костя».

Ариадна Рокоссовская: В конце июня 1944 года в ходе операции по освобождению Белоруссии командующему Белорусским фронтом Рокоссовскому была вручена бриллиантовая звезда Маршала Советского Союза. А осенью 1944 года Lulu смогла приехать к прадеду, командовавшему уже 2-м Белорусским фронтом. Больше они никогда не расставались. Около ста писем, написанных прадедом с фронта, прабабушка сохранила для нас и наших детей.

Жуков – Рокоссовский

Служили два товарища

Рокоссовский и Жуков – два всадника, один из которых командовал легендарным Парадом Победы 24 июня 1945 года, а второй принимал Парад, родились в декабре 1896 года с разницей в 20 дней [11].

Они были очень разными людьми, и отношения их всегда были непростыми. Один из главных вопросов, которые всегда задают потомкам двух маршалов Победы, были ли они друзьями. Двух полководцев постоянно сравнивают, противопоставляют, оценивают и, конечно, хотят знать, как они сами относились друг к другу.

Однокашники

В семьях Жукова и Рокоссовского хранятся одинаковые снимки 1924 года, на которых изображены учащиеся Кавалерийских курсов усовершенствования командного состава конницы РККА в Ленинграде. В среднем ряду стоят молодые командиры кавалерийских полков: приехавший из Забайкалья Рокоссовский и прибывший c Украины Жуков. Как вспоминал позже Константин Константинович, учились они «со всей страстью». «Жуков как никто отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату – все ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего», – писал Рокоссовский. Именно на этих курсах молодые кавалеристы обнаружили, что их объединяет общая страсть к скачкам. Константин Константинович, родившийся в Польше, увлекся верховой ездой в детстве в Пулапине – поместье своего дяди под Варшавой. В юности, еще до поступления на военную службу, он коллекционировал открытки с фотографиями известных жокеев, и друзья дарили их ему, подписывая: «Нашему бедуину». А Эра Георгиевна Жукова вспоминала в одном из интервью «РГ», что ее отец в юности часто и охотно принимал участие в конно-спортивных состязаниях. «Переезжая с места на место, мы перевозили его призы – кубки, изваяния лошадей, которых было очень много», – рассказывала она. Тогда в Ленинграде в свободное от учебы время молодые люди устраивали скачки. Они подружились.

«Судьба не раз сводила нас и снова надолго разлучала», – вспоминал Константин Константинович. «В самом начале 30-х годов наши пути сошлись в Минске, где мне довелось командовать кавалерийской дивизией в корпусе С. К. Тимошенко, а Г. К. Жуков был в этой же дивизии командиром полка». Дружба дружбой, а служба – службой. В характеристике Жукова Рокоссовский, отмечая все его достоинства, обращал внимание и на негативные черты: «По характеру немного суховат и недостаточно чуток. Обладает значительной долей упрямства». Для Рокоссовского, в одной из характеристик которого того же периода значилось, что он «в отношении подчиненных недостаточно требователен», отсутствие у командира чуткости было серьезным обстоятельством, на которое он не мог не обратить внимания.

Перемена мест

В 1937-м году Рокоссовский был арестован по ложному обвинению в сотрудничестве с польской и японской разведкой. Сгущались тучи и над Жуковым. По словам Эры Георгиевны, тогда доносчики пытались собрать на него компрометирующий материал, обвинив в том, что по его недосмотру была крещена младшая дочь Элла. Но в тот раз обошлось, и уже в 1939 году имя Жукова прогремело на всю страну в связи с победой над японцами на Халхин-Голе, после которой он был назначен командующим Киевским особым военным округом.

В 1940 году генерал Тимошенко стал наркомом обороны и занялся поисками уцелевших во время репрессий талантливых военачальников. По его ходатайству Рокоссовский был освобожден из ленинградского следственного изолятора «Кресты» и назначен командующим механизированным корпусом в городе Новоград-Волынский. Теперь его бывший подчиненный Жуков стал его командиром. По воспоминаниям дочери Георгия Константиновича, бывая в Киеве, комкор Рокоссовский заходил к Жуковым. Константин Константинович говорил о старом приятеле в тот период: «У него всего было через край – и таланта, и энергии, и уверенности в своих силах».

Война характеров

«И вот на Западном фронте во время тяжелых боев на подступах к Москве мы снова работаем вместе. Но теперь наши служебные отношения порой складываются не очень хорошо. Почему? В моем представлении Георгий Константинович Жуков остается человеком сильной воли и решительности, богато одаренным всеми качествами, необходимыми военачальнику. Главное, видимо, состояло в том, что мы по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве», – вспоминал Рокоссовский. За этой дипломатичной формулировкой скрывалась обида на командующего Западным фронтом за то, что тот, зная, в каких тяжелейших условиях при многократном превосходстве сил противника 16-я армия под командованием Рокоссовского героически обороняла в октябре 1941 года Волоколамск, приказал провести расследование, почему 27 октября город все же был занят врагом.

Давая объяснение специальной комиссии, Рокоссовский сказал, что он не отдавал приказа о сдаче Волоколамска, а резервов не выделил, потому что не было резервов. И взял под защиту командира 316-й стрелковой дивизии генерал-майора Ивана Панфилова, на бойцов которого пришелся главный удар фашистских войск. Панфилов заявил членам комиссии: «Я твердо убежден, что сдача Волоколамска – это не утрата стойкости у бойцов, люди стояли насмерть». В итоговом документе, подготовленном спецкомиссией, в частности, содержался вывод: «Военный совет фронта особо отмечает неудовлетворительное объяснение военного совета армии и проявленное при этом с Вашей стороны примиренческое отношение к нарушителям приказа». Рокоссовский вспоминал: «Жест недоверия к подчиненным со стороны такого большого военачальника и в такой обстановке возмутил меня до глубины души». После этого из ставки в 16-ю армию летели телеграммы одна суровее другой: «Военный совет фронта персонально товарищей Рокоссовского и Лобачева предупреждает и обязывает под угрозой предания суду военного трибунала удерживать район Истры», «Если район Клина будет отдан врагу, вы будете арестованы и преданы суду военного трибунала». Именно к этому периоду относится замечание Рокоссовского, которое цензура вырезала из его мемуаров: «Вспоминаю один момент, когда после разговора по ВЧ с Жуковым я вынужден был ему заявить, что если он не изменит тона, то я прерву разговор с ним. Допускаемая им в тот день грубость переходила всякие границы».

Однако на эту ситуацию можно посмотреть и с другой стороны. Дочь маршала Элла Георгиевна в одном из своих интервью «РГ» подчеркивала: «То, что во время войны он был таким суровым человеком, объясняется тем, какая была обстановка. Было бы странно, если бы он балагурил во время подготовки той или иной операции. Лучше всего это сформулировал известный писатель Сергей Смирнов: «Вся его жесткость продиктована мерой ответственности, которую он на себя взял».

Но именно Рокоссовский, в отличие от многих военачальников той эпохи, такого отношения не терпел. «Некоторая нервозность и горячность, допускаемая в такой сложной обстановке, в которой находился Западный фронт, мне была понятна. И все же достоинством военного руководителя в любой обстановке являются его выдержка, спокойствие и уважение к своим подчиненным», – отмечал он. Отношения между двумя полководцами оставались натянутыми на протяжении всей войны, хотя судьба сводила их вместе почти на всех ключевых сражениях Великой Отечественной от Сталинградской битвы до освобождения родной для Рокоссовского Польши.

Не секрет, что Константин Константинович мечтал освободить свой родной город – Варшаву. Но в конце октября ему позвонил Верховный Главнокомандующий Сталин и сообщил, что маршал назначен командующим 2-го Белорусского фронта, а во главе 1-го Белорусского встанет маршал Жуков. «За что такая немилость?» – спросил Рокоссовский. «Мне кажется, что после этого разговора между Константином Константиновичем и мною не стало тех теплых товарищеских отношений, которые были между нами долгие годы. Видимо, он считал, что я в какой-то степени сам напросился встать во главе войск 1-го Белорусского фронта. Если так, то это его глубокое заблуждение», – вспоминал впоследствии Жуков. Но, несмотря на явное ухудшение отношений, именно Георгий Константинович приложил усилия для воссоединения Рокоссовского с сестрой Хеленой, всю жизнь прожившей в Варшаве и уже 30 лет не имевшей никакой связи с братом.

Перед зеркалом истории

На Параде Победы 1945 года и Жуков, и Рокоссовский были на коне в прямом и в переносном смысле. Но после этого триумфа обоих героев войны направили подальше от Москвы – Жуков возглавил советскую военную администрацию в Германии, а Рокоссовский – Северную группу войск в Польше. После возвращения Георгия Константиновича на Родину они практически не виделись – в 1949 году Константин Константинович стал министром обороны Польши. Их переломная встреча состоялась в Варшаве на церемонии подписания 14 мая 1955 года Варшавского договора. По рассказам Чеслава Кишчака, бывшего в том числе главой военной разведки Польши, корреспонденту «РГ», ночью после подписания договора министры обороны СССР и Польши уединились в варшавском служебном кабинете Рокоссовского. Как донесла потом охрана, из помещения доносились то громкие споры, то хохот. Вышли они под утро, по свидетельствам очевидцев, обнявшись – лед растаял.

Впрочем, маршалам предстояла еще одна стычка – на сей раз на страницах печати. В архиве Рокоссовских сохранилось письмо Жукова, написанное им в середине 60-х годов. В нем он перечисляет полководцев, позволивших себе отступить от фактов в своих выступлениях, посвященных ключевым моментам войны. «Не ожидал, что и Вы, Константин Константинович, не удержитесь от соблазна пококетничать перед зеркалом истории», – подытоживает Жуков. А Рокоссовский в сентябре 1967 года написал главному редактору Военно-исторического журнала письмо с опровержением некоторых утверждений Жукова относительно битвы на Курской дуге.

В последний раз Жуков и Рокоссовский встретились в Кремлевской больнице незадолго до смерти Константина Константиновича. После недолгого разговора Рокоссовский сказал старому приятелю: «Прощай, Георгий!» Они обнялись и заплакали.

К. К. Рокоссовский родился 21 декабря 1896 года в Варшаве, умер 3 августа 1968 года в Москве. Г. К. Жуков родился 1 декабря 1896 года в деревне Стрелковка, ушел из жизни 18 июня 1974 года в Москве. Оба захоронены в Кремлевской стене.

Маршал Конев

«9 Мая отец услышал пение птиц»

Наталия Конева делится воспоминаниями о своем отце – Маршале Советского Союза И. С. Коневе [12].

Наталия Ивановна, советские войска под руководством вашего отца освободили Освенцим. Что он вам об этом рассказывал?

Наталия Ивановна: Действительно, Освенцим входил в полосу действий 1-го Украинского фронта, которым командовал отец. На второй день после освобождения папа оказался неподалеку. Первые сведения о том, что представлял собой Освенцим, ему уже доложили, показали фотографии. Но увидеть все собственными глазами он не захотел. Более того, он сознательно запретил себе это. Когда я спрашивала – почему, он говорил: «Я боялся, что это зрелище заставит меня быть жестоким, что я начну мстить. Я не хотел ожесточиться».

Наши солдаты освободили из лагеря в том числе и бывшего премьер-министра Франции Эррио. Его доставили к отцу. Папа рассказывал, что, когда он увидел этого измученного человека, ему захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Ему немедленно предоставили баню и чистую одежду. Эррио пришел в себя, они с отцом долго сидели и разговаривали. Он рассказывал папе об Освенциме.

Когда вы родились, маршалу Коневу было 49 лет. Вы были поздним ребенком. Отец вас баловал?

Наталия Ивановна: Нет, я не могу сказать, что он меня баловал. Он был человеком суровым. Однако эта суровость не означала, что мы не были близки. Он не сюсюкал, не восхвалял мои достоинства. Напротив, он очень трезво меня оценивал, старался привить мне какие-то качества, которые считал важными. То, что со стороны выглядело суровостью, на самом деле было требовательностью. И при этом его любовь согревала меня, я это чувствовала. Одно из первых моих воспоминаний об отце относится к периоду, когда я – совсем маленькая – болела корью. Болезнь протекала очень тяжело. В ночь кризиса он примчался с работы и, даже не переодевшись, прижал меня к груди. Всю ночь отец проносил меня на руках. Мама умоляла его отдохнуть перед рабочим днем, но он отказывался наотрез. Он очень любил меня, в том числе и потому, что я была последним ребенком, подарком судьбы. Хотя я родилась через несколько лет после Победы, для него это была награда, знак большого успеха в его жизни.

И. С. Конев с супругой Антониной Васильевной и дочерью Наталией

Отец достаточно рано ушел из моей жизни, он был неизлечимо болен, страдал от рака. Когда его не стало, мы с мамой поняли, что были за ним как за каменной стеной, что он защищал нас, как он сам любил говорить, «от всех превратностей судьбы». Отец был необычайно трудолюбивым человеком и старался воспитывать своих детей такими же. Он очень много читал и приучал меня любить книги. Его интересовала самая разнообразная литература. Например, в нашем шкафу лежала книга «Записки Гая Юлия Цезаря о галльской войне». Я спрашивала отца: «Пап, ну это же такая скучная книжка, как ты можешь ее читать?» Он говорил, что с возрастом я пойму, как это интересно. И был прав. Я до сих пор нахожу в нашей огромной библиотеке книги с его пометками – он любил в нужных местах писать карандашом знак «Нота Бене». Например, я нашла такие знаки в «Фаусте» Гете. Это меня поразило. Одной из любимых его книг была «Война и мир» Льва Толстого. Отец говорил, что Толстой сумел описать человека на войне, причем и рядового, и офицера, так, как этого больше не сделал никто.

Кроме этого, он читал много самой разной периодики и меня приучал читать газеты, быть в курсе всех событий. Когда папы не стало и мы съехали с государственной дачи, перед нами встала проблема – все эти кипы газет и журналов нужно было упаковать и куда-то вывезти. Там были подшивки журналов «Знамя», «Иностранная литература», «Огонек», «Военно-исторический журнал», масса газет.

Папа учил меня осмысливать окружающий мир. Он поощрял во мне заинтересованность, любопытство. Именно благодаря его влиянию я так высоко ставлю интеллигентность, начитанность, образованность человека. Для меня это очень важно, потому что я помню, каким был мой отец.

Вы использовали те возможности, которые предоставлялись благодаря высокому положению отца?

Наталия Ивановна: Я никогда не смела пользоваться преимуществами своей фамилии. Но у меня были возможности, благодаря отцу, прикоснуться к каким-то духовным ценностям. И это – единственное, чем я пользовалась. Я говорю не только об отцовской библиотеке, но и о путешествиях. Отцу приходилось много бывать в странах Варшавского Договора. Мы ездили в Чехословакию, в Польшу и в Восточную Германию.

Благодаря отцу мы ходили на хорошие концерты, бывали в Большом театре. Для меня это было таким счастьем! Я с юных лет обожала балет. А как-то раз во время отдыха в Карловых Варах папа познакомил меня с великой Галиной Улановой! Мы сидели за одним столиком, и я умоляла папу представить меня ей, ведь я видела ее на сцене. Также благодаря папе я познакомилась со знаменитой балериной – Ольгой Васильевной Лепешинской. Более того, когда моя маленькая дочь должна была участвовать в каком-то спектакле, мама позвонила Лепешинской и сказала: «Ольга Васильевна, моей внучке нужна балетная пачка». И Лепешинская прислала нам свою пачку.

Отец приучал меня к классической музыке, к русским песням. В юности мне хотелось слушать джаз. У моей старшей сестры Майи была огромная коллекция записей Эллы Фицджеральд, но папа говорил: «Нет. Мне это не нравится. Ты лучше послушай, какой чудесный романс поет Шаляпин «Утро туманное, утро седое…» В нашем доме постоянно звучала музыка Шопена, Чайковского. Я начала заниматься музыкой, и папа радовался, когда я играла что-то из классики. Я очень благодарна отцу за то, что он дал мне возможность все это полюбить.

Где встретили войну ваши родители?

Наталия Ивановна: Отец встретил войну в Ростове. Он сразу вылетел в свою 19-ю армию в составе Северо-Кавказского военного округа, которая была брошена на западный фронт. Она сыграла очень большую роль. Папа был молодым командиром, но ему удалось провести довольно удачный бой, хоть и местного значения. Тогда к нему приехали знаменитые писатели и журналисты. Сохранились такие кадры: худой командир Красной армии Конев и писатели – Шолохов, Фадеев, Петров.

Мама пошла на фронт добровольцем. Родом она была из Великих Лук, росла в крестьянской семье, в которой было пятеро детей. Образования у нее не было, она только окончила школу. Мама приехала в Москву на заработки и работала в Наркомлесе. Когда началась война, они с подругой пошли в военкомат и записались добровольцами. Их направили в 30-ю армию, которая затем была почти полностью разгромлена. Мама работала санитаркой, работала на совесть, невзирая на ужасные фронтовые условия. Она не боялась трудностей. В семейном архиве сохранилась благодарность санитарке Антонине Васильевой за честную работу.

И где ваших родителей свела судьба?

Наталия Ивановна: Из расформированной тридцатой мама попала в армию, которая входила в состав Калининского фронта. Ее прислали в штаб, и там она встретила моего отца. Эта встреча определила ее судьбу. Папа увидел маму, и в его душе что-то перевернулось. К этому времени его первый брак исчерпал себя. Он уходил на войну с тяжелым сердцем, безумно любя детей – дочь Майю, сына Гелия. А с мамой он обрел тихую и спокойную жизнь. Она всю себя посвятила ему.

Мама вспоминала, что, когда вошла в избу, в которой находился штаб Калининского фронта, она увидела изможденного, очень худого человека. Она поняла, что он нуждается в помощи, в заботе. В условиях войны, конечно, не могло быть каких-то свиданий и традиционных ухаживаний, но, несмотря на то что у отца было очень мало времени, вечерами они сидели и разговаривали. Мама рассказывала мне, что ей было ужасно его жалко: такая тяжелая работа, огромная ответственность, нагрузки и при этом не высыпается, – ведь они просиживали за этими разговорами по полночи. Она переезжала с отцом с одного фронта на другой, всегда была рядом. Отец в шутку называл ее своим ординарцем. На самом деле она была ему больше чем ординарец. Она была для него другом, которому он мог рассказать абсолютно все. Только с ней он мог поделиться своими сомнениями. Ведь отцу приходилось принимать очень ответственные решения, и иногда он не знал наверняка, чем это для него закончится. Она помогла ему выжить на войне. У отца была жестокая язва желудка, ему нужна была специальная пища. Мама и об этом заботилась. Мы потом над ней подшучивали: «Ты, наверное, и в окопы с термосом пробиралась?»

Когда на фронте мама пообещала стать папиной женой, он подхватил ее, обнял и сказал: «Обнимая тебя, я обнимаю весь мир!» Эти слова мама запомнила на всю жизнь. Точно так же, как запомнила и их первый совместный отдых после бесконечных фронтовых дорог. Это был 1946 год, отец был назначен в Австрию на пост главнокомандующего центральной группы войск. Там он в первый раз получил отпуск, и родители решили провести его в Карловых Варах, благо это недалеко от Вены. Они поехали на машине, папа был за рулем. Это был один из самых счастливых моментов в их совместной жизни. Она вспоминала, что всю дорогу от Вены до Праги отец пел ей песни. (Правда, со слухом у него было неважно, это я точно знаю.) Поженились они позднее. Кстати, одним из свидетелей их брака был Константин Симонов.

К тому времени, когда родилась я, семья уже вернулась в Москву – в 1946 году Георгий Константинович Жуков был снят с должности командующего Сухопутными войсками и на эту должность назначили отца. Затем Сталин отправил его, как и многих других, командовать округом, и мы уехали во Львов. В Москву мы вернулись, уже когда папа получил должность первого заместителя министра обороны, и поселились на улице Грановского, где жили многие наши знаменитые полководцы.

А что родители рассказывали о Победе?

Наталия Ивановна: Они были тогда в Праге. Мама почему-то никогда не рассказывала, что испытала, когда узнала о Победе. А папа говорил, что впервые за годы войны он услышал тишину и пение птиц. Все цвело, вокруг была сирень, которую папа обожал. И к нему вернулась способность чувствовать природу, которой в дни войны для него не существовало. Конечно, они выпили за победу, но для отца война еще не закончилась, потому что в Праге бои шли и после 9 Мая. Позднее я была с отцом на кладбище, в пригороде Праги, и меня потрясло, что на могильных камнях были выбиты даты гибели: 10 мая, 11 мая, 12 мая. Я сказала: «Пап, но война же закончилась!» – «Закончилась, но не везде».

Потом был Парад Победы. К Параду всем полководцам, которые должны были идти по Красной площади, сшили сапоги. Это были очень красивые сапоги из какой-то необыкновенной кожи, блестящие, узкие, к ним должны были быть прикреплены шпоры. Были такие и у отца. А мой брат Гелий решил поехать со своей будущей женой послушать пение соловьев в зарослях цветущей черемухи. Но у него не было подходящей обуви, и он взял эти самые сапоги. Понятно, что после прогулки по черемуховому лесу это уже была не та обувь, в которой можно было идти по Красной площади. Отец был в ярости, потому что перед самым Парадом ему пришлось шить вторую пару. А свидание было успешным, красавица не смогла устоять перед Гелием в парадных сапогах, и вскоре они поженились.

