Зураб Чавчавадзе

Из огня да в полымя. История одной семьи

Макет обложки создан по эскизу Татьяны Александровны Некрасовой-Трубецкой.

© Чавчавадзе З. М.

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

* * *

Публицист и общественный деятель, член Высшего совета общества «Царьград», участник российского монархического движения, в 2010-е гг. директор православной гимназии Святителя Василия Великого.

Представитель второго поколения первой русской эмиграции, он в 1947 году вместе с семьей репатриировался из Франции на Родину, где подвергся репрессиям. По окончании Тбилисского университета в 1969 году занимался преподавательской и научной работой в области новых методов обучения иностранным языкам. С 1977 года проживает в Москве.

* * *

Тихон (Шевкунов), митрополит Псковский и Порховский

«Давно знаю о непростой судьбе автора этой книги и его семьи, вернувшихся из эмиграции на Родину еще в сталинские времена. Выпавшим на их долю мытарствам и злоключениям не удалось поколебать в них ни трепетной любви к Отечеству, ни веры в его возвращение к вековым традициям русской жизни. Читатель с интересом и с пользой для себя ознакомится с жизненными эпизодами, в которых нелегкие испытания всегда преодолевались твердым упованием на Промысл Божий».

Константин Малофеев, общественный деятель, председатель общества «Царьград», заместитель главы Всемирного русского народного собора

«Царьград», заместитель главы Всемирного русского народного собора «В мемуарах Зураба Михайловича Чавчавадзе перед нами оживает полная удивительных и драматичных событий история СССР, увиденная глазами православного человека. На своем жизненном пути автор встречает множество ярких и незаурядных людей, которые на страницах его мемуаров предстают в новом свете: мы получаем уникальную возможность познакомиться с ними еще до того, как они выходят на историческую сцену и становятся известными историческими личностями. Фигурой такого же масштаба, без сомнения, является и сам Зураб Михайлович. На протяжении более чем трех десятков лет я имею счастье называть этого замечательного человека своимдругом и неизменно черпаю из общения с ним тот воздух исторической, дореволюционной России, который необходим всем нам для того, чтобы построить Россию будущего».

Александр Дугин, философ, доктор политических наук, доктор социологических наук

«Князь Зураб Михайлович Чавчавадзе — один из последних живых носителей подлинной русской аристократии — по крови и духу, по рождению и культуре. В его пронзительных, мягких и глубоких воспоминаниях о жизни предстает не только его собственная удивительно тонкая личность, прошедшая в своей судьбе драматичные изломы русской истории — от эмиграции до возвращения на Родину, гонений в советский период и проживания краха Отечества в 1990-е, но и образцовый путь настоящего русского патриота. Чавчавадзе пронес сквозь жизнь твердую православную веру и преданность священной Империи, а также бесконечную любовь к своему народу, готовность делить с ним и победы, и поражения, и озарения, и заблуждения. Если мы хотим знать, что такое настоящий русский дух, то книга Зураба Чавчавадзе — как раз об этом».

* * *

Памяти предков, верой и правдой

служивших Отечеству, посвящаю…

Предисловие

Свой 75-летний юбилей я отпраздновал на девятом году пребывания в должности директора московской православной Гимназии святителя Василия Великого. За всё время работы под заботливым присмотром основателя и главного попечителя гимназии К. В. Малофеева и при деятельном участии многих моих коллег удалось сделать немало. Наше учебное заведение обрело прочную репутацию престижной школы, воспроизводящей систему дореволюционных классических гимназий с хорошо поставленным образованием и добротным православным воспитанием. Признаюсь, что работалось мне с огромным воодушевлением, энтузиазмом и даже удовольствием. Только вот жизненных сил для продолжения полноценного исполнения профессиональных обязанностей начинало уже явно недоставать. И я взмолился об отставке перед начальством в лице моего давнего доброго друга Константина Малофеева, которого удалось убедить в том, что иного способа выжить у меня просто не существует.

Чуткое сердце Кости откликнулось сразу же, и он дал добро. Но поставил при этом два условия: я должен был отыскать адекватную замену на освобождаемую должность директора гимназии и… честно пообещать, что, уйдя на «заслуженный отдых», я немедля приступлю к написанию мемуаров. Первое условие оказалось выполненным только благодаря великому акту самопожертвования со стороны нашего общего с Костей друга Олега Владимировича Лебедева, милостиво согласившегося сменить меня на директорском посту, хотя для этого ему пришлось отказаться от предложенной ему гораздо более престижной должности вице-губернатора одной из центральных российских областей. А к выполнению второго условия я приступил не сразу после отставки, а лишь после того, как подвергся всестороннему медицинскому обследованию и получил соответствующие предписания по лечению обнаруженных у меня гипертонии и прочих возрастных недугов.

Теперь же, по завершении работы над мемуарными записками, традиционные благодарности за их появление на свет я адресую в первую очередь моему другу и благодетелю Косте Малофееву, не только породившему саму идею написания воспоминаний, но и предоставившему мне все необходимые условия для её реализации. Во вторую очередь я, естественно, благодарно склоняю голову перед великодушием Олега Лебедева, без жертвенного подвига которого ни о каких мемуарах не могло быть и речи.

Большое спасибо другу и коллеге Максиму Николаевичу Крючкову, который первым включился в процесс работы над мемуарами, бегая за мной с диктофоном и записывая мои ответы на вопросы, а затем, после расшифровки записи, умно и предусмотрительно подготавливая новые темы и новые вопросы, позволявшие мне восстанавливать в памяти и обогащать подробностями многие эпизоды и события моей жизни.

Значительной была роль Максима и на заключительном этапе подготовки мемуаров к публикации: он принял участие в финальной редактуре рукописи и взял на себя хлопоты по взаимодействию с издательством, включая вопросы, связанные с подготовкой верстки, а также все организационные моменты.

Также я не могу не выразить самую сердечную признательность Дмитрию Беговатову, необыкновенно талантливому и эрудированному молодому учёному-историку, который великолепно проделал свою часть работы, не только преобразовывая корявую устную речь диктофонных записей в образцовую письменную, но и внося существенные коррективы в биографии упоминавшихся мной исторических фигур и в хронологию описываемых событий.

Отдельная благодарность Денису Арцибашеву за кропотливый труд по отбору и подготовке к печати обильного иллюстративного материала.

И, завершая предисловие, хотелось бы высказать некоторые соображения по части мемуарного жанра как такового. Существует избитая мысль о том, что человеку ни при каких обстоятельствах не свойственно врать так изощрённо, как при написании собственных воспоминаний. Постоянно держа в голове это утверждение, я старался строго контролировать себя на протяжении всей работы над рукописью. И если мне всё-таки где-то не удалось избежать отклонений от истины, то, скорее всего, по причине либо провалов в памяти, либо простой путаницы, либо ошибочного (кому не свойственно ошибаться?) толкования тех или иных событий, поступков и явлений. Поэтому чувствую за собой право считать свои мемуары честными.

Однако должен при этом оговориться, что существует ещё и другая (лукавая!) форма утаивания правды, которая заключается в так называемой фигуре умолчания. И если рассуждать с этих позиций, то я обязан откровенно признаться читателю, что предлагаемые ему мемуарные записки насквозь лживы от самого начала и до самого конца. Потому что нигде, ни по какому поводу и ни единым словечком мною не упоминаются те эпизоды жизни, в которых я представал в неблаговидной роли или выглядел недостойно. Поэтому если по прочтении книги в воображении читателя моя персона сложится в положительный образ, то пусть он твёрдо знает: это не полный мой образ. Полный у него мог бы возникнуть, когда бы он, помимо книги, ознакомился ещё и со всеми моими исповедями за целую долгую жизнь. Но, понятно, такой возможности я ему предоставить не в состоянии, даже если бы очень этого захотел (а чтобы быть до конца честным, признаюсь, что, если бы мог, то вряд ли бы захотел, увы!).

И наконец, о названии книги. Как очень скоро убедится читатель, в моей семейной истории присутствует капитальный временной водораздел, который чётко разграничивает эпоху нелёгких условий нашего существования в вынужденной эмиграции на чужбине от эпохи не менее трудных условий жизни на родной земле после добровольной репатриации. Это обстоятельство напомнило мне о русской народной поговорке «из огня да в полымя» про неожиданное попадание из одних злоключений в другие. Получалось, что мы вроде бы из «огня чужбины» попали в «полымя Родины». Интуитивно такая формулировка мне почему-то сразу легла на сердце. Но чуть поразмыслив, я понял почему. Да потому, что «полымя» определённо звучит намного более возвышенно и поэтично, нежели «огонь»! А поскольку оба слова синонимичны понятиям «тепла» и «жара», мне показалось, что лучшего заглавия для книги о семье, в которой во всех поколениях всегда традиционно презиралась теплохладность, найти невозможно.

Знамя победы над Парижем

Задаюсь вопросом: а могло ли изрядно затянувшееся моё существование на этом свете завершиться, едва начавшись? Увы, да! Впрочем, мифическая «старуха с косой» и много позже не раз заносила своё смертельное оружие над моей головой: голод, холод, болезни ссыльного детства; вынесенный мне, но чудом не приведённый в исполнение смертный приговор; гуляние под снайперским прицелом в Грозном и ряд других достопамятных случаев — верное тому свидетельство.

Однако начнём по порядку…

2 февраля 1943 года отец забрал маму и меня, пятидневного младенца, из родильного отделения парижской клиники и привёз в нашу квартиру на улице Лало (rue Lalo), неподалёку от Булонского леса, в фешенебельном 16-м округе города, где нас торжественно встречали пожилые родители мамы и мой брат-подросток с двумя сёстрами.

В разгар войны, бушевавшей вдали от оккупированного немцами Парижа, население города сталкивалось с серьёзными трудностями. Карточная система на продукты, острый дефицит продовольствия и дороговизна в сочетании с растущей безработицей сильно усложняли жизнь как коренным парижанам, так и, разумеется, нашедшим убежище во Франции русским эмигрантам. Поэтому пополнение семейства было отмечено самой что ни на есть скромной трапезой, но с традиционной эмигрантской настойкой на основе дешёвого аптечного спирта.

На следующий день в 6 часов утра мирно спавшая семья была разбужена неимоверным грохотом. Кто-то нещадно барабанил в дверь ногами и руками. Мой отец в пижаме устремился по коридору ко входной двери, не понимая, почему его тапочки увязали в лужах какой-то красной жидкости. «Кого-то убили!» — спросонья подумал он и быстро открыл дверь.

На пороге стоял 15-летний Павел Толстой, троюродный племянник моей матери, которого в семье звали Пусом.

— Дядя Миша, — яростно вскричал Пус. — Что за красный флаг висит у вас на балконе?!

Не поняв вопроса, отец кинулся по направлению к балкону, выйти на который можно было только через комнату его тестя и моего деда Льва Александровича Казем-Бека, выпускника Пажеского корпуса, бывшего офицера лейб-гвардии Уланского Ея Величества полка и участника Белого движения. Он лежал в своей кровати и безмятежно спал на почему-то голом матрасе без простыни.

Догнав отца и первым проскочив на балкон, Пус принялся поспешно отвязывать прикреплённую к его ажурной металлической ограде швабру, с противоположного конца которой свисало алое полотнище. Быстро втянув в комнату швабру, отец и Пус увидели мою испуганную мать.

— Ясное дело — такое мог натворить только этот неисправимый самодур! — раздражённо сказала она, показывая на спящего родителя. И хотела разбудить его, чтобы закатить скандал, но отец отговорил её:

— Пусть выспится, потом разберёмся.

Дед проснулся, когда все уже позавтракали и собирались убирать со стола. Но не успели. С невозмутимым видом и в явно приподнятом настроении дед вошёл в столовую, уселся на своё место и налил себе чаю. Первой на него набросилась моя мать.

— Папа, ты понимаешь, что натворил?! Ты же знаешь, что мы живём в нескольких кварталах от гестапо, офицеры которого целыми днями снуют мимо нашего дома?! Ты подумал о нас, о новорождённом Зурабе, когда затеивал свою авантюру?! Если бы не Пус, который в шесть утра шёл к нам за забытыми вещами, этот флаг на балконе первым увидел бы не он, а какой-нибудь гестаповец! И нас расстреляли бы всех до единого вместе с детьми!!! Как ты смел, как ты…

Но дед не дал ей договорить:

— Замолчи, несчастная! — дед стукнул кулаком о стол. — Ты же ничего не знаешь! Ни-че-го!! И вы все остальные, — он обвёл взглядом сидящих за столом, — вы тоже ни о чём не догадываетесь. Так помолчите же и послушайте… Вам даже неведомо, что с самого начала войны я втайне обзавёлся детекторным радиоприёмником. И при этом ничуть не рисковал попасть под расстрел, который предусмотрен за хранение дома радиоприёмников. Ведь детекторные приёмники невозможно запеленговать! Но вам, однако, известно, что в моей комнате за занавеской висит карта Российской Империи и что я передвигаю на ней флажки, обозначая расположение фронтов воюющих сторон. А задумывались ли вы когда-нибудь, откуда я черпаю информацию для перемещения этих флажков? Нет, конечно! А я добываю её по ночам, когда все вы укладываетесь спать. Я запираюсь у себя в комнате, налаживаю детекторный приёмник и ловлю разноязычные радиостанции!

Дед с удовлетворением констатировал, что гневное выражение лиц его сородичей начало превращаться в заинтригованное.

— Так вот, нынешней ночью, когда вы все улеглись спать после ужина с настойкой, я, как всегда, закрылся у себя, включил аппарат и стал шарить по эфиру. И вдруг!.. И вдруг где-то около четырёх часов ночи одна из станций сообщила о том, что окружённые под Сталинградом гитлеровские армии под общим командованием фельдмаршала Паулюса сдались на милость победителя. Я не поверил собственным ушам, пока не услышал подтверждения этой информации еще на нескольких радиостанциях. И тут я возликовал! Нет, не возликовал… Я пришёл в исступлённый восторг!!! Затянувшаяся, кровопролитная Сталинградская битва завершилась полным разгромом немцев! Вы понимаете, что это значит со стратегической точки зрения? Ну, ты, Миша, — обратился он к моему отцу, — ты же офицер и тоже выпускник Пажеского корпуса. Тебе же должно быть понятно, что немцы теперь проиграли войну. Это бесспорно так, это теперь вопрос всего лишь времени…

Теперь уже заинтригованное выражение на лицах домочадцев переросло в откровенно радостное, и дед продолжил:

— От услышанной новости я не мог найти себе места. Эмоции переполняли меня. Первое, что пришло в голову — пройти в столовую за недопитой вчера настойкой, принести её к себе в комнату и отметить великое событие. Но от этой идеи пришлось отказаться, потому что по дороге в столовую я бы всех вас перебудил, в том числе и новорожденного Зураба. Тогда я стал искать другие способы дать выход чувствам, переполнявшим всё моё существо. И вдруг, как озарение, родился план: немедленно вывесить флаг, под которым одержана победа в величайшем сражении всех времён и народов, и отдать ему честь русского офицера! Причём сделать это в нескольких кварталах от гестапо, в самом центре Парижа, оккупированного поверженным ныне врагом!

Эта идея настолько овладела мной, что я начал действовать в автоматическом режиме. Я стянул со своей постели простыню, собрал из моих художественных принадлежностей все красные краски, выдавил их в ванну, растворил в тёплой воде и, окунув простыню в густую кровавую смесь, пошёл за шваброй и верёвкой. Прикрепил мокрую алую простыню к швабре и понёс её через коридор в свою комнату, а оттуда уже на балкон, где привязал к балконной решётке.

— То-то я не мог понять, когда утром бежал открывать дверь, откуда взялись в коридоре эти «кровавые» лужи, — сказал отец.

— Да, да, — продолжил дед, — а когда красный флаг уже был над Парижем, я оделся — надел пальто и шляпу, спустился вниз и вышел на тротуар. Надо мной развевалось знамя русской Победы! Я встал по стойке «смирно» и отдал ему честь.

Дед умолк, отвернув лицо в сторону, чтобы никто не увидел набежавших на его глаза слёз… А отец открыл дверцу шкафа и вынул оттуда четыре рюмки вместе с графином недопитой накануне настойки.

Впервые в фамильной истории семья принялась чокаться и пить, не дождавшись обеда — сразу после завтрака! У этих пламенных русских патриотов надежда на победу в войне с ненавистным врагом сменилась на неколебимую уверенность…

Вскоре новость о вывешенном красном флаге обошла «русский Париж», и дед был вызван «на ковёр» в полковое объединение улан Ея Величества. Там сразу и прямо заявили, что намереваются исключить его из объединения за то, что он посмел выкрасить флаг в цвет, который символизирует власть тех, «кто поработил Россию и зверски убил Царскую Семью».

Негодованию деда не было предела. Он с яростным возмущением отверг эти обвинения, заявив, что с 22 июня 1941 года красный цвет стал символизировать только лишь реки жертвенной крови, героически проливаемой русским народом во имя Отечества, и что к большевистской власти он уже не имеет ровно никакого отношения. Точно так же, как, например, цвет пасхальных яиц или священнических облачений на Пасху. Уланы, тоже в душе переживавшие за советскую армию, посчитали выдвинутый дедом контраргумент смягчающим обстоятельством и ограничились объявлением ему выговора.

Таким образом, волнительная история с водружением знамени Победы в оккупированном немцами Париже завершилась благополучно во всех отношениях. Понятно, что, в отличие от моих домочадцев, мне лично в ту ночь переживать не пришлось вовсе. Но в сознательном возрасте, конечно, я обо всём узнал. И всегда восхищался дедовским поступком, несмотря на всё его сумасбродство и безрассудство. А к Пусу Толстому испытывал неизменное и глубокое благодарное чувство за своевременность его ночного появления на нашей улице.

Но вот ровно тридцать лет спустя — в 1973 году — Пус приехал в качестве англо-франко-русского синхронного переводчика на какой-то международный конгресс в Тбилиси, где я тогда проживал. И попал здесь в серьёзный «переплёт», детально рассказывать о котором я не стану. Он позвонил мне домой поздно ночью и встревоженным голосом попросил приехать к нему в гостиницу. Когда я подъехал, он уже ждал меня в вестибюле. Мы погуляли по проспекту Руставели, он ввёл меня в курс дела, и мы выработали план действий. Честно скажу, что без моего содействия Пусу пришлось бы туго. Через два дня он благополучно добрался до Москвы, позвонил мне из Шереметьево перед самой посадкой в парижский самолёт и слёзно благодарил.

— Дорогой Пус, — ответил я, — мне удалось помочь тебе избавиться хоть и от крупных, но всё же только лишь неприятностей. А мне ты однажды сберёг целую жизнь. Так что я всё ещё твой должник…

Предки

О Чавчавадзе

Княжеский род Чавчавадзе упоминается в грузинских летописях с древних времён. Сравнительно недавно в энциклопедии Русской Православной Церкви на страницах, посвящённых Грузинской Церкви, появилась информация о некоем католикосе по фамилии Чавчавадзе, возглавлявшем грузинскую Церковь в XV веке. Поскольку до прихода советской власти (разрешавшей в течение короткого периода всем желающим менять свои фамилии на любые другие) у нас никогда не существовало никаких однофамильцев, и все Чавчавадзе между собой всегда были родственниками, эту информацию можно считать документально подтверждённым свидетельством того, что и этот католикос был нашим предком.

Родословная семьи Чавчавадзе с подробными поимёнными сведениями по всем ветвям восстановлена вплоть до XV столетия. Родовое генеалогическое древо зафиксировано во многих исторических изданиях как в Грузии, так и в России. В Грузии и поныне многие исследователи продолжают делать новые открытия о прошлых носителях нашей фамилии.

Фамильный герб князей Чавчавадзе.

Малая родина Чавчавадзе находится в Кахетии (Восточная Грузия), а их первое родовое гнездо — в имении Кварели, имеющем ныне статус города и районного центра. Во второй половине XVII века род кахетинских князей Чавчавадзе разделился на две ветви, когда одной из них было пожаловано имение в Цинандали. Так образовался второй родовой очаг, расположенный примерно в нескольких десятках километров от Кварели. С этого времени появляются цинандальские и кварельские Чавчавадзе, происходящие, однако, от одного корня и поэтому состоящие между собой в родстве.

Эту генеалогическую ситуацию хорошо иллюстрирует один любопытный пример. У меня был троюродный брат, известный в Грузии Михаил Чавчавадзе — художник, прославившийся своими работами в театральной сфере. Все были уверены, что мы близкая родня, поскольку носили одну фамилию. Однако принадлежали мы к разным ветвям Чавчавадзе — я к кварельской, а он к цинандальской. И в троюродном братстве мы состояли исключительно по материнской линии, а если бы высчитывали своё родство по отцовской, то ушли бы в какую-нибудь 12-ю его степень. И оказались бы друг по отношению к другу, как говорится, «седьмой водой на киселе».

Традиционно практически все мужчины, носители нашей фамилии, получали военное образование, и военное дело всегда было их первым и главным — многие становились известными военачальниками и знаменитыми генералами. Но это не мешало некоторым из них проявлять себя и на других поприщах. Среди таковых вырастали и дипломаты, и поэты, и писатели, и общественные деятели. Но все они изначально были всё-таки людьми ратными.

Из этого правила случались, однако, редкие исключения. Одно из них связано с выдающимся представителем нашего рода Ильёй Чавчавадзе (1837–1907), канонизированным в 1980-х годах грузинской Церковью в лике праведных. Современники называли Илью отцом нации, её вождём и совестью. Всей своей многогранной деятельностью великого просветителя, крупного писателя, поэта, публициста и общественного деятеля он отстаивал насущные интересы грузин и защищал их самобытную культуру.

Грузинскими делами в его время заправлял аппарат Наместника на Кавказе, в котором работали русские чиновники. Некоторые из них старались «тихой сапой» проводить политику неразумной унификации и русификации. Например, давались распоряжения забеливать в местных церквах фрески извёсткой, потому что в восприятии русского человека храм должен был быть чистым и светлым, а тут вдруг какие-то древние, плохо сохранившиеся фрески. В результате извёстка их вконец разъедала.

Не обходилось и без курьёзных случаев. Сваны, говорившие на собственном диалекте и сохранявшие в своём православии немало пережитков языческой древности, веками тщетно добивались от разных католикосов перевода богослужебных текстов на сванское наречие, поскольку древнегрузинский церковный язык плохо ими понимался. Когда Грузия перешла под протекторат России, они стали о том же просить уже русские власти. Результат оказался ошеломляющим: им предложили проводить службы… на церковно-славянском языке!

Бывали случаи, когда делались попытки необоснованно преобразовывать отдельные грузинские школы в русские. Одно дело, когда открывалась русская школа в местах компактного проживания русского населения, но, когда подобные шаги предпринимались только для того, чтобы грузинские дети учились на русском языке, это вызывало естественное возмущение.

Великий грузинский писатель, просветитель и духовный лидер нации Илья Григорьевич Чавчавадзе, ныне прославленный в лике святых праведников.

Илья Чавчавадзе стоял на страже интересов своего народа и, храня верноподданнические чувства к русской монархической власти, всячески отстаивал самобытность грузин и защищал их язык, культуру и традиции. Он находил понимание и содействие в Петербурге, куда специально ездил и где всегда добивался нужных результатов, жалуясь на не в меру ретивых русификаторов, уверенных в том, что они делают «русское» дело, в то время как занимались они не только «антигрузинским», но, на мой взгляд, ещё и явно «антирусским».

Тут, однако, мне представляется важным заметить, что в последнее время число подобных попыток насильственной русификации сильно преувеличивается теми людьми, которые хотят оттенить негативную роль России в судьбах Грузии. В своей ангажированности такие люди нередко раздувают из мухи слона и тем самым искажают правду.

В 1907 году этого борца за сохранение своеобразия грузинской жизни убили революционеры. Они хорошо знали, насколько велик был авторитет Ильи в грузинском обществе и отлично понимали, что без одобрения Ильёй предлагаемого ими политического курса все их старания преуспеть будут заведомо обречены на неудачу. Когда они ознакомили Илью со своими программами, целями и задачами, этот глубоко верующий и традиционно мыслящий человек категорически отказал им в какой-либо поддержке. И они решили просто устранить его со своего пути.

Это грязное дело было поручено одному из самых отъявленных бандитов, который подкараулил Илью на пути в имение Сагурамо и убил его на глазах несчастной супруги. Позднее этот негодяй вступил в ряды грузинских большевиков и в советское время сделал успешную партийную карьеру.

А Илью хоронила вся Грузия. Его погребли в Тбилиси на святой горе Мтацминда, где находился монастырь Святого Давида с могилами А. С. Грибоедова и его супруги Нины Чавчавадзе. Над прахом Ильи в пантеоне выдающихся грузинских деятелей воздвигли огромный обелиск со скорбящей фигурой Матери-Грузии, склонившей голову у могилы своего верного сына.

А ирония судьбы заключается в том, что убийце Ильи, скончавшемуся спустя приблизительно тридцать лет и ставшему к тому времени видным большевистским функционером, могилу вырыли в том же пантеоне всего в нескольких метрах от места упокоения Ильи. Вот и показывают ныне туристам тбилисские экскурсоводы расположенные по соседству могилы палача и его жертвы!

Сам Илья, последовательно боровшийся с местными русификаторами из числа чиновников наместника на Кавказе, никогда не подвергал сомнению судьбоносность объединения Грузии с Россией и наверняка гордился тем, что в процессе этого объединения немалую роль сыграли представители его рода. В частности — князь Гарсеван Чавчавадзе, последний посол грузинского царя Ираклия II при русском дворе.

Поэт Александр Гарсеванович Чавчавадзе, крестник Екатерины Великой и тесть А. С. Грибоедова. Тифлис, 1820-е годы.

Грузия с давних времён стучалась в «московские ворота», чтобы получить помощь и покровительство могущественного северного соседа перед лицом беспощадных опустошительных набегов персов и турок. Однако по разным причинам дело не продвигалось.

Ситуация изменилась во второй половине XVIII века, когда на русском престоле восседала Екатерина II. Императрица начала делать первые шаги навстречу стремлениям грузин к вхождению в состав Российской империи. Знаком особого расположения к Грузии было воспринято её желание стать крёстной матерью сына грузинского посла Гарсевана Чавчавадзе — Александра, появившегося на свет в Санкт-Петербурге. Впоследствии, во время Наполеоновской кампании, этому крестнику Екатерины Великой предстояло стать генералом русской армии, а ещё позже — тестем Александра Сергеевича Грибоедова.

Гарсеван Чавчавадзе в статусе посла проводил раунды российско-грузинских переговоров и принимал активнейшее участие в разработке того юридического документа, который, сформулировав базовые принципы вхождения Грузии под протекторат России, остался в истории под названием Георгиевского трактата. С грузинской стороны этот исторический документ подписал Гарсеван Чавчавадзе, а с российской — генерал Павел Потёмкин, родственник Григория.

К сожалению, сейчас многими националистически настроенными грузинами переход их родины под покровительство России воспринимается как акт предательства. Но эти люди лукавят, когда делают вид, будто не знают, что в тот период вопрос стоял напрямую о физическом выживании грузинского населения. Потому что к XVIII веку сложилась катастрофическая ситуация, о чём достоверно свидетельствуют демографические показатели. И хотя трактат был подписан в 1783 году, некоторое время он оставался лишь мёртвой буквой: на практике Россия не сразу ввела свои войска в Грузию. Что позволило персидскому Ага-Магомет хану осуществить спустя 12 лет опустошительный набег на Грузию, вырезав в ней едва ли не половину населения. И не введи сюда Россия в 1801 году свои регулярные полки, ничто не помешало бы тому же хану или любому иному завоевателю вновь напасть на Грузию, что реально могло завершиться окончательным истреблением нации.

Однако вернёмся к моим предкам. Сын Гарсевана Чавчавадзе, Александр, был отважным воином и стяжал себе немалую славу: он участвовал в кампании 1812 года, мужественно сражался на Бородинском поле, блестяще проявил себя в Русско-турецкой войне 1828–1929 годов и дослужился до звания генерал-лейтенанта русской армии. Ратные подвиги и боевые заслуги не помешали ему стать поразительно тонким романтиком и незаурядным поэтом. В Грузии его считают основоположником грузинского романтизма: он перевел на родной язык сочинения Байрона и многие творения русских поэтов, поскольку блестяще говорил по-русски.

С огромной радостью и воодушевлением он благословил свою дочь на брак, когда А. С. Грибоедов пришёл просить её руки. Кто мог тогда знать, какой трагедией обернётся эта ставшая такой короткой история великой любви?! Когда А. С. Грибоедова убили, бедная Нина была беременна, и из-за пережитого потрясения и страшных переживаний лишилась ребёнка — случился выкидыш. Конечно, она обожала трагически погибшего мужа… Оба они покоятся ныне на горе святого Давида, чуть ниже Пантеона, рядом с монастырским храмом. На могиле Грибоедова трогательная надпись, начертанная от лица скорбящей Нины: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?..»

Старшая сестра Нины — Екатерина — вышла замуж за князя Нико Дадиани, владельца Мингрелии — удельного грузинского княжества, которое на тот момент ещё не вошло под покровительство России. Картли-Кахетия по Георгиевскому трактату завязали крепкие узы с Российской империей ещё в конце XVIII века, а Мингрелия присоединилась к ней позже. Таким образом, дочери Александра Чавчавадзе Екатерине Дадиани довелось какое-то время быть владетельной княгиней Мингрелии и оставить после себя большое потомство.

Как уже говорилось, военачальников в роду Чавчавадзе насчитывалось немало. Ратные их подвиги и служебная карьера хорошо известны благодаря многочисленным публикациям как в исторической, так и в художественной литературе. Но параллельно существовала и семейная хроника, в которой эти яркие персонажи представали живыми людьми с присущими им индивидуальными чертами, проявлявшимися в самых необычных и порой курьёзных обстоятельствах.

Из этой семейной хроники мне вспоминаются несколько эпизодов из жизни генерала от кавалерии Захария Гульбатовича Чавчавадзе (1825–1905), героя Кавказской, Крымской и Русско-турецкой войн, кавалера множества престижнейших боевых наград.

Однажды ранним утром, после хорошего кутежа накануне, вздумалось ему пойти поохотиться. Он взял с собой любимого денщика — русского Ивана — и отправился в путь. Когда они вышли из дома, солнце ещё не взошло; они долго лазили по горам, чтобы хоть что-нибудь подстрелить, но им не везло — «ни пуха, ни пера» нигде не просматривалось. Наконец, Захарий Гульбатович притомился, а тут ещё и солнышко начало припекать. Улёгся он на травке под кустиком, устремил глаза в небо и задремал. Вдруг открывает глаза и видит: над ним в синем небе широкими кругами парит орёл. Захарий Гульбатович, изобразив на лице тревогу, кликнул денщика: «Иван, скорей стреляй, турецкий орёл летит!» «Ваше сиятельство, а почто знаете, что орёл турецкий?», — удивился денщик. Тут-то генерал и изволил с похмелья пошутить: «Ишак! Ты что, не знаешь, что русский орёл всегда двуглавый?!»

Две другие истории отображают неподдельность его верноподданнических монархических чувств.

Генерал от кавалерии, герой многих военных кампаний, кавалер ордена Св. Георгия 3-й степени Захарий Гульбатович Чавчавадзе (слева) со своим боевым другом генералом Иваном Гивичем Амилахвари. Тифлис, начало 1900-х годов.

На одном пиру в Высочайшем присутствии Захарий Гульбатович произнёс в честь Государя торжественный тост, держа в руках трёхлитровый рог, до краёв наполненный вином. Князь в ту пору был уже в летах, и все думали, что он пригубит немного из рога, а потом пустит его по кругу, как это делалось по застольной традиции. Но, завершив свою речь, он одним махом залпом осушил рог до последней капли. И был вознаграждён бурными аплодисментами!

Будучи по характеру человеком требовательным, князь терпеть не мог расхлябанности и непунктуальности и жёстко расправлялся с теми, кто позволял себе подобного рода вольности.