У ваших родителей была большая разница в возрасте – 25 лет. Это сказывалось на их отношениях?

Наталия Ивановна: Когда были опубликованы папины воспоминания о войне, он подарил маме книгу с посвящением и подписался: «преданный и любящий тебя Конев». «Преданный и любящий» – это та атмосфера в семье, которая меня сформировала. Папа был не резок, не авторитарен, он оберегал нас. В доме всегда была гармония. Когда папа что-нибудь рассказывал, мама была его самым внимательным и благодарным слушателем. Когда приезжали журналисты, она всегда сидела рядом с ним. Мама была ему необходима. Для него это был человек с любящими глазами. А он был для нее другом и абсолютно непререкаемым авторитетом. Она переживала, когда мы с отцом спорили. Я очень похожа на него, и во время дискуссий ни один из нас не хотел уступить другому. Когда мы начинали спорить, мама быстро выходила из комнаты. Я помню, как мы ссорились, когда была опубликована повесть Солженицына «Один день из жизни Ивана Денисовича». Это противостояние закончилось тем, что папа вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

«Сохранились такие кадры: худой командир Красной армии Конев и писатели – Шолохов, Фадеев, Петров»

Маме хотелось, чтобы я была мягче, чтобы я ему уступала. Она оберегала его покой. Но я была дочерью своего отца и до последнего отстаивала свою точку зрения.

У мамы была очень спокойная красота. Она была тихой, доброй женщиной, которая никогда не стремилась затмить своего мужа. Это была ее позиция. Ей, наверное, хотелось куда-то ездить, где-то бывать, но приходилось приноравливаться к образу жизни отца. Впрочем, какая-то светская жизнь у них была, их приглашали на приемы, они общались с известными писателями, ездили в гости. Папа подарил маме яркую, необычную жизнь, но она была прежде всего хранительницей домашнего очага. При этом мама старалась тянуться до папиного уровня. Я поражалась тому, с каким интересом она изучала воспоминания полководцев, читала художественную литературу. Когда отец умер, она была еще довольно молодой женщиной. Она могла бы построить какую-то новую жизнь. Но она этого не сделала. Мама прожила без отца достаточно долго, но все эти годы без него она занималась его делами. Она сохраняла его архивы, ездила на встречи с ветеранами, бывала на его родине, организовывала музеи. Она делала все, чтобы сохранить память о нем.

Когда мы жили во Львове, папа привез маме из Москвы бриллиантовые серьги. Ничего особенного в них не было, но их выбирал для нее отец. Она хранила их всю жизнь, надевала на приемы, в гости. Других у нее не было. Теперь эти серьги храню я.

А как маршал Конев проводил свободное время?

Наталия Ивановна: Пока были силы и здоровье, отец ездил на рыбалку и на охоту. Он тщательно готовился к рыбалке – выкапывал червяков, складывал их в банки, привязывал крючки. Охотником был очень азартным. Я хорошо помню, как мы были на охоте в Карловых Варах. Там были довольно высокие холмы. Отец ранил косулю, и она помчалась в гору. А он – человек в возрасте – вскинул ружье на плечо и помчался за ней.

«В 1946 году, когда отец в первый раз получил отпуск, родители решили провести его в Карловых Варах»

После войны он посвятил себя очень важному делу – писал воспоминания. Помню, как на пороге нашей квартиры появился Константин Симонов. Он пришел с заданием от журнала «Новый мир», руководил которым Твардовский. Симонов сказал, что в ознаменование 20-летия Победы они хотели бы сделать большую публикацию – воспоминания маршала Конева о последних битвах войны. Отец ответил: «Я не писатель – я солдат, и мне трудно взяться за такое дело». Симонов предложил ему очень хороший метод. Он сказал: «Иван Степанович, я помогу вам достать диктофон, и вы будете отвечать на мои вопросы». Тогда отец согласился. Симонов приходил к нам по утрам, как на работу. Он садился, включал диктофон и начинал расспрашивать отца. Мне всегда было интересно за этим наблюдать, потому что Симонов прекрасно знал историю, сам был участником многих событий. Он задавал такие вопросы, на которые отцу было интересно отвечать. Например: «Что представлял собой день командующего фронтом?» И отец рассказывал свой день по часам. Симонов вникал в детали, в процесс с точки зрения командующего. Самой большой радостью для отца был выход первой части его воспоминаний в майском номере «Нового мира» за 1965 год. Потом его мемуары были изданы отдельной книгой.

Какие качества вашего отца помогали ему на войне и в мирное время?

Наталия Ивановна: У него была потрясающая интуиция. Ему было очень трудно соврать, это я знаю по себе. Он часто говорил: «Меня на войне спасло чутье».

Кроме того, он был трудолюбивым человеком. На войне он был настоящим полевым командиром – постоянно бывал на передовой, сидел в окопах. И в мирное время не чурался никакой работы. Помогал маме на огороде, вместе с моим дедом – маминым отцом – посадил яблоневый сад. Это было папино любимое детище. Когда сад цвел, он брал меня за руку, подводил к окну и показывал эту красоту. Когда же наставало время собирать урожай, папа пытался привлекать меня к работе. Мне, конечно, этого не хотелось, но он говорил: «Что за барство, Наташа!» Он вообще не любил безделья. Помню, что у отца одной из самых негативных оценок человека была фраза: «Ну, это барин!»

«На войне отец был настоящим полевым командиром – постоянно бывал на передовой, сидел в окопах»

Вообще же он был очень общительным, любил хорошую шутку. Когда ему рассказывали что-то действительно смешное, он хохотал от души. Его смех до сих пор звучит у меня в ушах. Отец был хорошим рассказчиком. Кстати, он терпеть не мог, когда читали по бумажке. Сам всегда старался говорить без подготовки.

У него было немного друзей, в основном люди, которые прошли с ним войну, но это были настоящие друзья. При этом он был человеком очень самодостаточным, с обостренным чувством собственного достоинства. В возрасте 59 лет отец был вынужден уйти в отставку. Хрущеву были нужны другие командиры, и поколение полководцев Великой Отечественной уступило им место. Отцу объявили: «Иван Степанович, было принято решение дать вам отдохнуть и поправить здоровье». Отец не унижался, не просил, щелкнул каблуками, сказал: «Есть, товарищ Хрущев», развернулся и ушел.

Каково это – быть дочерью маршала Конева?

Наталия Ивановна: Отец всегда говорил: «Я – это я. Мои заслуги – это мои заслуги. А ты должна найти свой путь». Он всегда напоминал мне, что я должна быть его достойна, не должна совершать поступков, которые уронили бы его честь. Слово «честь» для него было не пустым звуком. Его фамилия обязывала меня быть порядочным человеком, соответствовать достойному положению моего отца.

А вообще бывает, что мне вовсе не хочется, чтобы меня воспринимали как дочь Конева, мне хочется, чтобы меня воспринимали такой, какая я есть. Для меня также очень важно, что в последние годы я стала много общаться с детьми других полководцев Великой Отечественной. Мы знаем друг друга с детства, но, только когда организовали «Фонд полководцев Победы», по-настоящему сблизились. Мне кажется, что у нас общая судьба. Мы всегда с трепетом относились к полководцам, к их наследию, к Великой Победе. Мы храним их архивы и хотим рассказать о них правду, которую лучше нас не знает никто.

Случалось ли вам вдруг поймать себя на том, что вы делаете что-то точно так же, как отец?

Наталия Ивановна: Я очень сопереживаю людям. Это – от отца.

«Вы же маршал, а не Мадонна»

Наталия Ивановна Конева рассказала о своем отце, Маршале Советского Союза И. С. Коневе [13].

Наталия Ивановна, начать разговор о войне и о вашем отце нужно, наверное, с того, что именно на фронте он встретил вашу маму – Антонину Васильевну. Причем судьба послала ее Ивану Степановичу в самое тяжелое для него время – вскоре после того как войска немецкой группы армий «Центр» окружили основные силы руководимого им Западного фронта в районе Вязьмы.

Наталия Ивановна: Да, отец в этот момент был в очень тяжелом состоянии. Только что, во время Московской битвы, в качестве командующего Западным фронтом ему пришлось пройти через страшные испытания. И когда он возглавил Калининский фронт, который начинался с очень небольших сил, с того, что удалось собрать, ему было очень важно не только стабилизировать ситуацию на своем участке, но и самому не опустить руки. Вот в такой ситуации он встретил маму. Армия, в которой она служила, во время наступления немцев на Москву была разбита, и мама попала на Калининский фронт. Она работала в военторговской сети – они кормили бойцов на передовой. Туда приехал человек из штаба фронта и сказал, что командующему нужна помощь по хозяйству. Так мама оказалась в штабе у отца. Штаб – смешно сказать – это была простая хата. Она рассказывала, что когда вошла в его комнату, сразу увидела, что это очень мужское жилище. В комнате стояла железная кровать, накрытая солдатским одеялом, и под ней была сиротливо брошена пара тапок. Она стала наводить там порядок. Ситуация в октябре 41-го была напряженная, войска готовились к знаменитому контрнаступлению, которое началось 5–6 декабря (для Калининского фронта – 5 декабря), и она один раз увидела командующего, когда он приехал с фронта. Он поздоровался с ней за руку, внимательно посмотрел и сказал: «Будь хозяйкой». Слова эти оказались вещими: спустя какое-то время и на долгие годы она стала хозяйкой. Но мама не говорила, что эта первая встреча вызвала у нее какое-то сильное чувство. Скорее ее поразило, каким измученным выглядит командующий, какой он худой, с кругами под глазами – отец в это время еще мучился язвой. А вот она ему, наверное, сразу понравилась. Но об этом родители не любили говорить – они были очень сдержанными в выражении своих чувств. В первое время они, конечно, не могли даже поговорить, приглядеться друг к другу. Уже позже, когда ситуация стала менее напряженной, он начал задавать вопросы, кто она, откуда, кто ее родители. Она была совсем девчонкой, незадолго до начала войны закончила школу и приехала в Москву на заработки, снимала комнату на Мещанской улице – это сейчас проспект Мира. Мама ушла на фронт добровольцем, когда ей еще не исполнилось 18 лет. Для нее отец был защитником. Папа видел в ее глазах, что никакой слабости он в этих отношениях допустить не может. Так они встретились и больше не расставались. Есть даже такая магия цифр – они прожили вместе 31 год, и 31 год мама была его вдовой.

Это правда, что, когда ваш отец, страдавший от язвы, бывал на передовой, она с термосом пробиралась в окопы?

Наталия Ивановна: Нет, это, конечно, шутка. Но она действительно старалась, чтобы у отца была какая-то горячая еда, потому что в течение всей войны его мучила язва. Когда после Победы отец оказался в Вене, у него началось обострение болезни – очевидно, из-за того, что напряжение военного времени спало, и он позволил себе расслабиться. Из Москвы приехали врачи, был собран консилиум, постановили немедленно делать операцию. Но отец колебался. Спросил, есть ли в Вене хорошие специалисты европейского уровня. Ему ответили: «Да, есть одно светило медицины, но он – сторонник фашистской партии». Отец решил все же проконсультироваться с австрийским медиком, не говоря ему, кто он. И этого врача привезли к отцу в ставку в курортный город Баден. Люди из отцовского окружения пытались скрыть должность пациента, но не догадались убрать маршальскую шинель с погонами, висевшую при входе в дом. Когда врач вошел в комнату, где лежал отец, он щелкнул каблуками и обратился: «Здравствуйте, господин фельдмаршал!» Австрийский медик понял, что лечить надо не язву, а ее причину – состояние человека после войны. И прописал отцу нормально питаться, съездить на охоту. Он оказался прав – отцу стало гораздо лучше, причем без всяких операций. Интересно, что потом отец пытался его найти, но узнал, что этот врач был осужден Нюрнбергским судом, потому что вроде бы был причастен к опытам над военнопленными.

Маршала Конева с благодарностью вспоминают в Европе за максимально бережное отношение к памятникам архитектуры.

Наталия Ивановна: Да, он заботился о том, чтобы обходить большие города, сохранять культурные ценности Кракова, Праги. Им были даны соответствующие директивы – сохранить памятники архитектуры, не бить крупнокалиберной артиллерией. Удалось нашим войскам сохранить и польский город Ченстохова, где в Ясногорском монастыре находится знаменитая святыня – Икона Божией Матери. И мне рассказывали, что местные ксендзы потом творили молитву за здравие командующего фронтом. Это, кстати, был почерк отца – не разрушать города, которые оказывались на острие удара. Только в Берлине этого сделать не удалось, потому что немцы превратили практически каждый дом в крепость. Кстати, во время Берлинской операции отцовский фронт наступал и на дрезденском направлении. Как-то раз ему доложили, что в заминированных штольнях разведчики 1-го Украинского фронта обнаружили, по всей вероятности, сокровища Дрезденской галереи. Понятно, что полотна, в числе которых знаменитая «Сикстинская Мадонна» Рафаэля, хранились в не самой благополучной среде. Отец поехал туда сам, несмотря на разгар боевых действий. Были вызваны специалисты, которые вывозили эти картины в летний дворец саксонских королей, из Москвы приехали реставраторы, которые должны были готовить шедевры к отправке в Советский Союз. Отец предложил им перевезти некоторые полотна на его самолете. Искусствовед Наталья Соколова испугалась: «Да что вы, Иван Степанович, а вдруг с ним что-нибудь случится?» Отец возразил: «Да почему же? Я сам на нем летаю». «Ну, вы же маршал, а это Мадонна», – сказала Соколова. С тех пор, когда отцу предстояло сделать что-нибудь сложное, ему в шутку говорили: «Ну, вы же маршал, а не Мадонна». Спустя годы мы с отцом приезжали в Дрезденскую галерею, и больше всего он хотел увидеть именно эту картину. Он очень любил «Сикстинскую Мадонну», кстати, отчасти из-за того, что ее лицо напоминало отцу лицо мамы.

Почему сохранение культурных ценностей было для него важно?

Наталия Ивановна: Он был из поколения полководцев, рожденных в конце XIX века, на долю которых выпали переломные моменты нашей истории. Все они получили неплохое образование. Мой отец, например, окончил земское училище, с детства любил читать, а первой его наградой в жизни была книга «Ревизор» Гоголя. На курсах усовершенствования высшего состава Красной армии в 20-е годы их обучали так называемые «старые кадры», которые преподавали еще в царской армии. Они учили красных командиров в том числе и тому, что мало быть специалистом в своей области – необходимо развиваться. Я хорошо помню маршалов Малиновского, Рокоссовского, Тимошенко – я многих знала лично, – это были люди интеллектуальные, думающие. Мама рассказывала, что, когда наверху узнали об их отношениях с отцом, посмотреть, что за человек рядом с командующим фронтом, приехал маршал Жуков. На прощание он посоветовал ей читать энциклопедию – расти до отцовского уровня.

А есть что-нибудь, о чем вы с отцом не говорили, а сейчас спросили бы его, будь он жив?

Наталия Ивановна: Думаю, что да. Сейчас я попросила бы его дать какие-то оценки людей, которые были рядом. Тогда это не всегда удавалось сделать, да и по молодости лет я не очень интересовалась. А сейчас мне было бы интересно узнать его мнение о Сталине. Я читала то, что было написано, то, что Константин Симонов опубликовал в книге «Глазами человека моего поколения», но многое – это характерная черта того времени – осталось за скобками. Я бы поговорила с отцом о роли личности в истории, расспросила его о людях, с которыми он встречался. Ведь он активно участвовал в политической жизни. Это он, например, строил Берлинскую стену! Во время западноберлинского кризиса Хрущев принял решение «сделать ход Конем», и буквально на приеме в Кремле – папа успел только позвонить маме и сказать, чтобы складывала чемодан, – сообщил отцу, что ему придется лететь в Берлин улаживать ситуацию, потому что в этот момент наши и американские пушки стояли «дуло в дуло». С американцами отец уже встречался в конце войны – это была знаменитая встреча на Эльбе. Тогда их командующий генерал Омар Брэдли приезжал в штаб к отцу, выпив заранее солидное количество растительного масла – чтобы не опьянеть от русского гостеприимства. Отец имел у американцев огромный авторитет, тут Хрущев угадал очень точно.

И. С. Конев с женой Антониной Васильевной и дочерью Наталией в Дрезденской галерее, 1962 г.

Наталия Ивановна Конева – единственный ребенок в семье Ивана Степановича Конева и его второй жены Антонины Васильевны – родилась уже после войны. Она окончила МГУ по специальности «романо-германская филология». Сегодня Наталия Конева – профессор кафедры языкознания и литературы Военного университета Министерства обороны РФ, председатель Фонда памяти полководцев Победы.

А вашей маме отец наверняка доверял свои мысли и суждения…

Наталия Ивановна: Да, разумеется. На войне, и это не секрет, люди, иногда даже близкие, писали доносы. Отцу давали возможность ознакомиться с ними. Там был донос, например, что у него не то социальное происхождение, о каком он говорил – что он не из крестьянской среды, а из семьи кулака. У его деда действительно была бакалейная лавка, был большой дом… А мама – это был человек, которому он доверял абсолютно, и они действительно обсуждали многие вещи, но старались делать это наедине. К примеру, во время венгерских событий 56-го года отец, улетая, сказал маме, что он позвонит ей из Будапешта и, если ситуация будет ужасная, он скажет ей одну фразу, а если совсем ужасная – другую. Вообще с военных времен мама была ему не только женой, но и другом, преданным ему человеком, хотя у них была большая разница в возрасте – 25 лет. После ее смерти пять лет назад я узнала, что она вела дневник. Писала там в том числе и о войне, когда она переезжала с отцом с фронта на фронт. Они ездили на разных автомобилях. В последние годы войны это был «Виллис» – он был самым маневренным, на них передвигались, по-моему, все наши командующие. Была у них и «Эмка». Это была мощная машина, но отец говорил, что ему она не очень нравилась, потому что немцы засекали ее с воздуха, понимали, что едет какая-то важная персона, и начинали бомбить. И вот однажды при наступлении наших войск на Запад они с отцом ехали где-то в районе Днестра и попали под страшную бомбежку. Мама сидела сзади, а рядом лежало сложенное одеяло. Осколок авиационной бомбы пробил крышу машины, вышел рядом с мамой и застрял в этом одеяле. Спустя годы я узнала, что этот автомобиль оказался в клубе коллекционеров и часто участвовал в парадах старинных автомобилей, которые проходят в Москве. А совсем недавно я познакомилась с человеком, который его реставрирует, и у меня была возможность увидеть и потрогать то место, куда шестьдесят с лишним лет назад попал осколок авиабомбы.

А как ваши родители встретили Победу?

Наталия Ивановна: Это было в Праге. Самым главным было то, что в этот день впервые за несколько лет грохота бомбардировок, авиаударов, взрывов и стрельбы, которые уже стали привычным фоном – ведь отец с первого до последнего дня войны находился в зоне боевых действий, – он услышал тишину…

Маршал Василевский

«Отец взял меня с собой на фронт»

Юрий Василевский делится воспоминаниями о своем отце – Маршале Советского Союза А. М. Василевском [14].

Юрий Александрович, еще до войны ваш отец стал видным военачальником. Вы это чувствовали?

Юрий Василевский: В 1934 году мои родители разошлись, и я жил с мамой. Самым дорогим, что осталось у меня от отца, была его полевая сумка, с которой я долго ходил в школу. Она была удобнее, чем обычный портфель, – там находились специальные секции для ручек и карандашей, а кроме учебников и тетрадок туда еще помещались такие необходимые для учебы предметы, как рогатка и деревянный пистолет. Но главное ее удобство выявлялось во время драк.

От мамы я знал, что у меня появился брат Игорь. А весной 1940 года, когда объявили о завершении конфликта с Финляндией, я буквально прилип ухом к тарелке громкоговорителя – после непонятного для меня слова «демаркация» диктор вдруг упомянул Василевского Александра Михайловича, который был назначен в комиссию по уточнению и оформлению новой границы с Финляндией. У меня не было сомнений, что это мой отец, и я помчался в школу похвастаться этой новостью перед приятелями. В том же году в день моего пятнадцатилетия вышла газета с портретами военных, которым были впервые присвоены генеральские звания. Среди них был и отец. Эта газета долго висела у меня над кроватью.

Вы виделись с отцом во время войны?

Юрий Василевский: В октябре сорок первого по его настоянию мы с мамой уехали в эвакуацию и в Москву вернулись только через год. Я знал, что отец постоянно находился на фронтах, поэтому связи с ним мы не имели. А в конце сорок второго года я получил повестку из военкомата. Я мечтал стать летчиком, но все мои просьбы о зачислении в летное училище комиссия оставила без внимания. Правда, учитывая пристрастие к авиации, меня направили в город Миасс, где тогда находилась школа авиатехников. В этой авиашколе нас, призывников, одели в бушлаты, шапки-ушанки, ботинки и обмотки. Кормили так, чтобы мы могли дойти до учебного корпуса и вернуться в казарму. Весной 1943 года у меня началось воспаление легких, которое очень быстро перешло в открытую форму туберкулеза. Обращаться к врачу у нас считалось плохим тоном, и по своему самочувствию я уже понимал, чем все это должно закончиться. Именно в этот момент судьба послала мне отца.

Когда мне стало совсем плохо, меня неожиданно вызвали к начальнику училища, спросили, какое отношение я имею к маршалу Василевскому. Узнав, что я его сын, мне сообщили, что в училище пришла телеграмма от командования ВВС, которая обязывает меня срочно явиться в Генеральный штаб для встречи с маршалом. После этого вместо обмоток и бушлата мне выдали сапоги и шинель, и я поехал в Москву. Уже на следующий день я был доставлен в Генштаб и узнал, как выглядят погоны Маршала Советского Союза. В тот день мы увиделись с отцом в первый раз с тех пор, как в 37‑м году он приходил к нам с мамой в гости и подарил мне велосипед. Мы сели, и отец стал расспрашивать меня о моей жизни. Потом сказал, что уезжает на фронт. «Я прошу тебя, Юрик, поехать в санаторий «Архангельское» и отдохнуть там несколько дней до моего возвращения в Москву. Откровенно говоря, мне не нравится, как ты выглядишь». Я спросил: «А как с училищем?» – «Ради бога, не беспокойся, считай, что этот вопрос мы сумеем решить». После этого мы стали часто видеться с отцом. Меня поместили в больницу, он присылал мне еду.

В сорок четвертом отец взял меня с собой на фронт. В феврале мы были в Прибалтике, затем, после гибели Черняховского, отец был назначен командующим 3-м Белорусским фронтом. Я ездил с ним, увидел, что такое война. В это время я уже готовился поступать в Академию Военно-воздушных сил.

После войны вы продолжали общаться?

Юрий Василевский: В то время я уже жил с отцом. Помню, когда он был военным министром, у него были очень сложные взаимоотношения со Сталиным. Незадолго до смерти вождя была выпущена какая-то не удовлетворяющая требованиям техника. И хотя отец непосредственного отношения к этому не имел, Сталин как-то сказал ему: «На американцев работаете?» Отец воспринял это как предупреждение, позвал меня, сказал: «Если со мной что-то случится, ты будешь за старшего. Не подведи».

В 1948 году я женился на Эре Жуковой. Отец, честно говоря, был не в восторге. В это время Сталин всячески пытался не допустить дружбы между главными полководцами войны. А уж семейные связи вообще были крайне нежелательны. Мы стали меньше общаться. Жили мы с Эрой у Жуковых на улице Грановского. Георгий Константинович в это время был в Свердловске, оставил меня за старшего. Я шел своим путем, после военной академии служил в Германии, окончил в шестьдесят пятом году Академию Генштаба, после этого меня направили в Тбилиси, потом в Ташкент. Отец всегда расспрашивал меня о службе. Он гордился тем, что я служу так далеко от Москвы, в очень тяжелых условиях. Когда из Ташкента меня перевели в Алма-Ату, у нас не было даже квартир. Отец напутствовал: «Сначала думай о людях, а потом о себе». Он всем рассказывал, что его сын служит там-то, особенно подчеркивая, с какими трудностями мне приходится сталкиваться. И несмотря на то что у отца были знакомства на самом высоком уровне и в тех военных округах, в которых работал я, мне никогда не приходило в голову этим пользоваться, и отцу не приходилось за меня краснеть.

А.М. Василевский и командующий 51-й армией Я. Г. Крейзер наблюдают за ходом боя. Крым

Как-то, когда я уже был генералом, отец рассказал мне такую историю: когда я был маленьким, к отцу в дивизию приехал начальник оперативного управления и заместитель начальника штаба Красной Армии Владимир Кириакович Триандафиллов. Отец пригласил его в гости. Пока родители накрывали на стол, Владимир Кириакович захотел посмотреть, как живет командир полка. По квартире его повел я. В коридоре, проходя мимо большого шкафа, я открыл одну из дверок, за которой стояли графины с различными настойками и наливками, приготовленными родителями по старым рецептам, и сказал, что здесь мама держит «молочко для папы». Когда мы вернулись в столовую, стол уже был накрыт, но графинов на нем не было и в помине. И видя смущение моих родителей, Триандафиллов сказал: «Дорогие Серафима Николаевна и Александр Михайлович, прежде чем попробовать эти замечательные закуски, не выпить ли нам с вами по рюмочке «молочка для папы», тем более что Юра показал мне, где оно хранится». Вспоминая эту историю, отец сказал мне: «Ты, Юра, поставил меня тогда в крайне неловкое положение».

А как ваш отец любил проводить свободное время?

Юрий Василевский: Он любил рыбалку, но почему-то не любил охотиться. Еще когда я был маленьким, они с мамой очень много рыбачили, привозили огромных щук, которых потом коптили. Впоследствии к рыбалке пристрастился и я. Георгий Константинович Жуков – заядлый охотник – говорил мне: «Ты занимаешься несерьезным делом». А потом сам втянулся, да так, что его от этого занятия невозможно было оторвать. Я научил его делать блесны, и у него это стало получаться даже лучше, чем у меня.

Отец в основном жил на даче в Архангельском. Он любил ходить за грибами, с удовольствием собирал ягоды. У него было еще одно увлечение – лошади. До войны, когда он служил в частях, командиру было положено иметь коня и свой выезд – пролетку. В Москве же за ним был закреплен конь, он ездил на нем в Хамовниках.

Он участвовал в вашем воспитании?

Юрий Василевский: Я не могу вспомнить, чтобы отец меня как-то воспитывал. Он не был ни грубым, ни суровым, никогда меня не ругал. Бывало, скажет очень серьезным тоном: «Юрик, потрудись».

Какие его качества остались у вас в памяти?

Юрий Василевский: Отец был веселым, общительным человеком, но при этом он не любил быть в компании. Несмотря на это, по воскресеньям они с Екатериной Васильевной собирали за большим столом всю семью – детей, братьев, сестер, племянников. Я приезжал к нему сначала с Эрой, потом со своей нынешней женой. Он очень любил анекдоты, сам хорошо их рассказывал. У отца был один сослуживец, который знал уйму смешных историй. Когда они ехали вместе в какую-нибудь командировку, он привозил оттуда множество анекдотов, которые с удовольствием пересказывал.

«Отец был веселым, общительным человеком, но при этом он не любил быть в компании»

Продолжатель военной династии Василевских – сын маршала и его первой жены Серафимы Николаевны Вороновой Юрий – дослужился до генерал-лейтенанта. Он родился в 1924 году в Твери. С юных лет Юрий Василевский мечтал о самолетах. Всю свою жизнь он посвятил авиации, а военную карьеру завершил в Генштабе, в подразделении, которое когда-то создал его отец.

У отца было довольно много друзей, но военных среди них почти не было. Многих после войны арестовали. Кого-то он сумел вытащить, кого-то не смог.

Каково это – быть сыном и зятем двух прославленных маршалов Великой Отечественной?

Юрий Василевский: Мне в жизни пришлось держать в руках четыре ордена Победы. Два было у отца, и два у тестя. Точно так же я мерил два парадных мундира, увешанных орденами. Мундир Василевского и мундир Жукова.

Маршал Малиновский

«Отец не хотел быть военным»

Наталья Малиновская делится воспоминаниями о своем отце – Маршале Советского Союза Р. Я. Малиновском [15].

Большинство полководцев Великой Отечественной оставили свои мемуары о той войне. Почему этого не сделал маршал Малиновский?

Наталья Малиновская: Когда я спросила его об этом, он ответил: «Когда-нибудь попробую написать. Но начинать надо сначала. И до этой войны была война, война и война». Сколько их было в его судьбе! Четыре года Первой мировой, год – Гражданской, почти два года – испанской и четыре – Великой Отечественной.

Его книга – одиннадцать толстых тетрадей – сохранилась. Последняя тетрадь была дописана осенью 1966 года – работу оборвала болезнь. Удивительно, что он хотел написать роман, а не мемуары. Сохранился блокнот, озаглавленный «Действующие лица», с перечнем персонажей. Их, описанных по всем драматургическим канонам: с указанием возраста, портретной характеристикой и прочими подробностями, – сто сорок шесть.

К сожалению, он успел написать только о детстве и юности – рукопись обрывается возвращением из Франции, а ведь это – самое начало истории.

Вообще литературное призвание отца дало о себе знать еще в юности. В 1918 году он – отвоевавший всю Первую мировую двадцатилетний Георгиевский кавалер – впервые взялся за перо и написал пьесу о русском солдате во Франции, пронизанную тоской по родине, горечью «чужой» войны и жаждой будущего. Папа сохранил эту рукопись, не питая на ее счет никаких литературных иллюзий. Она была дорога ему не просто как память о юности, а как знак так и не сбывшегося призвания. Потом было не до писательства. Французский госпиталь уберег его от алжирских концлагерей (таков был горестный конец восставшего русского экспедиционного корпуса), но пришлось еще год воевать за Францию в иностранном легионе. В конце концов отцу с тремя товарищами удалось вернуться на родину почти кругосветным путешествием. На родине он был арестован красными за иностранную солдатскую книжку и четыре французских воинских креста. Чудом ему удалось избежать расстрела: военврач, знавший французский, подтвердил, что французский документ – это русская солдатская книжка. А дальше все пошло своим чередом: Гражданская война, полгода в тифу, служба в Красной Армии.

Еще в Первую мировую в Польше гадалка, предсказывая папе головокружительную судьбу, маршальский жезл и высший военный пост, предупредила: «Не начинай нового дела, не отправляйся в путь в пятницу! Дурной для тебя день». Поначалу он не принял всерьез это предостережение, но после второго ранения, а всего их было три и все – в пятницу, взял за правило смотреть в календарь, назначая начало операций или планируя командировки. Но пятницы из недели не выкинешь – все худшее в нашей семье неизбежно случалось в пятницу. Пятницей был и последний день папиной жизни – 31 марта 1967 года. Спустя тридцать лет в пятницу умерла мама.

Как вас воспитывали?

Наталья Малиновская: Личным примером. Я видела и запоминала, как родители работают, как общаются с людьми. Не было ни нравоучений, ни особых запретов – это была мамина прерогатива. Хвалили меня редко. За все двадцать лет рядом с отцом помню единственную воспитательную фразу, сказанную в мой первый школьный день: «Ну, принимайся за дело – становись человеком, да смотри не подведи, а то мне будет стыдно». И еще несколько наглядных уроков. Например, перед каким-то экзаменом папа рассказывал мне, как поступал в военную академию: «Я тогда решил: не сдам – застрелюсь. Нельзя было не сдать». Я удивленно спросила: «Почему нельзя?» – «Иначе себя перестал бы уважать».

Помню папин урок вежливости. На его столе появилась папка устрашающего размера. Видимо, определенный круг людей получил возможность ознакомиться со своими закрытыми личными делами. Через несколько дней она исчезла, но я успела в нее заглянуть и обнаружила невообразимое количество доносов, подшитых в хронологическом порядке. По детской глупости из всего множества доносов я прочла только первый и последний. В последнем известный мне человек с большими звездами на погонах извещал кого следует об имевшем место на его глазах факте беседы Р. Я. Малиновского с иностранным дипломатом на иностранном же языке на таком-то приеме. О предмете беседы автор бумаги по незнанию языков сообщить ничего не мог. И надо же было на другой день нам с папой, неся из магазина «Сыр» на улице Горького кусок рокфора, встретить автора этой бумаги! Я отвернулась, а папа поздоровался, даже как будто весело, и, выждав, заметил: «С взрослыми ты всегда должна здороваться. А со своими – сама разбирайся».

Что касается мамы, то она всегда повторяла, что мы должны вести себя так, чтобы папе не было за нас стыдно. И сама всегда следовала этому правилу.

Где ваши родители встретили войну?

Наталья Малиновская: Папа встретил войну в Одесском военном округе. Он командовал 48-м стрелковым корпусом, штаб которого располагался в районе города Бельцы, в Молдавии. Корпусу предстояло прикрыть Государственную границу на бельцевском направлении и обеспечить стык с Киевским особым военным округом. Когда началась война, корпус вошел в состав Южного фронта.

Р. Я. Малиновский с супругой Раисой Яковлевной. 9 мая 1945 г.

А мама перед войной впервые в жизни отдыхала на юге в доме отдыха. Утром 22 июня она возвращалась из Крыма в Ленинград. На вокзале услышала, что началась война, и была безмерно счастлива, что вернулась домой. Ведь в Ленинграде у нее была семья, пятилетний сын. Его вместе с другими маленькими детьми эвакуировали в Сибирь, а мама осталась в блокадном Ленинграде, где работала заведующей в библиотеке. Четвертого апреля сорок второго года, в последний день, когда по Дороге жизни ходили машины, ее, едва живую, с тяжелой дистрофией, эвакуировали. До лета она жила в пригороде Грозного, а когда стало известно, что эта земля идет под оккупацию, она взяла свой узелок и пошла, в прямом смысле слова, «куда глаза глядят». Она твердо знала, что не затем пережила блокаду, чтобы оказаться под оккупацией. В узелке лежали кусок хлеба, кусок мыла и ботиночки для сына, которые она купила в Ленинграде и проносила всю войну в своем вещмешке. Идти ей было некуда. Шла и думала о том, что большего одиночества она за свою жизнь не испытывала никогда, жалела себя. В Ленинграде погибли муж и все родные, где сын – неизвестно. Ее родители и брат – под оккупацией на Украине. Так, плача, дошла до развилки трех дорог. Долго решала, по какой пойти, и, наконец, выбрала ту, которая в конечном счете привела ее на фронт, где она познакомилась с отцом.

Как они познакомились?

Наталья Малиновская: Армия, в которой воевала мама, летом 1942-го попала в окружение. Когда выходили из окружения, она и еще один боец пробрались через кукурузное поле, сосчитали немецкие танки, вернулись к своим и сообщили о том, что видели. Видимо, это были важные данные, потому что после этого мама была представлена к ордену Красной Звезды, который ей вручал отец. Наверное, она уже тогда произвела на него некоторое впечатление, но только через год отец перевел ее из штаба армии к себе в штаб фронта. А где-то с осени сорок четвертого года они уже были вместе, и, когда папа стал командующим Вторым Украинским фронтом, мама была рядом с ним.

Когда мама рассказывала об их знакомстве, таких слов, как «любовь с первого взгляда», она не произносила. Мои родители вообще были очень сдержанными людьми, и рассказов о том, как они объяснились, какие слова говорили, не было. Знаю только, что, прежде чем жениться, человек такого ранга, как отец, должен был получить неофициальное благословение Верховного Главнокомандующего. Поэтому после Парада Победы мама вместе с папой присутствовала на приеме в Кремле, где и предстала перед Сталиным. Видимо, Верховный счел ее достойной, и после этого приема высочайшее позволение было дано. Родители поженились.

Родители рассказывали вам о Победе?

Наталья Малиновская: В пятидесятилетие Победы я спросила маму: «А что было тогда 9 мая – в сорок пятом?» Она ответила: «Праздник. Мы с папой поехали из Чехословакии в Вену, гуляли в Венском лесу, в зоопарке. Там всех зверей сохранили».

Хорошо помню мамин рассказ о Параде Победы в 1945-м. Разгрузились эшелоны, Военный Совет фронта и сотрудников секретариата разместили в гостинице «Москва». Полным ходом шла подготовка к параду, но по всему чувствовалось – и к чему-то еще. Слишком озабочен был папа, слишком поздно возвращался, и не с репетиций парада, а из Генштаба, слишком был молчалив и погружен во что-то свое. Потом был парад, на котором все вымокли до нитки под проливным дождем. После парада – тот самый прием в Кремле, вечером – салют. После этого, уже в гостиничном номере, еще долго сидели все вместе – папа, его офицеры для особых поручений, мама, – вспоминали, шутили, молчали. Но главное, что в тот вечер мама узнала – что война для них не закончилась, что им снова ехать на фронт, который вскоре получил название Забайкальский.

6-я армия Юго-Западного фронта. Декабрь 1941 г. Слева И. И. Ларин, в центре – Р. Я. Малиновский

С парадами связана история о том, как родилась я. Вернувшись домой после своего первого парада в Хабаровске, папа не обнаружил мамы. Узнав, что ее увезли, поехал в госпиталь, оставив фронтового друга встречать гостей. В госпитале состоялся диалог, потом тысячу раз пересказанный мне самыми разными людьми:

– Как мне пройти к жене?

– Пройти к ней никак не возможно, товарищ маршал! Она на столе!

– У вас что, кроватей нет?

Узнав, что рожают не на кроватях, папа, раз уж собрался ждать, отправился инспектировать госпиталь и наткнулся на безобразие: санитарки чистили картошку над ванной – почему-то она служила помойкой. Но не успел отец сделать им выговор, как его поздравили с рождением дочери.

Какой была атмосфера в вашей семье?

Наталья Малиновская: Я никогда и нигде больше не слышала о таких семьях. Ни разу за все двадцать лет, прожитых рядом с папой, я не видела семейных ссор или сцен, не слышала даже, чтобы кто-нибудь из родителей повысил голос на другого. Мама была эмоциональным, взрывным человеком, но с кем угодно, только не с папой. Думаю, что это потому, что их друг в друге ничто не раздражало. Помню прекрасный зимний день на даче, маме захотелось пойти к Сетуни, где, должно быть, особенно красиво. Папа тем временем уже раскрыл тетрадку, расстелил карту – никаких надежд на прогулку. «Ну вот – не хочет!» – резюмирует мама и улыбается.

А как папа радовался, когда мама наряжалась перед тем, как они шли на прием! Для него никогда не имело значения, что надето на нем, да и мама была для него красивой в любой одежде, но когда она выходила нарядная!.. Я помню, какое восхищение выражало его лицо.

Когда папа лежал в госпитале, мама переселилась туда. Домой приходила раз в неделю на два часа, чтобы убедиться, что все в порядке. Все остальное время она была рядом с ним. Спать она ложилась на раскладушке у его кровати.

Мама прожила без отца 30 лет, во всем, что она говорила, о чем думала, был папа. И все эти годы, каждый день, пока были силы, она приходила на могилу. Спустя несколько недель после смерти папы мама купила краски, кисти, холсты и, чтобы найти в себе силы жить дальше, стала писать картины. Спустя много лет у нее была первая и единственная персональная выставка – в Доме художника на Крымском Валу. Вернисаж, к сожалению, прошел без автора – мама уже была нездорова. Через год ее не стало. Интересно, что в прошлом году мне предложили продать одну из ее картин за огромные деньги. Я, конечно, отказалась, но мне было приятно.

Чем ваш отец любил заниматься на досуге?

Наталья Малиновская: По вечерам папа чаще всего решал шахматные задачи. Шахматами он увлекался с юных лет. Знатоки считают, что папа играл на вполне профессиональном уровне, да и его шахматная библиотека свидетельствует, что ее собирал не дилетант. Есть в ней, кстати, и том, посвященный мастерству Ботвинника, с дарственной надписью самого гроссмейстера.

Сколько себя помню, на отцовском столе всегда лежала маленькая темно-вишневая коробочка. Раскрытая, она распадалась на два квадрата – шахматную доску с дырочками в каждой клетке, куда втыкались стерженьки крохотных фигур, и обтянутую малиновым бархатом крышку-корытце для ненужных фигур. Эту коробочку папа открывал едва ли не каждый вечер: разбор партий и решение задач вошли у него в привычку.

Папа не охотился. Он рассказывал, что, убив на своей первой охоте лань, подошел и увидел ее глаза. Больше никогда не стрелял. Бывал на охоте в Завидове, где не только охотились, но главным образом решали дела.

А вот для рыбалки, своего главного увлечения, папа всегда старался отыскать время – по воскресеньям и обязательно в отпуске. Сколько времени я просидела на берегах самых разных рек и озер в поле зрения родителей, и в холод, и в дождь с упоением кидающих удочку. Во всяком месте земного шара, куда попадал, папа покупал рыболовную снасть и какие-то отверточки, винтики, молоточки.

К вещам, исключая вышеупомянутые, он был равнодушен и довольствовался бы, будь его воля, синей байковой ковбойкой, которая и теперь у меня, многолетними штанами фасона «раскинулось море широко» и беретом, носить который приучился в Испании.

В Москве мы жили довольно замкнуто: наверное, слишком напряженной стала жизнь и в свободное время хотелось просто передохнуть. А в Хабаровске часто приходили гости, и тогда играла громадная, как сундук, радиола. Под конец всегда заводили папину любимую «Гори, гори, моя звезда», а до нее неизменно звучали украинские народные песни, «Славное море, священный Байкал» и вальсы «Амурские волны» и «На сопках Манчжурии».

Какие качества вашего отца вам больше всего запомнились?

Наталья Малиновская: Меня поражало его трудолюбие. Я помню, как он, будучи министром обороны, приходил с работы, садился за стол и начинал писать книгу или читать Флобера по-французски, чтобы не забыть язык. А ведь он возглавлял минобороны и в то время, когда был Карибский кризис.

Чехословакия, апрель 1945 г.

В последний год я спросила его: «Кем ты хотел быть?» Что не военным, я уже знала, потому что слышала от него раньше: «Хотеть быть военным противоестественно. Нельзя хотеть войны». Папа тогда ответил: «Лесником». Но это, конечно, только в тот – последний год. О том, что судьба повернула так, а не иначе, папа не жалел, но чувствовал, что справился бы, и неплохо, с другим делом. Иногда даже казалось, что он примеривает к себе другие профессии – так внимательно и заинтересованно он к ним приглядывался. Кроме литературы, его притягивала медицина. Отец рассказывал, что, когда уже после Гражданской войны речь зашла о дальнейшей учебе, он попросил командира дать ему рекомендацию в Военно-медицинскую академию, но получил безоговорочный отказ: «Нечего тебе там делать! Ты прирожденный командир!»