Как-то раз семья собралась к обеду в столовой. Княгиня Анна с ужасом заметила, что их любимый сын Александр опаздывает. Вот уже прочитана предобеденная молитва, все расселись по своим местам, а Александра всё нет. Подали закуски. Семья в гробовом молчании нервно приступает к еде, то и дело поглядывая на князя, глаза которого постепенно от гнева становились пурпурными. Наконец, прислуга разносит суп. И в это время открывается дверь, в которую входит Александр, кадет Тифлисского кадетского корпуса. Все приготовились к грандиозному скандалу. Но он чеканным шагом проходит к своему месту рядом с отцом, поворачивается к иконам и затягивает во весь голос:

— Бо-о-же, Ца-а-ря храни…

Князь встал со своего места по стойке «смирно» и тихо, чтобы не нарушить пения, произнёс в сторону сидящей жены:

— Аннэта, встань!

Хитрый Александр, затягивая время, пел гимн со всеми словами и повторяя припевы.

Закончив пение и осенив себя крестным знамением, он сел на своё место и спокойно приступил к трапезе.

Обед продолжился и благополучно завершился без всякого скандала. Только под конец, уходя в свой кабинет, князь буркнул сыну:

— Зайди потом ко мне в кабинет для разговора.

Но это был уже вполне умиротворённый князь…

А однажды во время многолюдной трапезы какой-то сослуживец решил произнести в его честь здравицу. Но волновался при этом до такой степени, что часто сбивался и говорил нескладно. Завершая свой тост, он вымолвил:

— Захарий, ты — дуб…

И снова сбился на длинную паузу. Присутствовавшие с ужасом наблюдали за тем, как лицо князя багровеет, а на скулах бегают желваки.

— …а мы только твои листья!.. — поспешно произнёс спасительную фразу этот неудачник, избавив себя от очень крупных неприятностей.

Вот таким своеобразным человеком запомнился потомкам этот боевой генерал, который был, конечно же, выдающейся личностью, удостоенной множества самых престижных боевых наград, в том числе и не часто выдаваемого ордена Св. Георгия 3-й степени.

В семье сохранилась трогательная надпись на венке, возложенном на могилу Захария Гульбатовича офицерами родного ему Дагестанского полка: «Витязю Кавказской войны, доблестному Дагестанцу, князю З. Г. Чавчавадзе, научившему полк стоять крепко до последней минуты жизни на страже Престола и Отечества».

В моём архиве с недавних пор хранится небольшая гравюра неизвестного художника под названием «Ночная атака на горцев князя Захария Чавчавадзе», изображающая Захария Гульбатовича, несущегося на коне с поднятой саблей сквозь лесные дебри. Вручил её мне мой добрый друг Александр Алексеевич Авдеев. В бытность свою российским послом во Франции этот выдающийся дипломат, отличающийся глубокими познаниями в истории и безукоризненным владением французским языком, любил бродить по парижским набережным букинистов, в книжных развалах которых с большим удивлением обнаружил эту гравюру. И тут же приобрёл её для меня в качестве бесценного дара.

Николай Зурабович Чавчавадзе (диди Нико), генерал, георгиевский кавалер, герой многих военных кампаний, генерал-губернатор Дагестана.

Брата моего прадеда Михаила Зурабовича — генерала князя Николая Зурабовича Чавчавадзе — в семье называли «диди Нико», чтобы отличать от другого Нико Чавчавадзе — его племянника и моего деда Николая Михайловича, тоже ставшего впоследствии генералом и георгиевским кавалером. Последнего, в свою очередь, величали «патара Нико» (по-грузински «диди» значит «большой», то есть старший, а «патара» — «маленький», то есть младший).

«Диди» Нико был и впрямь большим человеком и генералом. Последним его назначением после ряда блистательных успехов в разных военных кампаниях стала должность генерал-губернатора Дагестана. Боевой офицер, он умер на своём посту. Беззаветно любившие своего генерал-губернатора дагестанцы поклялись, что на руках перенесут его через Кавказский хребет до самого родового имения в Кварели, ни разу не опустив гроб на землю. Благородный замысел казался едва ли осуществимым: предстояли десятки километров по горным кручам и ущельям с тяжёлой ношей на плечах, а затем ещё длинный путь через всю Алазанскую долину. Но, к чести бравых дагестанцев, надо отметить, что своё слово они сдержали. Они внесли-таки гроб в Кварельскую церковь после многочасового изнурительного перехода! И, что особенно ценно, — для них, мусульман, никакого значения не имел тот факт, что свой героический поступок они посвящали не единоверцу, а православному христианину.

О Кварельской церкви, тесно связанной с историей нашей семьи, стоит упомянуть отдельно. До диди Нико в Кварели никогда не было своей церкви. А ближайший храм — знаменитый огромный собор Алаверды — располагался в тринадцати километрах. Чтобы избавить своих крестьян от необходимости постоянно преодолевать это расстояние, диди Нико построил для них храм в честь пророка Ильи в самом Кварели, неподалёку от княжеской усадьбы. И оказался первым, кто был в нём упокоен в 1897 году.

Позднее, в 1920 году, там погребли моего деда Николая Михайловича («патара Нико»), генерала Тверского драгунского полка и георгиевского кавалера, скончавшегося от неизлечимых ран, полученных на турецком фронте Первой мировой войны.

Следующим внутри Кварельского храма в 1965 году был похоронен мой отец Михаил Николаевич. Его погребение в этом храме положило конец многолетнему использованию церковного здания в качестве зернохранилища. Именно в таком виде мы обнаружили этот храм, когда приехали из Франции в 1947 году. С момента похорон отца эта церковь обрела, во-первых, крест на своём куполе, а во-вторых, статус культурного учреждения, в котором начали устраивать художественные выставки.

Мой отец родился в 1898 году в Кварели, закончил Тифлисский кадетский корпус, продолжил своё военное образование в Пажеском корпусе в Петербурге, а после его окончания в 1916 году был зачислен в гвардейский Конно-Гренадерский полк. Провоевав несколько месяцев в этом полку, был командирован в Тифлис, откуда на фронт уже не вернулся из-за революционных событий и выхода знаменитого Приказа № 1. После вхождения Красной армии в Грузию и установления в ней советской власти в 1921 году, он эмигрировал в Турцию, откуда перебрался во Францию. В 1947 году репатриировался с семьёй в СССР, где был репрессирован и осуждён на 25 лет лагерей. Освободился в 1956 году, а через несколько лет был реабилитирован. Жил в Чимкенте, Алма-Ате, Вологде. В 1963 году переехал в Тбилиси, где и скончался спустя два года.

В 1988 году в Кварельском храме была погребена моя мать Мария Львовна Чавчавадзе, урождённая Казем-Бек. Она родилась в 1910 году в Калуге, где в это время служил её отец Лев Александрович Казем-Бек. 10-летней девочкой вместе с родителями уехала в эмиграцию во Францию и жила там до 1947 года, когда с семьёй вернулась в Советский Союз, где была сослана с детьми в Южный Казахстан. После реабилитации и проживания в Казахстане и России поселилась в Тбилиси. Здесь до самой кончины она преподавала французский язык в местном институте иностранных языков.

В 1989 году в Кварельской церкви похоронили моего двоюродного племянника Зураба Николаевича Чавчавадзе, 1953 года рождения, химика по образованию, вступившего в годы перестройки на стезю политической борьбы в Грузии. Он активно противостоял линии будущего президента независимой Грузии Звиада Гамсахурдия и погиб в автомобильной катастрофе, подстроенной, по мнению соратников Зураба, его главным идейным противником. В 2020 году ему было присвоено высокое звание героя нации.

И наконец, последнее захоронение в Кварельском храме принадлежит его отцу и моему двоюродному брату Николаю Зурабовичу Чавчавадзе, скончавшемуся в 1997 году. Он родился в 1923 году в семье старшего брата моего отца Зураба Николаевича, который не решился на эмиграцию и погиб в ГУЛАГе в 1930-х годах.

Николай Зурабович был известным философом, доктором философских наук, директором института философии и академиком Академии наук Грузии. С 1941 по 1945 год он отважно воевал на фронтах Великой Отечественной войны, был неоднократно тяжело ранен, награждён рядом боевых наград, в том числе орденом Красной Звезды, и закончил войну в звании старшего лейтенанта.

Преподавал философию в ряде тбилисских вузов, смело говоря студентам, что марксистско-ленинская философия — это нонсенс, поскольку таковой просто не существует, а философия вообще — это поиск Бога.

Был единственным философом в Советском Союзе, кто ратовал за право исследовать философскую проблему ценностей, не вмещавшуюся в рамки марксистской философии. Вопреки мощному идеологическому давлению на него он сумел, однако, провести несколько официальных научных конференций по этой «запретной» философской теме.

О Казем-Беках

Девичья фамилия моей матери — Казем-Бек. Изначально Казем-Беки принадлежали к знатному персидскому роду. Один из представителей этого рода, живший на стыке XVIII–XIX веков, носил титул «шейх уль-Ислама», то есть был духовным вождём мусульман, своего рода патриархом. Звали его Хаджи Мухаммед Касим Казем-Бек. Надо отметить, что Шейх-уль-исламами избирались только те люди, которые восходили к пророку Мухаммеду, то есть состояли с ним в кровном родстве (так называемые «сейиды»).

Будучи шиитом, Хаджи Мухаммед Касим Казем-Бек отстаивал, однако, свои собственные представления о шиитском направлении в исламе, которые не разделялись теми его единоверцами, которые составляли в Персии традиционное большинство. В результате случившейся между ними стычки, в которой ему пришлось испытать горькое поражение, он был вынужден бежать вместе со своим гаремом на север, в Россию, где обрёл пристанище в городе Дербенте. Как человеку знатного рода, ему было пожаловано русское потомственное дворянство, но с единственным условием: оно должно было распространяться на потомство только от одной жены по его выбору. Как водится, таковой оказалась младшая из жён — красавица по имени Шерафим-Низа. В 1802 году эта «законная» жена родила ему сына с именем Мирза Мухаммед Али Казем-Бек, которому предстояло стать не только родоначальником обрусевшей впоследствии ветви Казем-Беков, но и крупным учёным, основоположником русского востоковедения с членством в Лондонском Королевском обществе и в ряде других европейских научных институтов.

Интересен путь этого человека к православию. В XIX веке англичане для укрепления своих позиций в Индии очень активно проводили экспансию на восток. Они засылали в этот обширный регион своих агентов, в том числе и миссионеров, с целью обращения местного населения в англиканство. В Дербенте, где тогда жил молодой учёный Мирза Мухаммед Али Казем-Бек, тоже работала группа английских проповедников. Языкового барьера между ними не существовало, поскольку, помимо восьми восточных языков, Мирза Али Казем-Бек говорил на нескольких европейских языках, в том числе, конечно, и на английском. Под их влиянием, то ли в силу убедительности аргументов, то ли в результате каких-то внутренних озарений, юноша принял христианство в его англиканской разновидности.

Мой прапрадед Александр Касимович Казем-Бек, всемирно известный востоковед, член Российской и ряда европейских академий, профессор Петербургского университета. Петербург, 1866 год.

В 1828 году он был приглашён знаменитым математиком Николаем Лобачевским в Казанский университет для создания в нём кафедры восточных языков. Между этими двумя незаурядными людьми завязалась тесная дружба, благодаря которой Н. И. Лобачевскому удалось перевести персидского англиканина с кровью Магомета в православие и превратить таким образом Мирзу Мухаммеда Али Казем-Бека в Александра Касимовича Казем-Бека. В крещении он получил имя Александр — очевидно, по одной из составных частей его имени Али. А отчество «Касимович», скорее всего, стало производным от компонента «Касим» в персидском имени отца.

Созданная Александром Касимовичем Казем-Беком в Казани кафедра восточных языков обрела под его бессменным руководством международную известность. Однако позднее его переманили в Санкт-Петербург, где он также в звании профессора руководил университетской кафедрой востоковедения вплоть до конца своих дней.

Александр Касимович женился на русской дворянке Прасковье Александровне Костливцевой. Совсем недавно я получил ошеломившие меня данные о том, что эта Костливцева, моя прапрабабка, принадлежала роду Ганнибалов и приходилась четвероюродной сестрой Пушкину! Я озадачил этими данными нескольких наших известных генеалогов и жду их авторитетного заключения по интригующему меня поводу. Однако сильно при этом сомневаюсь в истинности полученных мною сведений. Дело в том, что дочь Александра Касимовича и Прасковьи Костливцевой, моя прабабка Ольга Александровна (1843–1918) вышла замуж за сына поэта Евгения Абрамовича Баратынского — Николая Евгеньевича. Мог ли не знать поэт Баратынский, что женит сына на четвероюродной племяннице своего кумира и друга Пушкина?! Поверить в такое трудно. Но тогда об этом, несомненно, должны были бы знать и все поколения Казем-Беков, появившиеся позже, в том числе моя мать и, особенно, её старший брат Александр, великолепно знавший фамильную родословную. Однако в семье никто никогда об этом не говорил.

Тем не менее я очень надеюсь, что окончательное авторитетное суждение по этому вопросу будет сделано в ближайшее время.

Кроме дочери у Костливцевой с Александром Касимовичем в 1844 году родился сын Александр Александрович Казем-Бек — мой прадед, который вступил в брак с Марией Львовной Толстой (1855–1918).

Надо отметить, что стопроцентный по крови перс Александр Касимович, приняв православие и тем самым лишившись всякой возможности обзавестись гаремом, нашёл способ соответствовать особенностям своего темперамента в том, что вступал, помимо моей прапрабабки Костливцевой, как в брачные, так и во внебрачные отношения с множеством других дам. И при этом плодил как законных, так и незаконных детей. Именно благодаря свойственному ему от рождения незаурядному женолюбию сегодня мы располагаем немалым числом родственников по казем-бековской линии как в России, так и в дальнем зарубежье. И со всеми поддерживаем тесные родственные связи.

К Марии Львовне Толстой и Александру Александровичу Казем-Беку я восхожу через два поколения. Моя мать, тоже Мария Львовна, была дочерью их сына Льва.

Из этих генеалогических сведений понятно, что у нас, потомков Шейх-уль-исламами, кровь Магомета никуда не делась и, естественно, продолжает струиться в жилах.

Однажды случилось так, что мне позвонил какой-то незнакомый человек и представился крайне своеобразно:

— Меня зовут N… Я — потомок Магомета.

— Я тоже его потомок, — невозмутимо ответил я.

Он стал выяснять, на каком основании я делаю подобные заявления. И явно притворился, будто удовлетворён моими ответами.

Однако позднее, когда мы с ним встретились уже вживую, он мне сообщил:

— Я проверил, вы действительно тоже сейид. Нам, сейидам, необходимо упразднить «яблоко раздора» в отношениях христиан и мусульман. И для этого вернуть Айя-Софию (знаменитый собор Св. Софии в Стамбуле) в распоряжение православного мира. У меня солидные связи в кругах, близких к турецкому президенту Эрдогану. Если мы задействуем ваши связи в московской Патриархии, то, уверен, победа будет за нами…

У меня не было и нет сомнений в искренности желаний этого мечтателя послужить благородному делу. Но, в отличие от него, я слишком хорошо понимал всю многосложность проблем, взгромоздившихся тогда перед священноначалием нашей Церкви, чтобы всерьёз включиться в столь не шибко реалистичный проект. И наверняка остался в памяти этого добряка человеком, не оправдавшим высокого звания сейида.

В другой раз мой друг Сергей Исаков, успешный предприниматель и глубоко православный человек, тоже решил использовать во благо мои мусульманские корни. Во второй половине 1990-х годов он участвовал в программе реализации нефтяных квот Ирака, которому в то время запрещалось самостоятельно торговать собственной нефтью. Заработок Сергея в этом бизнесе напрямую зависел от количества квот, выделявшихся его компании иракским правительством. Предложение, которое сформулировал Сергей, сводилось к следующему:

— Я тебя назначаю вице-президентом моей компании, мы вместе летим в Ирак для встречи с Тариком Азизом, правой рукой Саддама Хуссейна, ответственным в их правительстве за распределение квот, и я представляю ему тебя как потомка Магомета. Ты воображаешь, какое огромное количество квот мы получим дополнительно?!

— Ты не только не получишь дополнительных квот, — парировал я, — но реально рискуешь лишиться тех, которые тебе уже выделили!

Его лицо выражало крайнее недоумение. Пришлось пояснить, на чём основано такое предположение:

— Потому что, узнав о моём православном вероисповедании, они не пожелают иметь никаких дел с компанией, в которой вице-президентом служит великий ренегат и жалкий вероотступник! А отрекаться от православной веры, как ты хорошо понимаешь, я не намерен…

Сергей расхохотался и больше на своей идее не настаивал.

Но вернёмся к моим предкам Казем-Бекам…

Александр Александрович Казем-Бек, сын академика-востоковеда и мой прадед, сделал блестящую карьеру на государственной службе: долго возглавлял одно из ключевых управлений министерства образования, а потом стал сенатором. Отличался редкой порядочностью, был глубоко верующим православным человеком и аристократом до мозга костей.

Моя прабабушка Мария Львовна Казем-Бек (урождённая Толстая), начальница Петербургского института благородных девиц. Петербург, 1897 год. Портрет работы художника А. М. Кокорева.

© «Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан»

Его жена и моя прабабка Мария Львовна Толстая приходилась дальней родственницей Льву Николаевичу. Восхищаясь его литературными дарованиями, она на дух не переносила его богоборческих идей, о чём не стеснялась писать ему в личных письмах.

Через Толстых, у которых богатое родословное древо и обширные кровные связи, мы породнились с целым рядом знаменитых русских фамилий. В числе обретённых родственников оказались князья Шаховские, Оболенские и Чегодаевы, а также Бутурлины, Римские-Корсаковы, Панаевы, Баратынские, Бутаковы и многие другие.

О Марии Львовне Толстой в семье рассказывалось немало интересных и поучительных историй. Но ярче всего образ этой выдающейся личности вырисовывается из её собственных дневников, которые она вела с раннего подросткового возраста до самой смерти в 1918 году.

Я долго разыскивал эти дневники, но к началу 2000-х годов, окончательно потеряв надежду их обнаружить, решил, что они пропали навсегда. Однако после знакомства со своей кузиной Марией Николаевной Громовой, бабушка которой была двоюродной сестрой моей матери, понял, что ошибался. Оказалось, что Мария Громова находилась в тесном контакте с казанским музеем Баратынских, где размещался целый отдел, посвящённый Казем-Бекам. Проведя грандиозную поисковую работу, эта теперь уже самая любимая моя кузина за несколько лет раздобыла более тысячи (!) машинописных страниц дневников Марии Львовны. В результате эти дневники оказались опубликованными в 2016 году в издательстве московского Сретенского монастыря.

Читая этот бесценный документ, я неизменно ощущаю удивительное совпадение наших с ней мировоззренческих позиций как в отношении русского монархизма и неприятия либеральных идей, так и в понимании роли православия. Кроме того, я обнаружил у нас немало общего и в осмыслении педагогических подходов к воспитанию детей. Кстати, эти подходы высоко ценились вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной, которая назначила Марию Львовну начальницей санкт-петербургского Елизаветинского института благородных девиц и находилась с ней в самом тесном сотрудничестве.

Редакторы, готовившие к изданию дневники Марии Львовны, попросили меня для аннотации к выходящей книге кратко сформулировать основные черты этой незаурядной личности. Тогда я написал, что её образ «поражает глубиной православного мировосприятия, тонкостью патриотического чувства, высотой аристократического духа и яркостью литературного дарования». После этого я ознакомился ещё со многими новыми материалами, связанными с жизнью и деятельностью моей прабабушки. Все они дополнительно убедили меня в справедливости такой характеристики.

Мой дядя Александр Львович Казем-Бек с дочерью Диди (Надеждой) и сыном Исандиком (Александром). Франция, Везине, 1932 год.

В петербургском доме Марии Львовны и Александра Александровича, в котором воспитывались (в милосердии, но строгости) двое детей — дочь Прасковья и сын Лев, царила добрая атмосфера взаимной любви и заботливого попечения друг о друге. Сюда приходили сановные люди из высшего света, но оба супруга отличались крайней разборчивостью и не приглашали тех, кто был им чужд по духу и умонастроению. Помимо аристократической родни, их посещали отец Иоанн Кронштадтский, митрополит Антоний (Вадковский), К. П. Победоносцев, генерал А. А. Горяйнов — человек из ближайшего окружения императрицы Марии Фёдоровны, то есть люди, по-настоящему преданные Государю и Церкви.

На лето семья уезжала в толстовское имение Новоспасское на берегу Камы в Казанской губернии. Здесь Мария Львовна любила устраивать торжественные обеды, на которые приглашался аристократический люд из Петербурга. В связи с этим не могу удержаться, чтобы не рассказать уморительную историю, которую слышал когда-то из уст моей матери.

Как-то раз в Новоспасское на субботу и воскресенье съехалось особенно много петербургских великосветских гостей. В воскресенье утром все отправились на службу в новоспасский храм. Служил местный сельский батюшка — добропорядочный, богобоязненный, усердный, но вовсе не эрудит, а скорее, даже откровенно малообразованный. И поэтому, чинно совершая богослужения, он всегда старался обходиться без проповеди.

Но в этот раз, увидев такое почтенное собрание петербургской публики, он всё же решил попробовать блеснуть отсутствующим красноречием. И посвятил свою проповедь богоборцам эпохи Просвещения, из которых слышал только о Вольтере. А поскольку только слышал, но ничего конкретного не знал, то говорил долго и путанно не о нём, а вообще о тщетности и порочности борьбы с Богом.

Мария Львовна старалась поймать его взглядом, дабы намекнуть, что пора закругляться. Наконец, ей это удалось. Он согласно кивнул ей в ответ и громко произнёс в сторону стоящих петербуржцев:

— Так вот, господа, что вам сказать о Вольтере. Народ не зря говорит про него Вальтер — Скотт!!!

Только хорошее воспитание гостей помогло им удержаться от накатившего на них приступа смеха…

Сын Марии Львовны (мой дед) Лев Александрович Казем-Бек закончил Пажеский корпус — элитное высшее военное учебное заведение. Все десять лет сидел за одной партой с графом Алексеем Алексеевичем Игнатьевым — тем самым, который позже станет генерал-лейтенантом советской армии и напишет знаменитую книгу «50 лет в строю». После Пажеского корпуса дед и его друг Игнатьев вышли в гвардейские кавалерийские полки: Алексей Алексеевич стал кавалергардом, а дед — уланом Ея Величества. Шефом его полка была Государыня Александра Фёдоровна, поэтому он и именовался Уланским Ея Величества полком.

Мой дед Лев Александрович Казем-Бек на фронте Первой мировой войны. 1915 год.

Начало XX века — время столыпинских преобразований в аграрном секторе. Став премьер-министром, П. А. Столыпин подыскивал людей, которые могли бы содействовать ему в проведении реформ. Одной из составляющих его программы стало создание Крестьянского банка, который предоставлял крестьянам, участвовавшим в переселенческом движении, беспроцентные ссуды для создания хуторских хозяйств.

Так как П. А. Столыпин и мой дед были каким-то образом знакомы, то премьер-министр однажды вызвал его и стал упрашивать: «Послушай, оставь ты эту службу в армии — войны-то сейчас никакой нет! Помоги мне в важном деле!» Вероятно, он видел в деде идейного сторонника и единомышленника, потому что Лев Александрович тоже считал, что крестьянам надо как-то помогать: освободить-то их освободили, но ведь надо ещё им дать какие-то рычаги, создать возможности для развития.

В итоге дед согласился: он вышел из полка и получил назначение руководить крестьянским банком в Калуге. Как раз в этот «калужский» период работы Льва Александровича и родилась моя мать. Но спустя четыре года после её появления на свет началась Первая мировая война, и дед, конечно, оставил банк и пошел воевать. Как офицер, поступить иначе он не мог.

Мой дед Лев Александрович Казем-Бек в форме камер-пажа. Петербург, 1894 год.

Из-за бюрократических проволочек сразу попасть в родной для него гвардейский Уланский Ея Величества полк ему не удалось. Поэтому в первый год войны он воевал в чужом подразделении, где в одном из боёв попал под газовую атаку немцев, но, к счастью, отравление оказалось не слишком серьёзным. Тем не менее его отпустили домой для поправки на десять дней, которые он провёл в имении Новоспасском вместе со своим денщиком Егором.

Денщик был в полнейшем восторге. Его кормили «на убой», он ходил купаться на Каму, гулял по имению и, как сообщали доброхоты моему деду, даже завёл роман со смазливой, но известной своей недалёкостью и абсолютной безграмотностью дояркой Нюрой. За два дня до отъезда из имения в действующую армию к деду явился денщик Егор и сообщил, что они с Нюрой приняли решение обвенчаться.

— Ну что ж, — сказал ему дед, — дело хорошее. Дай Бог, уцелеем мы с тобой на войне, вернёмся и устроим тебе свадьбу сразу после войны. Только я должен тебя предупредить, Егор, что Нюра, хоть и хороший человек, но, ты уж прости, все тут знают — больно она глупая. Дурой её у нас считают!

Егор широко улыбнулся и, хитро подмигнув деду, доверительно проговорил:

— Барин, так я ж всё знаю. А вы-то как думаете сами… Неужто мне с ней разговоры вести?!.

Чем закончился этот скоротечный роман Егора с Нюрой, деду узнать не довелось. Потому что после случившейся революции дед в Новоспасское имение так уже и не попал.

Будучи дипломированным кадровым военным, он, однако, обладал ещё и множеством разносторонних талантов. В частности, владел на вполне профессиональном уровне искусством живописца, причём одинаково успешно и в жанре портрета, и в пейзаже. В течение нескольких лет его обучал известный в Петербурге живописец, график и академик Академии художеств Александр Новоскольцев.

Помимо этого, дед был ботаником-самоучкой: любил трудиться на земле, выводил какие-то диковинные сорта растений, выращивал новые цветы. И это сослужило ему впоследствии добрую службу. Когда семья в эмиграции поселилась на Лазурном Берегу, дед на полную мощь использовал свои познания в этой сфере. За короткое время он вывел какую-то новую розу — то ли чёрную, то ли серебристую, получившую на конкурсе приз, поощрительная сумма которого была столь велика, что семья жила на эти средства целых полтора года.

Наконец, дед был дружен с пером: он писал талантливые литературные очерки. К сожалению, все его заметки погибли в наших ссыльных перипетиях.

По рассказам моей матери, невероятно живо и остроумно дед описывал историю о том, как он, будучи выпускником Пажеского корпуса, участвовал в церемонии коронационных торжеств в качестве камер-пажа. Камер-пажей приставляли как сопровождающих к каждой из приглашённых Августейших особ, которых на такое событие собралось великое множество — короли, принцы, наследники… Но я лично помню только устный рассказ деда про эту историю:

— Меня приставили к одному из принцев сербского Королевского Дома. Я сразу понял, что мешаю ему своим присутствием, потому что он в ту пору вовсю ухаживал за какой-то принцессой, ставшей впоследствии его супругой. Понятно, что в таких обстоятельствах принцу предпочтительнее было пребывать с возлюбленной наедине. И я деликатно сказал ему: «Ваше Высочество, хоть я и прикомандирован к вам, но могу держаться на расстоянии и являться лишь по какому-нибудь условному знаку». «Я очень вам признателен, молодой человек! — ответил влюблённый принц. — Конечно же, я предпочёл бы, чтобы вы соблюдали известную дистанцию».

Мог ли он предполагать тогда, что проявленная им деликатность поможет ему впоследствии получить в Сербии временное убежище для себя и своей семьи при бегстве из охваченной революцией России?!

Моя мать Мария Львовна. Франция, Везине, 1930 год.

Лев Александрович участвовал в Белом движении на Северном Кавказе в составе белогвардейского уланского полка. Туда же поступил и его сын (мой дядюшка) Александр Львович, хотя он не имел на это права — ему ещё не было 18 лет. Но выглядел он старше своего возраста, поэтому и сумел пробиться в полк. К тому же, чтобы выполнить все медицинские предписания, он сделал в один заход сразу пять прививок, чего делать было нельзя. В результате пошла сильнейшая реакция, которая раздула ему спину.

Александр Львович успел «понюхать пороха»: принял участие в боях под Царицыном, где получил серьёзное ранение, но в целом пробыл в Белом движении недолго. После ранения под Царицыном его спас генерал Врангель, приказавший погрузить его на носилках в свой поезд, отошедший от вокзала за несколько минут до прихода туда красных. Об этом эпизоде Александр Львович вспоминал в своём письме, рассказывая о встрече с баронессой Врангель в 1942 году: «Вдова генерал-аншефа, баронесса Врангель, приняла меня, как родного. Действительно, в своё время именно её муж спас меня» («Истина — дочь времени», Москва, изд-во «Языки славянской культуры», 2010, стр. 91).

Из Новороссийска семья деда отправилась в Турцию — в то время это был обычный маршрут для покидающих Родину. Уезжали они как беженцы. Хотя на уходящие корабли брали всех, кто хотел эмигрировать, но военных — в первую очередь, потому что большевики их расстреливали.

Из Турции они переехали в Венгрию. Моему дядюшке, Александру Львовичу, исполнилось уже 19 лет, он поступил в Берлинский университет, но в Германии у семьи не было никаких связей и зацепок. Лев Александрович написал письмо тому самому сербскому принцу, к которому был прикомандирован камер-пажом, напомнив ему эпизод на коронации Николая II. Принц переговорил с королём Александром и тот незамедлительно пригласил деда со всей семьёй, дав им возможность пожить какое-то время в Сербии. Но потом семья перебралась на юг Франции, и дядюшка продолжил обучение в Париже. Об этих двух или трёх годах жизни, проведённых на чудесном Лазурном Берегу, моя мать всегда вспоминала с особой радостью.

В Париже мама поступила сначала в русскую гимназию, а затем перешла во французскую частную среднюю школу, которую и закончила. Это была католическая школа, основанная иезуитским орденом. Иезуиты предоставляли детям эмигрантов возможность получать образование в частных католических учебных заведениях, где их содержали, кормили и т. д. Конечно, это делалось в первую очередь из благородных и гуманных соображений, но не без расчёта на то, что в ходе обучения воспитанники могут пожелать перейти в католичество. С русскими детьми такое, однако, случалось крайне редко.

В одном классе с мамой в этой иезуитской школе обучалась Анастасия Борисовна Дурова, отец которой, опытный педагог с большим стажем, был основателем знаменитой русской гимназии в Париже. Родители смело отдали её в эту французскую школу, потому что не сомневались, что она никогда не изменит православию. Но Анастасия Борисовна как раз и стала одним из тех редких исключений: она всё-таки перешла в католичество. Я был лично с ней знаком в 1960-е годы, когда она работала во французском посольстве в Москве и иногда приезжала в Тбилиси погостить у мамы, своей одноклассницы. Справедливости ради, надо отметить, что католичкой она была, скорее, формально. По духу это была вполне православная дама.

Мой дед Лев Александрович Казем-Бек

Когда семья решила репатриироваться из Франции в СССР, мой дед Лев Александрович Казем-Бек, естественно, отправился с нами. К тому времени ему было уже за 70. К счастью, по чудесной случайности он избежал ужасов прямых репрессий — карательная система просто «прозевала» его и не успела «перемолоть». Нас не стали сразу же после переезда «кидать под пресс» — дали сначала пожить пару лет на свободе. Я даже успел пойти в 1-й класс тогда ещё «мужской» тбилисской средней школы. Ну а потом уже грянуло…

По возвращении в СССР в 1947 году моё «счастливое» детство фактически закончилось. Тяготы начались сразу, ещё до ареста отца. По приезде в Тбилиси нас разместили в одной большой, практически необъятной комнате (размером, как мне казалось, со спортзал), в которой мы все спали в разных углах. Никаких перспектив в улучшении жилищных условий не просматривалось и ни на что рассчитывать не приходилось.