Каково это – быть дочерью маршала Малиновского?

Наталья Малиновская: В детстве я не понимала, кем был мой отец для посторонних людей. Помню, какой восторг испытывали люди, когда Юрий Гагарин полетел в космос. Я училась в школе, и все мы буквально бредили Гагариным. И вдруг, примерно через месяц, он пришел к нам домой. Я была на седьмом небе от счастья, ведь для меня он – небожитель. И вдруг я заметила, что так же, как я смотрю на Гагарина, он смотрит на моего папу. Видимо, почувствовав мое недоумение, когда папа куда-то вышел, Гагарин стал мне объяснять, как много для него значит то, что он в домашней обстановке пьет чай с таким человеком, как мой отец. Для меня это было откровением!

И все же мне хотелось сформировать свою жизнь абсолютно безотносительно к тому, чья я дочь. Когда я училась, далеко не все знали, кто мой отец, но я очень боялась, что, не дай бог, получу что-то, чего не заслужила. К сожалению, папа не успел узнать, что из меня получилось.

Вы когда-нибудь ловили себя на том, что делаете что-то точно так же, как отец?

Наталья Малиновская: Меня на этом всегда ловили другие. Когда в роддоме меня в первый раз принесли маме, она была потрясена тем, что дитя смотрело на нее хорошо знакомым взглядом – она увидела любимые глаза и папино серьезное выражение лица. Я всегда чувствовала себя папиной дочкой. И когда мы с мамой были вместе, если кто-нибудь говорил ей: «А девочка-то не на вас похожа, Раиса Яковлевна, а на папу», я светилась от удовольствия. А если говорили, не приглядевшись, что я похожа на маму, при том, что мама была очень хороша собой, я немедленно реагировала: «Нет, я на папу похожа!»

Маршал и графиня

Наталья Родионовна Малиновская рассказывает о своем отце, Маршале Советского Союза Р. Я. Малиновском [16].

Наталья Родионовна, ваши родители познакомились на войне. Они рассказывали, как это случилось?

Наталья Малиновская: Папа встретил войну в Одесском военном округе. Он командовал 48-м стрелковым корпусом, штаб которого располагался в районе города Бельцы, в Молдавии. Когда началась война, корпус вошел в состав Южного фронта. Маму война застала в Ленинграде, где после окончания Библиотечного института она работала в библиотеке Механического техникума. После эвакуации из блокадного Ленинграда по Дороге жизни под Грозный в апреле 1942 года она попала в армию, свою армейскую жизнь начала в банно-прачечном комбинате, дважды выходила из окружения. Второй раз был судьбоносным – она встретила папу. Летом 1942-го, когда выходили из окружения, она и еще два бойца пробрались через кукурузное поле и сосчитали немецкие танки. Видимо, эта информация оказалась важной – мама была представлена к ордену Красной Звезды, который ей вручал отец. Ему сказали, мол, там два солдата и с ними девушка в синенькой косыночке… Наверное, она уже тогда произвела на папу некоторое впечатление, но только через год отец перевел ее к себе в штаб фронта. В 1944 году маму назначили заведующей столовой военного совета. Когда командиры оказывались на передовой – в землянках и окопах, нужно было донести до этих окопов все судки с едой. У мамы в подчинении молодые девушки, а ведь на передовой опасно – она шла сама. Так вот Александр Михайлович Василевский всегда трогательно интересовался: «Ну как прошли, Раиса Яковлевна, все в порядке?» А папа никогда не спрашивал ее об этом. И один раз мама решила узнать, волновался ли он о ней. Папа сказал: «Я не волновался. Я точно знал, что с тобой ничего не случится». У меня такое ощущение, что он знал, что впереди у них есть жизнь.

А ведь среди ветеранов 2-го Украинского фронта ходила легенда, что вторая жена Малиновского Раиса Яковлевна – графиня…

Наталья Малиновская: Так ее называли фронтовые друзья. Мама рассказывала историю этого прозвища: «Когда взяли Будапешт, всех девушек, работавших в столовой военного совета, премировали: впервые мы иностранные деньги в руках держали. Пошли и платья себе купили, и туфли – такие красивые: на каблуке, замшевые, с пуговками! А платье серое, чуть в голубизну, со складочками и с защипами. В первый раз я это платье надела, когда мы должны были в театр в Будапешт ехать – в оперный театр!!! Выхожу из столовой, а сослуживец Гриша Романчиков говорит: «Графиня!» Так и пошло». На самом деле мама родилась на Украине в селе Богородичное в семье многодетной и бедной.

А у истории с графиней есть продолжение. У мамы был брат Алексей. В начале войны он жил в Славянске, пошел на фронт. К 1944 году, не имея никаких известий о маме, он уже и не надеялся увидеть ее живой. И вот он, провоевавший целых два года в соседней с мамой армии, тоже оказался в Будапеште и тоже в оперном театре. В центральной ложе рядом с папой среди генералитета сидит мама, а в партере – солдаты и офицеры, словом, весь фронт. Естественно, разглядывают не только артистов, но и сидящих в ложе. И тут дядя Леня видит в ложе девушку с косами короной – и глазам своим не верит: «Рая? Или похожа? Да не может быть!» Идет к ложе – там на часах солдат. Пока он с ним объяснялся, что-де вот девушку бы из ложи позвать, вышел адъютант, Феденев Анатолий Иннокентьевич. Спросил, в чем дело. «Да вот девушка там, вроде сестра моя…» – «Как зовут?» – «Рая». – «Раиса Яковлевна?» – «Яковлевна». Через минуту в дверях появляется моя мама. Встреча – как в кино!

Отец что-нибудь рассказывал вам о своих встречах со Сталиным?

Наталья Малиновская: Отец – нет. Но несколько его соратников вспоминали такой эпизод: летом 1942‑го рухнули Юго-Западный и Южный фронты. Отец тогда командовал Южным фронтом и, предвидя его неизбежное крушение, отдал приказ сдать Ростов. Без санкции Ставки. Отца и еще кого-то из командования фронтом, скорее всего, члена военного совета Ларина, вызывают в Москву. Уже в Москве папа и Илларион Иванович Ларин, снятые с должностей, узнают о приказе № 227, в котором есть фраза: «Южный фронт покрыл свои знамена позором». В гостинице «Москва» они ждут аудиенции у Верховного, но на самом деле ждут трибунала. День ждут, другой, третий. На третий день к вечеру – гори все синим пламенем! – они напились. И, естественно, тут-то и явился гонец с известием об аудиенции – «в 7 утра». Случилось чудо – чудо мгновенного протрезвления. Они разошлись по своим комнатам – спать уже некогда, но хотя бы побриться. В половине седьмого папа выходит в коридор, стучится в номер к Ларину, с которым они были вместе с первых дней войны. В ответ тишина. В конце концов ломают дверь – Ларин застрелился. Папа идет к Сталину один. Сталин, понятно, уже все знает, но встречает отца вопросом:

– А где же товарищ Ларин?

– Генерал Ларин застрелился.

– А что же вам помешало сделать то же самое?

Отец приводит свои аргументы: удержать Ростов все равно бы не удалось, отступление спасло хотя бы часть войск. Долгая пауза. И наконец:

– Вам сообщат решение.

В тот же день отца назначили командовать донельзя измученной 66-й армией под Сталинградом. (Надо сказать, что эти рассказы входят в противоречие с документами личного дела генерала Ларина, так что эту историю еще нужно исследовать.)

А как впоследствии складывались отношения со Сталиным?

Наталья Малиновская: После войны мы остались на Дальнем Востоке – отец командовал Дальневосточным военным округом. Мы там провели десять лет. Сталин работал ночью, и вся Москва работала по ночам. А у нас это был день, часовой пояс позволял вести нормальный образ жизни. Могу сказать, что у нас в доме не было портретов Сталина, никто не говорил о Сталине, а ведь я родилась в 1946 году! Конечно, когда он умер, отец поехал на похороны, но и особенного траура у нас в семье не было. Знаю, что у папы были неприятности с одним из приближенных Берии. В чем было дело, мне неизвестно, но я знаю, что он собирался заводить дело на папу, обратился к Берии. Сталин тогда сказал следующую фразу: «Малиновского с Дальнего Востока не трогать. Он и так от нас достаточно далеко».

А что в семье рассказывали о Параде Победы?

Наталья Малиновская: О параде мне рассказывала мама. На нем все вымокли до нитки под проливным дождем. После парада – торжественный прием в Кремле, вечером – салют. После этого, уже в гостиничном номере, еще долго сидели все вместе – папа, его офицеры для особых поручений, мама, – вспоминали, шутили, молчали. Но главное, что в тот вечер мама узнала, что война для них не закончилась. Они снова должны были ехать на фронт – Забайкальский. Кстати, мне смешно смотреть, как прием для участников парада изображают в современных фильмах: все дамы с декольте и бриллиантами! Мама, например, была на этом приеме в практически форменном темном платье с орденом Красной Звезды.

Наталья Родионовна Малиновская окончила филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, затем аспирантуру при кафедре зарубежной литературы. С 1972 по 2014 г. работала на этой же кафедре: читала курсы европейской литературы Средних веков и Возрождения, испанской литературы, вела семинары по художественному переводу. С 1972 года печатается как переводчик, автор статей и предисловий, составляет и комментирует книги. Пьесы в ее переводах идут в московских театрах. Кандидат филологических наук, доцент, член Союза писателей и Гильдии переводчиков.

У вашего папы это был уже второй Парад Победы?

Наталья Малиновская: Да, у папы – у единственного из наших военачальников Второй мировой – было в жизни два Парада Победы. На первом он был солдатом, а на втором вел фронт. Дело в том, что в Первую мировую папа воевал в Русском Экспедиционном корпусе во Франции, был ранен. Затем, после госпиталя, поработав на каменоломнях и поняв, что так он никогда не скопит денег на путь домой, в январе 1918 года вступил в Иностранный легион Французской армии. И в этом качестве он участвовал в Параде Победы 11 ноября 1918 года. К 20 годам у него уже было четыре серьезных награды: два Георгиевских креста и два французских Креста с мечами. С наградами связана такая любопытная история: один из этих французских крестов папа получил за подвиг, совершенный во время боев на линии Гинденбурга, своего рода Сталинграде Первой мировой. И никогда не узнал, что параллельно он был представлен к Георгиевскому кресту III степени. Генерал Щербачев, назначенный Колчаком военным представителем Белой армии при союзном верховном командовании и получивший право награждать русских военных, сражавшихся на французском фронте в 1919 году, объявил о награждении 17 солдат и офицеров. Седьмым в списке значился ефрейтор Родион Малиновский. К этому времени, совершив второе, почти кругосветное, путешествие, папа вернулся на Родину – через Владивосток – и, добираясь на крыше вагона до Одессы, вблизи Омска был задержан красноармейским патрулем. При виде иностранной формы, иностранных орденов и предъявлении документа, опять-таки на иностранном же языке, его чуть было не расстреляли на месте, но все же довели до начальства – вдруг ценный шпион! – а там, на его счастье, оказался врач, знавший французский. Он и подтвердил, что книжка – солдатская, а расстрелять всегда успеем. Так папа снова стал солдатом – на сей раз солдатом Красной армии. Можете себе представить, какие последствия имело бы в 1919 году известие о награждении Георгиевским крестом от Колчака. Да и позже такая весть вряд ли обрадовала бы – к примеру, в 1937-м. Но приказ этот так и лежал в мало кому тогда интересном колчаковском архиве, путешествуя вместе с ним по городам и весям, пока не оказался, уж не знаю, какими судьбами, в Братиславе. Там его и обнаружили весной 1945 года взявшие город войска папиного фронта. И, не интересуясь, что там за бумаги, отправили в Москву – а ведь могли поинтересоваться, да и просто случайно увидеть такую знакомую фамилию!

А как вы узнали об этой награде?

Наталья Малиновская: В Москве колчаковский архив лежал себе и лежал в тиши и покое до 1991 года. Один раз занимавшаяся архивом историк Светлана Попова просматривала его, и на глаза ей попалась папина фамилия. Она отксерила для себя копию – на всякий случай, не догадавшись, что, кроме нее, об этом Георгиевском кресте никто не знает. Спустя еще пятнадцать лет она посмотрела документальную ленту о русском Экспедиционном корпусе «Они погибли за Францию» и упрекнула режиссера Сергея Зайцева в недобросовестности: «Что ж вы не упомянули о втором Георгиевском кресте?!» Тот ответил, что он не знал, да и дочь Малиновского не знает об этой награде. Так спустя сорок лет после папиной смерти «награда нашла героя»… И что интересно, наградной лист был подписан в тот самый день, когда отец стал солдатом Красной армии и должен был идти в бой с Колчаком под Омском…

Маршал Баграмян

«На парад дед пошел с дырой на кителе»

Карина Сергеевна Наджарова делится воспоминаниями о своем деде – Маршале Советского Союза И. Х. Баграмяне [17].

Карина Сергеевна, ваш дед был доволен тем, что вы избрали военную карьеру?

Карина Наджарова: Самое интересное, что никто, наверное, не поверит, если я скажу, что это не дедушка хотел, чтобы я пошла в военный институт, а я поставила его перед фактом. Об этом вузе я узнала от подруги, но когда сказала деду, что буду туда поступать, он был доволен. К сожалению, он застал меня только лейтенантом.

А он участвовал в вашем воспитании?

Карина Наджарова: Конечно. Правда, он никогда нас с братом не ругал, не повышал голос. Ему было достаточно строго посмотреть, и все вставало на свои места. Он приучал нас к дисциплине. С вечера мы знали, во сколько мы сядем завтракать, во сколько – обедать. Дети не должны были садиться за стол раньше взрослых. Невозможно представить, чтобы дедушка вышел к столу, а мы уже сидели там и что-то жевали. Он и сам был очень дисциплинированным человеком. Всегда в одно и то же время вставал, делал зарядку, умывался, выходил на завтрак, потом ехал на службу, а позднее – уже на пенсии – садился писать мемуары.

«Дед никогда нас с братом не ругал, не повышал голос. Ему было достаточно строго посмотреть, и все вставало на свои места»

Он никогда не навязывал мне своих пристрастий. Помню, как я начала заниматься верховой ездой. Дедушка был кавалеристом, и я была уверена, что когда я скажу ему об этом, он ужасно обрадуется. Но он отнесся к этому скептически, сказал: «А ты понимаешь, что это очень серьезно? Это тебе не прогулочки, не сел и поехал. Это очень ответственное дело».

В 1938 году на взлете карьеры Иван Христофорович был уволен из армии. Он что-нибудь рассказывал об этом?

Карина Наджарова: Да, в его жизни был такой эпизод, но в своих мемуарах он об этом не упоминал. В семье, конечно, вспоминали, как в 1937 году был репрессирован его брат, и дедушка как мог пытался его защитить и оправдать. А через год был за это наказан – не увидел свою фамилию в списках выпускников Академии Генштаба, хотя экзамены сдал на «отлично». Вскоре его уволили из армии. Для него, воевавшего еще в Первую мировую, прошедшего гражданскую, одним из первых в армии окончившего с отличием в 1934 году Военную академию имени Фрунзе, а в 1937-м – Академию Генерального штаба, увольнение было тяжелым ударом. Более полугода он прожил в нищете, так как не мог устроиться на работу. Тогда ведь увольняли без каких-либо пособий или помощи в трудоустройстве. Они с бабушкой жили настолько скромно, что у дедушки даже не было гражданской одежды. Когда надо было фотографироваться для получения гражданского паспорта, дедушке пришлось надеть бабушкино демисезонное пальто. В конце концов, он решился на отчаянный шаг. Вместе с одним полковником, также незаслуженно уволенным из армии, он попытался прорваться в Кремль на прием к наркому обороны Ворошилову. Но в аудиенции им отказали, и они в знак протеста сели у Спасской башни с твердым намерением оставаться там до тех пор, пока не получат пропуск в Кремль. Они добились своего. На следующий день после встречи с Ворошиловым оба были восстановлены в армии. Дедушка получил должность преподавателя Академии Генштаба и проработал там два года. А в 1940 году он обратился к командующему Киевским Особым военным округом (КОВО) Георгию Жукову с просьбой вернуть его в строй на любую должность. И Георгий Константинович, который давно был знаком с дедушкой, назначил его начальником оперативного отдела 12-й армии своего военного округа.

Там он и встретил Великую Отечественную войну?

Карина Наджарова: Да. С декабря 40-го года дед служил начальником оперативного отдела штаба КОВО. В середине июня 41-го они получили приказ о выдвижении стрелковых корпусов к границе. Он был там с войсками, когда утром 22 июня впервые увидел в небе самолеты с черными крестами на крыльях. Тогда же их округ стал Юго-Западным фронтом. Что касается бабушки и мамы, в начале войны дедушка отправил их в Москву, но в конце октября им пришлось уехать в эвакуацию в Ташкент. Потом они вернулись в столицу, где у них была небольшая двухкомнатная квартира. Мама осталась там и в ноябре 42-го года поступила в медицинский институт. После первого курса она попросила деда, чтобы на каникулы он помог ей попасть на фронт, в один из госпиталей. Дедушка вызвал ее к себе и устроил на работу в госпиталь. А бабушка уехала к деду сразу, как только появилась такая возможность – еще в сорок втором.

А что в семье рассказывали о Победе?

Карина Наджарова: День Победы дедушка встретил в Кенигсберге. После сообщения о том, что Германия капитулировала, бойцы во всех частях и в тылу, и на передовой устроили стихийные салюты – это были трассирующие снаряды и пули. Дедушка рассказывал, что в эти минуты он увидел, как плачут мужчины. Сказал одному из них: «Старина, все хорошо, мы победили! Радоваться надо!» А тот ответил сквозь слезы: «Я радуюсь, товарищ командующий, но вы же знаете, сколько наших замечательных ребят, друзей и товарищей до этого светлого дня не дожили!» Правда, на их участке фронта после Дня Победы еще шли бои. Когда война наконец закончилась, дед никак не мог к этому привыкнуть. По выработавшейся за эти годы привычке он просыпался задолго до рассвета и первым делом вызывал к себе оперативного дежурного с докладом о событиях, прошедших в войсках за ночь. Но ничего чрезвычайного уже, естественно, не происходило.

«В середине июня 1941-го они получили приказ о выдвижении стрелковых корпусов к границе»

Потом началась подготовка к Параду Победы. Каждый из десяти существовавших к концу войны фронтов должен был сформировать один сводный полк, в который нужно было отобрать самых заслуженных бойцов и командиров фронта. Деду же нужно было подготовить два полка – сводный полк его 1-го Прибалтийского фронта и 3-го Белорусского, поскольку в конце войны дед одновременно выполнял обязанности заместителя командующего войсками 3-го Белорусского фронта. Сам командующий маршал Василевский был занят подготовкой военных действий на Дальнем Востоке. Все это нужно было успеть сделать до 10 июня. В этот день полки должны были прибыть в Москву, где каждый участник парада получал обмундирование. Дед срочно выехал в штаб 3-го Белорусского фронта. Полки были составлены и 9 июня выехали из Восточной Пруссии вместе с захваченными в боях фашистскими знаменами. Только после этого дедушка и сам начал готовиться к параду. Парадное обмундирование для командующих шилось по индивидуальному заказу, требовались шашки и шпоры. Со шпорами дед по кавалерийской привычке не расставался и на фронте, где ему часто приходилось ездить на коне, потому что на некоторые участки фронта было сложно добраться на машине. Шашка у деда тоже была своя – фронтовая, но на параде он собирался блеснуть дорогой дамасской саблей, которую во время войны получил в подарок от армянского народа. К сожалению, не удалось. Для достижения единообразия всем командующим выдали одинаковые златоустовские клинки.

«День Победы дедушка встретил в Кенигсберге». И. Х. Баграмян с супругой Тамарой Амаяковной, 1945 г.

На парад дедушка уехал заранее, а мама с бабушкой пришли на гостевую трибуну к началу. Они рассказывали, что, несмотря на плохую погоду, настроение было праздничным. И хотя шел сильный дождь, Красная площадь была запружена людьми. А главным впечатлением деда, по его рассказам, была гордость за своих воинов. Когда его полк шел по Красной площади, он почувствовал, что исполнил долг перед Родиной. Он запомнил все, что было на параде буквально по минутам.

Как ваша семья жила после войны?

Карина Наджарова: После окончания войны дед был назначен командующим войсками Прибалтийского военного округа и служил там 9 лет. В 1946 году его избрали в Верховный Совет Латвии. На первой в новом году сессии произошел такой случай. Председательствующий неожиданно открыл заседание речью на латышском языке. Остальные тоже стали выступать по-латышски. Многие депутаты сессии были в недоумении, так как не все знали язык. После третьего оратора слово попросил дедушка, взошел на трибуну и стал говорить по-армянски. После этого все заседания стали проходить на доступном всем присутствующим русском языке.

Я помню тот день, когда дед ушел в отставку. Он был абсолютно здоров, ум был блестящий, память лучше, чем у многих молодых, но еще задолго до этого он определил для себя рубеж, решил, что в тот день, когда ему исполнится семьдесят, он уйдет на пенсию. И в свой семидесятый день рождения он пришел домой, снял китель и сказал: «Все, я пенсионер». Он, видимо, сам не мог в это поверить, поэтому сказал очень громко, чтобы это услышать и осознать.

Потом, уже после смерти бабушки, дедушка в основном жил на даче, а мы приезжали его проведать. Помню, как-то раз он должен был ехать в Москву на какое-то мероприятие на служебной машине. Приготовился, ждет, а машины все нет и нет. Время уже поджимает. Чтобы не опоздать, он вышел на трассу в маршальской форме, при орденах, и, остановив попутку, добрался до Москвы. А водитель, узнав прославленного маршала, брать с него денег не стал.

Как он познакомился с Тамарой Амаяковной?

Карина Наджарова: Это очень романтичная история. Бабушка с дедушкой познакомились в Ленинакане, где стоял его полк. Они полюбили друг друга с первого взгляда, но дедушка был вынужден уехать на службу в другое место. А в это время бабушкина семья попала в беду, и нашелся человек – офицер, который спас их. После этого бабушку отдали ему в жены. Надо учитывать, что все это происходило на Кавказе, а там обычаи не позволяют девушке идти против воли родителей. Она вышла замуж и уже была беременна, когда ее муж погиб. В 1922 году, узнав о том, что любимая овдовела, дедушка приехал и посватался к ней. Для традиций Кавказа это был смелый шаг – брать в жены женщину, которая уже была замужем и у которой есть ребенок. Но деда это не остановило. Он женился на бабушке, а ее сына Мовсеса всегда считал своим. Они прожили вместе долгую жизнь, у них родилась дочь Маргарита, они вместе прошли через все испытания, справили золотую свадьбу, но до конца жизни сохранили эту пламенную любовь. Во время войны (а это уже после 20 лет супружества) они писали друг другу такие нежные, трогательные письма, что когда читаешь их, слезы наворачиваются на глаза. У меня лежит огромная пачка этих писем. Переписка с самого начала знакомства – с двадцатых годов. Бабушку звали Тамара, но дед называл ее и Тамурик, Тамусик, Тамулик-джан.

«Тамара-джан, при мысли, что это – последнее письмо, которое я пишу тебе в Москву и не знаю еще, когда и куда придется тебе писать, после этого чувство досады поднимает во мне бурю негодования против злой судьбы, не хочется оторваться от письма.

«Уже будучи пожилым человеком, дед, уходя на работу, оставлял бабушке записки: ˝Я тебя люблю˝»

Тамара-джан, радость моя, жизнь моя, если бы ты знала, какой сильной и горячей любовью люблю тебя. Тысячи верст разделят нас на несколько месяцев. Выход один – письма и честность, а для тебя еще и здоровье. Прошу, умоляю тебя, пиши. Пиши как можно чаще мне, говори со мною через бумагу и карандаш. Остальное все – то есть тебя, мою сладость, я смогу представить вблизи от меня с этими словами на устах. Тамара-джан, Тамо-джан, мой адрес тебе известен. Самым тяжелым преступлением передо мной будет с твоей стороны писать редко. Буду ждать письма ровно через каждые пять дней. Уверен, что ты мою просьбу сумеешь выполнить, если хоть немного любишь меня. Да, Тамара-джан, так, золотко мое, с чувством глубокого сожаления приходится прощаться с тобой. Так прощай же, дорогая, прощай, моя жизнь, прощай, моя верная спутница жизни. До скорого и счастливого свидания. Весь твой и навсегда преданный тебе Ваня. Целую тысячу раз. Сентябрь, 1941».

Уже будучи пожилым человеком, дед, уходя на работу, оставлял бабушке записки: «Я тебя люблю». Когда бабушка умерла, я впервые видела его плачущим. Она тяжело болела, лежала в больнице, и меня отправили на нашу дачу в Баковке, чтобы я не путалась под ногами. Через несколько дней после ее смерти дедушка приехал на дачу. По тому, как он вышел из машины, я поняла, что что-то случилось. Он подошел ко мне и сказал: «Нашей бабули больше нет с нами» – и заплакал. После бабушкиной смерти он совсем изменился – сник, начались проблемы со здоровьем – он узнал, где находится сердце, которое до этого никогда не болело.

Судя по воспоминаниям современников, ваш дед был необыкновенно добрым человеком.

Карина Наджарова: Да, он был очень добрым, отзывчивым, открытым человеком, готов был любить всех вокруг. Для него не было плохих людей. Наверное, не было человека, которому он бы не помог, если это было в его силах. Он готов был идти в любые инстанции, чтобы просить, но не за себя, а за других. Я перебирала его бумаги и обнаружила огромное количество писем как с просьбами, так и с благодарностью.

Показателен случай, который произошел с одной нашей домработницей. Дед собирался на очередной парад, где, будучи в должности заместителя министра обороны, должен был находиться на трибуне Мавзолея. Домработница готовила ему парадный мундир, но переусердствовала – прожгла дыру под рукавом с левой стороны кителя. Надо было видеть, с каким лицом она принесла дедушке прожженный китель – она была вся в слезах и дрожала от страха. Когда дедушка это увидел, он тоже на мгновение остолбенел. Но уже через секунду, чтобы успокоить перепуганную домработницу, сказал с улыбкой: «Ничего страшного. Значит, не буду поднимать левую руку». Так и пошел в этом кителе на парад. Хорошо, что дырка была слева, и правой рукой можно было свободно отдавать честь.

Дед ценил мужскую дружбу. В годы опалы Георгия Константиновича Жукова он был одним из тех, кто не только не отвернулся от полководца, но и поддерживал его, а когда Жуков болел, навещал его и дома, и в больнице.

Какие увлечения были у маршала?

Карина Наджарова: Он много читал. Больше всего любил Толстого, Горького, Достоевского, Чехова. Я часто видела у него на тумбочке томики стихов Бунина. Дедушка получал толстые журналы и прочитывал все литературные новинки, кроме того, ему присылали книги по особому списку. Еще он с удовольствием читал книги, которые получал из Армении. Он вообще старался не терять связь со своей родиной. Читал, правда, в основном по-русски. Он владел разговорным армянским, а вот читал и писал на этом языке хуже.

Дедушка любил живопись, особенно ему нравилось творчество Репина, Левитана, Крамского, пейзажи Сарьяна, рисунки Кукрыниксов. Еще одна его привязанность – театр. Он старался не пропускать ни одного нового спектакля во МХАТе, в Малом театре. Предпочитал пьесы на исторические сюжеты.

Маршал Баграмян на охоте

Он любил играть в шахматы и нарды, любил гулять, много ходил пешком. И главное – он очень любил принимать гостей. Это был целый ритуал – он сам ездил на рынок покупать мясо для шашлыка, у него всегда был коньяк из Армении. Он любил хорошо угостить людей, хотел, чтобы они всегда оставались довольными. В нашем доме бывали артисты, художники, композиторы, политические и военные деятели. Он дружил с Микоянами, с Хачатуряном, с Исаковым, с Буденными, с Константином Симоновым, с которым познакомился еще на фронте. Он общался с Мариэттой Шагинян, его восхищали ее энциклопедические знания, трудоспособность. Я помню, что как-то раз мы с мамой даже навещали ее в больнице. Часто у нас в гостях бывал известный иллюзионист Арутюн Акопян, который жил неподалеку. Когда он к нам заходил, показывал мне фокусы с тем, что было под рукой – с салфетками, бумагой, веревками.

Дедушка любил классическую музыку, армянских исполнителей, любил песни под гитару. Я помню, что по телевизору как-то показывали передачу, в которой пел дедушкин любимый певец. И дед даже обратился на телевидение с просьбой повторить эту передачу.

Карина Сергеевна Наджарова – единственная в семье продолжательница военной династии. После школы она поступила в Военный Краснознаменный институт (теперь Московский военный университет) на переводческий факультет, изучала испанский язык. А после окончания института ее оставили при кафедре романских языков, где Карина Сергеевна преподавала 25 лет.

Каково это – жить в семье известного и любимого народом полководца?

Карина Наджарова: Я понимала, что дедушка – выдающийся человек, но я жила рядом с ним и воспринимала его как деда, а не как военного деятеля. Ответственность была большая – не уронить честь семьи. И фамилией пользоваться у нас было не принято. Тем более что я всю жизнь носила фамилию отца. Дед даже решил не приходить на мой выпускной вечер в военном институте, чтобы не привлекать лишнего внимания ни к себе, ни ко мне. Что касается военной карьеры, то и тут я не прибегала к его помощи. Например, должность капитана я получила на полтора года позже срока. Я сама прошла весь путь военнослужащего. Мама тоже сама поступила в медицинский институт. Дед даже ругал ее за то, что она не воспользовалась его помощью. Писал бабушке с фронта: «Наша Маргуша упряма как козел. Оказывается, она моим письмом к директору мединститута из-за самолюбия не воспользовалась. Это нехорошо».

А после института мама как стала врачом окулистом, так окулистом и на пенсию ушла. Да и в партию ее так и не приняли. Она подавала заявление дважды, дважды ее экзаменовала приемная комиссия, и оба раза маму считали недостаточно готовой для вступления в ряды КПСС. И принадлежность к фамилии Баграмян не сыграла своей решающей роли. А дедушка принципиально не хотел вмешиваться. Мама так и осталась беспартийной.

Маршал Еременко

«В 50 лет отец начал писать стихи»

Нина Ивановна Еременко, в девичестве Гриб, родила полководцу троих детей. В доме у младшей дочери – Татьяны – все напоминает о герое Сталинградской битвы. В шкафу его дневники, которые, несмотря на запреты контрразведки, Андрей Иванович вел и во время войны. В толстых, пожелтевших от времени тетрадях день за днем описаны все сражения, в которых принимал участие Маршал Советского Союза А. И. Еременко. Впрочем, непосредственным участником тех событий была и Нина Ивановна. Всю войну она была рядом с ним с фельдшерским чемоданчиком в руках [18].

Нина Ивановна, как для вас началась война?

Нина Еременко: В день начала войны я окончила Минское военно-фельдшерское училище. В шестнадцать лет я уже стала лейтенантом. Вскоре нам с мамой пришлось эвакуироваться. Ехали на машинах. Несмотря на бомбежки, до Смоленска добрались благополучно. Потом налетела немецкая авиация, все, в том числе и моя мама, погибли. Как я выскочила – не знаю. Побежала куда-то в лес. На поляне увидела раненых советских бойцов, лежавших прямо на земле. Они не могли самостоятельно передвигаться и были обречены на мучительную смерть. Я выскочила на дорогу, с трудом остановила машину, уговорила забрать раненых. Их было много, а нас трое – два шофера и я – худенькая девочка. Мы, обессилевшие, грузили их как дрова. По дороге в Москву я оказывала им первую помощь. Наконец мы приехали в госпиталь при Тимирязевской академии. Меня сразу поставили к операционному столу – раненых было много, а медработников не хватало. Моих бойцов разместили в трех палатах хирургического отделения. Когда мы их выходили, они ходатайствовали о присвоении мне высокой награды. Помню, как я поехала в Кремль, где Михаил Иванович Калинин вручил мне орден Красной Звезды. Я была первой из женщин-фельдшеров, кто получил этот орден.

А где вы познакомились с Андреем Ивановичем Еременко?

Нина Еременко: Я так и осталась работать в госпитале при Тимирязевской академии. Вскоре Андрей Иванович был ранен, но лечиться не стал – 28 дней он командовал лежа. Когда ему стало совсем плохо, его привезли к нам в госпиталь. Мне было сказано: «Иди, готовь операционный стол, привезли генерал-полковника Еременко». Когда его занесли на носилках, я на него посмотрела. Никогда не забуду, какой он был жалкий, какой измученный. И мне, не знаю почему, вдруг так захотелось его поцеловать! Он – известный генерал, ему сорок девять, я – семнадцатилетняя девушка, лейтенант медицинской службы. Я прижалась к нему и… поцеловала, а он вдруг открыл глаза. После этого его отвезли в операционную. Там решалась его судьба – ему хотели ампутировать ногу. Даже знаменитый врач Бурденко настаивал на этом. Но ногу Андрею Ивановичу удалось отстоять. На нее наложили гипс, а меня посадили с ним – следить за температурой. Я держала градусник у него под мышкой, обрабатывала ему рану.

У меня был еще один важный больной – лежащий в соседней палате Константин Константинович Рокоссовский. Когда я узнала, что эти двое военачальников – мои пациенты, я очень гордилась, что мне оказали такое доверие. Как я за ними ухаживала! В любви объяснялись и один и другой, потому что я была очень внимательной, заботливой. Но, конечно, больше внимания я все равно уделяла Еременко. Когда я впервые его увидела, то поняла, что должна сделать все, чтобы этого человека поставить на ноги. Я не отходила от него ни на шаг. Постепенно наши отношения становились все более доверительными. Часто по вечерам я читала ему газеты, стихи Тараса Шевченко. Кстати, это он особенно ценил – я ведь читала их на украинском языке. Тогда же Андрей Иванович рассказал мне, что перед войной его семья жила в Вильнюсе. Его перевели на Дальний Восток, но он не успел забрать родных к себе. Жена и сын попали в оккупацию и скорее всего погибли.

«В любви ни я ему не объяснялась, ни он мне, но это была любовь, которая длилась 35 лет»

Еременко провел в госпитале несколько месяцев, потом засобирался на войну. Главный врач отказывался его выписывать. Тот настоял на своем, обещал, что будет выполнять все указания. И главврач сказал: «Хорошо, но тогда с вами поедет Нина Гриб», и прикомандировал меня на Сталинградский фронт. Всю войну мы прошли вместе. Я видела, как все эти годы он работал. На фронте постоянно бывал в войсках, на передовой, все это несмотря на раны. Он не спал по нескольку дней. Его единственной мечтой было выспаться как следует. И я всегда была рядом с ним со своим фельдшерским чемоданчиком.

А любовь началась уже на фронте?

Нина Еременко: Я влюбилась, по-моему, еще тогда, когда поцеловала его раненого, беззащитного. А он…

Как-то раз я сопровождала раненых до полевого госпиталя. Весь обоз ушел под лед. Меня спасли, но я повредила ногу и была доставлена в тот самый госпиталь. А Еременко сказали, что все погибли. Он не мог в это поверить и отправил своего порученца разыскать меня во что бы то ни стало. Когда меня нашли и привезли в штаб, Еременко приказал, чтобы меня поселили в его землянке на свободной кровати. С тех пор мы больше не разлучались. В любви ни я ему не объяснялась, ни он мне, но это была любовь, которая длилась 35 лет.

Когда Андрей Иванович сделал вам предложение?

Нина Еременко: Он мне не делал предложения. Таким был человеком – строгим, немногословным. После войны я поступила на третий курс мединститута. Как-то раз вернулась домой после учебы, вижу, что стол накрыт, какие-то незнакомые люди сидят. Еременко увидел меня и говорит: «Нина, иди сюда. Будем с тобой расписываться». Потом гуляли свадьбу. Интересно, что в особняке, в котором мы тогда жили и, соответственно, расписывались, теперь ЗАГС.

Где вы закончили войну?

Нина Еременко: Войну мы закончили в Чехословакии. Андрей Иванович хотел, чтобы к приезду в Москву я была самой красивой, поэтому ко мне вызвали чешских портних. Им заказали два наряда. Один вечерний, а один простой, но очень элегантный.

Когда был Парад Победы, на Красную площадь мы приехали вместе. Я была в новом чешском костюме. Андрей Иванович поздоровался со сводным полком своего 4-го Украинского фронта и через всю Красную площадь повел меня за руку на трибуну «А». Все, конечно, обратили на это внимание. Оставляя меня на трибуне, он сказал: «Стой здесь, когда парад закончится, я за тобой приду». К концу парада пошел дождь, а у меня ни плаща, ни зонта, чешский костюм намок и начал съеживаться. Парад закончился, а за мной никто не приходит. Я стою под дождем и жду, костюм становится все меньше. Слава богу, встретила начальника политуправления фронта, он отвез меня в гостиницу. Потом выяснилось, что всех командующих Сталин пригласил к себе. А костюм тот пришлось выбросить.

Но остался же еще вечерний наряд.

Нина Еременко: Да. На прием для участников парада я надела это вечернее платье. Оно было очень красивое – из бархата, с кружевами. И оказалась одна в таком нарядном виде – у кого тогда могли быть вечерние платья?

А как вы жили после войны?

Нина Еременко: После войны Андрей Иванович был назначен командующим Западно-Сибирским военным округом. Его штаб находился в Новосибирске. Мы довольно часто приезжали в Москву, а своей квартиры у нас не было, все время останавливались в гостинице. Я переживала, но Андрею Ивановичу об этом не говорила, ведь Еременко никогда ничего не просил. Он говорил: «Я ничего ни у кого просить не буду. Если я заслужил, то мне должны дать. Если нет, то нет».

Как-то в конце сороковых годов мы приехали на сессию Верховного Совета, и я решила попросить у Хрущева, который был первым секретарем московского горкома, квартиру.

Дело в том, что Хрущев был членом военного совета на фронте у Еременко и у них были хорошие отношения. На других фронтах представители Ставки были грозой многих командиров. А Хрущев, когда приехал, сразу сказал мужу: «Андрей Иванович, я человек штатский, в военных делах плохо разбираюсь. Что ты считаешь нужным, то и делай, я тебе мешать не буду». И он Еременко, не мешал, наоборот, поддерживал. Мы с Никитой Сергеевичем были в прекрасных отношениях. Я часто бывала на КП фронта – ждала Еременко, целыми днями пропадавшего где-то на передовой. В его отсутствие всех лечила, в том числе и Хрущева. То насморк, то ушиб. Он мне говорил: «Нина, после войны, когда приедешь в Киев, на поезде ли, на самолете ли, твой путь будет выстлан ковровой дорожкой».

Так вот Андрей Иванович пошел на сессию, а я позвонила Хрущеву. Он обрадовался, велел мне немедленно к нему приехать. Я поехала в Кремль. Провели меня к нему в кабинет, он встал мне навстречу, раскинул руки, обнял меня, и я расплакалась. Хрущев говорит: «Ну вот! На фронте таким храбрым бойцом была, а теперь плачешь!» И я стала рассказывать, что своего угла у нас нет, вообще ничего своего нет. Уже трое детей, а мы все кочуем по гостиницам да по гарнизонам. На фронте и то лучше жилось. Никита Сергеевич обещал подумать и усадил меня чай пить. На следующий день утром нам звонят: «Нина Ивановна, собирайтесь, мы сейчас подъедем, покажем вам квартиру». А я ведь и не знаю, как мужу признаться, что я за его спиной у Хрущева квартиру просила. Андрей Иванович спрашивает, кто звонил. Я отвечаю, что звонили от Хрущева. Он: «А что им надо?» – «Хотят нам квартиру показать». О том, почему нам дали квартиру, я ему так и не рассказала.

Андрей Иванович с детьми

Мы всегда были вместе. Как-то раз я сопровождала мужа на сессию в элегантном костюме, в шляпке – все по европейской моде, а потом его вызвал Жуков: «Андрей Иванович, зачем такую красавицу на сессию привел?»

Помню, как праздновали 70-летие Сталина. Он пригласил и нас с Андреем Ивановичем. Но посадили нас на разных концах стола. Муж сидел ближе к Сталину, рядом с Молотовым, я – рядом с Микояном. И вдруг вижу, что Молотов наливает Еременко коньяк. А ему крепкие алкогольные напитки из-за ранения категорически запрещены. Я говорю громко: «Андрею Ивановичу коньяк пить нельзя». Все молчат. Что делать? Я набралась смелости, встала, подошла к Еременко, взяла его рюмку и – к Сталину: «Иосиф Виссарионович, за ваше здоровье!» Выпила большую рюмку до дна. А коньяк я впервые в жизни пила. Сразу опьянела, мне уже море по колено. Я расхрабрилась, обняла Сталина, поцеловала и села на свое место. Тогда Иосиф Виссарионович повернулся к мужу: «Товарищ Еременко, где такую девушку нашел?» Тот поднялся, отвечает: «Товарищ Сталин, я же армиями, фронтами командовал, выбор был хороший».

Известно, что Еременко – единственный командующий, которого Сталин навещал в госпитале.

Нина Еременко: Это произошло еще до нашего знакомства в конце января 1942 года. Как раз завершались сражения Московского контрнаступления, в котором Брянский фронт под командованием Андрея Ивановича принимал активное участие. Осколком ему раздробило кости голени на правой ноге. Самолет, который должен был доставить раненого командующего, упал. И командующий, и пилот остались живы, но удар о землю был таким сильным, что Андрей Иванович надолго потерял сознание. Сталину поначалу доложили, что Еременко погиб. На самом деле его доставили в госпиталь, который располагался в Москве на Арбате. Как-то вечером открывается дверь, и в палату больного входят Сталин, Молотов и Берия. Сталин подошел к кровати, приложил руку ко лбу Андрея Ивановича. Видимо, рука у Сталина была прохладная, и, ощутив холод, Еременко приоткрыл глаза и попытался сказать: «Сталин?» – «Лежите, лежите, товарищ Еременко». Сталин фамилию Еременко произносил почему-то с ударением на предпоследний слог. Когда Сталин ушел, Андрей Иванович снова приоткрыл глаза и почти шепотом переспросил: «Здесь действительно был Сталин?» Видимо, он подумал, что это ему привиделось.