Оказавшись на Родине, дед сразу же написал в Москву своему однокашнику по Пажескому корпусу генералу Алексею Алексеевичу Игнатьеву. Суть послания сводилась к короткой фразе: «Я приехал. Твой Коська» (таким было прозвище деда в Пажеском корпусе). Вскоре на имя деда пришло письмо из Москвы, на конверте которого в обратном адресе значилась какая-то женская фамилия с инициалами. Дед открыл письмо и прочёл: «Дорогой Коська, не пиши мне по моему адресу. Пиши на адрес этой дамы. Она будет передавать мне твои письма, а тебе пересылать мои. Твой Алексей». Хотя А. А. Игнатьев и пользовался покровительством Сталина, но он хорошо при этом понимал щекотливость ситуации: ни с того ни с сего откуда-то вдруг возник какой-то друг-эмигрант из Франции, бывший гвардейский офицер царской армии. Нет уж, лучше как-нибудь обойтись без огласки…

Дед, конечно же, привёз с собой все свои принадлежности для занятия живописью — кисти, мольберты, специальные зонтики и пр. Он не мог не писать на пленэре — этого требовала душа. Тем более что с высоты горы, на которой мы жили при русском храме Михаила Тверского, открывались замечательные виды на Тбилиси. Перемещаясь по этой горе со своими мольбертами, зонтиками и пюпитрами, он заинтриговал жившего по соседству и наблюдавшего за ним из окон своей мастерской известного грузинского художника Ираклия Тоидзе.

Тоидзе особенно прославился в начале войны своим знаменитым плакатом «Родина-мать зовёт!» За творческие заслуги он удостоился звания народного художника СССР, неоднократно становился лауреатом Сталинской премии, был любимцем вождя.

Подойдя к сидящему за мольбертом деду, Тоидзе, как профессиональный художник, сразу оценил диковинные технические приспособления, красивые тюбики с красками и кисти, произведённые во Франции. Оценил он и мастерство коллеги, когда бросил взгляд на незаконченный пейзаж. Завязав разговор, он не стал представляться и говорить о своих громких титулах. Всё больше вопрошал: «А что это за кисть? А какие это краски? А это для чего?» Дед ему пояснил, что всё это французское. «Почему французское?» — спросил Тоидзе. «Потому что я приехал из Франции», — ответил дед.

Узнав, что его собеседник тоже художник, дед, не колеблясь, подарил ему те краски и кисти, которые ему особенно приглянулись. В общем, познакомились, а потом уже по ходу общения и сблизились. Тоидзе, конечно, быстро понял сложную ситуацию, в которой пребывала наша семья и всячески старался как-то помочь. Тогда только-только отменили карточную систему, мы жили впроголодь, а порой, случалось, и просто голодали. Как-то раз он сказал деду: «Я хочу вас устроить в один из домов отдыха в Сухуми. Вы сможете жить в нём сколько угодно на полном обеспечении, никто вас не потревожит. Почему я это предлагаю? Вы — замечательный портретист, а среди приезжающей туда на отдых публики немало состоятельных людей, которые наверняка пожелают заказать вам свои портреты. Вы вполне сможете подзаработать».

Узнав о таком предложении, мои родители невероятно обрадовались. К тому же Сухуми располагался от Тбилиси всего в семи часах езды на поезде. Дед поблагодарил своего нового друга и уехал.

Через какое-то время нам действительно стали приходить от него спасительные денежные переводы. Он и впрямь стал получать там заказы! И невероятно трогательным было то, что, кроме денег, к нам раз в две недели приходили бандерольки с кусочками сахара, печеньем и конфетами, которые дед откладывал из ежедневно выдаваемых ему в доме отдыха пайков.

Удивительно, но Лев Александрович избежал участи репрессированных. В то время «органы», приходя в дом с арестом, забирали тех, кто был «в наличии», не занимаясь целенаправленным поиском отсутствовавших родственников. Например, они не тронули моего брата по матери Александра Некрасова, который приехал вместе с нами из Франции. Когда ему по возрасту пришло время поступать в институт, в Москве обнаружилась его тётка Елена Александровна Некрасова, сестра оставшегося во Франции отца. Она была замужем за известным московским художником, и они приютили моего брата, который благополучно поступил в институт, жил в столице и, таким образом, не подвергся никаким репрессиям. Точно так же чекисты «забыли» и про нашего деда в Сухуми.

А вот семью, не покидавшую Тбилиси, они не проглядели. Сначала арестовали отца и подвергали его пыткам, чтобы он сам подписал себе приговор и тем самым обрёл статус «врага народа». Потом ночью пришли за нами, ставшими семьёй врага народа, и отправили в ссылку в Южный Казахстан. Бедный Лев Александрович, конечно же, ничего этого не знал: он посылал нам деньги, конфетки, но всё возвращалось обратно с формулировкой «адресат выбыл». Тогда дед написал другу Тоидзе и попросил узнать, что произошло: «Я пишу им, посылаю посылки и переводы, но всё возвращается обратно. Что случилось с семьёй?!» Тот ответил: «Их сослали. Приезжайте, я вам всё расскажу». Дед сразу собрался, приехал в Тбилиси к другу-художнику и узнал: «Отца семьи арестовали, и пока никто не знает, осудили его уже или нет. А саму семью сослали. Надо найти здешних родственников. Может быть, они знают, куда их сослали».

Дед отыскал моего двоюродного брата, Николая Зурабовича Чавчавадзе, который заканчивал тогда философский факультет Тбилисского университета. У него действительно оказались координаты нашей казахстанской ссылки. Дед тут же решил ехать к нам, благо деньги у него были (те самые, которые он так безуспешно отправлял нам). Путь в Казахстан лежал через Москву. Он взял билет на поезд и послал телеграмму на имя той женщины, которая служила посредницей в их переписке с генералом А. А. Игнатьевым: «Такого-то числа буду в Москве проездом в Казахстан. Поезд такой-то, вагон такой-то». Сообщение отправил, а сам думал — дойдёт ли телеграмма и захочет ли его встретить сановный друг юности?..

Конечно же, такой встречи очень ждал этот пожилой человек, отправлявшийся в добровольную ссылку, как бы повторяя подвиг жён декабристов. Дед так вспоминал этот волнительный момент: «Когда поезд подъезжал к Курскому вокзалу, я прилип к окну, вглядываюсь и думаю, появится ли знакомая фигура в военной форме?.. И вдруг вижу едущую прямо по перрону „Победу“. Я невольно подумал: „Как это у них тут автомобили ездят по перрону, где люди ходят?“ Выхожу из вагона, а у этой самой машины стоит Алексей Игнатьев в шинели генерал-лейтенанта. „Коська!“ — крикнул он. Потом посадил меня в свою „Победу“ и увёз домой».

Выпускники Пажеского корпуса, произведённые в офицеры различных гвардейских полков на приёме у Великого Князя Константина Константиновича, начальника императорских военно-учебных заведений России. Помечены мой дед Лев Александрович Казем-Бек в форме корнета Уланского Ея Величества полка (1) и его друг-одноклассник граф Алексей Алексеевич Игнатьев в форме Кавалергардского полка (2). Петербург, 1896 год.

Генерал снабдил деда деньгами и тёплыми вещами и, провожая его уже на Казанском вокзале, передал ему листок бумаги, сказав: «Здесь новый адрес, из ссылки пиши мне только сюда». Писать на старый ему казалось небезопасным.

Так Лев Александрович оказался с нами в Казахстане. В ссылке в нём снова проснулась страсть агронома-любителя. Он готовил в баночках какие-то рассады и говорил: «Негоже голодать при таком количестве земли и при таком жарком климате!» и приучал меня к труду на земле: «Бери лопату и иди сюда!» Хорошо помню, что черенок лопаты был выше меня. И, показывая нужное место, говорил: «Копай здесь лунку». Потом высаживал в неё рассаду то ли капусты, то ли свёклы. Не забывал про огурцы, помидоры, сеял кукурузу, зелень, сажал картошку, а я вспахивал для этого участки. Надо сказать, что наши труды оказались не напрасными — в положенные сроки наше поле заколосилось.

Каково же было нам всем осенью, спустя всего месяц после его кончины, собирать посеянный им урожай и есть все эти овощи, взращённые его трудом?! Ели со слезами, благодарили и молились за него, бедного нашего Диду (так звали его все внуки).

А умирал Лев Александрович в ужасных условиях. Когда он серьёзно занемог, помочь мы ему практически ничем не могли. Никаких медицинских учреждений в радиусе десятков километров не было, а в совхозе наличествовал только один медпункт с единственной работавшей в нём фельдшерицей. Мы с мамой и сестрой Ольгой повезли деда туда.

Фельдшерица повелела снять с него всю одежду, чтобы осмотреть его. Рядом со мной стояли мама и сестра. Находясь в полубессознательном состоянии, дед всё же услышал приказ фельдшерицы и вдруг как-то собрался — видно, напряг последние внутренние ресурсы своего истощённого организма — и повелительным тоном произнёс фразу, которую я помню до сих пор: «Я попрошу дам удалиться».

Это было что-то феноменальное! Улан Ея Величества не мог допустить, чтобы его раздевали при дамах! Мама с Ольгой вышли, а мне было позволено остаться…

Лев Александрович скончался. Это случилось в первый день Успенского поста 14 августа 1952 года, ровно через полгода после его приезда в добровольную ссылку. Отчего он умер, доподлинно неизвестно: при множестве возможных причин наиболее вероятной посчитали дизентерию. Но я думаю, что он просто не выдержал всех тяжестей той жизни — впроголодь, без воды, в землянке, в антисанитарных условиях и под ежедневным надзором бдительных чекистов…

Дед умер вечером. В медпункте оставлять его нам запретили. Надо было как-то доставить тело «домой». Мимо проезжал грузовик, за рулём которого, к великому нашему удивлению, сидел Сафар — тот самый шофёр, ссыльный ингуш, который привёз нас за полтора года до этого от железнодорожной станции Пахтаарал до места постоянного пребывания в ссылке — Винсовхоза. Он и помог погрузить в кузов деда и довёз нас до землянки. Занести тело в землянку оказалось невозможным, слишком крутым был вход в неё. Тогда мы вынесли наши матрасы наружу и легли вокруг покойного. Но сначала, за неимением Псалтыри, по очереди читали вслух Евангелие. В ту ночь мне особенно запомнились огромные яркие звёзды над головой, которые я разглядывал, лёжа на спине и устремляя взор к небу.

На следующее утро к нам пожаловало совхозное начальство. Но не для выражения соболезнований, как мы поначалу решили, а для того, чтобы приказать немедленно предать тело земле из-за нещадной тропической жары.

А как хоронить? Без гроба? Без отпевания?

Вопрос отпевания отпал сразу просто потому, что приехавшее начальство не могло взять в толк, о чём мы спрашивали. А насчёт гроба, оказывается, оно предусмотрительно озаботилось: они привезли с собой восемь ящиков из-под помидоров из тонюсеньких фанерных полосок, сбитых не впритык друг к другу, а с промежутками. Разобрав перегородки, сколотили из этих ящиков некое подобие гроба, в котором и повезли на бричке покойного деда в сторону двух холмов, один из которых служил мусульманским кладбищем для местного коренного населения, а второй предназначался для захоронения ссыльных.

Не раз спасавшие нас от голодной смерти греки, которые были сосланы сюда с черноморского побережья ещё во время войны, пришли нам на помощь и в этот раз. Они делегировали какого-то бывшего псаломщика, до ссылки служившего при храме чтецом. Он вычитал по-гречески заупокойные молитвы, предназначенные для мирян.

Месяца за три до кончины деда, я застал его за странным рукоделием. На квадратном куске белой материи размером с развёрнутый носовой платок он набросал в центре контуры Тихвинской иконы Божией Матери, а вокруг иконы по периметру с четырёх сторон написал стилизованными славянскими буквами

СВЯТЫЙ БОЖЕ СВЯТЫЙ КРЕПКИЙ

СВЯТЫЙ БЕССМЕРТНЫЙ ПОМИЛУЙ НАС.

А потом икону и каждую буковку начал кропотливо и долго обшивать разноцветным мелким бисером и бусинками. В результате получился невероятно красивый плат. Когда я спросил его, для чего он сотворил такую красоту, он ответил:

— Когда будете меня хоронить, положите этот плат мне на лицо.

Мы так и сделали…

А вернувшись с кладбища в нашу землянку, мама, едва сдерживая слёзы, сказала нам:

— Когда я вспоминаю, с какими почестями в старой России хоронили гвардейских офицеров, я понимаю, что сегодня Диду мы не похоронили, а просто закопали…

В 2011 году мы с сестрой Ольгой, за двадцать лет до того ставшей монахиней Магдалиной, приехали на место нашей ссылки, чтобы отыскать могилу деда. У нас родилась идея перевезти прах в Москву, чтобы захоронить в могиле его сына и нашего дядюшки Александра Львовича Казем-Бека, похороненного, по благословению Патриарха Пимена, на территории Преображенского храма в Переделкине. Однако по прошествии почти 60 лет могила деда оказалась утраченной. Ни металлического креста, ни могильной ограды мы не отыскали, хотя казалось, что само место определить нам удалось. Только теперь на нём размещалась усыпальница целой семьи, и, конечно же, копать там нам никто бы не разрешил. А я рассчитывал, что при раскопках легко обнаружил бы прах деда по тем самым бусинкам и бисеру с его плата, которые не подвержены тлению. Огорчённые неудачей, мы с сестрой просто взяли с этого предполагаемого места упокоения деда горсть кладбищенской земли, которую и присыпали потом в могилу дядюшки.

Незадолго до этого мне удалось исполнить предсмертную волю моего двоюродного брата Исандика (Александра Александровича, сына А. Л. Казем-Бека), который жил в Америке и завещал кремировать себя в расчёте на то, чтобы я захоронил урну с его прахом в могиле отца. Патриарх Кирилл дал мне на это благословение. И нам очень хотелось подзахоронить сюда же ещё и деда. Но, увы, не случилось! А то бы лежали вместе дед, отец, сын…

Мой дед князь Николай Михайлович Чавчавадзе

Мой дед по отцовской линии, Николай Михайлович Чавчавадзе, служил в Тверском драгунском полку, который стоял, как многим представляется, вовсе не в Твери, а в Белых Колодцах (посёлок Тетрицкаро, в 40 километрах от Тифлиса), и вместе с Нижегородским драгунским полком входил в Кавказскую кавалерийскую дивизию, воевавшую на Турецком фронте.

А отец, Михаил Николаевич, закончив в 1916 году Пажеский корпус, был зачислен в гвардейский Конно-Гренадерский полк, воевавший на Западном фронте у Пинских болот. Вот и получается, что в одной и той же войне отец мой воевал с немцами, а дед — с турками. В состав Гвардейского кавалерийского корпуса, в который был определён мой отец, входили полки: конногвардейский, кавалергардский, два уланских, два гусарских, конно-гренадерский, кирасирский, казачий и другие подразделения кавалерийской гвардии. Командовал всей этой большой конной гвардией Хан Нахичеванский — близкий друг моего деда, с которым он одно время вместе служил в Тверском полку. Надо сказать, что Хан Нахичеванский оказался одним из очень немногих, кто в дни февральской смуты послал Государю по-настоящему верноподданническую телеграмму с просьбой призвать его корпус для наведения порядка во взбунтовавшейся столице. Но предатели из ближайшего окружения императора спрятали эту телеграмму под сукно.

Мои дед и бабушка по отцу — Николай Михайлович Чавчавадзе (патара Нико) и Екатерина Михайловна (урождённая княжна Цицишвили) с детьми: Михаилом (мой отец) на руках у бабушки и Зурабом (мой дядя) на коленях у деда. Тифлис, 1901 год.

В 1916 году мой дед получил очень серьёзное ранение в ходе бешеной конной атаки его полка на железнодорожную насыпь, на которой располагалась турецкая артиллерия. Орудия практически в упор стреляли в наступавших кавалеристов, но отважные тверцы взяли этот рубеж и, развернув пушки, стали стрелять из них по убегавшим туркам.

Деда переправили в тифлисский госпиталь, где врачи чудом не дали ему умереть, хотя понимали, что полностью оправиться после такого ранения он уже не сможет. Хан Нахичеванский, узнав об этом, решил отправить моего отца в Тифлис навестить деда. Заодно Хан хотел уберечь моего отца от возможной гибели, поскольку располагал сведениями о том, что в полку участились случаи, когда распропагандированные большевиками солдаты по ночам заползали в палатки спящих офицеров и просто закалывали одного-двух из них штыками.

Однако, хорошо понимая психологическую настроенность молодого корнета, выпускника Пажеского корпуса, жаждавшего боевых подвигов, Хан боялся, что тот мог его ослушаться и не поехать. Поэтому он пошёл на хитрость, вызвал моего отца и сказал: «Я даю тебе важное поручение — нужно закупить партию лошадей для корпуса. Вот конверт с сургучными печатями — это векселя и документы на покупку. А в маленьком конверте — моё письмо твоему отцу. Когда доберёшься до Тифлиса, сперва навести отца, передай ему письмо, а уж потом займёшься делами. Ступай!»

Гордый от сознания важности возложенной на него миссии, он отправился в путь и, приехав в Тифлис, сразу же устремился в госпиталь к отцу. Шёл февраль 1917 года.

— У тебя должен быть ещё большой конверт — сказал мой дед, прочитав письмо Хана.

— Да, он со мной, это документы на покупку лошадей.

— Можешь порвать его. Он пустой. Хан боялся, что ты ослушаешься и не поедешь, если он просто отправит тебя ко мне. Но в письме — строгий приказ никуда тебе не уезжать отсюда вплоть до его специального распоряжения.

Спустя три года тяжёлое ранение, полученное на фронте, свело деда «патара Нико» в могилу. Но он успел сказать моему отцу, ещё пребывая на лечении в госпитале, что за атаку, в которой его ранили, он был представлен к какой-то высокой награде, чуть ли не к ордену Св. Георгия 4-й степени. Ещё через несколько месяцев кто-то другой подтвердил, что не только представили, но будто бы Высочайший указ о награждении его этим орденом уже подписан Государем. А тут набежали события 1917 года, в результате которых связь с Россией прервалась, и грузинские меньшевики провозгласили независимость демократической республики Грузия. Ни дед, ни отец так и не были до конца уверены, стал ли генерал Тверского драгунского полка князь Николай Михайлович Чавчавадзе кавалером ордена Св. Георгия 4-й степени?

Достоверно убедиться в том, что Государь действительно наградил его этим высоким орденом, удалось, когда мне в руки попалась книга «Военный орден святого великомученика и победоносца Георгия», вышедшая в Москве в 2004 году в издательстве «Русскiй мiръ», где на стр. 822 напечатана полная архивная информация об этом награждении с указанием номера Высочайшего приказа.

«Неосторожно сказанная французская фраза»

Случилось так, что работа деда в Крестьянском банке однажды спасла жизнь всей нашей семье, в том числе и моей 9-летней матери. Это произошло в 1919 году, когда семья выбиралась на юг с Северного Кавказа, где в разных городах (в Пятигорске, Минеральных Водах, Кисловодске и других местах) жили многие представители аристократии и семьи военнослужащих, убегавшие сюда от революционных событий в Петрограде. Среди них был, например, тогда ещё совсем юный Анри Труайя, ставший впоследствии известным французским писателем и историком, а по сути — русский человек армянского происхождения по фамилии Тарасов. Будучи в то время подростком, он прекрасно помнил события тех дней и даже дал интервью автору биографической повести об Александре Львовиче Казем-Беке под названием «Истина — дочь времени», вышедшей во Франции в 1990-х годах. Там же, на Кавказе, жил великий князь Андрей Владимирович с женой Кшесинской, небезызвестной Матильдой, впоследствии ставшей светлейшей княгиней Красинской.

Так вот, к описываемому моменту семья деда пробиралась на юг, к Чёрному морю, чтобы оттуда уйти в эмиграцию. Многие тогда полагали, что большевики не сумеют удержать власть, но в данный конкретный момент задача реально состояла в физическом выживании. Семья уезжала из Кисловодска в каких-то товарных вагонах, предназначенных для перевозки скота; народ в них сидел прямо на полу на соломе. Продвигались они к Новороссийску крайне медленно, с многочисленными пересадками: проехали несколько десятков километров — остановка, пересадка, ещё несколько десятков километров — и снова смена поезда. Поезда периодически то и дело останавливались, открывались огромные вагонные двери и проводился выборочный досмотр пассажиров. Во время таких проверок любое отдалённое сходство, любая деталь в одежде, осанке, причёске, манерах, свидетельствующая о принадлежности к «эксплуататорским классам», каралась мгновенной расправой. Если обнаруживали офицеров, например, по выправке или по другим каким-то признакам, то просто выводили из вагона и расстреливали прямо у железнодорожной насыпи.

Как раз именно на соломе, расстеленной по полу вагона, сидел небритый мой дед в рубахе-косоворотке с выбивавшимся из-под кепки чубом, рядом с ним — бабушка Надежда Геннадьевна в крестьянской широкой юбке, держа на коленях мою 9-летнюю мать, и чуть поодаль их — 17-летний сын Александр. Поезд в очередной раз останавливается, открываются двери, и в вагон поднимается большевик: «Документы!» Начинается досмотр пассажиров, ему передают бумаги. Когда подошла очередь деда, он небрежно протянул проверяющему справку 10-летней давности, заверенную печатью и выданную ему в бытность его управляющим Крестьянским банком в Калуге, в которой значилось, что «предъявитель сего управляющий Крестьянским банком Лев Александрович Казем-Бек направляется в командировку и т. д.» Кстати, этот важный для семейной истории документ до сих пор хранится в домашнем архиве. Дедушка использовал эту справку как удостоверение личности, поскольку она была скреплена печатью.

И вот проверяющий большевик, оказавшийся практически безграмотным, начинает по слогам читать поданный ему документ: «Предъ-я-ви-тель се-го… у-прав-ля-ющий к… кре… кресть-ян-ско-го… А, крестьянского? Так, можете ехать, всё в порядке», — кивнул он, возвращая «рабоче-крестьянский» документ его обладателю.

На сей раз пронесло. Двери закрылись, и поезд отправился дальше. Мама крепко спала на коленях у бабушки, в вагоне было душно и жарко. И вдруг она в полусне громко сказала бабушке: «Мaman, j’ai soif», что по-французски означало: «Мама, я хочу пить», хотя ей строжайшим образом было запрещено говорить на этом языке. Бабушка принялась щипать её, чтобы поскорее пробудить, делая притворный вид, будто не понимает, что там дочка лопочет.

Рядом с бабушкой какой-то небритый субъект протянул ей фляжку: «Да пить она, наверно, у тебя хочет, здесь же жарко! Дай ей воды-то!» Бабушка немного растерялась: «Ну чё… давайте попробуем». Дали девочке воду, и она принялась жадно пить. Бабушка вернула мужчине фляжку, и в это время поезд снова остановился. Опять открылись двери: «Документы!» В вагоне большевики, начинается проверка. Вдруг бабушка чувствует, что человек, только что напоивший дочку водой, подсовывает ей под юбку какой-то свёрток. Обход вагона закончился, досматривающие до них не добрались, двери закрылись, и поезд поехал дальше. Тогда сосед, забирая обратно свой свёрток, прошептал бабушке на ухо: «Позвольте представиться: поручик такой-то. Я подложил вам свой пистолет, потому что женщин не обыскивают, а благодаря вашей дочери, понял, что могу вам довериться». Потом они вместе добирались до самого Новороссийска, откуда и уехали в эмиграцию.

И вот, спустя десять лет, когда моя мать вышла первым браком замуж за улана Андрея Некрасова, у них дома в Париже на какой-то семейный праздник собрались гости. Среди них случайно оказался тот самый поручик, напоивший маму водой. Естественно, он не узнал в молодой хозяйке дома ту маленькую девочку из вагона, пока кто-то не произнёс вслух её девичью фамилию. Тут-то он и напомнил маме об эпизоде с фляжкой воды. А уходя после вечеринки, оставил маме в альбом такие слова: «Иногда неосторожно сказанная французская фраза может привести к доброму знакомству». Альбом этот тоже хранится в нашем семейном архиве.

«Коммерция — не моё дело»

Мой отец прослужил в полку меньше полугода. Оказавшись по воле Хана Нахичеванского в Тифлисе, он уже не имел возможности вернуться в полк: Россия была охвачена Гражданской войной. Пришедшие в Грузии к власти меньшевики пытались склонить его как военного профессионала принять участие в создании грузинской армии. Но идея служить меньшевикам претила ему, не видевшему особой разницы между большевиками и меньшевиками. Попытки заняться совершенно чуждым для него делом — коммерцией — каждый раз приводили к неудаче, о чём он всегда вспоминал с большим юмором. Это было просто какое-то наваждение. Например, договорились с каким-то человеком о поставке некоего товара, подписали документы, а тот вдруг внезапно умирает. Товар не приходит, вся затея рушится, одни убытки. «И такие истории, — рассказывал отец, — случались одна за другой. Как будто Небо говорило мне — не твоё это дело, займись чем-нибудь иным, не лезь в коммерцию».

Когда в 1921 году в Грузию пришли «красные», отец понял: надо бежать, потому что с гвардейским кадровым офицером они церемониться не будут — пристрелят сразу же. Единственная возможность для побега оставалась только через Батуми, ещё не захваченный большевиками. Там отец решил испытать себя в коммерции в последний раз и купил 20 пар офицерских сапог из тонкой мягкой кожи, чтобы перепродать их в Константинополе и обеспечить себе жизнь на первых порах. С этой связкой сапог он примчался в Батумский порт и увидел, что от пристани отчаливает последняя лодка, плывущая к последнему кораблю, уходящему в Турцию. С окраин Батуми уже доносилась канонада атакующих город красных. Счёт шёл на часы, если не на минуты! Напрасно отец кричал лодочникам вернуться и взять его, они его не слушали. Но когда отец открыл пальбу из пистолета, они перепугались и подогнали лодку, куда отец впрыгнул вместе со своими сапогами.

По прибытии в Константинополь отец отправился к первому попавшемуся обувщику, чтобы продать сапоги. Торговец высоко оценил товар: «Какая кожа! Замечательные сапоги!» Он сразу сказал, что купит их и назвал цену. Отец не поверил своим ушам! Эта сумма превышала раз в десять ту, на которую он рассчитывал. Мелькнула мысль: а всё же не такой уж я безнадёжный профан в коммерции!!!

Деньги не помещались в карманах брюк. Он рассовал их по карманам пальто и пиджака и вышел из обувной лавки. Но не прошёл он и десяти метров, как его нагнал торговец и позвал обратно к себе в лавку, чтобы он ещё раз взглянул на привезённую им связку сапог: все сапоги оказались на левую ногу!..

Отец опустошил карманы, вернул обувщику деньги и уныло побрёл по Константинополю, приговаривая себе под нос: «Нет, право же, коммерция — явно не моё дело!»

Лиля Толстая

С нами в Париже жила наша родственница Лидия Павловна Толстая, которую все называли Лилей. Кажется, она приходилась двоюродной племянницей моей прабабке Марии Львовне Толстой. Лиля стала мне поистине второй мамой. И не потому, что я когда-либо оказывался без первой. Нет, мы всегда жила все вместе; просто, по рассказам, в младенчестве я в ней не чаял души и всё время тянулся именно к ней. С момента, когда я себя помню, быстро засыпать мне удавалось только в её присутствии и при условии, что она подставляла мне своё ухо, теребя которое, я мог настроить себя на сон.

С ней в своё время случилась страшная трагедия. Ей, воспитаннице Смольного института благородных девиц, ещё перед самым началом войны 1914 года сделал предложение молодой офицер, выпускник Пажеского корпуса. Обвенчаться они не успели, поскольку жених ушёл воевать. Она ждала его всю войну, а когда в 1917 году революция разложила армию и довела дело до выхода Приказа № 1, жених Лили был демобилизован и вернулся в родной Петербург. Молодые начали готовиться к свадьбе уже после октябрьского переворота. И назначили её на середину ноября. Но ровно за три дня до венчания жениха расстреляли большевики. Тяжело пережив эту трагедию, Лиля дала зарок сохранить верность возлюбленному и никогда не выходить замуж.

Лиля (Лидия Павловна) Толстая-Милославская (в центре). Справа от неё первый муж моей матери, корнет уланского Ея Величества полка Андрей Александрович Некрасов. Слева Пётр Михайлович Толстой-Милославский. Париж, 1967 год.

Тем временем началось массовое бегство аристократии из столицы. Никого из её родственников здесь уже не оставалось. Тогда ей на помощь пришла барышня из числа прислуги, которая проживала в Ревеле и собиралась возвращаться из бунтовавшего Петербурга к себе в Эстонию. Она взяла её с собой под видом сестры. Из Ревеля Лиля начала искать своих родственников по всему миру с помощью объявлений, которые она размещала в русскоязычной зарубежной прессе. В результате её отыскали мои дед с бабушкой, выписали её из Эстонии во Францию, и мы зажили одной семьёй.

После трагической гибели жениха Лиля свято хранила верность ему, отвергая ухаживания тех, кто добивался её руки. Но живя с нами одной семьёй, ей всё же удалось хоть частично реализовать свой материнский инстинкт. Она вынянчила до меня троих детей моей матери Александра и Ольгу Некрасовых от первого брака и мою старшую родную сестру Дарью. Но, как она сама всегда признавалась, почему-то больше всего любила именно меня. Впрочем, я вполне отвечал ей взаимностью.

Я обожал её утренние завтраки, когда она кормила меня своим «фирменным» блюдом, которое порой я воспроизвожу и теперь в память о незабвенной няне. Сварив яйцо всмятку, она перекладывала его содержимое из скорлупы в стакан, крошила в него белые сухарики, добавляла туда кусочек сливочного масла и всё это размешивала. Так как молоко я терпеть не мог с самого раннего детства (и не люблю до сих пор), то это было моим любимым лакомством.

Как-то раз именно во время такого завтрака в комнату вошёл мой отец. Я сидел у Лили на коленях и поглощал любимое блюдо. Очевидно, мне что-то не понравилось, и я, не шибко церемонясь, взял и ударил Лилю по лицу. За что тут же был схвачен отцом, который, пожурив меня за неджентельменское поведение, отшлёпал меня по заднему месту. Об этом эпизоде я узнал от мамы, когда уже был взрослым. Оказалось, что из-за этой порки Лиля не разговаривала с моим отцом целую неделю! И когда, по настоянию мамы, отец пошёл извиняться перед Лилей за, как сказали бы теперь, «непропорциональное наказание при исполнении родительских обязанностей», она заявила ему: «Миша, я никогда не могла подумать, что ты такой жестокий человек!» Это при том, что у папы везде и всегда была репутация человека, который и «мухи не обидит».

Когда мы уехали в Советский Союз, бедная няня погрузилась в тоску. Один из племянников, переехавший в Лондон, забрал её туда с собой. Без детей жизнь для неё потеряла главный смысл. Вдобавок ко всему в Лондоне русская диаспора оказалась гораздо малочисленнее парижской, и это её тоже удручало.

Впрочем, Бог дал нам с ней возможность встретиться в этой жизни ещё раз. Когда я приехал в 1967 году во Францию, моя любимая Лиля умолила своих племянников купить ей билет в Париж. Мы с братом Нико встретили её в аэропорту и не расставались все десять дней, которые она прожила у него в квартире вместе со мной.

Я с моей любимой няней Лилей (Лидией Павловной) Толстой-Милославской во Франции. Сен-Жермен-ан-Ле, 1967 год.

Вспоминаю, что мне было стыдно в её присутствии сидеть удобно развалившись в креслах, в то время как Лиля располагалась в них исключительно прямо, не сгибая спины.

— Лиля, почему ты сидишь всё время прямо? А мы тут все развалились — ну просто как-то неудобно, — говорил я.

— Душка, меня же так учили в Смольном, — смиренно отвечала она. — Ты лучше скажи, почему большевики перекрасили тебе глаза? У тебя же были голубые глаза! Что с тобой сделали большевики?..

— Большевики тут ни причём, Лиля, дорогая! Так бывает с детьми, с возрастом у них часто меняется цвет глаз, — успокаивал её я.

Однажды вечером мы уселись пить чай в квартире Нико около включённого телевизора. Передавали международные новости. А поскольку дело происходило в начале ноября 1967 года, то французское телевидение передавало длинный репортаж из Москвы — приближался 50-летний юбилей советской власти. Показывают Москву, Кремль, Красную площадь, ГУМ, на котором к таким торжественным датам всегда вывешивалось огромное изображение Ленина на красном полотнище высотой в пять этажей. Камера стала «наезжать», и на экране возник крупный портрет вождя.

Вдруг Лиля, сидевшая впереди всех, спрашивает у моего брата: «Нико, а кто этот господин?» Мы все, конечно, ахнули. Я говорю: «Какая прелесть! Это же просто уникальный случай! Наконец-то я встретил человека, который не знает, кто это такой!»

А Нико поясняет: «Лиля! Весь мир знает этого человека! Это же Ленин!»

И тут она отреагировала с диким возмущением: «А почему ты хочешь, чтобы я всякую нечисть узнавала в лицо?»

Вернувшись из Франции, я всем потом про это рассказывал. Правда, не без опаски, что это может выйти мне боком.

Лиля умерла в середине 1970-х годов и упокоилась на одном из лондонских кладбищ. Когда я первый раз в жизни оказался в Лондоне в 1997 году, мне удалось отыскать её могилу и прийти поклониться ей…

Младороссы

В начале 1920-х годов в Европе и, в частности, во Франции начали формироваться русские эмигрантские молодёжные объединения. Одним из первых, если не самым первым, в этот процесс включился мой дядюшка (брат моей матери) Александр Львович Казем-Бек, за плечами которого стоял опыт руководства скаутским движением, а потом и участия в боевых действиях в рядах белогвардейского уланского полка, действовавшего на юге России. Пламенный русский патриот, обладавший незаурядным интеллектом и редкой эрудицией, он уже на первом зарубежном молодёжном съезде получил всеобщее признание, как теперь говорят, харизматичного лидера, способного сплотить и повести за собой молодых русских людей, хранивших верность монархической России.

В ту пору многим из числа молодёжи импонировали идеи итальянского фашизма, который до его вырождения в немецкий национал-социализм представлялся всего лишь здоровым авторитаризмом с опорой на патриотический элемент. Слово «фашизм», производное от латинского fascio (пучок), в теории подразумевало единение или консолидацию национальных сил в деле укрепления отечества. Кроме того, поначалу итальянский фашизм, возведённый Муссолини в ранг государственной идеологии, не отражал расовых человеконенавистнических предубеждений. Однако после сближения Муссолини с Гитлером фашизм как идеология утратил всякий смысл для здоровой части русских патриотов, которые отвернулись от него. А идея консолидации русских национально-патриотических сил воплощалась Александром Казем-Беком в качестве составной части разработанной им новой идеологии «младоросского движения».

Исходный постулат младороссов состоял в утверждении, что революция в России случилась закономерно. Можно долго «ковыряться» в сложных политических, экономических и социальных причинах, приведших ещё недавно внешне процветавшую Россию к столь глобальному кризису, который в конечном итоге обернулся революцией. Но правы те русские мыслители и провидцы, которые, в лице известных славянофилов, а также Ф. М. Достоевского, оптинских старцев, отца Иоанна Кронштадского и других духоносных проповедников, предсказывали будущую катастрофу как результат духовно-нравственного растления социально активных слоёв русского общества. При этом все остальные её причины, в том числе социально-экономические и политические, рассматривали лишь в качестве его следствий. Они прямо предупреждали, что упадок духа неизбежно приведёт к краху державных устоев государства. И даже провидчески прорицали грядущие ужасы — лагеря, ссылки, расстрелы. Эти предупреждения, однако, не были услышаны. И дело дошло до того, что крушение монархии и воцарение масонского временного правительства приветствовались значительной частью православного духовенства! Это ли не очевидный показатель духовного оскудения дореволюционной России?!

Кроме того, в Российской империи не был преодолён принцип социального неравенства, который изначально, как бы a priori, был заложен в структуру сословного общества, где одно сословие имело преимущества перед другим (или другими). И хотя Россия постепенно продвигалась в изживании этой проблемы, но для того исторического момента, увы, делала это недостаточно быстро.

Исходя именно из этих соображений, младороссы в качестве краеугольного камня заложили в основу своей идеологии принцип «примата духовного над материальным». И, воспринимая революцию как объективную закономерную данность, ставили своей задачей вырвать её из рук большевиков, продолжавших движение, как они полагали, по антинациональному курсу. Такой курс вполне устраивал внутренних и внешних врагов России, поскольку сулил ей утрату статуса единого великого государства. Перехват руля революции и перенаправление её с антинациональных на национальные рельсы под силу лишь здоровым молодым силам, считали младороссы. И они активно включались в работу по консолидации молодёжи на всём пространстве русского рассеяния. За очень короткое время Младоросская партия превратилась в самое многочисленное объединение русской эмигрантской молодёжи. Она располагала представительствами практически во всех странах проживания русских беженцев — от Китая на востоке до Латинской Америки на западе.

Важно отметить, что решение главной политической задачи мыслилось младороссами на основе принципиального отказа от использования, как они выражались, «иностранных штыков». «Нам не следует рассчитывать на иностранную помощь, — говорили они. — Мы должны сами освободить Россию от большевиков».

Выдвинутый А. Л. Казем-Беком лозунг «Царь и Советы» вызывал кривотолки у тех младоросских недоброжелателей, которые либо не понимали, либо делали вид, что не понимают, о каких «советах» шла речь. Потому что младороссы имели в виду вовсе не большевистские советы — эти номинальные органы власти, никакими реальными полномочиями не обладавшие, а советы — как древнюю соборную форму народного представительства при монаршем правлении, существовавшую ещё в эпоху Смутного времени. Подменив таким образом понятия и желая скомпрометировать младоросское движение, эти недоброжелатели называли Младоросскую организацию «второй советской партией». Хотя на самом деле её следовало бы определять исключительно и только как «первую антисоветскую партию». Потому что «второй антисоветской партией» стал Народно-трудовой союз, хронологически возникший после младороссов в качестве их идеологического антипода. Ничего же другого более масштабного в антисоветски настроенной эмиграции за всё время явлено не было вовсе.

Критика и недоброжелательные отклики на младоросское движение исходили большей частью из лагеря старшего поколения эмигрантов. Глава партии считал, что «Молодая Россия» должна принципиально игнорировать суждения всех этих оказавшихся в эмиграции, как он выражался, «старых зубров», которые утратили право на высказывание собственных мнений. «Однажды „профукав“ Россию, — писал А. Л. Казем-Бек, — они должны теперь помолчать. А нам, не слушая их, надлежит идти вперёд».

Поскольку младороссы выдвинули идею продолжения революции не путём ликвидации Советского государства, а через преобразование его политического устройства в конституционную монархию, то, естественно, им надо было определиться с легитимным продолжателем династии Романовых. Они присягнули Великому Князю Кириллу Владимировичу не только потому, что он, по закону о престолонаследии, являлся следующим кандидатом на престол после убиенных Наследника-Цесаревича Алексея Николаевича и Великого Князя Михаила Александровича. Но ещё и потому, что он был единственным из Романовых, кого Русская Зарубежная Церковь благословила и признала законным Главой Российского Императорского Дома.

Младороссы достаточно активно занимались издательской деятельностью. Помимо листовок и брошюр они выпускали книги и имели два собственных печатных органа: газеты «Младоросская искра» (своего рода аллюзия на ленинскую «Искру») и «Бодрость». Название для последнего издания было выбрано не случайно: в среде младоросского движения категорически осуждался пессимизм и уныло-пораженческий настрой и, наоборот, всячески поощрялся бодрый боевой дух и здоровый оптимизм. Так, например, пессимистически звучавший романс «Замело тебя снегом, Россия», несмотря на его огромную популярность среди эмигрантов, был запрещён для исполнения на младоросских посиделках.

В своей практической деятельности младороссы прибегали к активным, но порой политически наивным средствам. Они встречали в портах и на вокзалах приезжавших советских людей и раздавали им свои пропагандистские материалы: листовки, газеты «Бодрость», «Искра» и прочие печатные издания. У граждан СССР, конечно, это вызывало определённое любопытство, но едва ли могло составить конкуренцию мощному воздействию советского агитпропа.

Стремясь запустить русскую идею в революционный процесс внутри большевистского государства, младороссы возлагали большие надежды на советскую армию. Доблестное традиционное воинство, по мысли младороссов, непременно вернётся к вековым ратным традициям и предпочтёт отстаивать не интернациональные, а национальные интересы России.

Поэтому приезд в Париж в июле 1937 года генерал-лейтенанта Красной армии А. А. Игнатьева для главы младороссов Александра Львовича Казем-Бека имел первостепенное значение. Через кого ещё, как не через ближайшего друга собственного отца, он сможет осведомиться о реальных умонастроениях в Красной армии вообще и в среде её командного состава в частности? Ведь Игнатьев знал главу младороссов с пелёнок, поскольку не переставал дружить с его отцом — своим однокашником по Пажескому корпусу, в котором они вместе проучились целых десять лет!

Они встретились в самом центре Парижа на площади Мадлен в шикарном ресторане «Лё Руаяль» и заняли столик на открытой веранде, выходившей прямо на тротуар. Встреча продолжалась довольно долго. Когда я говорил с дядюшкой по этому поводу в Москве в начале 1970-х годов и спрашивал, о чём они говорили, то из ответов понял, что особо ценной информации Игнатьев ему не предоставил. «Я, конечно, и не рассчитывал получить от него какую-либо закрытую информацию, — сказал мне дядюшка. — Но вопросов я назадавал ему немало. И, в общем, из его ответов я мог представить себе картину жизни в СССР. А мне это и было нужно».

Однако случилось так, что к концу их встречи кто-то из враждебно настроенной к младороссам русскоязычной газеты «Возрождение», проходя мимо ресторана, разглядел их обоих. На следующий день русские и даже некоторые французские газеты вышли с фотографиями и сенсационным «разоблачением» встречи «сталинского генерала» с «руководителем второй советской партии и тайным агентом ГПУ Казем-Беком»!

Страстное желание во что бы то ни стало очернить младороссов и их главу затмило здравый смысл этим интриганам. Они даже не подумали о том, что «тайные агенты» встречаются на конспиративных квартирах, а не в публичных местах на всеобщем обозрении…

А спустя четыре года, когда Гитлер напал на СССР, глава младоросской партии А. Л. Казем-Бек официально распустил партию и призвал младороссов к священной войне против вероломного врага.

Теперь, почти через сто лет после возникновения младоросской партии, мне определённо представляется, что идея моего дядюшки об эволюционном развитии послереволюционного политического процесса, о переводе его с антинациональных на национальные рельсы и о движении в сторону реставрации монархии в конце концов оказалась-таки реализованной на практике и без прихода к власти младороссов. Только, конечно, с учётом поправок по двум позициям.

Во-первых, по времени: младороссы рассчитывали справиться с первой проблемой в течение одного десятилетия. А на деле антинациональный элемент оказался практически вытесненным из руководства страны только спустя полвека, то есть к периоду брежневского правления, когда в нём антинационально мыслил, пожалуй, один лишь Юрий Андропов. Вспомним, что ему, несмотря на казавшуюся всесильность, не удалось уберечь от наказания всего-то одного своего «казачка» Александра Яковлева, которого Брежнев сослал послом в Канаду за дерзкую атаку на патриотичное русское крыло партийно-государственного аппарата.

А во-вторых, по форме государственного устройства: ведь республиканский строй так и не уступил место представительной (конституционной или народной) монархии. Однако нельзя не признать, что определённое движение в сторону реставрации монархии в стране всё-таки началось даже ещё при формально действовавшем коммунистическом режиме. Об этом свидетельствуют данные социологических опросов конца 80-х годов: к этому моменту монархические симпатии в обществе превалировали среди 20 % населения страны (это после 70 лет глумления над монархией!). При этом социологи отмечали тенденцию неизменного роста монархических настроений. И не случись революции 1991 года, за монархию очень скоро вполне могли бы высказаться и более 50 %. Остаётся только удивляться, что даже за провальные 90-е годы, когда Россия стремительно погибала под, несомненно, более антинациональным прессом, чем при коммунистах, интерес к монархической идее в российском обществе возрос до 30 %! Показательно также, что В. В. Путин в ходе своей президентской кампании 2000 года на вопрос о возможности реставрации монархии в России высказался в том смысле, что не видит в ней никакой катастрофы, поскольку она вполне совместима с демократическими идеалами, как это подтвердилось в новейшей истории на конкретном примере испанской монархии.

Теперь же, учитывая, что демократия как форма государственного устройства трещит по швам и испытывает повсюду в мире жесточайший кризис, знаменитая формула «демократический режим далёк от совершенства, но человечество пока не придумало ничего более приемлемого», скорее всего, лишится всякого смысла. Так что будет вполне реально предвидеть у нас в стране решающий рост настроений в пользу монархического будущего, и может получиться, что идеалы, некогда сформулированные Александром Львовичем в качестве целей для младоросского движения, окажутся реализованными на практике. Дай-то Бог!

Моя бабка по материнской линии Надежда Геннадьевна Казем-Бек (урождённая фон Шпигельберг) с сыном Александром Львовичем, со своей матерью, моей прабабкой Елизаветой фон Шпигельберг (урождённой Зыбиной) и с внуками Диди (Надеждой) и Исандиком (Александром). Франция, Везине, 1931 год.

Отмечу, что двадцать лет общения с дядюшкой научили меня очень многому. Его многогранная личность магически воздействовала на окружающих людей. Во-первых, уникальной эрудицией. Он великолепно знал всемирную историю, а в истории государства Российского разбирался не хуже, чем в собственной биографии. Большой знаток мировых литературных шедевров, он обожал отечественных классиков и был тонким ценителем русской поэзии, в том числе представленной поэтами русского Серебряного века — Блоком, Ахматовой, Волошиным, Гумилёвым и др. Свободно говоря практически на всех европейских языках, французским он владел в таком совершенстве, что заставлял краснеть многих образованных французов, позволявших себе роскошь пренебрегать правилами французской грамматики, особенно в письменной речи.

Отдельно упомяну об аристократизме Александра Львовича, напрочь лишённом всякой манерности или принуждённости. Безукоризненное следование этикетным нормам казалось у него всегда естественным, если не сказать врождённым. Кроме того, меня поражала его уважительность при общении с окружающими, особенно с простым людом. Вспоминаю эпизод, когда его жена Сильва Борисовна пригласила рабочего из соседнего гастронома забрать скопившиеся на балконе пустые бутылки, которые являли собой, как шутили тогда остряки, «свободно конвертируемую валюту», поскольку всюду легко обменивались на деньги. Рабочий, предвкушавший солидный куш за сдачу посуды, торопился поскорее загрузить бутылки в лифт, пока хозяева не потребовали от него поделиться частью будущего «гонорара». А тут вдруг к лифту подбегает дядюшка, суёт ему приличные чаевые и говорит: «Я вам очень благодарен за вашу услугу». Рабочий, разумеется, не упорствовал и чаевые прихватил, но едва ли по достоинству оценил великодушие дядюшки. Скорее, думается, усомнился в его здравомыслии. А впрочем, кто его знает?..

Россию Александр Львович любил страстной, самозабвенной и глубокой сыновьей любовью, а 35-летнюю разлуку с ней в эмиграции вспоминал как великую личную трагедию. Справедливости ради надо признать, что все эти долгие годы изгнания были им посвящены целиком и полностью служению России. Сначала он сплачивал патриотично настроенную русскую молодёжь на борьбу с антирусской властью, а потом, с первых же дней Великой Отечественной войны вплоть до победоносного её завершения, звал к борьбе с захватчиками и поднимал дух русских людей, печатая в различных русскоязычных изданиях очерки и статьи совершенно невероятной художественной силы. Без душевного волнения читать их невозможно и сегодня, но легко себе представить, какое мощное воздействие они оказывали на умы и сердца тех, кто героически сражался ради избавления Отечества от порабощения немецкими варварами.

Александр Львович Казем-Бек был одним из редких эмигрантов, кто симпатизировал немногочисленным в рассеянии приходам Московской патриархии, называя их «островками страждущей русской Церкви». Но открыто младороссам не разрешал их посещать, дабы не навлекать лишних санкций на руководство Церкви внутри России. После окончания войны, находясь в Соединённых Штатах и уже не таясь, он напрямую помогал Русской Православной Церкви. В частности, во многом благодаря его усилиям нашей Церкви удалось отстоять от посягательств американских властей большой Никольский собор в Нью-Йорке, построенный до революции.

Дядюшка был глубоко православным человеком, его хорошо знали практически все архиереи, а в Москве — и большая часть священников. Поэтому ему редко удавалось уединиться для молитвы в московских храмах, где повсюду приглашали войти в алтарь, окружали вниманием. Только похоронив его возле Преображенской церкви Патриаршего подворья в Переделкине, мы узнали от служившего там священника, что дядюшка постами постоянно приезжал к ним в это подмосковное село, где молился и причащался инкогнито. Здесь же он, по благословению патриарха Пимена, обрёл и место своего упокоения.

Мой дядя Александр Львович Казем-Бек. Москва, 1958 год.

Этот православный патриот с самых младенческих лет и до последнего своего вздоха был пламенным русским монархистом. Когда весть об отречении от престола Государя Николая Александровича донеслась до 15-летнего юноши, он, как подкошенный, рухнул в глубочайший обморок. Этот эпизод из семейной истории намертво врезался в мою память. Мы с ним нередко говорили о монархии, и я ему очень благодарен за то, что он так обстоятельно и аргументированно укреплял меня в моём монархизме.

Многие бывшие соратники дядюшки по младоросской партии не сумели понять и принять его решения о возвращении в Россию. Позже они же осуждали его за второй брак, заключённый на Родине. По этим двум поводам мне хотелось бы им возразить.

Не вернуться умирать в Россию он не мог никак. А возвращался он именно с намерением застраховать себя от риска быть похороненным в чужой земле. В собственном доме он не располагал единомышленниками по этому вопросу. Поэтому фактически отъезд из США стал для него бегством.

Бегством, во-первых, от чужой страны, не желавшей в разгар холодной войны подыгрывать политическому противнику и выпускать ему в объятия «раскаявшегося блудного сына» (а именно так, к сожалению, советская пропаганда представила мировому общественному мнению историю с репатриацией вождя младороссов А. Л. Казем-Бека). И во-вторых, бегством от собственной семьи, не разделявшей его ностальгических переживаний. Он, однако, надеялся, что, определившись с работой в Москве, сумеет выписать к себе, если не всю семью, то хотя бы жену, которая, как он полагал, обязательно захочет воссоединиться с ним, когда узнает о его твёрдом решении больше никогда не покидать России. Но оказалось, что он просчитался. В течение целых двух лет он бомбил её письмами, посылая их через разные каналы в обход официальной американской почты. В них он объяснял, что всё готово для её приезда в СССР — он начинает работу в отделе внешних связей русской Церкви, государство предоставляет ему двухкомнатную квартиру и готово оказать дипломатическую и иную поддержку в случае, если американские власти вздумают чинить ей препятствия с выездом из США. Но жена упорно ему не отвечала и переезжать в Россию не намеревалась. Последнее письмо мужа со всеми его инструкциями она почему-то даже переправила в ФБР, где впоследствии была принята одним из его сотрудников, которому сообщила о нежелании супруга возвращаться в США. И потом просто дала понять мужу, что репатриироваться в Россию отказывается.

Однажды случилось так, что, ещё не получив в Москве обещанной ему квартиры, дядюшка серьёзно заболел двусторонним воспалением лёгких. Его, больного, приютил у себя Лев Любимов — известный в эмиграции писатель и журналист, репатриировавшийся в Москву из Франции в конце 40-х годов. И хотя на чужбине они стояли на диаметрально противоположных политических позициях, после неожиданной встречи на Родине былые разногласия уступили место доброй дружбе. Лев Любимов был женат на московской красавице Екатерине Цветаевой, у которой подрастала юная дочь Сильва, заканчивавшая в ту пору среднюю школу. Они-то и выхаживали вдвоём дядюшку, тяжкая болезнь которого усугублялась не менее тяжёлыми переживаниями в связи с категорическим отказом жены возвращаться на Родину.

Вот мне и хочется спросить у строгих судей моего дядюшки: почему вы так жестоко судите его, обречённого собственной женой на пожизненное одиночество, если влюбившаяся в него по уши молодая и красивая русская барышня предложила ему своё сердце и пожелала в самую трудную минуту разделить с ним это одиночество? Как можно винить несчастного человека, в течение двух лет тщетно добивавшегося воссоединения своей семьи, в том, что, отчаявшись, он не захотел убивать в себе трепетного чувства к юной невесте, олицетворявшей для него красоту и чистоту самой России?!

Помню, что моим родителям поначалу тоже трудно было смириться с новым браком близкого человека. Но это только поначалу. Сильва Борисовна Цветаева, сменившая в паспорте девичью фамилию на Казем-Бек, вдруг стала мне, почти что её сверстнику, тёткой, а для всей нашей многочисленной семьи — родным человеком, коим и продолжает пребывать по сей день. Благо ума ей не занимать, да и добротой с великодушием Бог её не обделил.

«Шехерезада»

Оказавшемуся во Франции в 1921 году отцу, как и большинству русских беженцев, пришлось несладко. Поиск постоянной работы не давал никаких результатов, поэтому приходилось перебиваться подёнщиком, чтобы просто заработать себе хотя бы на кусок хлеба. Однажды ему предложили натирать до блеска медные ручки дверей в каком-то шикарном парижском отеле. И он не побрезговал этим предложением, поскольку с детства усвоил, что человека унижает только нечестный труд.

Как-то раз его заметил за этим занятием давний тифлисский знакомый по фамилии Мдивани. В то время в эмигрантских кругах Парижа о нём рассказывали совершенно фантастическую историю.

Зная о том, что не очень молодые, но богатые американские дамы падки на дворянские титулы, этот Мдивани решил обзавестись княжеским достоинством, чтобы выгодно жениться и обеспечить себе безбедную жизнь. Он надеялся на расхожее мнение о том, что в маленькой Грузии много княжеских фамилий, и сумел пробить себе французский паспорт, в котором по тем временам фигурировала графа с указанием титула. Он, конечно, при заполнении анкеты на получение паспорта обозначил в нужном месте, что он «князь», но французские чиновники, ничего не знавшие о «множестве князей в маленькой Грузии», попросили всё-таки предоставить какое-нибудь подтверждение его княжеского достоинства. И туг мошенник проявил невероятную изобретательность. Он заказал какой-то русскоязычной газете, выходившей где-то в далёкой Польше, публикацию объявления следующего содержания: «Князь Георгий Мдивани с прискорбием извещает о безвременной кончине его матери княгини Екатерины Мдивани, последовавшей в Тифлисе на 80-м году жизни», — после чего отнёс газету с этим извещением в бюро переводов, где ему не только сделали перевод текста на французский язык, но и заверили его нотариально. И это вполне удовлетворило французских чиновников, которые выписали паспорт новоиспечённому «князю» Мдивани, каковых в Грузии не существовало никогда!

Мой отец Михаил Николаевич в эмиграции. Париж, 1930 год.

Не прошло и нескольких месяцев, как он с американской миллионершей, ставшей «княгиней», уже обедал в самых роскошных ресторанах Парижа и жил в шикарных гостиницах. В одной из таких гостиниц он и наткнулся на моего отца, натиравшего медные ручки.

— Вы бы не позорили свою фамилию, — сказал он отцу. — Неужели нельзя подыскать работу, более соответствующую вашему титулу?!

— А вам следовало бы знать, — презрительно ответил отец этому пройдохе, — что любой честный, даже чернорабочий, труд позорит и унижает не природное, а только фальшивое княжеское достоинство…

Но отцу по-прежнему никак не удавалось найти себе стабильную работу. Кроме военного образования, никакими «смежными специальностями» он не владел. Его абсолютный музыкальный слух и виртуозная игра на рояле не могли быть востребованы по той простой причине, что он никогда не учился музыкальной грамоте профессионально и элементарно не знал нот.

Торжества по случаю 100-летия взятия Варшавы, в ходе которого особо отличился гвардейский Конно-гренадерский полк. Париж, у входа в собор Cв. Александра Невского, 1931 год. В первом ряду слева направо: генерал П. П. Гротен, генерал И. Г. Эрдели, генерал Е. К. Миллер, генерал В. Е. Марков, генерал барон А. М. Кауфман-Туркестанский, генерал Д. И. Гурко. Во втором ряду слева направо: полковник граф В. В. Адлерберг, генерал Е. К. Арсеньев, князь А. Е. Трубецкой, генерал А. П. Гревс (последний командир Конно-гренадерского полка), Н. Г. Лермонтов, В. Д. Дитерихс, Зубов (родственник конногренадера В. Н. Зубова, погибшего в 1918 г.). В третьем ряду слева направо: К. Л. Стефанович, полковник Б. В. Геништа, В. Н. Матвеев, князь М. Н. Чавчавадзе (мой отец), П. Л. Стефанович.

Ситуация кардинально изменилась, когда в Париже появилось и раскрутилось на полную катушку знаменитое кабаре под названием «Шехерезада». Отцу предложили в нём должность артистического директора. В его функции входило обеспечение развлекательных программ. Публика там собиралась самая привилегированная — мужчины появлялись во фраках и смокингах, а дамы — в вечерних туалетах. Послы, министры, известные писатели, звёзды кино и театра, крупные учёные и, конечно же, миллионеры и миллиардеры — вот примерный перечень завсегдатаев этого ночного кабаре, оформленного в виде огромного восточного шатра, где бутылка шампанского подавалась по цене недельного заработка среднего француза!

Конечно, это была ответственная и престижная работа, за которую ему хорошо платили. Но и отдачи она требовала не малой. Во-первых, приходилось работать по ночам и возвращаться домой только под утро. А во-вторых, нужно было уметь организовывать такие выступления и приглашать таких артистов и исполнителей, которые соответствовали бы утончённым вкусам взыскательной и капризной публики. Кстати сказать, он приглашал как минимум раз в год Александра Вертинского, специально приезжавшего из Китая с концертной программой для «Шехерезады». Мама рассказывала, что А. Вертинский обожал петь под аккомпанемент папы, когда приходил к нам в гости, где собиралась весёлая компания. «Было даже неудобно перед его аккомпаниатором, — говорила мама, — потому что он тоже приглашался, а Александр Николаевич требовал, чтобы за рояль садился именно папа».

Но к моменту оккупации Парижа немцами в 1940 году кабаре «Шехерезада» перестало существовать. И отцу пришлось опять перебиваться случайными заработками. Так он и перебивался до самого 1946 года, когда вдруг замаячила перспектива возвращения на Родину. Небывалый энтузиазм овладел эмигрантами, мечтавшими о репатриации, и контакты с советским посольством стали более регулярными. В качестве членов созданного ими во Франции «Союза советских патриотов» эти люди ходили туда на разные собрания или просто вечеринки. На одной из таких вечеринок, организованных посольством совместно с эмигрантами, присутствовали и мои родители. Столы ломились от водки и снеди, звучали восторженные тосты, все ликовали.

А у моего отца существовала (неизжитая, увы, и во мне, грешном) страсть к раздаче чаевых после застолья. Не думаю, что тут дело в гордыне, ведь вознаграждение раздаётся всегда перед самым уходом, когда нас нельзя уже даже поблагодарить. Но после хорошего кутежа не поощрить тех, кто тебя обслужил, представляется если не преступлением, то как минимум элементарным свинством. В условиях посольства никакой прислуги тогда не присутствовало. Столы были заранее накрыты, гости подходили, брали тарелки и обслуживали сами себя по принципу «шведского стола». В этой ситуации моему разгорячённому напитками отцу чаевых давать было просто некому. Но страсть свою он всё-таки реализовал, когда, отлучившись в туалет, возвращался в банкетный зал и в плохо освещённом коридоре встретил маму, направлявшуюся тоже в туалет. В темноте он принял её за кого-то из обслуживающего персонала и, вынув из кармана все деньги, которыми располагал, сунул их в руки собственной жены со словами «merci, mademoiselle». Мама молча приняла чаевые и себя не выдала.

На следующее утро она проснулась до него, спустилась в магазин и на подаренные деньги купила всё необходимое к завтраку. Вернувшись, разбудила отца, позвала к столу и за утренним кофе сказала ему:

— Миша, у меня оставались гроши, которых мне едва хватило, чтобы купить еду к завтраку. Но для обеда мне понадобятся деньги. Дай, пожалуйста.

Отец замялся, заёрзал и в жутком смущении выдавил:

— Ты понимаешь, вчера в посольстве под конец ужина мне попалась какая-то стерва из посольской прислуги, и я отдал ей всё, что было у меня в карманах…

Ответ мамы прозвучал для него ошеломляюще:

— Благодари Бога, что этой стервой оказалась я! А то бы ты сейчас не только не завтракал, но, скорее всего, лишился бы как обеда, так и ужина…

Возвращение

Мне было пять лет без двух месяцев, когда мы всей большой семьёй из девяти человек с толпой провожавших друзей и родственников приехали на Лионский вокзал Парижа для посадки в поезд на Марсель, где нас ждал советский пароход. Те из провожавших, кто считал решение о репатриации ошибочным, делали последние попытки отговорить родителей. В качестве ответного контраргумента отъезжавшие «советские патриоты», разгорячённые бургундским за прощальной трапезой, громко запели на перроне советский гимн. Это сцена намертво запечатлелась в моей памяти.

Прямо на перроне кто-то из компании противников возвращения в СССР:

— Уезжают эмигранты на советскую Родину, а родственники их тоже хотят, но побаиваются. И говорят тем, кто уезжает: «Как приедете — осмотритесь, поживите, а потом уж сообщите нам, опасно туда ехать или нет». «Как же это мы вам напишем, там же письма вскрывают и читают!» «А вы напишите письмо и вложите в него свою фотографию. Если вы будете сфотографированы стоя, это послужит для нас сигналом, что можно ехать. А если сидя, то поймём, что нельзя». Через два месяца приходит письмо из СССР. А в нём никакого письма, а только одна фотография — вся семья сфотографирована… лёжа!

«Советские патриоты» анекдот не оценили (зато по-иному к нему отнеслась моя племянница Таня Некрасова-Трубецкая, взявшаяся как профессиональный художник за оформление обложки для моей книги. Думаю, что, взглянув на эту обложку, читатель без труда обнаружит источник её творческих поисков…).

Слева направо — Сашка Некрасов (брат по матери), Дарико (родная сестра), я, Ольга Некрасова (сестра по матери, ныне монахиня Магдалина). Юг Франции, 1946 год.

На следующее утро в марсельском порту нас погрузили на трофейный немецкий пароход, переименованный в дизель-электроход «Россия».

Пароход был забит репатриантами, основную массу которых составляли русские и армяне. Он стоял на рейде и долго не отходил. Вокруг него летали чайки, и это меня забавляло. Подошло время обеда, и нас повели в столовую — огромное помещение с массой столов. На каждом столе посередине располагалась большая тарелка с нарезанными кусками какой-то чёрной выпечки. Мне показалось, что это мои любимые французские пряники — «pain d’épices». Внешнее сходство усиливалось тем, что эти пряники выпекались не отдельными булочками, а буханкой, которую нарезали, как обычный хлеб. Я тут же схватил кусок и засунул в рот. Разочарованию моему не было предела — то был не сладкий пряник, а чёрный бородинский хлеб, показавшийся мне горьким, кислым и солёным.

Следующий запечатлённый в моём сознании момент путешествия — это прохождение нашего огромного корабля по узким проливам Босфора и Дарданеллы. Палубы со всех сторон облепили толпы выбежавших из своих кают пассажиров, желавших полюбоваться Константинополем. Помню, что я боялся, как бы меня там не затоптали. И вдруг кто-то крикнул:

— Смотрите, Божия Матерь!

Все бросились к той палубе, откуда послышался крик. Тут-то меня и впрямь могли растоптать. Но отец подхватил меня и взял на руки. Задрав головы к небу, пассажиры силились что-то в нём разглядеть. Я, конечно, ничего не понимал, а, главное, не видел. Вдруг папа перенёс меня с правой руки на левую и перекрестился.

— Ты видишь это облако, — сказал он, показывая рукой в небо, — оно похоже на Богородицу, держащую Младенца.