Татьяна Еременко: Интересно, что единственный раз, когда Сталин выехал на фронт, он приезжал именно к отцу. Папе показалось тогда, что этот приезд был как бы извинением Верховного главнокомандующего за то, что Еременко не был должным образом награжден за Сталинград. Они разговаривали несколько часов. В дневниках отца подробно описана эта встреча. Во время разговора Сталину сообщили, что советские войска взяли Белгород и Орел. Верховный спросил у папы: «Андрей Иванович, а что, если мы салютом отблагодарим наших солдат?» Отец ответил: «Да, вы нашли великолепную форму благодарности войскам». С этого дня победы наших войск отмечались салютами.

А как-то раз Иосиф Виссарионович проявил об отце небывалую заботу. Мама рассказывала, что папины раны от перенапряжения к концу Сталинградской битвы снова стали болеть и воспаляться. Он едва держался на ногах, и Сталин отправил его поправить здоровье на свою дачу в Цхалтубо, где были целебные источники. С ним поехала и мама. Они пробыли там почти два месяца, и это здорово помогло отцу, да и маме удалось подлечиться после ранения.

В самом начале поездки отец попросил маму, чтобы она принесла ему все подшивки газет. Он читал все материалы о Сталинградской битве, хотел узнать, как все это выглядело со стороны. Когда он прочитал все, что было написано о нем и его войсках, когда понял, что это был переломный момент в войне, в котором есть и его заслуга, у него начался колоссальный психологический подъем. Мама говорила, что его невозможно было узнать, он помолодел, был похож на двадцатилетнего мальчишку. Он заговорил стихами, в пятьдесят лет впервые в жизни написал поэму на 140 страниц. Это были записки о Сталинграде в стихах:

Еще стоит перед глазами

Огнем объятый Сталинград,

Еще идут на бой с врагами

Наш офицер и наш солдат.

Еще горят в огне эрэсов,

В огне прославленных «катюш»

Тела отъявленных эсэсов

За грех своих преступных душ.

Еще бегут звериным стадом

К себе на запад пруссаки,

Похоронив под Сталинградом

Свои отборные полки.

А вы не собираетесь опубликовать эту поэму к шестидесятилетию Победы?

Татьяна Еременко: Я не знаю, имею ли я моральное право ее публиковать. Отец не хотел этого, наверное, боялся, что его не поймут. В этих стихах выплеснулась его душа, когда читаешь их, мурашки бегут по телу. Но он понимал, что эту поэму будут судить не как воспоминания полководца, а как стихи. А ведь он не был поэтом, и форма, скорее всего, уступает содержанию. Кстати, это был первый и последний раз. Больше он никогда не писал стихов. Только Сталинград, который он считал делом своей жизни, мог вдохновить его на это:

И вот моя готова повесть,

Не жду награды никакой,

Я только успокоил совесть,

Я только долг исполнил свой.

А как вас воспитывали?

Татьяна Еременко: Отец был очень строгим. Он относился к детям как к солдатам – дисциплина во всем. Он меня очень любил, но контролировал постоянно. С мальчиками встречаться не давал. Если мне кто-то звонил, он снимал трубку, а потом устраивал допрос с пристрастием: кто это, откуда я его знаю. Краситься мне было запрещено. Если, когда я готовила отцу еду, у меня были накрашены ногти, он не ел. Маме было легче – она вообще никогда не пользовалась косметикой. Мама всегда была яркой, красивой, хорошо одевалась. Меня же воспитывали в строгости. Из одежды у меня была школьная форма, одно выходное платье и домашний халатик. На зиму – синтетическая шубка. И все.

«Большим увлечением отца была охота. С боевыми товарищами они нередко собирались пострелять кабанчиков или уток»

Татьяна Андреевна Еременко окончила экономический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова. Работала в издательстве Агентство печати «Новости» (АПН), затем в международном отделе НИИ Стандартизации, занимала различные должности при посольстве СССР в Испании и Никарагуа, при посольстве России на Кубе. Была сотрудником совместной российско-французской фирмы в Москве. Член Союза писателей России.

Чем ваш отец любил заниматься в свободное время?

Татьяна Еременко: Он был очень веселым, общительным человеком. К нам часто приходили гости. Мама ужасно уставала от этого. Да и я тоже. Отец сажал меня за общий стол, давал мне слово, мне приходилось произносить тост. Это было ужасно.

Большим увлечением отца была охота. С боевыми товарищами они нередко собирались пострелять кабанчиков или уток. У нас на даче повсюду висели какие-то рога, клыки, чучела. Мама вспоминала, что отец стрелял очень метко и иногда за одну охоту до сотни уток набивал. Правда, все это в основном раздавалось лесникам, егерям. Один раз и я была с отцом на утиной охоте. Мы сидели часами в бочке, ждали, когда пролетят утки. Это был кошмар!

«Еще отец любил рыбалку, бильярд»

Еще отец любил рыбалку, бильярд. В шахматы играл очень хорошо, обыграть его было невозможно. Он и меня научил в них играть так, что я выигрывала какие-то детские чемпионаты. Папа никогда не подсказывал мне правильный ход. Я могла часами сидеть над доской, но он не говорил ни слова. И только когда я делала ход, он мог сказать, что, к примеру, можно было походить более удачно. Сам он, конечно, был отличным шахматистом, любил разгадывать шахматные задачи. Не раз сражался на равных с нашим знаменитым гроссмейстером Смысловым и даже выигрывал у него.

Он постоянно чему-то учился. Интересно, что даже лежа в госпитале, он учил английский язык. К нему для этого приходила преподавательница. Он говорил маме: «Хотя сейчас мы воюем с немцами, знать английский язык надо».

Вообще же у него было мало свободного времени. Утром он уезжал на работу, потом приезжал, обедал, ехал на дачу и писал. Моя спальня располагалась над отцовским кабинетом, и когда я приезжала, видела, что свет горит до утра.

Отец хотел, чтобы я продолжала его дела. Но я пошла своим путем, выучилась на экономиста. Однако его желание было пророческим – теперь я занимаюсь его трудами. Готовлю к переизданию его книги. Хочу опубликовать их в первоначальном виде. У меня была мысль опубликовать и его военные дневники, но я никак не могу решиться.

А в детстве вы понимали, что живете в необычной семье?

Татьяна Еременко: Я – нет. Он был отец как отец. Я ничего не понимала в его делах. Не осознавала значения войны, Победы. Правда, должна признаться, что позднее – в школе – мне мешала моя фамилия. Людей это не притягивало, скорее наоборот. Я всегда была белой вороной. Да и в университете – пока не знали, чья я дочь, все было нормально, но как только узнавали – отстранялись. Зато это закалило мой характер.

Маршал Говоров

«На мне ответственность за Ленинград»

Внук Леонида Александровича Говорова рассказал о маршале и его героической жене.

Младший сын маршала Леонида Александровича Говорова Сергей родился в Ленинграде, куда жена полководца Лидия приехала по «дороге жизни», чтобы разделить с ним трудности жизни в блокаде. Его сын, внук маршала, Алексей Сергеевич рассказал «РГ» об этой любви, начавшейся с красных революционных шаровар.

Алексей, где семья Говоровых встретила начало войны?

Алексей Говоров: Мой дед Леонид Александрович Великую Отечественную войну встретил на посту начальника Артиллерийской академии РККА имени Ф. Э. Дзержинского, а уже в конце июля 1941 года его назначили на должность начальника артиллерии Западного стратегического направления, затем Резервного фронта, которым командовал генерал армии Жуков. Моя бабушка Лидия Ивановна с сыном Владимиром находилась в Москве. Несмотря на то что она была женой генерала, Лидия Ивановна вместе с другими женщинами дежурила на крышах домов, тушила зажигательные бомбы. Дед писал ей: «Моя милая, ненаглядная Лидочка! Прошел уже месяц, как мы расстались, и я не имею сведений о тебе. Моя дорогая, со мной все благополучно: жив, здоров и полон энергии. Пиши скорее: как живешь, как здоровье твое и Ледика? [19] Ледик, все внимание удели учебе этого года, это твоя главная задача. Подчини ей все…»

Известно, что Леонид Александрович с конца апреля 1942 года и до окончательного снятия блокады в начале 1943 года находился в Ленинграде, где командовал сначала группой войск, а затем Ленинградским фронтом. Как в семье вспоминали о блокаде? Где была в то время Лидия Ивановна?

Алексей Говоров: В декабре 1942 года, несмотря на возражения мужа, бабушка решила ехать в Ленинград. Понимала, как ему трудно, и хотела быть рядом. Он писал: «Моя милая, дорогая Лидочка! Прошло уже много времени как мы расстались. Моя дорогая, со мной все благополучно. Жив, здоров и полон энергии, чтобы выполнить все, что требует Родина. Ты стойко вынесла нашу разлуку во время войны с Финляндией, и я уверен, что так же стойко справишься с трудностями и сейчас, хотя они во много раз тяжелее… На мне ответственность за Ленинград, и я не отдам его врагу, ибо побежденным бывает только тот, кто сам признает себя побежденным».

Бабушка вспоминала, что из-за обледенения самолет совершил вынужденную посадку вблизи Ладожского озера. До берега пришлось добираться на дрезине, потом на автомашине по льду «Дороги жизни». Их легковушка шла в колонне грузовиков, доставлявших в Ленинград продовольствие. Бабушка до конца жизни не могла забыть, как на ее глазах шедший впереди грузовик неожиданно стал проваливаться под лед. Водитель в последнюю минуту успел выпрыгнуть из кабины через открытую дверь. Берега не было видно, кругом следы разрывов снарядов и бомб. По ее воспоминаниям, дорога обстреливалась с немецкой педантичностью – с определенными интервалами – и надо было успеть «проскочить».

Л. А. Говоров с супругой Лидией и сыном Владимиром. Ленинград, 1943 г.

А о том, что пришлось пережить деду, можно судить по такому эпизоду. Накануне прорыва блокады в январе 1943 года бабушка спросила его, все ли готово и что будет в случае неудачи. Он ответил, что все просчитано, войска готовы. «Ну, а в случае неудачи, – улыбнувшись, сказал он, – остается головой в прорубь». А в октябре 1943 года, окончив курс ускоренного обучения, в Ленинград приехал и сын Володя, офицер-артиллерист. Он не засиживался в штабе фронта, о чем говорят и его должности: командир огневого взвода, затем батареи. А в мае 1944 года в Ленинграде родился мой отец – Сергей Леонидович Говоров.

Когда и как познакомились ваши бабушка с дедушкой? Я слышала, что на Лидию Ивановну произвели ошеломительное впечатление красные революционные шаровары Леонида Александровича…

Алексей Говоров: Первое их знакомство произошло в 1923 году на спектакле «Лакмэ» в Одесском оперном театре. И действительно, по словам бабушки, помимо открытого волевого лица и высокой статной фигуры молодого красного командира, очень сильное впечатление на нее произвели красные шаровары, в которых щеголял дед. Надо сказать, что этот атрибут воинской экипировки являлся наградой за особые успехи в боевой подготовке, и выдавали его не многим. Леониду Говорову, командиру артиллерийского дивизиона, красные бриджи были торжественно вручены перед строем 51-й Перекопской дивизии самим Председателем Реввоенсовета Республики Львом Давидовичем Троцким. Поэтому для деда они были предметом не меньшей гордости, чем орден Красного Знамени на груди. Но из-за этих шаровар бабушка долго не решалась представить жениха родителям – людям образованным и, наверное, с предрассудками. Отец Лидии Ивановны до революции был управляющим у помещика.

Каким был маршал Говоров в кругу семьи, какой была атмосфера в доме?

Алексей Говоров: Отец вспоминал, что дед всегда был тщательно, безукоризненно одет – как в служебной, так и в домашней обстановке. И от других он требовал аккуратности. Всегда очень занятый, погруженный в свои мысли, маршал, тем не менее, находил время в игровой форме проверить знания десятилетнего сына по математике и немецкому языку. Эти предметы он знал превосходно. У деда всегда находились четкие вразумительные ответы на бесконечные детские «почему?». И уже позже отец осознал этот дедов талант прирожденного педагога, который отмечали многие его сослуживцы.

Как в семье любили отдыхать? Чем увлекался Леонид Александрович?

Алексей Говоров: Он очень любил читать. По словам моего отца, лучшим отдыхом для Леонида Александровича была книга. В нашем доме была большая – свыше двух тысяч книг – библиотека, выписывалось множество журналов и газет. Даже за несколько месяцев до смерти, прикованный к постели, дед не расставался с журналами по ракетной технике и «Вопросами философии». Кроме того, дед очень любил животных. В доме всегда жила немецкая овчарка, с которой он любил гулять. Видимо, в это время ему особенно комфортно думалось. А в остальном – работа, работа, работа и бесконечные командировки.

В семье рассказывали о его взаимоотношениях с властью в лице верховного главнокомандующего?

Алексей Говоров: Отношение Верховного к деду было, бесспорно, уважительным. Но, тем не менее, обращался он к нему только на «товарищ Говоров». Сталин ценил в нем профессионала, а также то, что Леонид Александрович и его супруга были очень скромными людьми. Дед не любил никакие сборища и посиделки, не лез в политику. Он был с головой погружен в свои служебные вопросы, полностью отдавался работе. То, что верховный уважал Говорова как человека и профессионала – факт, и то, что он мог быть с ним искренним – тоже факт. При этом дед не был «любимчиком» верховного – он всегда чувствовал меру и сохранял дистанцию. Видимо, это и оградило его от репрессий и сохранило жизнь.

Л. А. Говоров с супругой Лидией

К Сталину можно относиться по-разному. Он мог как поднять человека до невообразимых высот, так и уничтожить его в один момент.

В нашей семье, как очень ценная вещь, хранится копия танка Т‑34–76, изготовленного из латуни и исполненного в виде чернильного прибора. В башне танка располагаются чернильницы, закрываемые люком, который приводился в действие потаенной механической кнопкой, а в кормовой части как раз в двигательном отсеке находится выдвижной ящичек, в котором лежали перьевая ручка и нож для резки бумаги. Макет танка установлен на мраморной плите, к которой прикреплена табличка из бронзы с надписью: «Маршалу Советского Союза И. В. Сталину от гвардейцев 5-й танковой армии». Как он оказался у нас? В самый разгар подготовки операции по полному снятию блокады Ленинграда дед был вызван с докладом о состоянии дел на фронте в Москву, в Ставку верховного главнокомандующего. Он все обстоятельно доложил Сталину, тот остался очень доволен тем, как обстоят дела на Ленинградском фронте, и спросил: «Есть ли у вас, товарищ Говоров, какие-либо трудности по подготовке к предстоящей операции, какие-то просьбы к Ставке?» Дед, видя хорошее расположение духа верховного, со всей прямотой сказал, что для предстоящей масштабной операции на фронте хотелось бы больше танков. Сталин сначала нахмурился, а потом… перекрестился двумя руками и ответил: «Ну, нет у меня сейчас для вас танков». После чего устало добавил: «Возьмите, товарищ Говоров, хоть этот». И показал на стоящий у него на столе танк-чернильницу. Дед понял, что на этом разговор закончен, и, приняв это за своеобразную сталинскую шутку, по-военному сухо поблагодарил и вышел к ожидавшей его машине. Каково же было его удивление, когда на заднем сиденье он увидел аккуратно запакованный сверток, а в нем тот самый танк со стола Сталина. И настоящие танки Сталин все-таки дал. Они поступили точно к началу нашего наступления.

Каким Говоров был в жизни?

Алексей Говоров: Несмотря на то что внешне дед производил впечатление замкнутого и неразговорчивого человека, те, кто был хорошо с ним знаком, знали, что за его суровостью скрывается широкая русская душа. Его уважали и подчиненные, и равные ему по занимаемому положению полководцы, и руководство страны.

Говоров Алексей Сергеевич – внук Героя Советского Союза, Маршала Советского Союза, кавалера ордена Победы Говорова Леонида Александровича. Окончил Московское суворовское военное училище и Военную инженерную академию имени Ф. Э. Дзержинского. Служил в ЦНИИ МО РФ, кандидат технических наук, полковник запаса.

Вы чувствуете в себе кровь героического маршала Говорова? Каково это – быть внуком героя?

Алексей Говоров: Я рос с четким пониманием того, кем был мой дед в истории нашей страны. Родители не воспитывали меня каким-то особенным образом, не сажали напротив себя и не говорили: «Послушай, сынок…» Просто я с самого рождения был окружен заботой мамы и папы, бабушек и дедушки, наблюдал за тем, как они живут и поступают в тех или иных ситуациях. Я старался перенять у них все самое лучшее. И, конечно, рядом со мной всегда были военные. Дедушку Леонида Александровича Говорова я в живых, увы, не застал, но с увлечением слушал рассказы о нем бабушки – его вдовы. Мой отец был полковником, работал в научно-исследовательском институте. Второй дед – по линии матери – тоже был полковником. Мой дядя, старший сын маршала Говорова, Владимир Леонидович, был генералом армии, Героем Советского Союза, командовал Московским военным округом. Я видел своих родных в форме, на парадах. Все это, конечно, не могло не наложить отпечаток на мое мировосприятие и судьбу – я просто не представлял себя вне профессии военного. После 8-го класса я поступил в московское Суворовское училище. Считаю, что учеба в нем оказала на меня большое влияние, потому что пришлась на самый важный для взрослеющего человека период – с 13 по 16лет. Это время принято называть переходным возрастом, но всех этих пресловутых сложностей у меня просто не было, меня воспитывали замечательные офицеры-воспитатели, у которых за плечами был не только опыт военной службы, но и большой жизненный опыт. Затем была учеба в высшем военном училище, в Академии имени Дзержинского – той самой в которой преподавал, а затем командовал перед войной мой дед, службы на офицерских должностях.

«Лучшим отдыхом для Леонида Александровича была книга. В нашем доме была большая – свыше двух тысяч книг – библиотека»

Быть внуком маршала – это и большая гордость, и огромная ответственность за то, что ты делаешь, как поступаешь в той или иной ситуации, как относишься к своей работе, к семье. Ведь тебя всегда будут оценивать, и ты не имеешь права ни при каких обстоятельствах опорочить фамилию твоего героического предка.

Л. А. Говоров с супругой Лидией

Что ваш дед рассказывал вашему отцу о том, как для него закончилась война?

Алексей Говоров: Он рассказывал, что в своей рабочей комнате в деревянном домике в местечке Мажейкяй составил свой последний боевой документ – ультиматум командованию всех частей и соединений вермахта, блокированных на Курляндском полуострове. Утром 7 мая 1945 года этот ультиматум был зачитан немцам по радио. Генералу пехоты Гильперту, командующему группы армий «Курляндия», давалось на размышление 24 часа, и, в случае отказа, советские войска должны были перейти в наступление. Фашисты до последнего тянули время. Они знали, что сдаются маршалу Говорову, но каким фронтом он в то время командовал, они не знали. Радиограмма с ультиматумом была передана с радиостанции 2-го Прибалтийского фронта. Поэтому они были уверены, что сдаются не ленинградцам, а воинам-прибалтийцам. Уж очень им не хотелось попадать в руки тех, кого они морили голодом и обстреливали в блокадном Ленинграде.

Командующий 5-й армии Л. А. Говоров с командирами. Январь 1942 г.

Наконец, 8 мая 1945 года в 22.00 командование группы армий «Курляндия» приняло условия советского ультиматума и капитулировало. Уже после капитуляции «обман» раскрылся, но было поздно. Леонид Александрович отлично знал немецкий язык и сам допрашивал сдавшихся фашистских генералов. Несколько высших чинов, узнав, что сдаются они все-таки ленинградцам, покончили жизнь самоубийством. Небольшая часть немцев разбежалась по лесам. В связи с этим Говоров принял решение прочесать весь Курляндский полуостров. Только 16 мая весь полуостров был очищен от противника.

Л. А. Говоров с младшим сыном, Сергеем. Ленинград, 1946 г.

Как в семье вспоминали Парад Победы 24 июня 1945 года?

Алексей Говоров: Бабушка вспоминала, как провожала деда на парад. Красивая форма, блестящие ордена и, конечно же, выделявшийся своей красотой орден Победы… Мундир был настолько тяжел, что его трудно было даже поднять. Сама она стояла на трибуне среди зрителей. Она вспоминала, что был проливной дождь, такой, какого она не помнила в своей жизни. И ей подумалось, что сама природа оплакивает в этот день всех павших в той войне.

А. Л. Говоров с супругой Лидией Ивановной на фоне разрушенного моста в Будапеште. Осень 1945 г.

Как Говоровы жили после войны?

Алексей Говоров: В послевоенные годы маршал Говоров занимал высокие посты в Вооруженных Силах СССР. С июля 1945 года до мая 1954 года он прошел путь от командующего войсками Ленинградского военного округа до заместителя министра, главнокомандующего новым видом вооруженных сил – войсками ПВО СССР. Но эта масштабная послевоенная работа была сопряжена с большими нервными перегрузками. И это не могло не сказаться на здоровье деда.

Маршал Л. А. Говоров с женой Лидией Ивановной и сыновьями Владимиром и Сергеем, 1949 г.