Но я не видел. Хотя понимал, что многие видят, потому что-то наблюдал, как люди осеняли себя крестным знамением, а некоторые даже становились на колени. Позже в каюте Сашка и Ольга Некрасовы, старшие брат и сестра, говорили, что тоже распознали в облаке изображение иконы. Всем было ясно, что это несомненный знак. Но чего? Посещения Божьего перед страданиями? Или благословения в добрый путь?

Через три года ответы на эти вопросы были получены…

Мы возвращались многочисленной семьей: мои родители с пятью детьми, дед по материнской линии Лев Александрович Казем-Бек и дядя отца — Спиридон Михайлович Чавчавадзе.

С точки зрения советской власти, репутация всех взрослых её членов была, мягко говоря, достаточно подмоченной. Дед, кадровый офицер императорской гвардии, «запятнал» себя тем, что сражался в рядах Добровольческой армии в звании полковника белогвардейского уланского полка. Мать входила в состав антисоветской младоросской партии, созданной её братом, а отец был не просто членом этой партии, а состоял в её руководящих органах. И наконец, Спиридон Чавчавадзе всего за двадцать с небольшим лет до этого возглавлял вместе с Какуцой Чолокашвили вооружённое восстание против советской власти в Грузии, которое было жестоко подавлено. Тогда Спиридону Михайловичу чудом удалось сбежать за границу. Однако никто из всех возвращавшихся в Советский Союз не был намерен что-либо скрывать.

Дело в том, что в начале 1947 года Верховный Совет СССР принял постановление, в соответствии с которым Родина-Мать прощала своих «заблудших» сынов, кроме тех, кто запятнал себя особо кровавыми преступлениями, и, соответственно, предавала забвению участие в каких бы то ни было антисоветских партиях и в политической борьбе против советской власти. Ну а поскольку Родина аннулировала такого рода прегрешения и открывала свои материнские объятия, то каждому потенциальному репатрианту должно было быть понятно, что он надёжно гарантирован от любых неприятностей. Только вот о том, что в повседневной практике постановления верховной власти исполнялись в Советском Союзе далеко не всегда, репатрианты узнавали уже после того, как попадали в эти цепкие «материнские объятия».

Впрочем, родители ехали в Советскую Россию, вовсе не строя радужных иллюзий и не надеясь на то, что им вернут что-либо из бывшего движимого или недвижимого имущества. Более того, они понимали, что возвращаются в страну, разрушенную страшной войной. И тут, конечно, было не до утраченных когда-то ценностей. Наоборот, они горели желанием вместе с народом одолевать послевоенную разруху, сообща трудиться для того, чтобы вытащить страну из катастрофического состояния, в котором она оказалась в результате опустошительной войны.

Кроме того, родители были склонны полагать, что Сталин вёл дело к возрождению прежнего уклада жизни, когда освобождал из лагерей духовенство, открывал монастыри и духовные школы, восстанавливал патриаршество, возвращал офицерские погоны в армию, воссоздавал гвардию и ставил в пример запретные прежде образы великих русских святых воинов и князей.

Им казалось, что именно теперь непременно нужно было возвращаться. Необходимо было везти обратно в страну то, что в своё время русские беженцы вывезли из неё. Всё то, что бережно хранили на чужбине. Конечно же, не вещи, картины и драгоценности, а дух, традиции, обычаи, бытовую культуру, которые искоренялись в большевистской России, как нечто чуждое и враждебное. Поэтому возвращение на Родину представлялось им чрезвычайно важной миссией, ради исполнения которой стоило идти на риск. И когда встретивший нас в Тбилиси мой двоюродный брат говорил им о беспросветности жизни в СССР, они отвечали ему:

— Ты не прав, здесь всего лишь идеологическая мертвечина, застойное болото. Любое живое слово правды, любая здоровая идея — они, как камень, брошенный в это болото, всколыхнут воду, и та пойдёт живительными кругами к берегам. После победоносной войны страна с неизбежностью начнёт внутренне меняться, народ-победитель очнётся от кошмарного сна и потребует от своих правителей уважительного отношения к вековым национальным ценностям, к традиционному укладу жизни…

Такая идеализация родного народа вырастала, конечно же, на основе мучительного и острого ностальгического чувства оторванности от любимой страны. Тоска по Отечеству вызывала у русских изгнанников угрызение совести за то, что они не разделяют судьбу своих братьев и сестёр, живущих на Родине. Ведь сквозь «железный занавес» так или иначе просачивались сведения о массовых репрессиях. Пробился сквозь него даже анекдот тридцатых годов о том, что жизнь в СССР сравнима с трамваем. «А почему? — А потому, что в трамвае одни сидят, а другие трясутся». И какой бы горькой ни казалась жизнь на чужбине, но здесь ты и твои близкие, по крайней мере, не рискуют без причины оказаться в лагере или на том свете. И забываешь тогда обиду за то, что тебя насильно вытолкали из привычной среды в чужую, и печалишься уже не о своей злой доле, а о доле тех, с кем тебя разлучили и кто в любой момент может оказаться жертвой репрессивной машины.

Безусловно, подобный градус восторженного отношения к Родине отяготил моим родителям переживание наступивших вскоре жестоких невзгод. Сначала, спустя всего-то год с небольшим по приезде — в 1949 году, арестовали прямо на улице моего отца, возвращавшегося с работы домой. Арестовали и отвезли в МГБ. А нам, домашним, не подали при этом никаких сигналов.

Ждали до полуночи. А потом побежали к соседям (своего телефона дома не имелось) с просьбой обзвонить больницы и морги — не вернулся с работы отец семейства. А соседи говорят: «Пожалуйста, звоните, но мы в таких случаях в больницы и морги звоним в последнюю очередь. Сперва звоним в МГБ».

Мама позвонила. Ей сказали: «Ваш муж задержан. Ни писать, ни носить передачи, ни просить свидания нельзя. Если что-либо изменится по части этих условий, мы вам сообщим».

Но ничего не сообщили. Прошло ровно 40 дней со дня ареста. И вот под вечер стук в дверь. Мама открывает и попадает в объятия какого-то худого бородатого мужчины. Я в ужасе отскочил и вдруг по голосу узнал отца. Выяснилось, что отпустили его столь же неожиданно, как и арестовали. Даже не извинились. Посадили в одиночку, допрашивали каждый вечер, всё протоколировали. А потом в один прекрасный день принесли в камеру одежду, сказали, что ничего предосудительного не обнаружили, и поэтому, мол, ступайте домой.

А жили мы в Тбилиси всей семьёй поначалу в одной огромной комнате, которая походила то ли на маленький спортзал, то ли даже на вокзальный зал ожидания. Спали по разным её углам на железных кроватях. В бытовом плане жизнь была, прямо скажем, не шибко комфортной: мы мылись в тазах и почему-то в коридоре. Жили впроголодь, перебивались: сначала ещё по продовольственным карточкам, которых, конечно же, на всех не хватало, а потом уже без них, но всё равно не досыта.

Там я впервые сел за парту — меня отдали в 1-й класс мужской средней школы. С гордостью носил форму — подпоясанную настоящим солдатским ремнём серую гимнастёрку и того же цвета брюки. А на голове фуражка, на металлической кокарде которой обозначался номер моей школы. Полное подобие формы дореволюционных гимназистов!

Сестра Дарья, которую дома называли на грузинский манер Дарико, была старше меня на два года. Её определили соответственно в 3-й класс. А вот самую старшую сестру Ольгу, которой исполнилось уже 14 лет, отправили в 7-й класс, но при этом предупредили, что в этом классе её будут принимать в комсомол. А когда на уроке физкультуры учитель обнаружил у неё на шее нательный крестик, то сразу же побежал к её классной руководительнице и учительнице физики. Звали её Ксения Михайловна, и оказалась она глубоко верующим воцерковлённым человеком.

— Не надо тебе, Олечка, никого провоцировать, сказала она. — Вшей себе крестик в воротничок блузки и носи. И никому о своей вере не рассказывай, только мне. А от комсомола я тебя на годик отважу.

Потом, когда мы оказались уже в ссылке, Ксения Михайловна не раз спасала нас своими регулярными посылками с крупами, макаронами, сахаром, печеньем и конфетами. В начале 1960-х годов я встретил её уже старушкой в тбилисском храме Александра Невского, куда она постоянно ходила. Мою благодарность за заботы о нас она не приняла, сказав мне: «Вы что-то путаете, я никогда никому посылок не посылала».

Яркое воспоминание о Тбилиси до ссылки связано у меня с торжествами по случаю 70-летнего юбилея Сталина. Впечатление произвели и иллюминации, и уличные концерты, и разноцветные салюты, но, не зная тогда ничего о существовании дирижаблей, я никак не мог понять, каким образом в высоком небе застыл огромный портрет вождя, подсвечиваемый мощнейшими прожекторами с окрестных тбилисских гор.

Но вскоре последовал второй арест отца, а спустя чуть больше года за нами пришли в полночь домой, чтобы к раннему утру доставить к товарному поезду, которому надлежало отправить нас в ссылку…

Спиридон Чавчавадзе

Спиридон Михайлович Чавчавадзе, которого и родители, и мы, дети, называли дядей Спиридоном, приходился четвероюродным дядей моему отцу. В эмиграции он жил в одиночестве, но благодаря общей фамилии ему удалось репатриироваться в качестве члена нашей семьи.

Блистательный офицер Нижегородского драгунского полка, он ещё до начала войны 1914 года прославился искусством верховой езды и считался чуть ли не лучшим наездником Европы, демонстрируя уникальные прыжки на своём коне через самые сложные препятствия. В частности, он верхом легко преодолевал бричку, наполненную сеном, что было не под силу даже очень опытным наездникам.

Дослужившись в войну до звания полковника, он стал генералом в Белой армии, а по окончании Гражданской войны эмигрировал не на Запад, а в Грузию, где после её советизации находился в подполье и вместе с князем Чолокашвили затеял против большевиков вооружённое восстание, которое было жестоко подавлено. Чудом уцелев, Спиридон Чавчавадзе на сей раз бежал уже на Запад и устроился во французском городе Сомюр. Потому что именно там находилось знаменитое элитарное военное училище Сен-Сир, в которое он был приглашён для обучения будущих французских офицеров верховой езде.

Дядю Спиридона все обожали. Он прекрасно знал и любил русского солдата, о котором с восторгом рассказывал трогательные и забавные истории из военной жизни. Я хорошо помню, как он садился за рояль и с необыкновенным чувством пел «Солдатушки, бравы ребятушки» и другие военные песни, всякий раз на солдатский манер подражая их выговору.

Поскольку во Франции мы жили в разных городах, он в Сомюре, а мы в Париже, то встречи с ним были сугубо эпизодическими. Моя мать долго удивлялась, почему этот матёрый холостяк так упорно не желал обзавестись семьёй, пока отец не поведал ей довольно грустную историю. Оказывается, незадолго до начала войны 1914 года ротмистр Нижегородского полка Спиридон Чавчавадзе без ума влюбился и решил незамедлительно жениться. А согласно неписаным традициям престижных армейских и гвардейских полков, жених обязан был представить свою невесту полковому офицерскому собранию на утверждение её кандидатуры. Если почему-либо кандидатура отвергалась, то перед женихом возникала бескомпромиссная дилемма — либо уходить из полка, либо искать себе другую невесту.

Спиридон не сомневался, что красота и обаяние возлюбленной его Оленьки произведёт должное впечатление на сослуживцев, и они с радостью благословят их брак. Частично так оно и случилось. Красота и обаяние Ольги были действительно оценены по достоинству, но в статусе будущей «полковой дамы» ей было категорически отказано по двум причинам. Во-первых, речь шла о явном мезальянсе, поскольку Ольга принадлежала мещанскому сословию, а во-вторых, она была хоть и русского воспитания, но… армянкой. А в Тифлисе той поры и в столь именитом полку это напрочь исключалось.

Для влюблённого Спиридона такое решение сослуживцев обернулось настоящей трагедией. Уход из родного полка, ставшего вторым отчим домом и олицетворявшего не просто место, а сам смысл офицерского служения, казался ему совершенно невозможным. Целый год прошёл у него в неимоверных терзаниях, единственным утешением в которых служила ему его Оленька. В конце концов пылкая влюблённость переросла у него в возвышенную любовь, и он заявил ей, что принял решение уйти из полка.

А на следующий день началась война. Они, естественно, отложили свадьбу до лучших времён, которые, увы, так и не наступили. Потому что с этого момента и до дня его спасительного бегства из советской Грузии за кордон, он всё время воевал. А теперь на чужбине хранил верность своей Оленьке даже тогда, когда эмигрантские надежды на недолговечность советского режима растаяли, как дым. И пришлось ему смириться с горькой потерей и обожаемой женщины, и родного полка, и любимой родины.

В Тбилиси он жил с нами одной семьёй и страшно переживал, что по возрасту никто его не брал ни на какую работу: ощущать себя иждивенцем он не желал. Родители, которые оба работали администраторами в тбилисской филармонии, успокаивали его, говоря, что он в свои 70 с лишним лет, наоборот, слишком много трудится, помогая им по хозяйству, занимаясь детьми, покупками и прочими домашними заботами. Ведь он действительно был для них большим подспорьем.

Однажды под вечер, перед самым возвращением родителей с работы он хлопотал над ужином и вспомнил, что пора идти в гастроном за «мотали». Так назывались крошки от сырных головок после их разрезания на куски во время продажи. Этих крошек к вечеру накапливалось так много, что перед закрытием магазина их продавали за полцены. А экономить тогда приходилось на всём. И он ушёл в гастроном.

Вскоре с работы вернулись родители. Мы им сказали, что дядя Спиридон побежал в гастроном покупать «мотали». Мама принялась накрывать на стол. Всё уже было готово, можно было приступать к ужину, а дядя Спиридон не возвращался. Стали ждать. Через час родители сами отправились в гастроном, спрашивая у всех, не случилось ли обморока или несчастного случая с пожилым человеком. Люди разводили руками. Родители вернулись. Рассказали всё соседям. Те, мрачно нахмурившись, в очередной раз уверенно предположили: «Его, скорее всего, арестовали, вы же это уже знаете».

Об ужине не могло быть и речи. Нависла гробовая тишина. В 10 часов вечера родители накормили нас и уложили спать. Но мы, конечно, только делали вид, что уснули. И вдруг где-то около двенадцати раздался стук в дверь. Папа пошёл открывать. На пороге стоял улыбающийся дядя Спиридон с огромными пакетами, из которых торчали бутылки, колбасные батоны, фрукты и прочая снедь. А рядом с ним какая-то женщина.

— Знакомьтесь, — проговорил дядя Спиридон, — это Ольга Ивановна. И начал рассказывать.

— Я взвесил у продавщицы полкило «мотали» и пошёл в кассу за чеком. Протянул кассирше деньги, назвал сумму и сказал: «В сырный отдел». Кассирша в каком-то оцепенении уставилась на меня и шёпотом произнесла: «Спиридон»? Я ничего не мог понять. Откуда она знает моё имя? И вдруг увидел, что у неё губы начали искривляться именно так, как это всегда случалось у моей Оленьки перед тем, как она готовилась заплакать. И я узнал её! Мы крепко схватились за руки через узкое кассовое окошко. И молча смотрели друг на друга. Слёзы у неё текли ручьём, а сердце моё билось, как отбойный молоток. Выстроившаяся за мной очередь в кассу начала недовольно гудеть, появилась директриса магазина и кинулась к кассе. Оленька сказала ей: «Умоляю, смените меня срочно! Я должна уйти».

И её сменили. Оленька потащила меня к себе домой, в свою однокомнатную уютную квартирку, куда мне предстоит переехать сегодня же. Я ей рассказал про всех вас. Тогда она потащила меня в магазин, где накупила все эти лакомства. И вот мы пришли отпраздновать нашу свадьбу. Отныне мы будем с ней вместе навсегда!

Бедный дядя Спиридон не знал тогда, что это «навсегда» продлится только год. Ровно через год за папой пришли и увели под утро после долгого ночного обыска. Не прошло и часа с момента, когда чекисты посадили папу в «чёрный воронок», как в дверь к нам постучали. Мы открыли дверь и увидели плачущую Ольгу Ивановну Чавчавадзе (они успели зарегистрировать брак), которая трагическим голосом сообщила: «Спиридона арестовали!» Выяснилось, что за дядей Спиридоном и за папой чекисты приехали в одно и то же время. И увезли каждого тоже в одно время!

Дядя Спиридон не вынес тюремных мучений и пыток. После двух лет отсидки в одиночной камере он умер в ней от разрыва сердца.

А папа после освобождения рассказал нам поразительную историю. Уже полтора года он сидел в одиночке внутренней тюрьмы МГБ Грузии. Почти еженощно его водили к сменявшимся без конца следователям на допрос. Как-то раз, ведя его к очередному следователю по коридору и проходя мимо уборной, конвойный разрешил папе зайти в туалет, а сам остался ждать его в коридоре. Войдя в уборную, папа не поверил своим глазам: в пустом туалете стоял дядя Спиридон. Они обнялись и, понимая, что чекисты очень скоро отреагируют на столь грубую свою оплошность, стали быстро шёпотом рассказывать о своих мытарствах. Дядя Спиридон спросил: «Тебе наверняка говорят, будто я про тебя рассказываю всякие гадости». Папа ответил: «Конечно, но кто им поверит?!» «Ну вот и я никогда не верил, что ты доносишь на меня.» А потом спросил: «Я уверен, что у тебя, как и у меня, следователи всё время меняются. А ты хоть запоминаешь их имена и фамилии?» Папа ответил: «А зачем мне засорять голову этими именами?!» «О, как ты не прав, Миша! Запоминай всех до одного, каждого! Я верю, что мы ещё разберёмся с ними. С каждым!!!»

И в это время в уборную ворвались ошеломлённые конвойные и развели своих арестантов по кабинетам к ждавшим их следователям.

А папа, узнав через какое-то время о смерти дяди Спиридона, с тяжёлым сердцем вспоминал неутомимый его оптимизм, когда он в шаге от смерти свято верил в то, что сумеет воздать должное своим извергам и мучителям…

Арест отца

По приезде из Франции отцу предложили работу администратора в Тбилисской филармонии. Тем, кто делал такое предложение, наверное, казалось, что эта работа сродни той, которую мой отец вёл в «Шехерезаде». Но на самом деле между ними не было ничего общего. Администратор в филармонии занимался сугубо организационными и техническими вопросами: встречал и провожал приезжающих в Тбилиси артистов или целые артистические группы, организовывал им концерты на разных площадках, выезжал с ними в гастрольные поездки по Грузии, заказывал афиши и т.  д. Но тем не менее работа была хлопотной и ответственной, а зарплата для такой многодетной семьи была, увы, мизерной. И денег нам катастрофически не хватало. Поэтому на ту же должность и с теми же функциями вынуждена была устроиться и мама. Так они и трудились параллельно. Бывало, что приходилось одновременно выезжать с разными группами в разные районы Грузии. Тогда все мы, дети, оказывались на попечении старшей сестры Ольги, которой к тому моменту было уже 16 лет. Впрочем, так продолжалось совсем недолго, потому что очень скоро на нас обрушились репрессии.

Как-то раз, когда мы, малолетки, пребывали с Ольгой одни, папа вернулся из своей командировки раньше мамы. Отправившись на работу в филармонию, он вышел во время обеденного перерыва подышать свежим воздухом в филармонический сад. Там к нему подбежал какой-то человек и с криком «Миша!» бросился его обнимать. Им оказался знаменитый Александр Вертинский, к тому времени уже живший в СССР и приехавший по линии филармонии на гастроли в Тбилиси.

Шёл 1950-й год. Они подсчитали, что последний раз виделись за пятнадцать лет до этого в Париже, когда папа в очередной раз пригласил его попеть в кабаре «Шехерезада». Первый концерт Вертинского был назначен на следующий день, а пока что он пришёл в филармонию для получения направления в гостиницу и оформления гастрольных документов. Они вместе отправились в гостиницу, а потом там же в ресторане поужинали. Прощаясь, папа пообещал Вертинскому, что через пару дней заедет за ним, чтобы привезти к нам на ужин, когда мама уже вернётся из своей поездки.

Однако прийти к нам в гости Александру Николаевичу не довелось. Потому что в следующую ночь, ровно год спустя после первого «ошибочного» ареста, папу снова забрали, но на этот раз уже по-настоящему. Как всегда, всё началось ночным обыском с ордером и понятыми. Но без мамы — она возвращалась из командировки только через день. Это сильно отягощало подавленное состояние отца, прекрасно понимавшего, что за обыском последует арест. Но самое удивительное, что и я, семилетний, очень чётко осознавал, что сейчас папу уведут. Чекистов было трое. Один, явно главный из них, сидел за столом и заполнял какие-то бумаги, изредка поднимая голову и обращаясь с вопросами к сидящему рядом отцу. Другой хранил полное молчание и тоже сидел за столом. А третий производил обыск, снимая с книжных полок книги, открывая ящики и роясь в бельевом комоде.

Нависла гнетущая тишина, отчётливо слышался даже скрип пера главного чекиста. Я подошёл к папе и взял его за руку. Он повернулся на стуле, посадил меня на колени, крепко прижал к себе и продержал так долгую минуту, пока главный чекист не нарушил тишину:

— Отпустите ребёнка. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Я потом все шесть лет до самого возвращения папы из лагеря вспоминал то незабываемое чувство, которое испытал, сидя у него на коленях. Мне показалось, что от его объятий в меня явственно перетекала энергия неимоверной мощи, ощутимо наполнявшая всё моё существо.

Папа поставил меня на пол и начал отвечать на вопросы. А я ушёл в другой конец комнаты, готовый разрыдаться. И тогда не промолвивший за всё время ни одного слова второй чекист подошёл ко мне. Присев рядом со мной на стул, он взял меня за обе руки. Я стоял, наши головы почти соприкасались.

— Чего это ты пригорюнился, — полушёпотом и ласково произнёс он. — Ты не думай, что папу твоего кто-нибудь будет обижать! У таких деток не может быть плохого папы. Мой любимый внук очень на тебя похож, ему тоже семь лет. Я буду защищать твоего папу. Обещаю тебе! Ты веришь мне?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его излучал неподдельное и доброе сочувствие.

— Верю! — искренне сказал я.

Он потрепал меня за волосы и поцеловал в голову.

Когда я потом рассказывал людям про этого доброго чекиста, чаще всего мне говорили: «Да корчил он из себя этакого добренького дяденьку. Сволочи они все!» А я и теперь верю в его искренность. И молился ещё тогда за него, думая, что моя молитва будет укреплять его в решимости защищать папу, как он мне обещал. Благодарно молюсь и сейчас, но уже понимая всю тяжесть греха, которую ему невольно приходилось брать на свою душу при исполнении служебных обязанностей.

Уже светало, когда уводили папу. Он поцеловал и перекрестил каждого из нас. А мне сказал: «Зурабик, не забывай, теперь ты остаёшься старшим мужчиной в доме!»

Его поместили во внутреннюю тюрьму МГБ Грузии. И когда мама, вернувшись с гастролей, пошла туда просить о свидании, ей, как и при первом аресте, сухо ответили: «Свидания и переписка до завершения следствия запрещены».

Время текло, а вестей от папы не приходило…

Ссылка

А тут подошёл и наш черёд: глухой зимней ночью раздался внезапный стук в дверь, снова суровые люди и снова обыск… Мы уже понимали: значит, кого-то будут арестовывать. Конечно же маму, а кого ещё?

По окончании обыска нам неожиданно объявили: «Всё оставляйте, как есть, берите с собой только самые необходимые вещи — одежду и постельные принадлежности: матрасы, одеяла и подушки: ни иконы, ни книги — ничего не брать. Затем грузитесь в машину, и мы повезём вас на вокзал».

Так, в декабре 1951 года начался наш путь в ссылку. Мне на тот момент было 8 лет, я уже ходил в школу. Нас привезли в Навтлуги, на товарную станцию тогдашней тбилисской окраины. На привокзальной площади скопилось море таких же грузовых машин, как наша, и черным-черно от народа. На путях стояли эшелоны из «теплушек» — товарных вагонов, на полу которых было разбросано сено. Отовсюду слышались стоны и плач. Ссылали в основном грузин, бурно выражавших свои эмоции. Погрузка продолжалась весь день.

На дворе стоял декабрь, и было достаточно холодно. Мы сидели в вагоне с открытой дверью и мёрзли. Наконец, огромная дверь, занимающая половину стены вагона, закрылась, и состав тронулся. Куда едем? Что нас ждёт? Никто ничего не сообщал…

В каждом вагоне ехало с десяток семейств. Раз в сутки дверь открывалась, за ней оказывалась телега или машина с бидонами, из которых нам разливали самую настоящую баланду. На этом суточное кормление заканчивалось. Так продолжалось две недели. Делались и «санитарные» остановки, когда мужчинам предписывалось идти направо, а женщинам — налево, причём вдоль всего состава стоял конвой с карабинами. Ехали мы в неизвестность, не зная, куда, зачем и для чего нас везут. В вагоне шли бурные споры на тему направления нашего движения. Одни утверждали, что на север, другие, ссылаясь на ориентировку по звёздам, утверждали, что на северо-восток.

С нами в вагоне ехали супруги Арцибушевы — старик и старуха, тоже в своё время вернувшиеся из Франции. Мои родители немного знали их раньше, и как-то так получилось, что по пути в ссылку мы как будто стали одной семьёй.

На фоне общего уныния и бесконечных стенаний наша мама проявляла в пути настоящие чудеса стойкости. Она твёрдо решила: унывать нельзя. Мы разместились на полу в уголочке вагона, и мама нам пела бравурные песни, поднимая дух. Люди, наверное, принимали нас за каких-то сумасшедших.

А ведь ситуация была хуже некуда. На руках у мамы дети — мне было 8 лет, брату Мишке — 6, старшей сестре Дарико — 10, и только Ольга, которой уже исполнилось 17, была ей подмогой. Наконец нас привезли в пункт назначения и объявили, что мы прибыли в узбекский посёлок Пахтаарал, в зону с континентальным климатом — тропическая жара летом и лютые морозы зимой. Нам приказали выгрузиться из «теплушек» со всем своим скарбом и забираться в кузов грузовика. И повезли от Пахтаарала за 100 с лишним километров в Южно-Казахстанскую область, в Кировский район, к месту нашей постоянной дислокации — в настоящую «дыру» под названием Винсовхоз. Случилось это ровно на Рождество Христово — 7 января 1952 года.

По прибытии нам показали наши «апартаменты». Это была… землянка. Наш новый «дом» представлял собой выкопанную в грунте яму с пологим спуском для входа, а «крышей» жилищу служил наброшенный на этот куб «лапник». Последний факт мне особенно хорошо запомнился, потому что через еловые ветки я мог разглядывать звёзды, лёжа на матрасе. Снег через «потолок» не проходил, а вот весной дождь у нас в «доме» шёл часто, поэтому мы накрывали всё внутри землянки какими-то клеёнками.

В ту первую нашу ночь стояли трескучие морозы. Как мы там не умерли от стужи и не отморозили себе ничего — одному Богу известно. Чтобы не окоченеть во сне, мы клали все имеющиеся матрасы в стопку, все вместе ложились на них, прижимаясь друг к другу и укутываясь одеялами. Кстати, стариков Арцибушевых подселили тоже в нашу землянку. Помню, что дедушку положили спать рядом со мной. Утром мы проснулись, я его задел, а он — мёртвый… Так я впервые в жизни увидел покойника. Арцибушев скончался в первую же ночь, а вот жена его протянула ещё несколько месяцев, и мы делили потом с ней наш более чем скудный рацион.

Поблизости от наших землянок стояли домишки, которые, как мы позже выяснили, построили себе люди, сосланные до нас; раньше эти «вынужденные переселенцы» поначалу тоже ютились в землянках, но потом «отстроились». В этих домах обитали греки, карачаевцы, черкесы, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары и прочие жертвы карательных акций.

На следующий день после нашего прибытия к нам пришли ссыльные греки из соседних домов. Их называли «понтийскими греками», до ссылки они жили на Абхазском побережье Чёрного моря — на территории исконной Грузии. Узнав, что привезли ссыльных из Грузии, они решили нас навестить. И ужаснулись, поняв, что мы просто не выживем и от холода, и от голода. Принесли нам печку (чугунку-«буржуйку») и, главное — два огромных мешка, которые были выше моего роста. В одном мешке была кормовая чечевица, которая называлась «маша»: она была вполне съедобной, только есть её надо было после очень долгой варки; во втором мешке оказалась кукуруза в зёрнах, и, чтобы из неё получать кукурузную муку, наши благодетели принесли нам два каменных круга-жернова: в середину между ними бросались зёрна, после чего мы за ручку крутили верхний камень. В результате получалась мука. Пусть и крупного помола, но из неё вполне можно было делать лепёшки и варить кукурузные каши. Вот эту чечевицу и кукурузу — только их! — мы и ели до самого начала лета, потому что больше ничего не было, даже хлеба. Государством мы оказались напрочь забытыми!

Казахи спросили у моей матери: «На машинке умеешь печатать?» К счастью, это она умела. И стала секретарём директора совхоза — человека абсолютно безграмотного. Путь на работу был неблизким. В один конец — добрых 3–4 километра от нашей землянки.

Целых полтора года мы прожили в землянке, и лишь потом нас переселили в более цивилизованное жилище из глиняных кирпичей. Технологию строительства в тех краях я изучил досконально и профессионально на собственном опыте. Когда я подрос и мне было уже 12 лет, я сам построил сарай. Мне озвучили следующие условия работы: «Если построишь сарай „с нуля“, мы тебе заплатим столько, что на эти деньги ты сможешь купить себе велосипед. Но при этом мы тебе не дадим стройматериала — кирпичи ты должен будешь сделать сам».

Дело в том, что в месте нашего проживания почва была глинистой, и именно глина (а точнее, изготовленный из неё кирпич-сырец) была основным строительным материалом. Я подрядился на возведение постройки, и на это ушли все мои летние каникулы: 3 месяца я занимался этим по-настоящему тяжёлым трудом.

Технология постройки была следующей. В глинистой почве с помощью кетменя (инструмент, похожий на мотыгу) раскапывался квадрат: чтобы вонзить кетмень в землю, надо было не ногой надавливать на штык, как это происходит при работе лопатой, а ударом вклинивать его в грунт. Почва разрыхлялась на глубину двух лопатных штыков и заливалась водой — однако воду ещё требовалось наносить из арыка, который питал голодную степь. После того как глина оказывалась залита водой, эта жижа должна была некоторое время отстояться. Потом бралась специальная деревянная форма — огромных размеров, с секциями на 4 кирпича, — окуналась в воду и посыпалась песком, чтобы глина не прилипала к деревянным стенкам; теперь всё было готово для изготовления кирпичей.

Последний этап был самым трудным: требовалось вынуть глину из ямы, забить её в форму, доской выровнять верхний край, поднять форму с четырьмя мокрыми кирпичами, оттащить её на выровненную и посыпанную песком площадку, аккуратно перевернуть (как детскую «пасочницу») и осторожно поднять её, оставив на площадке 4 мокрых кирпича. Самым тяжёлым во всей этой процедуре было дотащить мокрые кирпичи в деревянной «болванке» на площадку — для моих ног это была неимоверная нагрузка.

За сутки под палящим казахстанским солнцем мокрая глина быстро просыхала и превращалась в готовый кирпич-сырец, который я складывал в штабели. И так повторялось снова и снова… в результате я вырыл две или три таких ямы, пока не получил достаточное количество глиняных блоков. Но этого было мало — для скрепления кирпичей между собой надо было ещё сделать раствор, который изготовлялся из той же самой глины. Кстати, никакого фундамента для строения не рылось: изготовленный из глины сарай составлял единое целое с глинистой землёй, на которой он стоял.

В итоге я вывел сарай с «нуля» под крышу, а покрывали его уже другие мастера — плотники. На заработанные деньги я и впрямь купил себе велосипед. Впрочем, всё это было уже тогда, когда мы «цивилизовались», жили в доме, и наше хозяйство было более или менее налажено.

Дом, в который мы переехали из землянки на третий год ссылки, был построен кем-то для нас и по той же самой схеме. В этом доме было только две комнатки и кухонька. Полы были земляными, и их мазали коровьим навозом: это отпугивало насекомых, они не любили помёт и потому не заползали внутрь. Зимой мы отапливались с помощью печурки-«буржуйки», но с дровами была проблема, так как в степи очень мало растительности. Поэтому в качестве топлива мы использовали ужасный уголь — практически чёрный песок, который было очень трудно растопить. Труба печки выходила прямо в окно. Понятно, что условия, мягко говоря, оставляли желать лучшего, но по сравнению с землянкой это были практически хоромы.

Несмотря на улучшение жилищных условий, трудоустройство мамы и помощь соседей-греков, мы несколько раз могли умереть от голода. Мама каждый день уходила на работу и должна была заработать денег, чтобы купить на всю семью чёрного хлеба. Об этом «пекарном изделии» можно было бы много чего рассказать, но главное — это то, что буханку можно было запросто выжимать: при сдавливании из неё просто шла вода! Вот это я вспоминаю с настоящим ужасом! Качество хлеба было просто отвратительное, но всё равно это был хлеб, и по меркам той нашей жизни — хоть что-то.

Обычно мама шла в обеденный перерыв домой, чтобы принести нам хлеба, а потом уходила снова, чтобы отработать вторую половину дня. Учитывая, что путь в один конец составлял 3–4 километра, это было изнурительно. И вот однажды она не пришла. Мы сразу запаниковали, потому что решили, что с ней что-то случилось! Я помню, как бросился к маме на работу и нашёл её лежащей без сил в рощице рядом с правлением совхоза, где она печатала на машинке; оказалось, что она потеряла сознание от голода и усталости.

Действительно, мы много раз могли умереть от голода, но Господь нас каким-то чудом хранил. Однажды нас реально спас от смерти митрополит Николай (Ярушевич), прислав денежный перевод в самый критический момент.

В 1945 году он приезжал в Париж. Это была его знаменитая заграничная поездка, когда он сослужил с митрополитом Евлогием (Георгиевским), который ещё по благословению патриарха Тихона окормлял зарубежную паству. Митрополит Евлогий отказывался от общения с «зарубежниками» — не входил в Зарубежную Церковь и был «на ножах» с митрополитом Антонием (Храповицким). Владыка Евлогий возглавлял довольно большую русскую паству в Париже, ушедшую позже под юрисдикцию Константинопольской Церкви. А по окончании войны, практически сразу после восхождения на первосвятительский престол, патриарх Алексий I послал митрополита Николая во Францию, где он совершал богослужения и общался с эмигрантами, намереваясь принять их в лоно Матери-Церкви.

Во время визита владыки Николая в Париж моя сестра Ольга — тогда ещё 12-летняя девочка — пробралась к нему, чтобы он её благословил иконкой. Это было очень трогательно, и она попросила разрешения ему писать. Между ними действительно завязалась переписка. Она отправляла ему письма не только из Парижа, но и позже из Тбилиси. В ссылке они тоже не теряли связи — владыка Николай ей по возможности отвечал. Эти письма митрополита до сих пор хранятся у неё в келье Марфо-Мариинской обители в Москве, где теперь уже 88-летняя монахиня Магдалина несёт своё монашеское послушание.

Побег сестры

Сестра Ольга настолько верила во всесильность митрополита Николая (Ярушевича), что в 1953 году даже сбежала к нему из ссылки. Это была, конечно, авантюрная история с жуткими деталями, но она показывает силу надежды этой хрупкой, глубоко верующей девушки, которая свято уповала на то, что ей нужно просто попасть к владыке, и тогда он обязательно поможет.

Побег Ольги для всех домашних стал неожиданностью. Без документов и денег, прихватив с собой только письма митрополита, она тайно ушла из дома и сумела незамеченной выйти за пределы нашего охраняемого спецпоселения. В пути она могла несколько раз погибнуть. Где-то на неё нападали собаки, где-то попутчики прятали её в ящике для угля, чтобы безбилетную девушку в поезде не обнаружили контролёры… Как её не задержали, когда всё везде проверялось в этой зоне, понять невозможно — это одно сплошное чудо.

Ольга сначала добралась до Ташкента и сразу же стала искать ближайшую церковь. Каким-то образом разжалобила первого встречного батюшку, показав ему письма от митрополита Николая: «Мне нужно увидеться с местным владыкой и показать ему эти письма». Смелый Ташкентский епископ Ермоген (один из немногих, кто в 1961 году проголосовал против хрущёвского закона, закабалявшего Церковь) не побоялся дать беглянке денег на дорогу. Ольга добралась до Москвы, добилась встречи с митрополитом Николаем и всё ему рассказала о наших мытарствах. Владыка чувствовал за собой определённую вину, потому что в своё время в Париже высказывался с амвона о возможности возвращения эмигрантов в Советский Союз после принятого Верховным Советом специального постановления. Но откуда ему было знать, что это постановление окажется простой ловушкой? Владыка дал ей денег и попросил знакомых москвичей собрать для нас тёплые вещи. С огромными баулами и деньгами Ольга вернулась обратно в Винсовхоз.

Тут же дома у нас появились местные чекисты и объявили ей, что за побег она завтра же предстанет перед судом в районном центре. Мама умолила их разрешить ей сопровождать дочь на суд, и они поехали вместе.

Сестру судили и приговорили к 8 месяцам тюрьмы. После вынесения приговора Ольга и мама оставались в зале суда под охраной в ожидании машины, которая должна была доставить осуждённую в тюрьму. Каким-то образом в суде оказался ссыльный врач-грузин, хирург по специальности, который отвёл маму в сторону и посоветовал ей любым способом сообщить дочери, чтобы та начала жаловаться на острые боли в животе. «Остальное я беру на себя», — сказал он. Ольга сидела в зале под охраной. Мама вошла в зал и по-французски объяснила ей, что и как надо делать. Ольга разыграла спектакль, и вызванный врач-грузин потребовал немедленной её госпитализации по поводу острого гнойного аппендицита. И в тот же день действительно удалил ей здоровый аппендикс. А потом в районной больнице в течение четырёх месяцев пичкал её хиной, которой в те времена лечили малярию. Благодаря хине Ольга была желтее всякой китаянки, и это позволило доктору держать её в течение целых четырёх месяцев не в тюрьме, а в больнице. А поскольку четыре месяца составляли половину назначенного ей срока заключения, то суд великодушно скостил ей оставшуюся половину наказания и разрешил вернуться из больницы домой.

Со временем деньги, которыми снабдил её митрополит Николай, кончились. Мы жили в нашем глиняном доме. А ранней весной, когда и свои огороды, и совхозные ещё только-только начинали давать всходы, питаться удавалось только за счёт покупки продуктов. А денег никаких. Уже больше недели ни у кого из нас не было во рту и маковой росинки. Тогда мы на собственном опыте узнали, что такое провести восемь дней вообще без всякой еды. Раньше нам доводилось голодать четверо суток, и это казалось запредельным. А тут восемь!

И в который раз — чудо Божие! Знакомый казах-почтальон сам пришёл к нам и сказал маме:

— Шабшабадзе! (так казахи произносили нашу фамилию), приходи на почту, тебе перевод…

Ослабевшие мама с Ольгой пошли за почтальоном и вернулись с 2000 рублей, которые составляли семь средних тогдашних зарплат. Мама попросила показать фамилию отправителя. Это был митрополит Николай! Как будто он почувствовал, что завтра или послезавтра могло быть уже поздно…

Какие-то рассудительные и практичные люди посоветовали маме и Ольге: «Вы же эти деньги просто банально проедите! И опять станете помирать с голоду. Сейчас март месяц. Купите барашка за 300–400 рублей. За лето он нагуляет на травке вес, вырастет, и осенью продадите его на мясо и получите снова 2000 рублей.»

Сказано — сделано: купили барашка и назвали его Коськой. Я помню, как мы дрались с моим братом Мишкой за то, кто будет спать с общим любимцем, потому что он был тёплый, да и вообще стал настоящим членом семьи. Я иду за водой — Коська за мной: «Мэээээ!» Я в магазин — он следом. Поэтому осенью о том, чтобы его зарезать на мясо, не могло быть и речи, каждый из нас сказал бы: «Лучше зарежьте меня!»

По всему выходило, что никакого гешефта из потраченных 400 рублей не вышло. Получилось, что мы просто приобрели ещё одного члена семьи, которого, между прочим, зимой тоже надо было чем-то кормить. Ближе к весне местный животновод, который наблюдал за Коськой, бегающим за нами собачкой по всему совхозу, как-то сказал маме, что он обратил внимание на поразительный сексуальный тонус Коськи, которого можно выгодно продать в любое большое стадо как производителя-осеменителя. Понятно, что на такие условия нельзя было не согласиться маме с Ольгой, и они его продали втайне от нас с Мишкой.

Мы с братом, конечно, завинтили скандал, и Ольге пришлось повезти нас к этому животноводу, который специально доставил нас в стадо, где Коська действительно пользовался заслуженным успехом у овечек. Но, увидев нас с Мишкой, он забыл про них и кинулся к нам со своим особым «Мэээээ». Мы убедились, что от него были в восторге не только овечки, но и сам хозяин стада, а это обнадёживало нас в том смысле, что никто с ним дурно не поступит, и его обязательно будут беречь, лелеять и холить.

А спустя много лет мы с Мишкой гордились, что наш любимый друг Коська получил всероссийскую известность, потому что его историю в одном из своих рассказов описал сам Владимир Алексеевич Солоухин!

Злоключения отца

Так непросто протекала наша ссыльная жизнь, пока отец томился в своём заполярном заточении. Уже год мы жили в Казахстане в полном неведении относительно его судьбы, как вдруг получили от папы треугольное письмо. Он сообщал, что осуждён по 58-й статье на 25 лет и едет «мотать» свой срок в Воркуту. Там он провёл достаточно короткое время — всего месяц или два. А потом написал нам уже из Инты, где он и отбывал незаслуженное наказание вплоть до досрочного освобождения в 1956 году. Приехав к нам в ссылку, он в течение нескольких месяцев по вечерам, когда вся семья была в сборе, подробно рассказывал о своих злоключениях.

Ему вменяли в вину шпионаж в пользу пяти зарубежных разведок — это «преступление» было главным в его обвинительном заключении. От него требовали подписать признание, но он упорно отказывался и только спрашивал у следователей:

— Откуда вы набрали пять стран?

— Это все страны, которые вы пересекли по пути из Грузии во Францию, когда эмигрировали.

— Но там не было пяти стран, только четыре!

— А Болгария?..

— Ааа!..

Отец вспомнил, что тогда, почти 30 лет назад, он на протяжении 15 минут ехал на бричке вдоль болгарской границы, периодически, вероятно, «проникая» на болгарскую землю на глубину до двух метров. Отец отвечал:

— По болгарской границе мы ехали на телеге всего 15 минут! Как я мог успеть стать болгарским шпионом?

— В нашей практике на вербовку одного человека больше 10 минут мы не тратим, поэтому…

Поэтому работу на болгарскую разведку ему тоже засчитали и просили не упрямиться, а просто признаться и поберечь собственные силы и здоровье.

Во время следствия отцу пришлось нелегко и физически, и морально: ему не давали спать — пытали бессонницей. Но он ни за что не соглашался подписывать сфабрикованное обвинение, а без этой подписи его не могли осудить. Суд был, конечно, «бутафорским» — так называемая тройка, но и для её приговора нужно было основание в виде признания — этой тогдашней «царицы доказательств»; только при «чистосердечном признании», заверенном личной подписью обвиняемого, дело могло быть закрыто и передано «тройке», которая и вершила «правосудие». Такой вот извращённый формализм!

Больше полутора лет следователи разными способами пытались принудить отца признать вину, по-разному «играли» с ним, использовали классическое чередование «добрый следователь — злой следователь», но всё впустую: папа не соглашался на самооговор и ничего не подписывал. И тут они додумались подключить к делу фигуру более значимую и по званию, и по должности, чем предшествовавшие следователи. Ею оказался некий майор Жарков (фамилию помню до сих пор). Этот майор Жарков имел мрачную славу жестокого и кровожадного человека, которого все дружно ненавидели и боялись.

Папу ввели в его кабинет за полночь. У дверей привинченный стул для арестованного, на удалении — стол следователя. Жарков указал на толстую папку, лежащую на столе, и сказал: «Я изучил ваше дело и не могу понять следователей, которые с вами нянчились целых полтора года. Я человек дела, тянуть резину не намерен. Сейчас у меня есть двадцать минут свободного времени, чтобы пойти попить кофейку. За это время вы должны успеть подписать все 700 страниц вашего дела. Если по моём возвращении в кабинет вы их не подпишете, я немедленно выписываю ордер на расстрел всей вашей семьи».

Помню слова папы: «В этот момент я ни на йоту не сомневался, что он действительно это сделает. Весь его облик красноречиво свидетельствовал о том, что рука у него не дрогнет не только подписать ордер на расстрел, но и лично привести его в исполнение. Боясь, что двадцати минут мне не хватит, чтобы подписать все страницы пухлого дела, я ринулся к столу столь стремительно, что Жарков в испуге вскочил на стул».

Только потом, когда папу перевели из одиночной камеры в общую, он узнал, почему Жарков так перепугался, увидев такое стремительное движение папы к его столу. Арестанты рассказали, что в прошлом у Жаркова был драматичный эпизод с одним вконец замученным им заключённым, которого он довёл до абсолютного исступления. У несчастного нервы просто не выдержали: он одним прыжком оказался возле Жаркова, в одно мгновение откусил ему правую ушную раковину и выплюнул её на пол. Майор так и проходил всю жизнь без одного уха, что придавало его облику зловещую противоестественность и особую свирепость.

Не подписав и десяти страниц дела, папа рухнул на пол без сознания: сильное нервное потрясение наложилось на общую физическую истощённость. Его привели в чувства, и он подписал каждую страницу, после чего был отправлен впервые со времени ареста в общую камеру.

Помню, как я однажды спросил отца:

— Если бы ты сейчас на улице встретил Жаркова, что бы ты с ним сделал?

— А ничего, — ответил он. — Уж точно мстить не стал бы.

— А если бы он покаялся и попросил прощения?

— Тогда очень обрадовался бы и, конечно, простил бы.

В тот момент мне показалось это странным. Потому что я внутренне готов был бы перегрызть глотку этому злодею.

Мой отец Михаил Николаевич в лагере. Инта, 1954 год.

В приговоре значилась высшая мера наказания. А эта мера включала в себя два варианта — либо расстрел, либо 25 лет лагерного заключения. Папе назначили лагерь. Ходили слухи, что выбор одного из двух вариантов зависел от простого случая — своего рода лотерея. Но для православного сознания ничего случайного в жизни не бывает, и мы твёрдо знали, Кого благодарить за такую милость.

Из внутренней тюрьмы МГБ Грузии папу отправили через Ростов-на-Дону в Воркуту, а оттуда — в Инту. Когда он попал в ростовскую пересыльную тюрьму, ему удалось отправить нам письмо-треуголку, которое оказалось первой весточкой с момента его ареста. Мы в это время уже находились в ссылке. Наш адрес он узнал от племянника Нико (Цацика), которому разрешили свидание с ним сразу после вынесения приговора. Второе письмо пришло от него из Воркуты.

С тех пор у нас наладилась с папой постоянная переписка. Ему было позволено писать нам только раз в месяц, а мы были вольны отправлять ему письма без ограничений. Вся корреспонденция проходила официальную цензуру — на каждой странице его и наших писем стоял цензурный штамп. Мы писали ему все по очереди и регулярно, чтобы поддержать его морально и скрасить ему нелегкое существование в лагере.

Все его рассказы о лагерной жизни потянули бы на тысячи страниц, но некоторые из них навсегда врезались в мою память. Кто только не сидел в его лагере и в примыкавших к нему других зонах! Тут были и католические кардиналы, и православные епископы и священники, офицеры и генералы из самых разных стран, в том числе, конечно, советские. И пусть недолго, но даже сам маньчжурский император Пу И! Однако особенно яркое впечатление на папу произвёл сидевший с ним индус, который говорил ему, что у себя в Индии он чувствовал дискомфорт уже при температуре в плюс 20 градусов по Цельсию. Каково же было ему, бедняге, работать за полярным кругом при минус сорока!

Его история действительно неординарна. Он был сыном какого-то просветлённого индуиста, исповедовавшего гуманистические ценности Махатмы Ганди и воспитывавшего сына в том же духе. Но сыночек в студенческие годы увлёкся коммунистической идеей с её призывами к свободе, равенству и братству.

— Отец меня отговаривал, убеждая, что это учение не доведёт ни до чего хорошего и что я рискую плохо кончить, — рассказывал индус. — Мы в это время гуляли с ним по парку, обходя огромные лужи после прошедших муссонных дождей. Вдруг отец увидел тонущего в глубокой луже скорпиона. Он нагнулся и протянул к воде палец, за который скорпион тут же уцепился. Я ему крикнул: «Что ты делаешь?! Он же тебя ужалит!»

— Во-первых, не факт, что ужалит, — спокойно ответил отец, перенося скорпиона на травку, — но даже если и ужалит, в этом не будет ничего противоестественного — скорпион создан для того, чтобы жалить. А человек создан для того, чтобы спасать. И я поступил бы противоестественно, если бы не избавил от гибели это существо…

Однако все предостережения отца им услышаны не были. Он продолжал грезить идеями коммунизма и поставил себе целью любыми способами перебраться в Советский Союз, дабы всецело отдаться борьбе за «освобождение трудового народа». В конце концов он проник через Китай к советской границе в районе Таджикистана. И, полный восторженных чувств, как правоверный на пути в Мекку, уверенной поступью зашагал по горным таджикским тропам в глубь советской территории.

Схватившие его пограничники по-английски не говорили. Как, впрочем, и те «официальные лица», которым он был затем ими передан. Поэтому ему было совершенно непонятно, куда летел тот самолёт, в который усадили его с сопровождающим парнем крепкого телосложения. А летел самолёт в московский аэропорт Внуково, из которого индуса поздней ночью доставили прямиком на Лубянку. В штаб-квартире МГБ в эту ночную пору англоязычных сотрудников тоже не оказалось. Его ввели в огромное помещение, на полу которого лежали на спинах десятка полтора человек с повязками на глазах. Когда за индусом захлопнулась дверь, он стал в неё барабанить и кричать по-английски: «Зачем вы привезли меня в глазную клинику? У меня со зрением всё в порядке!»

Мой отец Михаил Николаевич в лагере с «друзьями по несчастью». Инта, 1955 год.

Один из лежащих на полу, убрав с глаз повязку, мрачно и недовольно сказал ему на хорошем английском:

— Что вы нас будите, мистер? Повязки у нас из-за света, который не выключается всю ночь. Никакая это не глазная клиника, вы находитесь во внутренней тюрьме министерства государственной безопасности Советского Союза!

Услышав из уст индуса эту историю, папа отреагировал шуткой:

— Зато теперь у вас всё в порядке не только с физическим зрением, но и с внутренним. И вы уже ясно различаете смысл тех предостережений, которые когда-то вам высказывал ваш мудрый отец…

Папа много рассказывал о людях, поддерживавших и помогавших ему и в тюрьме, и в лагере. В частности, об одном юноше, прожившем с ним всего три дня в ростовской пересыльной тюрьме, который своим дыханием согревал ему ноги, коченевшие от сердечной недостаточности, подарил толстые шерстяные носки, а при расставании рыдал на его плече, как младенец. И почти никогда не говорил о тех, кому сам помогал преодолевать выпавшие на их долю горькие испытания. Но нам всё же ещё при его жизни становилось известно, что и он спасал многих разуверившихся в смысле жизни людей. Потому что к нам в Вологду то и дело приезжали бывшие его со-лагерники, буквально со слезами на глазах благодаря папу за утешения, которые получали от него, когда он открывал им, неверующим и отчаявшимся, христианский смысл человеческих страданий.

Однажды случилось так, что всего через месяц после кончины папы кто-то позвонил ранним вечером в дверь нашей квартиры. Я открыл и увидел перед собой незнакомого человека лет сорока. Он поздоровался и спросил: «Вы Зураб или Миша?» Я назвался и пригласил войти. Выяснилось, что Иван Иванович Иванов (именно так звали этого человека) уже около десяти лет разыскивал моего отца, с которым познакомился в камере ростовской пересыльной тюрьмы в 1951 году.

По его рассказу, он в течение всех этих девяти лет бомбил тбилисскую филармонию запросами и письмами, потому что знал от папы о месте его работы до ареста. Но в филармонии никто о нас ничего не знал. На все запросы Иванова ему неизменно отвечал один и тот же сотрудник филармонии. И каждый раз одно и то же: «Филармония не располагает никакими сведениями о судьбе своего бывшего администратора после его ареста». Но когда в тбилисских газетах в траурных объявлениях появилось сообщение о смерти папы, оно случайно попало на глаза того самого сотрудника филармонии. Он отыскал письма Иванова и по указанному в них адресу послал ему вырезку из газеты.

Поскольку в этом газетном сообщении был указан наш домашний адрес, Иван Иванович собрался и приехал из Ростова-на-Дону в Тбилиси. Его поезд прибыл утром, но он решил сперва поехать на могилу к папе, а потом уже к нам домой. Он, бедный, не знал, что похоронили мы папу не в Тбилиси, а в 180 километрах от него — в Кварели. И обошёл за день все тбилисские кладбища. На каждом ему в администрации отвечали: «Такой могилы у нас нет». Тогда он и приехал к нам вечером.

Я ввёл его в комнату, где сидела мама. Он сразу же обратился к ней по имени и отчеству:

— Мария Львовна, я помню все имена в вашей семье по рассказам дорогого моему сердцу Михаила Николаевича, с которым четырнадцать лет назад провёл всего три дня в ростовской пересыльной тюрьме. Если бы не он, я бы добровольно ушёл из жизни уже тогда. Он не только отвёл от меня эту беду, но внутренне переродил меня, зарядил новыми жизненными силами и закалил мою душу на все тяжелейшие годы моих мытарств. Поверьте, на всём свете ближе него у меня, кроме родителей, нет никого.

Мама расплакалась. У нас у всех разбередилась в сердце совсем ещё не затянувшаяся рана от утраты любимого человека. Иван Иванович поведал нам свою историю.

В конце 1949 года он был студентом ростовского художественного училища и воспитывался в полном достатке в семье успешных советских чиновников, ничуть не подозревавших о том, что их юный отпрыск сделался убеждённым антисоветчиком, возненавидевшим советскую власть со всем своим юношеским запалом. Страна как раз в это время готовилась к празднованию XXXII годовщины октябрьской революции. Студенты художественных школ были мобилизованы для праздничного оформления зданий и площадей города. Одно из зданий в городском центре было доверено 20-летнему студенту Ване Иванову. По его замыслу, одобренному властями, над этим зданием с наступлением вечера должны были вспыхнуть огромные римские цифры из ярких электрических лампочек — XXXII. Но он умудрился сделать так, что, с помощью выкручивания одних лампочек и вкручивания дополнительных, оказалось возможным добиться ошеломляющего эффекта: в сумерках над площадью, вместо римских цифр, ярко загорелось русское слово из трёх букв, которое, по странному обычаю, нередко появляется на заборах!

Пока оно не было замечено бдительными государственными структурами, это слово красовалась над площадью добрых полчаса, о чём, конечно, ростовчане под хихиканье извещали друг друга шёпотом из уст в уста.

Мой отец Михаил Николаевич за два года до кончины. Тбилиси, 1963 год.

Ну а дальше всё было просто. Студент Иванов был арестован и осуждён на 10 лет заключения, хотя мог получить и побольше, если бы не юный возраст, положительные характеристики и уважаемый статус родителей. Однако единственный сын в семье, ни в чём никогда не испытывавший нужды и обласканный родительскими вниманием и заботой, психологически был совершенно не готов к обрушившимся на него испытаниям. Настолько, что в отчаянии затаил мысль о самоубийстве. И, по его словам, так бы всё и произошло, если бы не случайное появление в его камере моего отца.

Конкретно что и как ему говорил там папа, Иван Иванович рассказывать не стал. Но в любви к нему признавался взволнованно и благодарно. А мы, конечно же, передали ему запомнившийся нам рассказ отца о трогательном юноше в ростовской пересыльной тюрьме, который согревал ему ноги дыханием и плакал при расставании с ним.

О своей дальнейшей судьбе Иван Иванович сообщил, что в 1956 году его досрочно освободили. Спустя пять лет он закончил какой-то технический вуз и к моменту появления у нас в 1965 году сделал блистательную карьеру — стал руководителем крупного промышленного предприятия в Ростове-на-Дону. Впоследствии он не раз выручал нашу семью, поддерживая нас спасительной в то время материальной помощью.

Сбор хлопка

Осенью в нашем южно-казахстанском спецпоселении всех учеников школы от 10 лет и старше отправляли на целый месяц собирать хлопок. Этот в чистейшем виде колониальный рабский труд почему-то вменялся в обязанность малолетним детям. Участвовать в этих уборочных кампаниях, к сожалению, неоднократно приходилось и мне.

Ребёнка на несколько недель увозили из дома и подселяли в казахскую юрту к какой-нибудь семье, где он спал на полу, вымазанном коровьим навозом. В этой «приёмной семье» его никто не кормил, и еду он получал лишь два раза в день в ходе выполняемой им на поле тяжелейшей работы. День строился однообразно.

Оказавшись в 8 утра в поле, школьник надевал фартук-мешок и отправлялся с ним вдоль борозд хлопчатника, тянувшихся на многие километры. «Коробочки», в которых находилась «вата» (хлопковое волокно), были колючие, и начинку приходилось выцарапывать пальцами. Поскольку сами «коробочки» росли низко, приходилось работать согнутым в три погибели. Вытащенная вата складывалась в фартук, который постепенно набухал и по мере наполнения начинал ощутимо тянуть вниз. За полдня можно было пройти примерно с километр под изнуряющим солнцем — в октябре оно в Казахстане палит ещё нещадно.

Проработав приблизительно до часу дня, мы получали право на обеденный перерыв. Первым делом шли к весовщику и вываливали «добычу» на весы. Рядом с весами стоял стол с нарезанным порциями хлебом. Если ребёнок не собирал положенной нормы хлопка, то не получал хлеба, пока не добирал нужного веса. Всухомятку есть было трудно, поэтому приходилось идти к протекавшему вдоль поля арыку, в котором вода из-за огромной примеси глины была цвета «кофе с молоком». Если случайно обнаруживалось пустое ведро, то мы набирали в него воду, давали ей отстояться и потом пили. Но часто обходились и без «фильтрации». Как в этих условиях выживали наши внутренности, для меня остаётся большой загадкой до сих пор!

«Пообедав», надо было отправляться по полю в обратном направлении, чтобы заработать себе «ужин», состоявший тоже из порции хлеба и арычной воды. В конце рабочего дня процедура повторялась, контролёр записывал, что дневная норма выполнена и разрешал приступать к ужину.

Конечно, мы очень часто «химичили», чтобы облегчить себе жизнь. Когда по весне трактора рыхлили почву, то иногда случалось, что большой комок глины отваливался от плуга. Для нас такой комок представлял ценнейшую находку! С помощью слюней мы обклеивали его хлопковым волокном и потом клали в самую середину мешка, окружив его со всех сторон собранным хлопком. Это сразу давало огромный прирост в весе! Но важно было потом не опростоволоситься на глазах у контролёра, который следил за тем, как мы высыпали собранный хлопок в общую урожайную кучу: надо было опустошать фартук так, чтобы облепленный хлопком комок глины, не дай Бог, себя не обнаружил.

Кстати говоря, бедным казахам, к которым нас временно подселяли, тоже совсем не улыбалось принимать в свою семью каких-то чужих ссыльных детей, и они с нетерпением ждали, когда мы все разъедемся наконец по родным домам.

Однажды на этой «трудовой повинности» я подхватил дизентерию; учитывая условия жизни, понятно, что заразиться можно было где угодно. Но моё состояние было настолько тяжёлым, что я реально почувствовал, что могу не выжить. Однако кровавый сине-зелёный понос никого не волновал, взрослые уверяли, что всё благополучно пройдёт. К счастью, я действительно выжил, хотя потом, уже после освобождения из ссылки, не вылезал из больниц, куда меня укладывали на обследование то желудка, то печени, то жёлчного пузыря.

Уже окончательно повзрослев и узнав о том, что моя жизнь висела на волоске ещё в пятидневном «возрасте», когда мой дед вывесил над оккупированным Парижем красный флаг, я от всей души искренне благодарил Бога за каждое промыслительное спасение. И не забывал ни избавления от голодной смерти в первые годы ссылки, ни чудесного исцеления от страшной болезни вдали от дома, когда жил в чужой казахской семье на сборе хлопка и вполне по-взрослому ждал, как мне казалось, печального конца.

Приблизительно к тому же времени относится ещё один эпизод, который, возможно, не грозил мне неминуемой смертью, но вполне мог завершиться серьёзным увечьем для моего здоровья. Какой-то великовозрастный балбес (другого слова не подберу!) научил меня, десятилетнего, подойти к восседавшему на верблюде в халате и лисьей шапке пожилому казаху и получить от него горсть конфет всего за одну фразу «Будённый якши, голова долой!» Откуда мне было знать, что Будённый, насаждавший в Казахстане советскую власть, оставил у казахов, мягко скажем, недобрую память за непомерную жестокость?

Когда я подошёл вплотную к верблюду и вежливо поздоровался по-русски со всадником, тот очень мило улыбнулся мне и ответил тоже по-русски: «Здравствуй». Тут-то и прозвучала моя тирада про Будённого. Только вместо конфет в меня полетел тяжёлый кнут, а всадник с налившимися кровью глазами спрыгнул с верблюда и бросился за мной в своём долгополом халате. Меня спасла небольшая рощица искусственно высаженных молодых деревцев, в которую я устремился чисто инстинктивно. Здесь у юркого мальчишки, лихо пробегавшего вокруг тонких стволов деревьев, были несомненные преимущества перед пожилым человеком в сапогах и длинном халате. В конечном счёте это мне и помогло оторваться от моего преследователя, который адресовал мне вслед свирепые угрозы.

Вспоминая этот эпизод, не испытываю никакого недоброжелательства к этому человеку и даже считаю, что меня следовало проучить за такое наглое издевательство. Только если бы он меня догнал, я уверен — степень наказания оказалась бы определённо непропорциональной масштабу содеянного…

Дарико

Бурные перипетии, обрушившиеся на семью после возвращения из эмиграции, в той или иной степени отразились на каждом её члене. Но так трагично, как это случилось с моей сестрой Дарико, не произошло, пожалуй, ни с кем.

Она родилась в Париже в 1941 году и стала первенцем в новой семье моих родителей, имевших в первом браке каждый по сыну и дочери. Спустя два года у них родился я, а ещё через два года мой младший брат Михаил. Самое раннее детство ознаменовалось для меня чётким ощущением, что Дарико была «папенькиной дочкой», а Мишка — сыночком «маменькиным». Впрочем, это обстоятельство не слишком меня печалило. Во-первых, потому что оно создавало во мне иллюзию собственной «самодостаточности» перед «ущербностью» девочки-сестры и малютки-брата, которые, естественно, нуждались в большей опеке. А во-вторых, надо признать, что мне всегда и в полной мере хватало родительской любви.

Имя Дарико — уменьшительно-ласкательное от имени Дарья (или по-грузински Дареджан) — было навеяно моему отцу памятью о почитаемой в семье родственнице Дарье Гульбатовне, родной сестре легендарного князя Захария Гульбатовича Чавчавадзе, о яркой личности которого уже шла речь.

Дарико с малых лет отличалась разносторонней одарённостью. Удивительно тонкая и красивая внешне, она обладала абсолютным музыкальным слухом, редким чувством юмора и безукоризненным вкусом. Очень любила русскую литературную классику. «Папенькина дочка» уже в десять лет читала и перечитывала «Войну и мир» на радость отцу, который боготворил этот роман Толстого и знал его если не наизусть, то в самых подробных деталях. По возвращении папы из лагеря мы, дети, часто развлекались, заставляя его угадывать по двум-трём зачитанным ему строчкам, к какой главе и какого тома они относились. И он всегда безошибочно угадывал.

Я и моя сестра Дарико (Дарья Михайловна). Подмосковная Мамонтовка, 1959 год.