Стала напоминать о себе старая гипертоническая болезнь, которая появилась у него еще в 20–30‑е годы, когда он был под постоянным подозрением у Советских властей, как бывший колчаковский офицер. В последние месяцы жизни он, уже лежа на госпитальной койке, продолжал работать. На его прикроватном столике среди лекарств лежали книги о современной военной технике, в том числе на немецком языке. Он скрупулезно их изучал, оставлял необходимые пометки на полях – такая привычка у него была со студенческих лет. Он умер 19 марта 1955 года – в 58 лет. В семье говорили, что его последними словами были: «Я должен был сделать больше, но сделал что успел, что смог».

Генерал армии Черняховский

Осколок пробил ему сердце

Неонила и Олег Черняховские вспоминают о своем отце – командующем 3-м Белорусским фронтом И. Д. Черняховском [20].

Неонила Черняховская: К 23 февраля ему должны были присвоить звание маршала. Его адъютант рассказывал, что они с отцом приезжали в Москву, и после этой поездки он заготовил маршальские погоны. Адъютант даже пришил эти погоны на отцовский китель. А ведь заранее этого делать нельзя – плохая примета. Но ведь они точно знали, что 23 февраля отцу дадут маршала. Всего несколько дней…

Олег Черняховский: А мне рассказывали, что для отца уже начали делать орден Победы. Потом его вручили Брежневу.

И. Д. Черняховский с супругой Анастасией Григорьевной, дочерью Неонилой и сыном Олегом, 1944 г.

Каким вы запомнили отца? Какие самые яркие воспоминания?

Неонила Черняховская: У меня все воспоминания об отце яркие. Он редко бывал с нами, мог уделить нам внимание. У него было мало времени. Поэтому каждый раз, когда в воскресенье отец нас куда-нибудь вел – в кино ли, в театр, или брал с собой в полк, где они с мамой играли в волейбол, – это был настоящий праздник. Последний такой праздник случился уже перед войной в Риге. Это был мой день рождения. Папа приехал на праздничный обед, а потом взял меня с собой – мы жили в самом центре Риги – и повел по магазинам, обещав купить то, что я хочу. Мне было тогда 12 лет. Честно говоря, я ничего не хотела, для меня было счастьем идти, держась за его руку. Папа был блестящим офицером, очень красивым, подтянутым. Все обращали на него внимание, и я страшно гордилась, что иду с ним. Он купил мне конфет, какие-то коробки, но для меня не это было важно.

Папа был довольно строгим, но он очень нас любил. Этой любовью, заботой проникнуты его письма с фронта. Бывало, конечно, что он на нас сердился. Маленький Олег был очень самостоятельным мальчиком. Когда мы жили в Риге, ему было три года, но он постоянно куда-то уходил. Даже в тот день, когда объявили войну, я его еле нашла – он заигрался с мальчишками в соседнем подъезде. А иногда и я не слушалась маму. Тогда она говорила отцу: «Обрати внимание на своих детей». Я помню, в такие дни он шел в штаб, а я возвращалась домой из школы, и он строго говорил мне: «Я с тобой вечером поговорю». Ни разу такой разговор не состоялся, но этих слов было вполне достаточно. Я уже казнила себя, клялась мысленно, что буду слушаться маму, не буду больше шалить. Вечерами папа приходил поздно, спрашивал, как дела, как уроки. А если мы уже спали, то он заглядывал к нам в комнату пожелать спокойной ночи.

Олег Черняховский: Я помню единственный эпизод, когда отец меня наказал. Мне было три или четыре года, отец за что-то на меня рассердился и поставил в угол. И я – маленький мальчик – честно стоял там очень долго, мне в голову не приходило выйти из угла, если отец сказал там стоять. В конце концов пришла мама и сказала: «Ну, иди, папа тебя уже, наверное, простил». Мы всегда должны были хорошо учиться, чтобы не подвести папу. Учиться плохо было нельзя. И он все время напоминал нам об этом. Даже с фронта он писал Неониле: «Становись в ряды отличников. Это принцип твоего отца». Он считал, что каждый должен выполнять свой долг. Наш долг был – учиться. Но он и сам всегда учился, а его авторитет был настолько высок, что уже это нас воспитывало. Школу мы окончили с золотыми медалями.

Август 1944 г. 3-й Белорусский фронт

Папа был очень красивым мужчиной и форму носил ладно, как старые российские офицеры. Она всегда была отглажена, ни пылинки, ни пятнышка. Одно из самых ярких воспоминаний – в 43-м году, когда мы уже жили в Москве, он приезжал получать орден в Кремле. В тот день он, мама и я пошли в военторг, который был на Воздвиженке. Я шел с папой за руку, у него на груди была Звезда Героя Советского Союза. На него оборачивались все – и мужчины и женщины.

Каким он был человеком?

Неонила Черняховская: Отец был очень музыкальным. Шофер отца, прошедший с ним всю войну, говорил мне: «Вот, пишут о Черняховском – все о воинских талантах, а ведь, кроме всего прочего, была душа, был человек. Если бы вы слышали, как он пел с солистом Большого театра Дормидонтом Михайловым. Артисты, которых было среди нас не меньше 20 человек, превратились в гостей и слушали».

И. Д. Черняховский с супругой Анастасией Григорьевной, 1944 г.

Когда мы переезжали, с собой брали чемоданы и всегда гитару. Он играл на ней, пел. У папы был очень красивый баритон. Он любил украинские песни, а для мамы у него была «Скажите, девушки, подружке вашей». Он всегда говорил ей: «Ну, Тасенок, слушай – твоя песня».

Первое имущество, которое родители приобрели в совместной жизни, – мебель. Они купили ее в Риге перед войной. Там она и осталась. Когда мы уезжали в эвакуацию, с собой взяли только самые необходимые вещи и даже эту гитару оставили в Риге. Я, правда, тайком прихватила с собой папины любимые пластинки.

Во время войны, когда он командовал фронтом, у него стояло пианино. Мы приезжали к нему в гости, и он играл нам все то, что раньше играл на гитаре. Он сам подбирал все эти и другие песни на пианино. Я была так поражена! Все время заставляла его играть мне «Амурские волны». А меня, когда я была на фронте, заставлял учиться играть на аккордеоне, который он подарил. Он вообще старался привить мне любовь к музыке. Когда отец еще до войны командовал полком в Гомеле, мы, вопреки обыкновению, задержались там на целых два года. И папа сразу определил меня в музыкальную школу. Я с подружкой даже выступала у него в полку на концертах. А иногда папа приезжал вместо обеда посмотреть, как я занимаюсь.

Как познакомились ваши родители?

Олег Черняховский: Они познакомились в Киеве, когда папа был слушателем артиллерийского училища. Мама, Анастасия Григорьевна, родилась под Киевом. Она выучилась на бухгалтера, работала. Друзья привели отца на какой-то вечер, где была мама. В 1928 году они поженились, а спустя год родилась Неонила. В Киеве родился и я, но только в 37-м году. Бабушка поначалу была недовольна маминым выбором – военный, да еще и не офицер.

Неонила Черняховская: Отец очень маму ревновал. Она была девушка заводная, веселая, любила петь, танцевать. А папа при том, что был очень красив и все женщины смотрели только на него, не мог отвести от нее глаз. Когда мама овдовела, ей было 37 лет, но замуж она больше так и не вышла. Замены отцу быть не могло.

Как он любил проводить свободное время?

Неонила Черняховская: Когда папа был свободен, он катался с нами на велосипеде, играл, танцевал. Как он танцевал!

Они с мамой всегда что-нибудь придумывали, чтобы доставить нам радость. У них было мало времени, мы все время переезжали с места на место, не успевали где-нибудь осесть, как отца снова куда-нибудь переводили. Но если выдавалось свободное время, он всегда проводил его с семьей. Он любил театр, занимался спортом.

А как для вас началась война?

Неонила Черняховская: 15 июня 1941 года мы собирались уехать из Риги к бабушке в Киев. Но папа нам не разрешил, велел подождать с отъездом. 17 июня он и его дивизия ушли к границе – на маневры. Жены и дети офицеров остались одни. К нам тогда переселилась жена его адъютанта, которая была беременна. 22 июня мы были дома. Мама читала нам вслух какой-то роман, поэтому мы не слушали радио. И вдруг пришла дворничиха-латышка и довольно грубо сказала: «Наберите воды, ее не будет». Мы удивились, спросили почему. Она ответила: «Вам лучше знать. Война началась». Тогда мы спохватились, побежали к зданию штаба. Был полдень. Рядом со штабом стояли грузовики, в них женщины и дети. Некоторые женщины были в ночных сорочках, на которые сверху были накинуты солдатские шинели. Никто не плакал, не кричал. Все были потрясены. И вдруг завыла первая воздушная тревога. Интересно, что в это время в Риге были гастроли Любови Орловой. Мы с подружкой побежали к гостинице «Рома», в которой она остановилась, посмотреть, что кинозвезда делает в первый день войны, но «тревоги» звучали одна за другой, и пришлось вернуться домой.

После начала войны от отца не было никаких известий. Мы не знали, что нам делать, куда ехать. Нам помог случай: бывший командир дивизии прислал солдат за своей мебелью. К этому времени ни о какой мебели не могло быть и речи, зато они забрали с собой нас. Мы попали в единственный пассажирский вагон последнего эшелона. Он уходил из Риги 25 июня, а 27‑го в городе уже были немцы. Ни мы, ни отец долгое время ничего друг о друге не знали. Только 17 июля мы получили от него письмо, в котором он писал: «Наконец мои беспокойства разрядились. Я передумал все, зная обстановку, в которой вы находились в последние дни. Знаю, что вам с переездом досталось немало. Но очень хорошо, что наконец вы хоть как-нибудь устроились». А в августе приехал его адъютант, привез все необходимые документы. Мы уже были в эвакуации в городе Семенов. Там нам, конечно, были не очень рады. Два огромных эшелона людей, которых нужно где-то разместить. Поначалу мы спали вповалку на полу, потом нашли угол. Зато, когда отец стал известным военачальником, эти люди стали писать нам письма, полные любви, с приглашениями в гости. Жизнь в эвакуации была трудной. Мы на санях возили по деревням свои вещи, обменивали их на картошку, капусту. Когда в город стали завозить раненых, мама пошла работать в госпиталь. А в декабре 42-го мы переехали в Москву.

А когда вы в первый раз после такой долгой разлуки увиделись с отцом?

Олег Черняховский: Мама увиделась с ним уже летом 42-го года под Воронежем. Папа тогда командовал армией. Мама начала к нему ездить и практически постоянно была с ним. А мы увидели его, когда он приехал в Москву. Помню, что у нас все утро билась посуда. Мамина сестра сказала, что будут гости. И вот приехал папа. Я был маленьким, спал днем. Когда он вошел, бросился на отца прямо с постели. Это была невероятная радость… Потом его вызвал Сталин. Ночью папа поехал к Верховному главнокомандующему на дачу. А мы не спали, ждали его возвращения. От Сталина отец вернулся окрыленный. Тот умел, когда ему было нужно, обаять человека. Папа даже рассказывал, что Сталин подошел к нему и застегнул ему пуговицу на кителе. Чтобы у папы была расстегнута на кителе пуговица? Такого быть не могло! Но такой знак внимания Верховного главнокомандующего отца обрадовал. В Москве папа пробыл всего несколько дней и вскоре уехал на фронт.

Неонила Черняховская: Да, он был дома очень недолго. Получил орден Суворова. Этих орденов тогда еще никто не видел. Мы ходили с папой в Художественный театр, все оборачивались, улыбались, смотрели на ордена, на отца. А потом мы заказали билеты в Малый театр, но папа не успел туда сходить – ему нужно было срочно уезжать. Поэтому я пошла на спектакль с подружкой. В антракте нас вызвали к директору, строго спросили, почему мы сидим на этих местах. Мне пришлось объяснять, что я дочь Черняховского, что папа приехать не смог.

После этого мы летали к папе на фронт. Последний раз виделись с ним зимой – вместе встречали Новый, 1945 год. Я помню, как мы ехали на машине. В Смоленске к нам присоединились сопровождающие бэтээры – охраняли нас. Тот Новый год остался в памяти как в тумане. Это было в Восточной Пруссии. Зима была слякотная, настроение не новогоднее. Мы сидели дома, почти не гуляли. Да и отец был не таким веселым, как в наш первый приезд. Тогда он был в приподнятом настроении после удачной белорусской операции, освобождения Литвы. Он много уделял нам внимания, даже возил на концерт, ведь на 3-м Белорусском был замечательный ансамбль песни и пляски. Он славился на всех фронтах.

И. Д. Черняховский с детьми Неонилой и Олегом.

А в последний приезд мы скромно отпраздновали наступление Нового года, все выпили по бокалу шампанского, даже папа, хотя вообще он не пил, даже вина себе не позволял. Он был больше занят, сосредоточен. Сразу было видно, что он очень напряжен. Мы приехали на две недели, и вот наши школьные каникулы закончились, пришлось возвращаться домой. Мама осталась с отцом. Она домой приезжала на неделю раз в два месяца, а мы жили с Марией Парамоновной – женщиной, которая помогала по хозяйству и фактически стала членом нашей семьи.

Спустя полтора месяца отец был смертельно ранен. Он поехал на передовую, дорога обстреливалась. Осколок снаряда пробил машину, сиденье и вошел ему прямо в сердце. Он умер на пути в госпиталь. Мама была тогда с отцом. Когда мы увидели ее на похоронах, то не сразу узнали – за одну ночь она поседела.

Как вы узнали о гибели отца?

Олег Черняховский: У нас дома стояла огромная хрустальная ваза на толстой ножке. И вдруг она треснула, развалилась на две части, как будто ее разрезали. Мария Парамоновна сказала: «Будет большое несчастье».

Неонила Черняховская: В шесть утра Мария Парамоновна вошла ко мне в комнату и выключила радио. Я сразу проснулась, увидела, что она плачет, поняла, что что-то случилось. Я стала допытываться, но она только успокаивала меня. Моей первой мыслью было, что несчастье произошло с мамой. Мы как раз ждали ее, она должна была приехать с фронта. Я испугалась: она же должна была лететь на самолете. Когда мы летали к отцу, нас до определенного места провожали истребители, потому что мы могли попасть под обстрел. И сначала я подумала, что что-то случилось с самолетом, в котором летела мама. Я стала допытываться, но Мария Парамоновна сказала: «Нет-нет, все в порядке, спи». Что что-то произошло с папой, даже не приходило мне в голову. Он бывал в таких переделках – пулей пробивало плащи, шинель, фуражку, – но ни разу не был даже ранен.

К. К. Рокоссовский вспоминал о И. Д. Черняховском: «Это был замечательный командующий. Молодой, культурный, жизнерадостный. Изумительный человек! Было видно, что в армии его очень любят».

(Рокоссовский К.К. Воспоминания без цензуры. – М.:АСТ, 2020 г.)

Позже я вышла из комнаты и увидела, что у нас сидит представитель Главного политического управления. Он сказал: «Собирайтесь. В такое-то время вас будет ждать самолет. Вы полетите в Вильнюс». Как? Почему? Потом стало ясно, что отец погиб, что Сталин приказал похоронить его в Литве. По прилете мы остановились в номере у Суслова, который был тогда председателем бюро ЦК по Литовской ССР. Ночью я не могла заснуть. Суслов приходил, успокаивал меня. На следующий день мы поехали на вокзал, куда прибыл поезд с гробом. Я помню, что на прощании был чуть ли не весь Вильнюс. Солдаты в почетном карауле плакали.

Олег Черняховский: Когда войска отца брали Вильнюс, он приказал не использовать тяжелое вооружение, никаких авиабомб и прочего. Вильнюс был почти не разрушен – войска взяли его с минимальными потерями для города, чтобы сберечь столицу Литвы. Видимо, поэтому Сталин решил, что отец должен остаться с братским литовским народом.

Неонила Черняховская: Но место для захоронения было неподходящее. Самый центр города – рестораны, универмаги, место гуляния молодежи. С самого начала было понятно, что могила – это не памятник, она должна быть хотя бы на воинском кладбище. Мама в конце 40-х обратилась в литовское правительство с просьбой, чтобы папин прах разрешили перевезти в Москву. Они отказали наотрез. Сделали огромный склеп, массивный памятник. Такой, чтобы даже и речи о том, чтобы его разрушить, не было. Мама хотела писать Сталину, но все было бесполезно. Только в 1991 году появилась возможность забрать прах отца в Россию. Его перезахоронили на Новодевичьем кладбище. Памятник делали второпях, теперь он начал разрушаться, покосился. Захоронение взято под охрану Комитетом по охране памятников. Мы писали туда, что могила разрушается, но сначала нам даже не ответили. Потом я написала в министерство обороны. Ответили, что мое письмо переслали в правительство Москвы. Правительство Москвы ответило, что они послали это письмо все в тот же Комитет по охране памятников. И, наконец-то, я получила ответ из этого комитета. В нем говорится, что в начале второго квартала 2005 года они начнут принимать меры. Представьте: погибший в бою полководец Великой Отечественной, командующий фронтом. И в День Победы люди придут к покосившемуся памятнику.

Грановского, д. 3

Погонные метры

После войны о доме № 3 по улице Грановского узнала вся страна – там жили маршалы Победы. Существует немало мифов, как жили семьи прославленных маршалов после войны, как был устроен их быт и так далее. А как все было на самом деле?[21]

Бывший доходный дом Шереметева в Романовом переулке видел разных жильцов – старых коммунистов, партийных деятелей, министров и героев войны – маршалов Победы. Здесь жили Жуковы и Василевские, Буденные и Тимошенко, Рокоссовские и Коневы, Малиновские и Мерецковы, Голиковы и Чуйковы. О том, что эти семьи отличались от других своим благосостоянием, говорить не нужно. Не все родившиеся в этом доме дети знали в те времена, что бывают коммунальные квартиры, что в стране еду получают по карточкам, что не все на дачу ездят на автомобилях и что, кстати, не у всех есть дачи. Но настоящим богатством, тем, которое досталось потом и кровью, колоссальной самоотдачей и беззаветным служением родине, богатством, которое невозможно изъять и которого невозможно лишить, была их всемирная слава, почет, уважение и любовь нескольких поколений советских людей.

Дом на набережной

Те из полководцев, кто уже до войны работал в Москве, жили на улице Серафимовича, в «Доме на набережной». Жуковы, например, провели там всего несколько месяцев – с февраля 1941-го до летних каникул. Потом прямо с дачи уехали в эвакуацию. Иван Степанович Конев с первой женой жил в этом доме перед войной, но после развода возвращаться туда не захотел. Когда в 1946-м году он вместе со второй женой Антониной, с которой познакомился на фронте, вернулся в Москву из Вены, жил в санатории в Архангельском, а вскоре уехал командовать Закарпатским военным округом.

В музее «Дома на набережной» «РГ» рассказали, что тех, кто не смог эвакуироваться, переселили на Якиманку, дом 50. А до этого во время бомбежек жители спускались в бомбоубежище под первым корпусом. Там были двухэтажные нары и огороженные простынями пространства для привилегированных. Но они в основном пустовали. Во время бомбежек дом шатался, говорили, что если немцы прорвутся в столицу, то его взорвут. Уже во второй половине октября квартиры уехавших были вскрыты сотрудниками НКВД. Жители считали, что их минируют. Обратно возвращались в 42-м году, но эти жильцы туда уже не вернулись.

Грановского, 3

Когда в начале 43-го года из Куйбышева приехала семья Георгия Константиновича Жукова, его жена Александра Диевна и дочери Эра и Элла поселились уже на улице Грановского. У Эллы Жуковой остались такие воспоминания: «Квартира была практически пустая, мы долго ее обустраивали. Казенной мебели было немного. Позднее родители стали докупать новую».

У Жуковых была шестикомнатная квартира, те, кто жил в восьми и девяти комнатах, тем более не могли до конца их обставить. Для этого жильцам предоставлялась казенная мебель и утварь, за пользование которой была установлена ежемесячная плата. В начале 80-х гг. они получили возможность эту мебель выкупить за символическую цену.

Бытует мнение, что обслуживающий персонал дома сплошь состоял из сотрудников и агентов спецслужб. Может быть, отчасти это и так, но именно отчасти. Так, высшим чинам министерства обороны полагались домработницы, которых нанимали для них по линии хозяйственного управления МО. Но не все пользовались этим правом. Например, у К. К. Рокоссовского работала женщина, которая попала к нему еще в 1940 году на Украине. Она прошла вместе с его семьей всю войну и жила у Рокоссовских в течение сорока шести лет. Никакого отношения к спецслужбам она не имела.

Не стоит думать, что в доме были только «привилегированные» жильцы. В одном подъезде жили маршалы Конев и Рокоссовский, Вячеслав Молотов с семьей занимал целый этаж, а на 5-м этаже в том же подъезде была коммуналка, в которой жили потомки простых людей, отцы и деды которых не были ни вождями, ни героями. Например, люди, предок которых был шофером в гараже Совнаркома. В полуподвальных помещениях жили рабочие, обслуживающие домовое хозяйство – слесари, электрики, лифтеры, маляры. Их дети играли во дворе дома вместе с детьми маршалов и партийных секретарей.