Любимой героиней Дарико была Наташа Ростова, которой она старалась подражать и о которой всегда говорила с восхищением. Вообще, мир этого толстовского романа казался ей своим. Именно в нём ей хотелось жить, его обычаи и нравы представлялись ей единственно приемлемыми, то общество и те люди манили своей благовоспитанностью, искренностью и высотой чувств.

А лично я, не имевший как сын своего отца никакого права пренебрегать «Войной и миром», тем не менее умом и сердцем тянулся к пушкинскому «Евгению Онегину», добрую половину которого знал наизусть. Помимо пушкинского поэтического волшебства в этом стихотворном романе, словно мощнейшим магнитом, меня притягивал образ романтичной и целомудренной Татьяны. И сегодня, оглядываясь назад, я всё больше и больше понимаю, что такое восторженное обожание Татьяны обусловливалось тем, что многими своими чертами она напоминала мне мою Дарико.

До сих пор мне слышится красивый тоненький голосок Дарико, напевающей популярную тогда песню «За дальнею околицей». Её явно умиляла красота этой песни, в которой влюблённые на лоне русской природы клялись друг другу в любви. С каким-то особым душевным волнением она по нескольку раз повторяла припев:

И было три свидетеля — река голубоглазая,

Берёзонька пушистая да звонкий соловей…

(Глеб Акулов, «За дальнею околицей»)

И эта вот тонкая девочка с нежной душой, трепетными чувствами и благородными помыслами оказалась в ответственную пору своего девичества, от десяти до шестнадцати лет, обречённой на прозябание в жутких условиях глумлений и издевательств, грубости и хамства, угроз и страхов, голода и холода, лишений и нелёгкого труда.

Дарико тяжелее всех нас переживала разлуку с отцом, тревожилась за его здоровье и судьбу, особенно когда узнала, что он находится за северным полярным кругом, где свирепствуют 40-градусные морозы. Угнетало её и понимание того, что она может больше никогда его не увидеть, поскольку он был осуждён на 25-летний срок. Она чаще других писала ему письма в лагерь и всегда приукрашивала условия нашего пребывания в ссылке, чтобы уберечь его от лишних переживаний. Об этом же она просила и всех нас.

К 1954 году, когда папа находился в заключении уже пять лет, его здоровье критически ухудшилось. Об этом нам сообщил в письме его соузник Дмитрий Кирьяков, работавший в лагере врачом и обожавший папу. Он же поведал нам о том, что в лагерной жизни с недавних пор произошли кое-какие режимные послабления. В частности, писал он, теперь разрешены свидания с родственниками. Поэтому он рекомендовал кому-нибудь из нас, детей, по возможности приехать в лагерь на несколько дней, чтобы поддержать отца психологически. Стали думать, кто поедет. Поначалу решили, что должен ехать я. Это привело меня в полнейший восторг. Но потом, увы, родители через переписку пришли к мнению, что я всё-таки ещё слишком мал. Хотя на тот момент мне было 12 лет, и я ощущал себя вполне взрослым человеком, уже реально работавшим не только на сборе хлопка, но и построившим для совхоза небольшой сарай из мною же изготовленных кирпичей. Решение родителей повергло меня в великую печаль.

Старшая сестра Ольга (нынешняя монахиня Магдалина) была совсем взрослой — ей был 21 год. Для неё, совершеннолетней, да ещё после осуществлённого незадолго до того дерзкого побега в Москву, выезд исключался полностью. О 10-летнем брате Мишке вообще не могло быть речи. Поэтому на встречу с отцом отправилась Дарико, которой на тот момент уже исполнилось 14 лет.

На пути в Инту она пересекла едва ли не всю страну. В Москве её встретил на вокзале брат Сашка Некрасов, который посадил её на поезд до Воркуты. А там ею занялись люди из числа тех, которые, отсидев свой срок и не имея нигде родственников, оставались жить поблизости от лагеря, где начинали налаживать новую жизнь. Некоторые соглашались работать даже на самой зоне в качестве вольнонаёмных. Эти люди, хорошо знавшие папу, доставили Дарико к нему в лагерь через специальные пропускные пункты.

Для отца эта встреча оказалась действительно чрезвычайно важной. Она придала ему новые силы в момент, когда он начинал реально угасать, совершенно измотавшись психологически и здорово ослабев физически. А как она отразилась на впечатлительной и утончённой натуре девушки, вступившей в переходный возраст, знает один только Бог.

Моя сестра Дарико. Вологда, 1959 год.

Окрылённую недавней встречей с отцом, а потом ещё и с братом Сашкой в Москве, где он тепло её принял, бедную Дарико ждал тяжелейший удар судьбы сразу после её возвращения обратно в ссылку. По дороге домой по пустынному нашему посёлку в вечерних сумерках на неё напали два местных жителя. Полчаса мольбы, уговоров и жесточайшей физической борьбы с ними неизбежно закончились бы изнасилованием, если бы её отчаянные крики чудом не были услышаны в одном из ближайших домов, откуда выскочили её спасители. Я хорошо помню её истерзанный вид в синяках, кровоподтёках и разодранной одежде, когда эти спасители привели её к нам домой.

Бедная наша Дарикошка после этого драматичного инцидента как-то сникла, замкнулась, ушла в себя. От прежней её жизнерадостности и радужной мечтательности не осталось и следа. Ей, буквально проглатывавшей до этого книги одну за другой, чтение давалось теперь с большим трудом. Стала хромать и школьная учёба, в которой она неизменно преуспевала.

Когда после ссылки мы оказались в Вологде в 1958 году, её зачислили в последний 10-й класс местной школы, но учение у неё не шло и здесь. Настроение с каждым днём становилось всё более мрачным и подавленным. Мы жили поблизости от железнодорожного вокзала, и как-то раз какие-то люди привели Дарико к нам домой, сказав, что в последний момент сняли её с рельсов перед приближавшимся поездом.

Это происшествие стало для нас шоком. Местные психиатры, обследовав Дарико, рекомендовали отвезти её в Москву, где был поставлен страшный диагноз — шизофрения с маниакальной суицидальной идеей. С тех пор она всюду и всегда находилась в больницах — сначала в Москве, потом в Тбилиси. В редких случаях, когда её отпускали из больницы домой под подписку на несколько дней, всякий раз она возобновляла попытки наложить на себя руки. Мы по очереди навещали её в клиниках и убеждались, что болезнь только углублялась, она уже не всегда нас узнавала, жила в каком-то своём мире, разговаривала с какими-то вымышленными персонажами, автоматически глотала принесённую ей пищу, была апатичной и подавленной. Слабым, но всё же утешением для нас было то, что она всегда покорно произносила перед едой молитву «Отче наш», которая хоть и звучала неосознанно и отстранённо, но на удивление каждый раз без малейшей запинки.

Так прошло тридцать лет с начала её болезни. В 1988 году скончалась мама. На это событие она никак не отреагировала. В то время я уже давно жил в Москве, а когда в начале 90-х годов из Тбилиси в Петербург переселился и мой брат Мишка с семьёй, к Дарико в больницу стала регулярно ездить монахиня Ефросиния, с которой мы дружили ещё в бытность её Наташей, служившей при храме Александра Невского в Тбилиси. Она нам и сообщила о смерти бедной Дарико, случившейся на Покров 1991 года.

В это время в Грузии полыхала самая настоящая гражданская война. Клиника в Тбилиси, в которой находилась Дарико, оказалась в зоне боевых действий. Поэтому больных начали спешно куда-то эвакуировать, причём не в одно какое-то место, а распределяя их по разным медицинским учреждениям в разных концах Грузии беспорядочно и без всякого учёта. Где именно оказалась Дарико, Наташе не сказали. Ей просто позвонили, сообщили о смерти, и повесили трубку.

Мои попытки что-либо выяснить с тех пор не прекращаются. Пока что мне стал известен всего лишь возможный район эвакуации: Имеретия, регион за Сурамским перевалом в направлении к Зестафони. Добрые люди в Грузии продолжают поиски, и я верю, что Господь поможет обрести могилу бедной нашей Дарико. Понимая, что вряд ли в тех обстоятельствах её хоронили со священником, мы с монахиней Магдалиной отпели её заочно.

PS. Постскриптум к этой главе в какой-то степени сродни газетной рубрике «Когда верстался номер», в которой обычно кратко информируют читателей о дополнительных сведениях, только что поступивших в редакцию и проливающих новый свет на ту или иную публикацию. Дело в том, что издательство уже запросило у меня рукопись моих мемуаров для подготовки её к печати, когда я вдруг получил из Грузии новую и очень долгожданную для меня информацию о Дарико.

Некоторое время назад я звонил в Тбилиси племяннику Мике и поделился с ним возникшей у меня идеей попробовать обратиться к архивам министерства здравоохранения Грузии, чтобы получить полный список тех медицинских учреждений, в которые предполагалось эвакуировать пациентов тбилисской психиатрической больницы. «Затем, — предложил ему я, — можно было бы начать поиски конкретного места перевода Дарико, обращаясь последовательно в каждое из этих учреждений».

Мика так и поступил. И именно в архивах он обнаружил, что Дарико была направлена в село Дзеври Терджольского района Грузии, действительно расположенное за Сурамским перевалом и действительно в направлении к Зестафони! Но в клинику не психиатрическую, а в пансионат для слабоумных. Именно поэтому поиски до сих пор не приносили никаких результатов, ведь искали преимущественно среди медицинских учреждений психиатрического профиля.

Мика сообщил мне об этом своём открытии сегодня утром — 6 июня 2022 года, в день 57-й годовщины смерти моего отца, когда я только-только завершил утреннее молитвенное правило с сугубым поминанием папы. И теперь уже никто на свете и никогда не сможет меня переубедить: успешным завершением тридцатилетних поисков последнего пристанища несчастной Дарико мы обязаны исключительно и только молитвам обожавшего её отца!

Впереди ещё немало сложностей и проблем, но все мы верим, что, по его же молитвам, сумеем и отыскать её могилу, и перезахоронить нашу великую страдалицу в кварельском храме, рядом с родителями.

Как я стал на родине внутренним эмигрантом

У нас в семье царил монархический культ, и детей традиционно воспитывали в верноподданнических чувствах и православных традициях. О том, что могут существовать какие-либо иные взгляды и убеждения, я, конечно же, не мог предполагать в свои семь лет, когда меня отдали в 1-й класс тбилисской 9-й мужской средней школы. Учительницу мою, до сих пор помню, звали Татьяна Карповна. Отец знал, что я её боготворю, и поэтому постоянно надо мной подтрунивал: «Что вам сегодня рассказывала Татьяна Окуневна?» и каждый раз придумывал новые «рыбные» отчества, от чего я стенал, бесился, лез на стенку, кусался, явно доставляя отцу удовольствие проявлением столь неподдельной и беззаветной преданности любимой учительнице.

Однажды Татьяна Карповна посвятила урок рассказу о неизвестном мне благороднейшем человеке, заботившемся о всех обездоленных и униженных людях, спасавшем тех, кто попадал в беду, и помогавшем больным, увечным и бедным. Особым попечением этот благодетель окружал детей, которые жили в семьях обедневших родителей в холодных неотопляемых помещениях, ходили в рваных одеждах и прохудившихся ботинках, да при этом ещё и голодали. Он приносил этим детям еду, дарил им подарки, угощал конфетками, приглашал на новогодние ёлки и покупал мороженое. А сам во всём себя ограничивал, чтобы у него оставалось побольше денег для помощи бедным.

Вернувшись домой, я устроил родителям грандиозный скандал: «Почему вы мне ни разу не рассказывали про доброго дедушку, который так заботился о бедных детях?! Почему про него все знают, а я первый раз о нём услышал?!»

— А мы и сами не знаем, кто этот дедушка? — удивились родители. — Как его зовут?

— Как вы можете не знать, когда весь мир знает дедушку Ленина?! — возмутился я.

Тогда мама встала и потащила меня на улицу. Только потом, повзрослев, я узнал, что родителям опытные советские люди советовали не распространяться на запретные темы в закрытых помещениях, где вполне могут находиться подслушивающие устройства.

— Ты помнишь историю про убийство Царской семьи? — тихим голосом спросила мама, когда мы оказались наружи.

О том, что «злые люди» убили семью Царя вместе со всеми их детьми мы, конечно, знали. Но о жутких деталях этого злодеяния нам, малолетним, специально не рассказывали. Однако ещё в Париже до отъезда я однажды услышал краем уха разговор взрослых на эту тему, когда кто-то произнёс, что младшую Великую Княжну Анастасию выстрелами не убили, а только ранили. И набросились на неё со штыками, чтобы заколоть её. Тогда она схватила подушку и закрылась ею. Но убийцы прикончили её сквозь подушку.

Я до сих пор помню то леденящее душу чувство, которое испытал тогда. В моей детской голове запечатлелась жуткая картина, которую я вообразил себе по-своему. И думал про себя с горькой досадой: «Как же так эта бедная девочка не понимала, что подушка не может защитить от железного штыка?! Почему она не взяла что-нибудь другое, более твёрдое?!»

— Да, — ответил я маме, — помню, конечно. Но причём тут убийство Царя и его детей?

— Так вот, знай: это Ленин приказал их всех убить! Поэтому мы тебе и не рассказывали про этого страшного человека. Но если ты об этом хоть кому-то скажешь, нас всех посадят в тюрьму. Ты понимаешь это или нет? НИКОМУ! — строго повторила мама, погрозив мне пальцем у самого носа.

— Хорошо, обещаю, — ответил я. — Только обязательно расскажем Татьяне Карповне, она-то ведь не знает, что это Ленин приказал!

Большие глаза мамы сделались огромными. Она схватила меня за обе руки, сильно их сжала и, притянув меня к себе, грозно прошептала:

— НИКОМУ!!!

Тут у меня всё поплыло перед глазами… Теперь я чётко понял, что говорить об этом нельзя НИКОМУ.

Тот памятный день стал первым в моей жизни, когда я начал осознавать себя как бы выпадающим из окружающей меня действительности. Пребываю вроде бы в ней, но существую и живу определённо только в своём внутреннем мире, где нет октябрят, пионеров, комсомольцев. Куда, кстати, очень тянуло, потому что хотелось быть со всеми и как все. А по мере взросления становилось понятно, что тогда надо неминуемо отречься от своего ангела-хранителя, забыть про церковь, и, вместо исконных богатырей русского духа, почитать ничего не говорящих ни уму, ни сердцу «борцов за интернациональное дело»! И такое ощущение раздвоенности жизни сопровождало меня вплоть до того момента, пока с купола Большого Кремлёвского дворца не спустили красный флаг.

Другой вопрос, что этот спуск красного флага ознаменовал переход к гораздо более страшному и трагичному этапу жизни страны. Впрочем, в этой трагичности повинны опять-таки те самые «борцы за интернациональное дело», которые, руководя партией и страной, умудрились предать первую и продать вторую.

Но, как бы то ни было, всю свою сознательную жизнь при советской власти я ощущал себя на любимой земле внутренним эмигрантом — вроде как не покинул её, но вокруг всё чужое. Всё, кроме самой земли, сохранившихся на ней исторических памятников и весьма ограниченного круга людей, с которыми можно было общаться в единомыслии и единодушии…

Эта глава о «внутреннем эмигранте» была уже написана, когда по телеканалу «Россия 1» прошла передача «Судьба человека», в которой журналист Борис Корчевников поведал об удивительных людях — Елене Вавиловой и Андрее Безрукове. В советские перестроечные годы, после женитьбы и соответствующей подготовки, эти два русских разведчика успешно легализовались в США и не менее успешно включились в ответственную и опасную работу. По понятным причинам, появившимся там на свет сыновьям они не могли ни словом обмолвиться об их русском происхождении. Дома, естественно, говорили только по-английски. И, дабы противодействовать превращению детей в американских патриотов, родители обучали их в частной французской школе, где хотя бы исключалось ежедневное пение американского гимна. Однако в результате прямого предательства нашего подлого перебежчика (по иронии судьбы, оказавшегося сыном подлинного героя Советского Союза!) агентурной работе отважных разведчиков пришёл конец. Их, осуждённых на длительные сроки заключения, удалось в конце концов обменять на разоблачённых американских агентов, и они вместе с обоими сыновьями теперь благополучно проживают на Родине.

На прозвучавший в той передаче вопрос журналиста о том, как они, находясь в 1991 году в США, отреагировали на спуск красного флага с Большого Кремлёвского дворца, оба разведчика в один голос ответили: «Мы разрыдались!» Тут я невольно вспомнил о своей реакции на то же событие и стал размышлять о её несоответствии тому, что услышал из уст этих по-настоящему полюбившихся мне двух героев, на деле доказавших свою готовность принести себя в жертву ради интересов Отечества. Расходиться с ними во мнениях не хотелось никак и ни в чём.

«Во-первых, — успокаивал я сам себя, — развал государства в 1991 году для меня тоже стал большой драмой. И вполне возможно, не удалось бы избежать рыданий и мне, если бы к этому моменту, измученный многолетним ностальгическим чувством, я оказался бы вдали от Родины без возможности туда вернуться. И тут нет никаких противоречий с позицией милых моему сердцу супругов-разведчиков. А во-вторых, — продолжал я сам себя уговаривать — так ли уж важно абсолютизировать цвет спущенного над Кремлём флага? Ведь, в отличие от меня, для этих героев только красный флаг символизировал их Родину — Россию! В силу их воспитания другого им было не дано. Но ведь в конечном счёте как для меня, так и для них, главное в случившейся трагедии заключалось вовсе не в цвете флага, а в крушении государства. Предположим, что в тот роковой декабрьский вечер с Кремлёвского дворца спустили бы красный флаг и вместо него подняли бы триколор, а целостность государства была бы сохранена. Вытекла ли бы при этом хоть одна слезинка из глаз этих мужественных людей? Едва ли!»

На этой внутренне примиряющей меня с ними ноте я и успокоился. А спущенный в 1991 году красный флаг продолжает знаменовать для меня канувшую в Лету изначально антирусскую идеологию, которая в конечном итоге и привела к развалу великой и любимой страны.

Хотя, объективности ради, следовало бы признать и акт величайшего предательства со стороны крупных партийных боссов, входивших в Политбюро КПСС. Речь идёт о М. С. Горбачёве, А. Н. Яковлеве и Э. А. Шеварднадзе. Их почему-то упорно называют западными «агентами влияния». Однако на самом деле они оказались просто элементарными агентами англо-саксонских разведок, завербованными кто в ЦРУ, а кто в Ми-6. Теперь, после выхода в свет книги И. П. Гиоргадзе «Лоза моей памяти», в этом уже не остаётся никаких сомнений. Автор прямо сообщает, кем и когда были завербованы эти предатели. А Игорю Гиоргадзе нельзя не верить. Ведь он тесно общался с руководителями указанных спецслужб, налаживая с ними деловые контакты в бытность его министром госбезопасности Грузии. Отрадно, что этот многоопытный государственный деятель и верный сын грузинского народа не видит для Грузии иных перспектив, кроме тесного сотрудничества с единоверной Россией.

В завершение темы развала СССР приведу сенсационно для меня прозвучавшее «пророчество» моего друга писателя В. А. Солоухина, которое было изречено им в 1989 году, а спустя два года полностью оправдалось. «Чует моё сердце, дорогой мой Зурабчик, говорил тогда Солоухин, что обожаемый нами Горбачёв не более как новоявленный Керенский. И уничтожает он советскую власть вовсе не во спасение России, а ради её нового закабаления. Ведь и Керенскому было заказано крушить Империю совсем не для того, чтобы затем перевести её на новые, более эффективные пути развития. Ему вменялось в обязанность только лишь упразднить монархию, после чего сразу передать бразды правления страной в новые руки. За это ему был обещан „заслуженный отдых“ в безопасности и обеспеченном благоденствии за рубежами России. Так оно и случилось. Возглавляя Временное правительство, он преступно пренебрёг возможностью арестовать понаехавших в Россию и рвавшихся к власти большевиков и просто покорно уступил им эту власть. Полагаю, что та же роль уготована и Горбачёву».

На четвёртом году перестройки, в 1989 году, мне ещё трудно было поверить этим словам. Предоставление годом раньше полной свободы нашей Церкви, раскрепощение от идеологических догм, возможности беспрепятственного выезда из страны и прочие послабления во внутренней жизни страны сообщали Горбачёву ореол благодетеля и эффективного главы государства. Но когда спустя два года пьяный шабаш в Беловежской пуще привёл к развалу страны, я понял всю правоту Солоухина. И сказал ему:

— Удивительно, но ведь Горбачёв имел полное конституционное право арестовать тройку Беловежских заговорщиков и юридически обнулить все принятые ими решения…

— Ты неправ, Зурабчик, — опроверг мои слова писатель, — это был его конституционный долг, а не право!

Но, в отличие от Керенского, Горбачёву незачем было уезжать из России ради «заслуженного отдыха в безопасности и обеспеченном благоденствии». Западные хозяева гарантировали ему условия наибольшего благоприятствования в родной ему стране, где им подчинялись практически все правительственные структуры власти…

Лучше прийти на три часа позже…

Когда мы приехали из Франции, мой двоюродный брат Николай Зурабович Чавчавадзе заканчивал философский факультет университета. Услышав от моих родителей восторженные слова о том, что они, наконец, вернулись на свою «великую Родину», он быстро охладил их пыл. «Вы поспешили с возвращением, — сказал он им. — и вернулись не на великую Родину, а в большой концлагерь!»

Этот 24-летний студент-философ, которого в семье называли Цациком, успел к тому времени хлебнуть уже немало. Ему было всего 8 лет, когда к ним домой пришли арестовывать его родителя, старшего брата моего отца — Зураба. Мальчик инстинктивно почуял недоброе, хотя чекисты, проводившие обыск, ещё не объявили, что явились с арестом. Пытаясь успокоить сына, дядя Зураб посадил его на колени и занялся любимым его делом — принялся рисовать ему лошадок. Я неоднократно слышал эту историю из уст Цацика. И каждый раз он не мог сдержать слёз, потому что больше он своего отца не увидел. Его сослали в Сибирь, где через два года расстреляли. Каким-то образом об этом стало известно моему отцу в Париже, и при моём появлении на свет спустя 10 лет он назвал меня Зурабом в честь погибшего любимого брата.

Война грянула, когда 18-летний Цацик закончил первый курс философского факультета. Его мобилизовали, отправили на офицерские курсы, а затем сразу в действующую армию. Боевое крещение он принял в знаменитых боях под Ржевом, в этой адской «мясорубке», где полегли сотни тысяч героев. Там его изрешетило так, что он оказался на волоске от смерти. Целый год его перевозили из одного госпиталя в другой и проводили множество сложнейших хирургических операций, пытаясь спасти ему жизнь. Когда он начал восстанавливаться и передвигаться на костылях, его отправили для реабилитации на три недели домой.

Бедная мать продавала всё, что могла, чтобы подкормить и выходить единственного сына, уцелевшего, как ей казалось, только чудом. И по прошествии трёх недель, когда он выходил из дома на призывной пункт для отправки обратно на фронт, она вцепилась ему в ноги и, забившись в истерике, стала кричать: «Не пущу!» С большим трудом ему удалось успокоить несчастную женщину, но в результате на призывной пункт он опоздал на 15 минут, что для военного времени было чревато серьёзными неприятностями. Полковник-комендант не церемонился и сходу обругал его за опоздание матерной бранью, за что поплатился. После недавней прощальной сцены дома Цацик не стерпел ругани в адрес матери и огрел полковника тяжёлым пресс-папье по голове.

По условиям военного времени трибунал, не раздумывая, отправил Цацика в штрафной батальон, бойцы которого, как правило, использовались на войне в качестве смертников. Их отправляли без оружия на разного рода операции почти всегда на верную гибель. Или, как говорилось, «до первой крови», если случалось, что штрафник не погибал, а отделывался ранением. В этом случае его считали «искупившим вину кровью» и возвращали из штрафного батальона в обычные подразделения.

Как-то раз летом в конце 1970-х годов Цацик, уже академик и известный в Грузии человек, находясь в Москве в командировке, заехал к нам с женой поужинать. А мы через пару дней собирались с ней отправиться на машине в Пицунду на отдых. Я предложил ему доехать вместе с нами до Пицунды, а оттуда уже потом добираться поездом до Тбилиси. Он охотно согласился.

Когда мы подъезжали к Воронежу, Цацик стал вспоминать, что именно неподалёку от этого города ему довелось служить в штрафном батальоне, где он в очередной раз оказался на волоске от гибели. Я решил отклониться от курса и поехать непосредственно на те места, где он должен был погибнуть. Благодаря тому, что ему смутно помнились названия каких-то окрестных деревень и сёл, нам удалось отыскать эти места. Здесь, на берегу Дона, простирались обширные поля с высокими подсолнухами. У края поля мы оставили машину и пошли по направлению к реке. Проходя сквозь подсолнухи, Цацик изменился в лице. На него нахлынули воспоминания той поры, и он начал взволнованный рассказ.

— Эти же подсолнухи спасли нам тогда жизнь по двум причинам, сказал он. Во-первых, они не дали нам подохнуть с голоду, потому что мы их ели, а во-вторых, они делали нас невидимыми для немцев, укрепившихся на том высоком берегу. Мы просидели под этими подсолнухами несколько дней, ожидая приказа переправляться вплавь через Дон. Задача у нас была простая — упорно идти с палками в руках в сторону немцев, пока они не откроют по нам огонь и не обнаружат таким образом свои огневые точки, по которым потом ударит наша артиллерия. После этого основным боевым частям предстояло форсировать Дон и захватить немецкие позиции на противоположном берегу…

Тем временем мы уже выходили из подсолнухов прямо к Дону. Цацик неожиданно зажал подмышкой головку довольно крупного подсолнуха и резким движением рук крутанул её так сильно, что она мигом оказалась оторванной от стебля. «Наработанный приём, — подумалось мне. — Я бы возился дольше с такой большой головкой…» Мы подошли к самой воде. Цацик достал со дна несколько камешков, положил их на головку подсолнуха, как на тарелку, и продолжил рассказывать.

— Вышли мы всей гурьбой с палками прямо сюда, где мы сейчас стоим. Косимся в сторону высокого берега, ждём выстрелов и боимся лезть в воду. Там ведь от пуль не спрячешься, а тут ещё оставался шанс снова укрыться в подсолнухах. Ждём пять минут, десять… Тишина! Тогда мы вошли в воду, переплыли Дон и стали карабкаться по тому отвесному берегу наверх. Никто не стрелял! Как только мы достигли верха, прямо под ногами увидели длинную траншею немецких окопов. Быстро спрыгнули в неё. В нос приятно пахнуло немецким табачком, но окопы были пусты и безлюдны. Мы стали продвигаться дальше. Траншея делала поворот, в углу которого я увидел выдолбленный в земле блиндаж с лежаком и набросанным на него сеном, ещё хранившим форму человеческого тела. Было ясно, что немцы то ли ещё здесь, то ли только что покинули насиженные места. Вдруг мой кахетинский нос учуял запах вина! Сначала я решил, что это обонятельная галлюцинация на почве жуткого стресса, в котором все мы пребывали уже добрых полчаса. Но кахетинский нос остаётся кахетинским в любых обстоятельствах! Винный аромат продолжал назойливо дразнить мои ноздри. И когда я узрел в окопной полутьме в углу блиндажа деревянную кадку с крышкой, я понял, что не ошибся! Сдавленным шёпотом крикнул вслед прошедшим мимо ребятам — «Сюда! Здесь вино!», взялся за крышку кадки и стал поднимать её. Вдруг я почувствовал, что вместе с крышкой тяну со дна что-то ещё. Инстинкт сработал мгновенно, и через долю секунды я уже распластался на полу блиндажа. Дальше я уже ничего не помню.

Очнулся я в полевом госпитале. Мне сказали, что у меня множество неглубоких ранений на спине по касательной и очень сильная контузия от взрыва гранаты в замкнутом помещении.

— А кровь пролилась? — с волнением спросил я.

— Крови вытекло немало, но её быстро остановили, — ответили мне. — Глубоких ран-то ведь не было…

Я, естественно, не стал никому рассказывать, по какой причине подорвался на гранате. Особенно людям, поздравлявшим меня с тем, что я «кровью искупил вину перед Родиной»!

Мой двоюродный брат Николай Зурабович Чавчавадзе, академик Академии наук Грузии, директор грузинского Института философии. Участник Великой Отечественной войны

Позже мне стало известно, что немцы, предупреждённые их разведкой о подавляющем превосходстве наших сил, сосредоточенных у донского берега, приняли решение отступать. И сделали это за 15 минут до того, как наши жалкие фигуры с палками выползли из зарослей подсолнуха.

— Вот оно чудо Божье! — в завершение сказал нам директор Института марксистской философии. — Дали бы нам приказ на полчаса раньше выйти из укрытия, я бы с вами сейчас не разговаривал. И лежал бы, может быть, где-нибудь тут непохороненным солдатом…

Мы вернулись в машину и, погрузив в багажник сорванный подсолнух с камешками, двинулись дальше на юг.

Цацик прожил после этого ещё двадцать лет. Подсолнух и камешки неизменно хранились в его квартире на самом видном месте в гостиной…

Остальную часть войны он провоевал доблестно до самого дня Победы. Теперь я выхожу на марши «Бессмертного полка» с его портретом в руке.

Цацик умер в 1998 году. В древнем кафедральном соборе Тбилиси его отпевал Католикос-Патриарх Илья II. Во время отпевания в соборе появился грузинский президент Эдуард Шеварднадзе, который, возложив ко гробу венок, направился выражать соболезнования семье покойного. Я отошёл в сторону, чтобы не пожимать руки этого «хитрого лиса» и малопочтенного карьериста-русофоба.

На поминках было сказано немало добрых слов в адрес почившего незаурядного философа, мужественного воина и добрейшей души человека. Коллеги его рассказывали, что больше всего боялись вступать с ним в полемику, опасаясь напороться на колючую отповедь и остроумные контраргументы, которые нередко ставили их в тупиковую ситуацию.

Тут я невольно вспомнил о том, что на нечто подобное довелось нарваться и моему отцу в его последнюю в жизни пасхальную ночь 1965 года. Цацик был заранее приглашён к нам на ночную пасхальную трапезу. Ему было сказано приехать к трём часам ночи, когда мы уже вернёмся из церкви домой. Приглашение он принял, но какие-то друзья умолили его забежать к ним разговеться к часу ночи хотя бы накоротке. И он согласился, решив, что вполне успеет добраться до нас к назначенному времени.

Мы честно ждали его до половины четвёртого. Но запахи пасхального стола слишком дразнили наши изголодавшиеся желудки, и мы сели за стол. В 6 часов утра Цацик позвонил в дверь.

— Не хочу с тобой даже христосоваться, — пожурил его папа, когда он вошёл в комнату в изрядно весёлом настроении. — Можно, хотя и неприлично, прийти позже на 20–30 минут, но не на три же часа!

— Дядя Миша, — парировал Цацик, — как ты хорошо помнишь, я всегда тебе говорил, что ты поспешил с приездом из эмиграции. Так согласись же хоть теперь, что лучше прийти на три часа позже, чем приехать на десять лет раньше!

Все дружно залились гомерическим смехом, и Цацик был вознаграждён великодушным прощением за действительно блистательный юмор.

Кому оттепель, а кому заморозки

После ссылки я проучился в 7-м классе в Чимкенте, а в 8-м — в Алма-Ате. А последние два класса тогдашней десятилетней школы выпали у меня на Вологду. Повсюду, где я учился до Вологды, как одноклассники, так и учителя, знали, что я из верующей семьи и хожу в церковь. Везде это воспринималось с удивлением и непониманием, но никогда с осуждением или, тем более, с попытками «обасурманить» меня. А вот в Вологде администрация и педагоги школы, в которой мы с моим младшим братом Михаилом учились, навалились на нас со страшной силой именно с целью оторвать нас от Церкви. Мишку моего вообще заставили уйти из школы, и он уже потом много позже получил свой аттестат зрелости экстерном. А я устоял только благодаря поддержке двух друзей-одноклассников — Юры Перова и Саши Денисова, которые, не стесняясь открыто являть мне знаки преданной дружбы, чуть не поплатились за это своими заслуженными золотыми медалями.