На улице Грановского располагалась также столовая лечебного питания при Четвертом главном управлении Минздрава СССР, которую жильцы называли «Кремлевской столовой». Она была не бесплатной – каждому прикрепленному выдавались талоны на обед и ужин. В 80-е годы их стоимость составляла 2 рубля 10 копеек и 2 рубля 50 копеек соответственно. На эти талоны можно было пообедать и поужинать в столовой согласно меню на данный день, заказать обед или ужин на дом или взять продукты «сухим пайком» на соответствующую сумму, расплатившись талонами. Там же находилась небольшая парикмахерская, в которой стриглись многие жильцы.

Война началась

Как во время войны протекала жизнь в доме на улице Грановского, «РГ» рассказала дочь маршала Ф. И. Голикова Нина Филипповна, которая жила в нем с 1940 года:

«Никогда не забуду тот день, когда началась война. Мы, дети, бегали во дворе, играли. Помню, что был тогда Костя Тимошенко (сын С. К. Тимошенко, тогда – наркома обороны), три дочки Малышева (В. А. Малышев, тогда – нарком тяжелого машиностроения), трое детей было у министра финансов Зверева. С нами не играл только Юрий Шкирятов (сын М. Ф. Шкирятова, тогда заместителя председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б)). Он был единственным и поздним ребенком, родители его оберегали, и когда мы убегали, няня выводила его подышать свежим воздухом.

Во время этой игры моя мама вдруг открыла окно и крикнула: «Нина, домой! Война!» Все мы замерли и разбежались по квартирам. Нам было по девять-десять лет, но мы уже знали о Халхин-Голе, об озере Хасан, что-то слышали о финских делах и по-своему, по-детски знали, что такое война. А потом началось трудное время, когда особенно сказались добрые дружеские отношения жителей дома. Мамы мальчиков посылали их помогать соседкам, например, заклеивать окна. В четвертом подъезде было устроено бомбоубежище в подвале, и когда мы туда спускались, все старались друг другу уступить место получше. Мы гордились своими мамами, которые поднимались на крышу сбрасывать зажигалки, таскали мешки. Все были в то время в одинаковом положении, жены маршалов и министров, как и другие женщины, надевали клеенчатые передники, огромные перчатки, носили щипцы, которыми брали зажигалки. Но это продолжалось не очень долго, потому что началась эвакуация. Мы не хотели уезжать. Так как папа уже 7 июля в качестве главы советской военной миссии был отправлен в Англию и Соединенные Штаты вести переговоры о помощи, мама решила его дождаться. Но когда главное разведывательное управление, в котором папа работал, эвакуировало свои семьи, его заместитель сказал маме: «Вы в какое положение меня ставите? Приедет Филипп Иванович и спросит: «А почему моя семья не уехала вместе со всеми?» И нам пришлось уехать в Челябинскую область, туда же, где были и Василевские. Вернулись мы в апреле 42-го года. Для того чтобы семьи военнослужащих не голодали, были заказы в министерстве обороны. В соседнем военторге раз в месяц можно было получить муку, масло, коробочку яиц.

Все жили очень дружно, помогали друг другу. Помню, как ходили из квартиры в квартиру, чтобы что-то спросить, узнать, как дела. Если кто-то получал письмо с фронта, делился своей радостью. Моя мама и другие женщины были членами попечительского совета детского дома в Хлебном переулке. Это были дети, родители которых погибли на фронте. Совет организовывал концерты в Большом зале Консерватории. Билеты и даже программы были очень дорогими. Артисты – Лемешев, Русланова, Козловский – выступали бесплатно, и все, что мы собирали, отдавали в фонд этого детского дома. Мне было доверено ходить по подъездам – продавать эти дорогие программки. Интересно, что люди покупали по несколько штук, даже зная, что не пойдут на концерт. В 44–45-м годах в наших квартирах показывали кинофильмы. Мы приходили друг к другу спросить, видели ли соседи такой-то фильм, и, если нет, сказать, чтобы приходили, когда его привезут. Помню, как на стене между окнами вешали экран, а в дверном проеме вставал военный киномеханик с аппаратом, и мы смотрели трофейные фильмы.

В нашем доме была партийная организация, секретарем которой была Нина Петровна Хрущева. Вообще у нас были очень интересные жильцы. Я помню Якова Джугашвили в первые дни войны, до того как он ушел на фронт. В длиннополой шинели, немного сутулый. Он жил в третьем подъезде, и мы звали его «сын Сталина». Яков и его сводная сестра Светлана Аллилуева, видимо, очень дружили. Когда он выходил из дома, она, как правило, ждала его во дворе. В нашем подъезде больше всего любили и уважали Отто Юльевича Шмидта. Нам не хватало того, что мы о нем слышали, и мы сами сочиняли и рассказывали друг другу невероятные истории. А мальчишки больше всех любили Буденного и Тимошенко. Когда те приезжали с работы, ребята выстраивались у подъезда и отдавали им честь. И, нужно сказать, ни Буденный, ни Тимошенко никогда не относились к ним как к детям. Они очень серьезно, по-деловому, тоже отдавали честь. Нам не нравился Вышинский (Андрей Януарьевич, прокурор СССР). Он жил в 5-м подъезде, и нам казалось, что у него притворная улыбка. Мы звали его «дядя Вышинский» и считали, что это – официально. Что касается меня, я до сих пор с благодарностью вспоминаю маршала Александра Михайловича Василевского. В его квартире была комната, которая называлась «телефонная» – там стоял телефон с прямой связью с фронтами и всегда сидел дежурный офицер. Когда Василевский знал, что в такое-то время он будет связываться с таким-то человеком на таком-то фронте, он посылал адъютанта сказать жене этого человека, чтобы она пришла. Я очень хорошо помню, как мы с мамой, взявшись за руки, бежали через двор из пятого подъезда в третий подъезд. Представьте: 43-й год, а я слышу голос папы с фронта. Это была одна, две, может быть, три минуты. Но это было такое счастье!

После войны полководцы были очень заняты, и мы редко их видели. Они садились в машину у подъезда и уезжали. В нашем четвертом подъезде жили Мерецков, Тимошенко, Буденный, Малиновский, мой отец. Я уже была взрослая, но не припоминаю, чтобы они общались между собой. Знаю, что встречались маршалы в основном на дачах. Дом прослушивался, а при их занятости собираться за чашкой чая, чтобы говорить о погоде, – это не стоило их драгоценного времени. А вот жены и дети общались. Многие из нашего дома учились в так называемой правительственной школе в районе площади Маяковского. Некоторых детей туда возили на машине. Вообще у большинства жильцов были автомобили. Если глава семьи ездил на «ЗИСе», то, когда нужно было поехать куда-то по домашним делам, приезжала «Эмка». Для нас это было нормально.

Помнятся и тяжелые, трагические времена, когда по «Ленинградскому делу» арестовали Алексея Александровича Кузнецова, жившего в 6-м подъезде (в 1946–1949 гг. секретарь ЦК ВКП(б). В 1949 году был репрессирован). В доме его звали «Ленинградский Кузнецов». Помню, как сняли с работы Вознесенского (в 1946–1949 гг. заместитель председателя Совета министров СССР. Член Политбюро). Он жил в подъезде № 4 и, когда он впервые вышел из дома без машины и без охраны, замер весь двор, даже дети.

Была в нашем доме и общественная жизнь. Как-то раз все собрались в «красном уголке» на встречу с кандидатом в депутаты. По нашему округу выдвигался Евгений Самойлов – очень известный, популярный актер. Молодой, красивый, обаятельный. Сесть было негде. Люди стояли возле окна в «красный уголок», возле двери. Потом все это обсуждали. В том же «красном уголке» супруга конструктора Мясищева вела кружок вязания и вышивки. Это у нее так хорошо получалось, что туда бегали и девочки и мальчики. Уже после войны к нам переехали Коневы, Малиновские, Рокоссовские. Рокоссовский, как и мой отец, работал неподалеку на улице Фрунзе (сейчас ул. Знаменка) в министерстве обороны и на работу ходил пешком. Мы нередко встречали его, когда он шел домой, и он всегда со всеми здоровался. Что нам невероятно нравилось, так это праздничные дни, когда все маршалы выходили нарядные, в парадной форме и при орденах, чтобы идти на парад (как правило, они шли пешком). Все замирали и смотрели, как они выходят из подъезда. Те, кто выходил в одно время, здоровались, поздравляли друг друга. Они были строгими, мы перед ними робели, а наши дети – нет. Как-то раз мой сын Саша сидел на ступеньках подъезда, в это время из дома выходил Георгий Константинович Жуков. Он увидел ребенка, наклонился, погладил по голове. Саша посмотрел на него и сказал: «Подумаешь! У моего дедушки такая же папаха!» Жуков засмеялся и пошел дальше.

Жуков

Семью Георгия Константиновича в доме приняли очень радушно. Александра Диевна Жукова дружила с Марией Васильевной Буденной и Анастасией Михайловной Тимошенко. Они чуть ли не ежедневно ходили друг к другу в гости. Маленькая Элла сидела с мамой, благодаря этому научилась читать: «У нас лежали газеты и я все время спрашивала у кого-нибудь из взрослых: «Что это за буква, а эта что значит?» Им хотелось пообщаться и, чтобы я не мешала, они называли мне нужную букву. Папа довольно часто, хоть и не надолго, приезжал в Москву. Мы всей семьей ездили на аэродром его встречать. И в один из приездов, я начала читать ему вывески магазинов. Он не сразу в это поверил». Мария Васильевна Буденная старалась занять детишек, лишенных детского сада – она организовывала кружки танцев, музыкальные кружки. Позднее, в 1956 году, она же организовала кружок кройки и шитья. На занятия кроме нее ходили Вера Николаевна Кузнецова, Александра Диевна с Эллой, Раиса Яковлевна Малиновская.

Георгий Константинович начал жить на Грановского только в 46-м году, по возвращении из Германии

Георгий Константинович начал жить на Грановского только в 46-м году, по возвращении из Германии. На работу в министерство обороны он ходил пешком. Обедать всегда приходил домой. Вечером после ужина долго работал с документами. По словам Эллы Георгиевны, несмотря на то что у маршала был свой кабинет, работать он предпочитал в столовой за обеденным столом.

Семья Жуковых не питалась в кремлевской столовой. Продукты – в основном то, что нельзя было купить в магазинах, брали «сухим пайком», а готовили дома. Все остальное покупали в соседнем военторге. В том самом, в котором во время войны был спецраспределитель для военных, и Элла с мамой несколько раз получали в нем американские консервы, поступавшие по лендлизу.

Через два года после победы – в 1947-м году в квартире маршала Георгия Жукова прошел обыск. Эра Георгиевна до сих пор помнит те дни: «Они сидели у нас в квартире и переписывали имущество, хотя по большей части оно было казенное». По «делу Жукова» были арестованы его друзья и соратники – генерал Крюков, его жена – певица Лидия Русланова, член военного совета 1-го Белорусского фронта Константин Телегин и др. Самого Жукова не арестовали только потому, что за него вступились другие полководцы Победы. О несметных сокровищах, якобы найденных у этих арестантов с большими звездами на погонах, до сих пор ходят легенды. Как все происходило на самом деле, описывал в своем письме из заключения другу – К. К. Рокоссовскому – сам Телегин.

«В основу этого обвинения положили не показания свидетелей, говорящих фактами о том, что где-нибудь со складов и др. мест я расхищал собственность, принадлежащую нашему государству, нет, а только вещи, изъятые у меня на квартире, а также общие провокационные, голословные, без единого факта показания «свидетелей» о том, что я «занимался расхищением социалистической собственности и грабежом трофеев». Вот и все. Но этого оказалось достаточно суду, и я осужден, заклеймен позором, изолирован. Ты ведь знаешь, что это наглая ложь. Правда, из Германии привезено было имущество, но оно куплено за те 200 тысяч марок, которые я получил от государства. Ведь ни один честный работник не покажет, о том, что я где-то грабил какие-то трофеи, собирал, укрывал от государства. Этого не было. На купленное было 44 счета и квитанции, их изъяли и уничтожили, обезоружив и меня и семью в возможности отвергнуть это обвинение. В изъятые вещи включили буквально все старое, ношеное, чиненое, все ложки, ножи, вилки. Семья осталась совершенно разоренная, только в том, что было на себе, но зато получился большой перечень имущества для обмана партии и правительства. Я требую произвести качественную оценку имущества, но оказалось, что оно в том же 48‑м году уже все растранжирено. Грубо нарушая закон государства, до суда, до его решения – имущество уже было ликвидировано, и опять-таки с одной целью – лишить меня и семью возможности доказать, что там, где они зачислили шелк – проходил вискоз, там, где шерсть – искусственное волокно, там, где меха – куски старых мехов (они пошли тоже за меха, вывезенные из Германии)».

Прекрасно помнит события тех лет и сын А. М. Василевского Юрий: «В 1948 году мы с Эрой поженились, и я поселился у Жуковых. Георгий Константинович был в ссылке в Свердловске. И обязательно перед каждым праздником являлись три дюжих молодца и требовали освободить квартиру в такой-то срок. Я как-то позвонил Георгию Константиновичу, спросил, как быть, он ответил: «Передай им, что мы выезжать не будем, пусть сами вывозят». Я в следующий раз так и сказал, но предпринять что-либо они побоялись. Все это так и продолжалось».

Жуковы и Василевские и до войны тоже были соседями – они жили в одном доме в Сокольниках на 11-й Сокольнической улице. Семья Василевских поселилась на Грановского в начале войны. Но Юрий Василевский рассказал «РГ», что его отец жил в основном на даче.

Малиновский

Малиновские поселились на Грановского осенью 1956 года. После войны они жили в Хабаровске, квартиры в Москве не было, поэтому, приехав в столицу, полгода провели в гостинице «Москва». После того как Никита Хрущев перебрался с Грановского в особняк на Ленинских горах, семья Малиновских въехала в квартиру № 95. Дочь маршала Наталья Родионовна рассказала «РГ», что самые яркие воспоминания о той квартире приходятся на начало Карибского кризиса. Родион Яковлевич Малиновский был тогда министром обороны.

Р.Я. Малиновский увлекался фотографией

«Мама целыми днями сидела на подоконнике и смотрела на улицу – не приехал ли папа. Его не было несколько недель. Периодически он звонил и говорил, что, возможно, заедет. И снова пропадал на несколько дней». Еще запомнилось, как в гости приходил Гагарин – герой маленькой Наташи и ее сверстников. Из соседей Малиновские больше всего общались с Буденными – жили в одном подъезде, вместе ездили на лифте, да и дачи были рядом.

Конев

В начале пятидесятых в дом въехали и Коневы. По возвращении из Закарпатского военного округа семья поселилась в квартире № 59. Наталия Ивановна Конева, дочь маршала, помнит то время, когда в доме не было центрального отопления и квартиры обогревались красивыми печами, которые были выложены белыми керамическими плитами.

Семья И. С. Конева в квартире на Грановского, д. 3. Жена Антонина Васильевна, дочери Майя и Наталия и внучка Анна. 1960-е гг.

Потом в доме был сделан ремонт, и эти печи стали предметами декора, печь на кухне была накрыта клеенкой и превратилась в столик, а в квартире появились батареи и газовая плита. Особенно запомнилось Наталии Ивановне празднование отцовского юбилея. В 1967 году маршалу Коневу исполнялось 70 лет. «28 декабря в день рождения отца был мороз, улица Грановского была заметена снегом. Рано утром, когда за окнами еще было темно, раздался звонок в дверь. На пороге стоял адъютант маршала Рокоссовского, жившего на два этажа выше в квартире № 63. У него в руках была корзина, а в ней – куст белой сирени, которую отец очень любил. Сейчас нас сложно чем-то таким удивить, но в те времена сирень зимой – это была фантастика! Отец был в восторге. Весной он высадил ее на госдаче в Архангельском. Вечером в тот день собрались гости. Ради такого случая отец нанял повара и официантов. Разногласия прошлых лет были забыты. Пришли все маршалы, писатели Константин Симонов, Борис Полевой. Все поздравляли отца. Об этом дне рождения Константин Симонов писал в своих воспоминаниях «Глазами человека моего поколения».

Рокоссовский

Маршал Рокоссовский поселился на Грановского в 1957 году. В конце 1956 года он вернулся из Польши, где в течение семи лет был министром обороны. Как раз в это время адмирал флота Кузнецов был снят с поста главкома ВМФ и должен был освободить свою квартиру № 63. Ее предложили К. К. Рокоссовскому, он согласился, и произошел своего рода «обмен» – маршал въехал в квартиру Кузнецова на Грановского, а Кузнецов – в его квартиру на Горького. Внук маршала Константин Вильевич Рокоссовский вспоминает, как впервые приехал в эту квартиру: «Она была еще пустая, и на меня произвело громадное впечатление гулкое эхо, раздававшееся по огромным комнатам». Семья до самой смерти маршала в 1968 году так до конца и не смогла «освоить» этих просторов – две комнаты из 9, имевшихся в наличии, так и не были никогда обставлены, и в них хранились всякие чемоданы, корзины с ненужными вещами. Рокоссовские вели довольно замкнутый образ жизни. Только дети общались между собой. Маленький Костя был особенно дружен с внуками Ф. И. Голикова Сашей и Верой и внуками В. М. Молотова Славой и Любой, жившими в том же подъезде этажом ниже. «Одно из ярких воспоминаний детства – как я сижу на одном колене Молотова, а на другом – Славик и Вячеслав Михайлович говорит – «Ну вот, вы у меня как Дон Кихот и Санчо Панса» – я был тогда длинный не по годам и худой, а Славик младше года на два и, соответственно, маленький».

По словам Константина Вильевича, особое внимание детей привлекала будка охраны, стоявшая возле ворот. «Охранники никакой формы, камуфляжа или чего-либо, напоминающего принадлежность к силовым структурам, не носили. Однако в результате одной «секретной» операции, проведенной по всем правилам военного искусства, с применением отвлекающих маневров, удалось установить, что в ящике стола, стоящего в будке, у охранника лежит… самый настоящий пистолет!»

Примечания

1

Российская газета – Неделя № 0(3672), https://rg.ru/2005/01/14/jukov.html.

2

Интервью публиковалось в «Российской газете» к 60-летию Победы в Великой Отечественной войне. – Прим. ред.

3

Российская газета – Неделя № 56(5135), https://rg.ru/2010/03/18/jukov.html.

4

Российская газета – Неделя № 103(6375), https://rg.ru/2014/05/08/jukov.html.

5

Мультимедийный проект-конкурс «Имя Победы» проводился с 4 ноября 2013 по 9 мая 2014 г. Российским военно-историческим обществом и Всероссийской государственной телевизионной и радиовещательной компанией при поддержке Министерства культуры РФ. В рейтинге финалистов второе место (после А. В. Суворова) занял Г. К. Жуков, пятое место – К. К. Рокоссовский. – Прим. ред.

6

«Жуков» – многосерийный художественный фильм 2011 года режиссера А. Мурадова, повествующий о послевоенном (1945–1974 гг.) отрезке жизни Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова. В роли Г. К. Жукова Александр Балуев. – Прим. ред.

7

Российская газета – Неделя № 32(5705), https://rg.ru/2012/02/15/zhukov-poln.html.

8

Российская газета – Неделя № 0(3678), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/01/21.html.

9

Российская газета – Неделя № 29(5108), https://rg.ru/2010/02/11/rokossovskiy.html

10

Российская газета – Неделя № 93(6664), https://rg.ru/2015/04/29/rokossovski.html.

11

Российская газета – Неделя № 273(7141), https://rg.ru/2016/12/01/kak-marshaly-zhukov-i-rokossovskij-otnosilis-drug-k-drugu.html.

12

Российская газета – Неделя № 0(3684), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/01/28.html.

13

Российская газета – Неделя № 5(5084), https://rg.ru/2010/01/14/istoriya.html.

14

Российская газета – Неделя № 0(3696), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/02/11.html.

15

Российская газета – Неделя № 0(3690), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/02/04.html.

16

Российская газета – Неделя № 97(5176), https://rg.ru/2010/05/06/malinovskiy.html.

17

Российская газета – Неделя № 0(3716), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/03/11.html.

18

Российская газета – Неделя № 0(3706), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/02/25.html.

19

Ледик – это было семейное прозвище их сына Владимира. – Прим. А. К. Рокоссовской.

20

Российская газета – Неделя № 0(3702), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/02/18.html.

21

Российская газета – Неделя № 0(3746), https://rg.ru/gazeta/subbota/2005/04/15.html.

Content

Ариадна Рокоссовская
Утро после Победы

Предисловие

Введение

Маршал Жуков

«Это же мой папа!»

Имя Победы – Жуков

Другая история любви

Маршал Рокоссовский

«Если за мной придут, живым не сдамся»

Внук легендарного маршала Рокоссовского отвечает на вопросы его правнучки

Письмо с фронта

Жуков – Рокоссовский

Служили два товарища

Маршал Конев

«9 Мая отец услышал пение птиц»

«Вы же маршал, а не Мадонна»

Маршал Василевский

«Отец взял меня с собой на фронт»

Маршал Малиновский

«Отец не хотел быть военным»

Маршал и графиня

Маршал Баграмян

«На парад дед пошел с дырой на кителе»

Маршал Еременко

«В 50 лет отец начал писать стихи»

Маршал Говоров

«На мне ответственность за Ленинград»

Генерал армии Черняховский

Осколок пробил ему сердце

Грановского, д. 3

Погонные метры

Дом на набережной

Грановского, 3

Война началась

Жуков

Малиновский

Конев

Рокоссовский

Примечания