Меня с Мишкой высмеивали, запугивали, занижали отметки, обвиняли в том, чего мы не делали, вызывали на «ковёр» к завучу, директору и на педсоветы. Желаемого результата они, однако, не добились. Скорее, наоборот — превратили нас из простых приверженцев Церкви в её ярых поборников и защитников.

Я уже тогда задавался вопросом, почему именно в Вологде так особенно грозно являл себя «воинствующий атеизм»? И по мере того, как узнавал о святости Вологодской земли, на которой, как и на всём Русском Севере, веками подвизались величайшие сонмы светильников православия, всё отчётливее понимал, что здесь бес-богоборец выкорчёвывает веру с особым рвением.

Я не искал исторических сведений о количестве храмов на территории всей Вологодской области. Мне достаточно было знать, что только в самой Вологде до революции их было 57. А теперь вот, когда мы тут поселились, действовало всего 17 (!) приходов на всю область, пространство которой составляет территорию, кажется, нескольких европейских государств! Из всех этих семнадцати приходов два приходилось на Вологду.

Напомню, однако, что времена, о которых я повествую, были хрущёвскими, как их стали именовать позже. Безграмотный волюнтарист Хрущёв намеревался реально покончить с существованием Церкви в стране (что, кстати сказать, удалось в коммунистических Китае и Албании). И пролил бы он ради столь чаемого результата любое количество русской православной кровушки, благо опыта в палаческом деле ему было не занимать после свирепых расправ на Украине, где он усердствовал, подыгрывая Сталину. Да вот незадача — совсем ведь недавно сам развенчал культ вождя со всеми его жестокостями! Ну и решил тогда — устрою-ка я либеральным интеллигентам «весеннюю оттепель», а церковникам — «зимние заморозки», глядишь — интеллигенты на радостях поддержат меня и добавят зимнего холодку, дабы окончательно заморозить отношения Церкви и государства. Вот и утверждают нынешние историки, что неистовость хрущёвских гонений на религию превзошла ту, что свирепствовала в жуткие 20-е и 30-е годы минувшего века.

Устроенный нам с братом прессинг в школе косвенно был, конечно же, атакой и на Церковь. Потому что наш отец занимал должность секретаря Вологодского епархиального управления, которая делала его вторым после правящего епископа человеком во всей епархии. Аппарат уполномоченного по делам Церкви оказывал на него огромное давление, всячески препятствуя в отстаивании законных церковных прав. На все жалобы папы в Патриархию с просьбой воздействовать на местные власти ему отвечали, что надо быть дипломатичнее, искать компромиссы и ни в коем случае не пытаться входить в конфронтацию с властями.

По церковным делам папе часто приходилось бывать в Москве. Однажды митрополит Николай, сослуживший патриарху Алексию I в Елоховском соборе, позвал папу в алтарь и представил Святейшему. Тот благословил его и пригласил отобедать с ним в тот же день в своей резиденции в Переделкине. За обедом Патриарх, выходец из аристократической семьи, когда-то свободно говоривший по-французски, получил приятную возможность перемолвиться с отцом несколькими французскими фразами и сказал, что будет рад с ним видеться и в будущем. И надо сказать, что моему отцу нередко доводилось встречаться с патриархом как за трапезой, так и на службах, благо Святейший благословил его входить в алтарь любого храма, где бы он ни служил.

Тем временем антицерковные вологодские власти продолжали давить на Церковь, неизменно нарушая советские же законы: в обход существующих юридических норм закрывали приходы, неправомерно облагали налогами сотрудников епархии, лишали права служения авторитетных и усердных священников и т. д. Мой отец фиксировал все факты таких нарушений, которые включил в обстоятельный доклад на имя Святейшего. И решил передать этот доклад лично ему в руки, минуя патриаршие структуры в Москве, призывавшие его к сдержанности и компромиссам.

Приехав в очередной раз в Москву, папа воспользовался своим правом входить в алтарь к Святейшему. И получил традиционное приглашение на обед, в ходе которого, рассказав в общих чертах о безобразиях, творимых вологодскими властями, передал Святейшему свой доклад. Прощаясь, патриарх сказал, что непременно ознакомится с ним в самое ближайшее время.

Очень вскоре в Вологду пожаловал какой-то высокий чин из Москвы, который устроил головомойку местному уполномоченному и потребовал немедленно навести порядок по всем вопросам, о которых шла речь в докладе отца. Как потом выяснилось, возмущённый творимыми вологодскими чиновниками беззакониями, патриарх Алексий лично поехал к самому Карпову — председателю Совета по делам Церкви — и потребовал принятия срочных мер.

В результате отцу удалось улучшить ситуацию в Вологодской епархии, но сам он оказался вынужденным уйти со своей должности. Мало того, что местные власти жестоко мстили ему, организовав мощную кампанию в вологодской прессе со злостными фельетонами, в которых проводилась мысль о том, что нашим органам следовало бы всё-таки проверить, а не был ли он действительно шпионом, ведь его освободили без реабилитации (её отец получил позже). Кроме того, они затеяли и осуществили процедуру пересчёта налогов с его зарплаты сразу за все три года работы! Причём по шкале, предназначенной только для духовных лиц и превышавшей обычную в восемь раз, что мгновенно сделало папу великим должником перед государством.

Но самым страшным для него (и предрешившим его добровольный уход со своего поста) стал вызов к управляющему делами Московской Патриархии митрополиту Пимену (будущему патриарху). Держа в руках доклад папы, исчёрканный красными чернилами патриархом Алексием, и сотрясая его в воздухе, митрополит срывался на крик, предупреждая папу, что ещё один такой тайный доклад Святейшему в обход патриарших структур, и он сам лично уволит его из Церкви.

Здесь я вовсе не склонен предполагать, что взбучка, устроенная отцу митрополитом Пименом, связана с каким-нибудь своеволием или дурным характером самого митрополита. Скорее, думается мне, владыка Пимен транслировал общее мнение священноначалия того времени, в соответствии с которым патриарха следовало оберегать от негативной информации о бесчинствах власти в отношении Церкви, дабы не вызывать его бурной и гневной реакции во избежание ухудшения и без того плохих отношений с государством. Из чего можно сделать вывод о том, что патриарх Алексий I, бывший когда-то сторонником сергианской линии в отношениях с богоборческой властью, посчитал, что в изменившейся ситуации следовало уходить от этой линии в сторону большей самостоятельности. В то время как многие иерархи, реально опасавшиеся угроз увидеть через десять лет по телевизору «последнего попа», утверждали, что и теперь Церковь может спастись только путём компромиссов и уступок.

В 1964 году Святейший Алексий приехал в Тбилиси подлечить свои суставы в местном бальнеологическом курорте с серными источниками. Отец был очень растроган, когда ему передали, что патриарх хотел бы с ним увидеться до своего возвращения в Москву. И отправился к нему в резиденцию. Заочно я очень чтил Святейшего и напросился сопровождать папу. Он не отказал. До сих пор вспоминаю тихую радость общения с патриархом и его доброжелательное отношение к отцу.

Папа умер спустя год. Хороня его, мы положили ему в гроб очень трогательную телеграмму соболезнования, поступившую от патриарха Алексия I.

Вологда

Несмотря на все сложности, с которыми нам пришлось столкнуться в Вологде, воспоминания об этом периоде жизни у меня остались самые светлые. С положительной стороны запечатлелось в памяти практически всё. Во-первых, там я увидел по-настоящему глубоко верующих и по-настоящему воцерковлённых людей — они были особенными и удивительными в своей непреклонности и бескомпромиссности. Тогда в церковь ходили только те, кто действительно не мог без неё жить. Конечно, молодёжи почти не было, потому что комсомольцы не дремали и дежурили у храмов, закрывая доступ к ним для молодых людей. Возможность попасть, например, на пасхальный крестный ход для них исключалась напрочь.

Здесь, в милой, уютной, «деревянной», хотя и морозной Вологде, где деревянными тогда были не только дома, но даже уличные тротуары, я и ощутил себя, наконец, в родной стихии — на своей исторической и духовной родине. Впервые после Франции, Грузии и Казахстана я мог наслаждаться звучанием русской речи, причём с удивительно мелодичным вологодским выговором и оканьем; любоваться полноводными северными реками и озёрами; ходить за грибами по необъятным лесным просторам, окружавшим город со всех сторон; бегать на лыжах вдоль берёзовых рощ, слепивших взор пятнистой белизной; кататься на коньках по аллеям городских парков или даже по промёрзшей до основания Вологде-реке; восхищаться яркими народными праздниками с хороводами и задорными под гармонь частушками и северными напевами…

Весь этот восторг от соприкосновения с родной стихией в значительной степени компенсировал ощущение досады от доходивших до нас слухов о том, что мы находимся здесь под негласным надзором как чуждые и враждебные советскому обществу элементы. Справедливости ради надо сказать, что мы и впрямь были чужды всему советскому — ходили в церковь, не скрывали, что не верим в коммунистические идеалы, открыто, с приглашением друзей отмечали дома церковные и полковые (императорских полков) праздники, пели дореволюционные песни, держали на виду иконы и портреты Царской Семьи и не скрывали своих монархических убеждений. В определённом смысле мы жили в советском обществе этакими «внутренними эмигрантами», но самому этому обществу никогда не были враждебны, потому что верили, что «советскость» русских людей — явление наносное, преходящее, не способное радикально изменить генотип русского человека. И не сомневались в том, что всё вернётся на круги своя, стоит только русской душе снова возжаждать Христа.

Из самой Вологды мы совершали увлекательнейшие вылазки по достопримечательным местам Вологодчины — Великий Устюг, Тотьма, Кирилло-Белозерская обитель, Ферапонтов монастырь. Угадывавшееся былое величие монастырей производило огромное впечатление, хотя их полуразрушенное состояние, увы, являло печальное зрелище. Прикреплённые к монастырским стенам чугунные таблички, извещавшие о том, что «памятники архитектуры охраняются государством», прямо скажу, утешали мало, поскольку на самом деле разрушительным процессам (как природным, так и рукотворным) никто ничего не противопоставлял.

У меня в памяти до сих пор незабываема поездка на Кубенское озеро. Наш чудо-пароход довоенного образца с большим вращающимся колесом на боку, отошёл перед заходом солнца от вологодского причала и поплыл по Вологде-реке. Едва стемнело, мы улеглись спать и проснулись на следующее утро, когда пароход причалил к острову размером в три — четыре футбольных поля. В его середине возвышались развалины колокольни и нескольких кирпичных зданий. Нам сказали, что руины принадлежат древнему Спасо-Каменному монастырю, который занимал всё невеликое пространство острова. После революции монастырь прекратил своё существование. Разбросанные вдоль берега и вросшие в землю каркасы бывших лодок свидетельствовали о том, что остров с давних пор был необитаемым. Но и здесь печальный вид «мерзости запустения» не мешал усмотреть и прочувствовать былую красоту уединённой обители, которую со всех четырёх сторон окружала бескрайняя водная гладь сказочно красивого озера.

Мой отец Михаил Николаевич (справа) в гостях у своего друга полковника Владимира Владимировича Вышпольского, 22-кратного чемпиона Советского Союза по фехтованию. Ленинград, 1961 год.

Уезжать с Вологодской земли куда-либо никому из нас не хотелось. Но когда папа объявил, что собирается на два дня в Питер, чтобы взглянуть воочию на свою альма-матер — Пажеский корпус, и готов взять с собой меня как старшего сына, я пришёл в восторг. Я никогда в жизни — ни до, ни после этой поездки — не ходил столько пешком. А главное, папа, который был известен тем, что обожал передвигаться по городу только на такси, тут сам оказался инициатором долгих пеших прогулок по тогдашнему Ленинграду. Город он знал, как свои пять пальцев. И оказался превосходным гидом, рассказывая мне о достопримечательностях имперской столицы через призму воспоминаний о собственной жизни и учёбе в Петербурге.

Первым пунктом для посещения он выбрал, конечно же, здание бывшего Пажеского корпуса. Мы шли по Невскому проспекту от Московского вокзала в сторону Адмиралтейства. Дойдя до Садовой улицы, свернули налево и очень вскоре папа остановился перед красивой высокой решёткой, сквозь которую на удалении просматривалось огромное трёхэтажное здание бывшего Пажеского корпуса. Рядом с нами над входом красовалась табличка — «СУВОРОВСКОЕ УЧИЛИЩЕ», а сбоку от неё стояла открытая сторожевая будка с дежурным суворовцем, строго проверявшим документы у входящих.

Поняв, что приблизиться к зданию ему никто не позволит, папа в силу охватившей его изрядной взволнованности начал давать мне пояснения довольно громким голосом. Он показывал на те или иные окна здания и говорил подробно, каким учебным классам, кабинетам или аудиториям они принадлежали. Я обратил внимание, что дежурный суворовец с интересом прислушивается к рассказу папы.

— Посмотри на окна первого этажа, — сказал мне папа, — третье окно слева от крайне правого — это окно моего класса…

Я не сомневался, что отец дорого отдал бы за возможность подойти поближе к зданию. И поэтому посоветовал ему обратиться к суворовцу. Кто его знает, а вдруг разрешит? Именно в этот самый момент суворовец сам вышел из будки и напрямую обратился к папе:

— Если я правильно понял, вы бывший воспитанник Пажеского корпуса? — спросил он.

— Так точно, — по-военному ответил ему папа, — и мечтал бы подойти к окну того класса, в котором учился все годы, чтобы просто прикоснуться к стене. Вы можете мне это позволить?

— Официально я не имею на это никакого права, — сказал суворовец, — но если только дойти, прикоснуться и сразу обратно, то я рискну, хотя это мне может дорого обойтись. Идите быстро! Но только один, сын пусть ждёт вас здесь.

Папа устремился к зданию огромными торопливыми шагами, дошёл до стены, прижался к ней всем телом, прикоснувшись обеими ладонями к окну, потом перекрестился и тотчас поспешил обратно. Вернулся он со слезами на глазах и по-настоящему искренне поблагодарил суворовца. Постояв у решётки ещё несколько минут в полном молчании, мы продолжили прогулку по памятным местам города…

Спустя тридцать с лишним лет одна давняя моя знакомая позвонила мне, чтобы попросить дать интервью её приятелю кинодокументалисту, снимавшему фильм о возрождаемом с моим участием Дворянском собрании. Поскольку мы с ней давно не виделись, я пригласил её вместе с этим приятелем домой на ужин, пообещав одновременно ответить на интересующие его вопросы. За столом гости разместились прямо напротив книжного шкафа, на полках которого стояли фотографии моих покойных родителей. Александр Владимирович Богатырёв (так звали кинодокументалиста), с неподдельным интересом фокусировавший свой взгляд на находившихся за моей спиной родительских фотографиях, вдруг спросил меня, кто на них изображён. Когда я ответил, что это мои покойные отец и мать, он сказал:

— Вы знаете, у меня определённо ощущение, что мне доводилось встречаться с вашим отцом.

— Это крайне маловероятно, — ответил я, — потому что он умер в 1965 году в Тбилиси, а до этого всего только несколько лет прожил в Вологде.

— Нет-нет, конечно, не в Вологде и не в Тбилиси, — уверенно сказал Богатырёв, — память мне подсказывает, что я его видел в Ленинграде возле бывшего Пажеского корпуса, в котором тогда размещалось Суворовское училище, где я учился. Он пришёл со своим сыном, а я, дежуривший в тот день на КПП, на свой страх и риск пропустил его на территорию без пропуска…

Договорить Александру Владимировичу я не дал. Наполнив два бокала вином, я потребовал от него, как младшего по возрасту, выпить со мной на брудершафт. Когда мы осушили бокалы и перешли на «ты», он с удивлением спросил:

— Спасибо, конечно, но за что такая честь мне, совершенно незнакомому тебе человеку?

— За то, что ты давно, аж с 1961 года, знакомый мне человек! Потому что я и есть тот самый сын, который сопровождал в тот день бывшего пажа и который тоже по достоинству оценил твою великую услугу!

Чего уж теперь удивляться, что с тех пор мы с Сашей Богатырёвым состоим в по-настоящему братских отношениях?! Поразительно, кроме всего прочего, ещё и то, что Саша тоже преисполнен самых нежных чувств к Вологде, хотя, в отличие от меня, постоянно никогда в ней не жил. За последнее время мы с ним вместе ездили в Вологду уже раз пять!

Вологда навсегда осталась для меня чем-то совершенно особенным, и я буквально трепещу при одной мысли об этом городе! Ловлю себя на том, что каждый раз, когда я еду по трассе в Ярославль и вижу дорожные указатели: «Вологда — 500 км», «Вологда — 400 км», «Вологда — 300 км», ощущаю прилив сентиментальных чувств, и у меня реально учащается сердцебиение…

Город памятен мне и встречами с нашими родственниками — дядюшкой и тётушкой Казем-Беками, которые приезжали к нам из Москвы на праздники вместе с Сашкой Некрасовым и его женой Светланой. Новый год, Рождество и Пасху мы часто отмечали вместе. После церковного празднества обычно следовало застолье и игры: кто-то раскладывал бесконечные пасьянсы, кто-то пел, затем все затевали игру в шарады… Всё это очень походило на старый дворянский быт, хотя в забавах участвовали наши местные друзья — люди вовсе не дворянских корней, а просто милые и добродушные вологжане.

Мои родители отличались щедрым гостеприимством. Это было одной из их отличительных черт: в стремлении доставить пришедшему человеку удовольствие они доходили порой до какого-то самоотречения. И так было всегда и везде — в Казахстане и в Грузии, но в Вологде особенно, потому что здесь у папы было больше материальных возможностей.

Мама всегда лично занималась приготовлением праздничной трапезы, так как была не просто талантливым, а каким-то фантастическим кулинаром. А папа обожал обучать застольному этикету моих школьных друзей и показывать им, как правильно накрывать на стол. Они вместе раскладывали на столе посуду и приборы, а папа любил при этом пошутить: «Вы уж извините, сервизов с фамильным гербом у нас больше нет. Но это и хорошо! Они же были политы потом и кровью эксплуатируемых классов трудящихся! Как же можно питаться с таких тарелок?!» Вообще папа отличался особенным чувством юмора — шутил изобретательно, легко и естественно.

Когда мы поселились в Вологде, официально папа ещё не получил реабилитацию, она пришла только в начале 60-х годов. А пока формально он был просто освобождённым «шпионом французской и ещё четырёх разведок». И по этому поводу как-то сказал: «Если бы наше КГБ обладало чувством юмора, то я бы пошёл завтра на почту и отправил бы телеграмму следующего содержания: „Франция, Париж, Второе Бюро (название французской разведки). Почему задерживаете зарплату? Михаил Чавчавадзе, Вологда, ул. Ворошилова, 61“. Но ведь посадят же снова! Шутку-то мою не оценят…»

В то время в Вологде «днём с огнём» не сыскать было сухих вин. Вермутов, портвейнов и водки полно, а сухих вин нигде. И вдруг в каком-то магазине папа обнаружил «Мукузани». Он привёз домой целый ящик. Мы с Мишкой были подростками, но он всё же дал нам попробовать этого вина на донышке. И объяснил, что Мукузани — это название села по соседству с нашим кахетинским имением Кварели, их разделяет только небольшая речка Дуруджи: на правом берегу Мукузани, на левом — Кварели. Вино мы оценили, но в добавке нам было отказано. На следующий день родители уезжали на пару дней в Москву, и папа предусмотрительно отдал всё вино на хранение соседу, чего мы не знали. После их отъезда мы с Мишкой перерыли весь дом в поисках «Мукузани», но, естественно, ничего не нашли. Вечером раздался звонок из Москвы. Папа спрашивал, всё ли у нас в порядке. Я ответил утвердительно и поинтересовался:

— Папа, а где «Мукузани»?

— Ты что, уже забыл? Я же тебе рассказывал — на правом берегу Дуруджи, Зурабик!

«А ты еще жив, скотина?!»

Отец нередко рассказывал нам смешные истории из своей жизни. Одну из них мы запомнили особенно. 15-летним тифлисским кадетом он готовился к поступлению в петербургский Пажеский корпус. Тогда в Тифлисе только-только появилась телефонная связь, и городской телефонный справочник представлял собой книжечку размером с ученическую тетрадь. В ней было всего несколько десятков телефонов. Просматривая справочник, папа обнаружил показавшуюся ему смешной фамилию — Упалдополо. Это открытие дало простор его шальной фантазии, и он принялся звонить по этому номеру, каждый раз изменяя голос. Короткий диалог строился всегда по одному и тому же уморительному шаблону:

— А можно позвать господина Упалдополо?

— Это я.

— Ах, это вы господин Упалдополо?

— Да, я.

— Скажите, а вам не больно?..

Всякий раз на том конце провода звучало «Хулиган!.. Негодяй!» и поток прочих синонимичных эпитетов, после чего обиженный господин вешал трубку. Через некоторое время раздавался новый звонок, голос звонившего искусно менялся, но вопрос оставался неизменно тем же. В общем, папа этому несчастному человеку «проел всю плешь», но вскоре к бедняге пришло успокоение: отец уехал в Петербург и больше ему не досаждал.

Затем последовали эмиграция, репатриация, репрессии, жизнь в Казахстане и Вологде и наконец, окончательное возвращение в Тбилиси в 1963 году. Здесь как-то раз мой отец решил позвонить уполномоченному Совета по делам религии Грузии, чтобы он разъяснил вологодским налоговым органам, что они несправедливо обложили его налогом, который по закону распространялся только на духовных лиц, в то время как папа всегда был мирянином. Взяв в руки толстенный телефонный справочник города-миллионника, он стал искать номер телефона на буквы «УП», с которых начинается слово «уполномоченный». И вдруг его взгляд падает на фамилию… Упалдополо.

Прошло ровно полвека! Внутри у папы загремело эхо былых мальчишеских шалостей. В нём неожиданно проснулся задорный кадет, рука сама потянулась к телефону и набрала указанные в справочнике цифры. Пошли гудки вызова… Вдруг снимается трубка и слышится старческий голос:

— Алё!

— Простите, это Упалдополо?

— Да, это я!

У папы перехватило дыхание… Но вопрос прозвучал как бы по инерции:

— А вам не больно?

В трубке повисла тишина — неимоверно долгая пауза. Наконец, дряхлый голос произнёс:

— А ты ещё жив, скотина?!

В тот день, когда произошла эта знаменательная история, меня не было в Тбилиси, я узнал о ней много позже в пересказе моего покойного ныне брата Михаила. И конечно, хохотал до изнеможения.

В предреволюционные годы такими телефонными розыгрышами занимались очень многие и повсюду. Папа рассказывал, как в Петербурге они постоянно звонили в Пулковскую обсерваторию и спрашивали:

— Скажите, пожалуйста, а чем вы кормите вашу Большую Медведицу, что она такая большая?

Сотрудники обсерватории не впервые сталкивались с подобными «глубокомысленными» вопросами, поэтому отвечали им в том же духе:

— Такими мерзавцами, как вы!

— А!.. Понятно, понятно!.. Скажите, а Малую?..

В общем, всё в таком ключе. Понятно, что подобный ажиотаж в подростковой среде объяснялся необычностью и новизной самой телефонной связи. Потом уже, когда телефоны стали обычным делом, всё сошло, естественно, на нет.

Выездная виза во Францию

В июне 1965 года мы провожали мою сестру Ирину, которая улетала обратно к себе в Париж после похорон отца. Прощаясь, она пообещала прислать мне официальное приглашение приехать к ней погостить. И действительно, вскоре пришло письмо с приглашением, заверенным несколькими печатями и штампами. В ОВИРе (отделе виз и разрешений) министерства внутренних дел Грузии мне дали анкеты и заявление, которые я должен был заполнить и принести им обратно вместе с различными справками с места жительства и учёбы. Я всё заполнил, собрал справки и принёс в ОВИР. Мне было сказано ждать ответа. И ответ поступил через три месяца: «В поездке вам отказано». Потом в течение почти двух лет сестра упорно продолжала посылать приглашения, а я столь же упорно заполнял анкеты и собирал справки. А по почте каждый раз приходило письмо из ОВИРа с тем же лаконичным текстом-отказом.

В апреле 1966 года Ирина позвонила и сообщила, что её включили в состав делегации, сопровождающей президента Франции де Голля в его официальном визите в СССР, намеченном на середину июня. Но при этом добавила, что французы запретили ей во время поездки созваниваться и встречаться с родственниками.

— Поэтому, — сказала она, — напишу вам уже по возвращении и расскажу о своих впечатлениях, а может быть, даже присовокуплю к письму какие-нибудь фотографии.

— А ты не сможешь во время встреч с важными людьми замолвить за меня словечко: мол, приглашаю брата, а ему всё отказывают? — попросил я.

— Не знаю, но при случае, конечно, попробую, — ответила Ирина.

Семейная фотография, Москва, 1961 год. В первом ряду слева направо — мой отец Михаил Николаевич, моя сестра от первого брака отца Ирина Михайловна Обуано (урождённая княжна Чавчавадзе), мой брат от первого брака отца Николай Михайлович, моя мать Мария Львовна Чавчавадзе (урождённая Казем-Бек).

Во втором ряду — мой брат от первого брака матери Александр Андреевич Некрасов, мой родной брат Михаил Михайлович, моя сестра от первого брака матери Ольга Андреевна Некрасова (ныне монахиня Магдалина) и я.

В то время де Голль вёл себя довольно жёстко по отношению к американцам. Он не только распорядился убрать из Парижа штаб-квартиру НАТО, но и потребовал у американцев обменять все хранившиеся во французских банках бумажные доллары на золото, поскольку на долларовых банкнотах наличествовала надпись о том, что «американская валюта обеспечивается золотым запасом США». Многие считают, что такой манёвр дорого обошёлся генералу, которому спустя пару лет, в мае 1968 года, силами студенческой молодёжи устроили не слабую «заварушку» в Париже. В результате де Голль пошёл «ва-банк», обратившись к французам с предложением высказаться на референдуме о доверии или недоверии к нему как к главе государства. И проиграл каких-то жалких 1–2 процента.

Но ещё до этих событий генерал, «расплевавшись» с американцами, вынужден был искать какую-то другую опору, новых союзников. И он высказался за сближение с Советским Союзом, презрев все существовавшие идеологические противоречия и разногласия, поскольку геополитические мотивы явно превалировали в сложившейся тогда ситуации.

В то время в его аппарате работал князь Константин Ясеевич Андроников, который принадлежал к грузинскому княжескому роду и был другом нашей семьи. Он служил де Голлю переводчиком на два языка — русский и английский, а вообще был человеком разносторонних дарований — писал богословские труды и одно время занимал пост декана православного Сергиевского института в Париже. Когда он предложил де Голлю включить в делегацию в качестве личной переводчицы для его жены мою сестру Ирину, которая давно сменила девичью фамилию Чавчавадзе на французскую фамилию своего мужа (Обуано), тот охотно согласился.

В Советском Союзе в этот знаменитый приезд де Голлю было выказано абсолютное доверие: он наблюдал запуск советского спутника непосредственно на Байконуре, выступал на огромных площадках, критикуя американцев и восхищаясь Россией, посетил Сталинград и Ленинград. Андроников позже мне рассказывал, как он в самолёте, летевшем в Ленинград, учил де Голля пушкинским строчкам — «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия». И генерал процитировал их при встрече в аэропорту хоть и с французским акцентом, но вполне сносно.

Моя сестра Ирина присутствовала на всех кремлёвских приёмах и участвовала во всех передвижениях по стране. Однажды ей представилась возможность поднять вопрос о моей поездке к ней в гости. Это было на обеде в Кремле, когда сидевший рядом с ней какой-то человек в генеральской форме всё время говорил об изобилии товаров в советских магазинах, тогда как на самом деле вместо изобилия у нас в то время иногда возникали перебои даже с хлебом. Тут-то Ирина и высказалась по моему поводу:

— Изобилие, конечно, богатое, но почему моего брата упорно не отпускают приехать ко мне погостить во Францию?

— Да, наверно, анкеты он неправильно заполняет. Скажите ему писать повнимательнее…

Позже, однако, Андроников сказал ей, что она обратилась не по адресу — это был армейский генерал.

Вернувшись в Париж, Ирина прислала мне очередное приглашение, но уже заверенное генеральным секретарём МИДа Франции (я до сих пор помню красную печать на этом документе). «Ну, — подумал я, — теперь они не посмеют мне отказать». Понёс в ОВИР, сдал. Прошло 5 месяцев — никакого ответа. Так долго обычно не молчали, отказ всегда поступал максимум через четыре месяца.

Близились студенческие каникулы. Мы с моими однокурсниками собирались, как обычно, на лето в Гагры. Вдруг звонит князь Андроников и сообщает, что приехал в Тбилиси с французской делегацией во главе с министром по науке, чтобы отдохнуть после переговоров в Москве. «Может быть, составишь нам компанию? — предложил он. — Я говорил с министром о тебе, он будет рад».

Я согласился, тем более что дружил с грузинским председателем комитета по науке Гиви Микеладзе, который официально возглавлял принимающую сторону. С гостями из Франции носились, как с писаной торбой. Экскурсии по Тбилиси, поездки во Мцхета и в другие исторические окрестности столицы по отвратительным в те времена дорогам, но зато повсюду торжественные встречи, застолье, тосты.

Французский министр однажды удачно сострил, когда кто-то в тосте излагал старую грузинскую шутку про то, что Грузия — на самом деле вовсе не такая маленькая страна, потому что, если разгладить все её горы, то образуется поверхность сразу двух Франций и трёх Великобританий. Министр тогда отметил, что идея с глажкой гор гениальна, но он советует грузинам сперва разгладить дороги, а потом уж браться за горы! На это я сказал министру, что он абсолютно прав, потому что негоже содержать дороги в таком разбитом состоянии на земле, которая изначально принадлежала самому Господу Богу!

— Как это — Господу Богу? — удивился министр.

Тогда я поведал ему красивую древнюю грузинскую легенду: сотворив небо и землю, Бог приступил к распределению земель между всеми народами. А грузины, как назло, в это время кутили и в итоге прозевали столь судьбоносный момент. Когда все территории были наконец розданы, Господь почил от трудов праведных. И вдруг просыпается от какого-то стройного многоголосого пения. Это были грузины, шедшие к Нему в прекрасном расположении духа за своим куском земли.

— Что вы так шумите?

— Ну, как… Нам сказали, что земли раздаются. Вот мы и пришли узнать, куда нам идти селиться?

— А где вы были раньше?

— Да кутили мы, добрые слова друг другу говорили…

— Ну, кутили — кутите и дальше, а свободной земли уже нет, всё роздано.

— А как же вот та земля? — грузины показали на край дивной красоты.

— А это Мой удел, я Себе оставил этот кусочек.

— Умоляем, отдай его нам!

— Ну, что тут поделать… Ладно уж — берите! — сказал им Господь.

Так грузинам досталась не просто какая-то территория, а удел самого Бога!

— Да, легенда претенциозная, но действительно красивая, — сказал министр и обратился к сопровождавшему его из Москвы Джермену Гвишиани, заместителю председателя Комитета по науке и технике СССР.

— Почему же вы, грузин по происхождению, скрыли от нас эту историю, когда мы в Москве выбирали Грузию из всех предложенных нам вариантов для отдыха?

— А потому, господин министр, — нашёлся Гвишиани, — что в соответствии с русской пословицей лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Князь Андроников познакомил меня с Джерменом Гвишиани в первый же день приезда в Тбилиси. Но я и раньше много о нём слышал. Женившись на дочери Косыгина (премьер-министра СССР в то время), он жил в Москве, но был уроженцем Грузии. Его отец Михаил Гвишиани в тридцатые годы слыл в Тбилиси видным большевиком и крупным чекистом, с которым считался даже Берия. Когда Джермена спрашивали в России, грузинским ли именем он назван, он отвечал: «Нет, английским. В те времена в Грузии почему-то детей часто называли иностранными именами — Эдуард, Джон, Виктория… Меня вот нарекли Джерменом».

Но грузины знали про своих бывших руководителей практически всё. И потому с уверенностью говорили, что при рождении его назвали не «Джерменом», а «Дзерменом»! Разница всего в одну букву, но смысл при этом был совершенно иным: в имени Дзермен первая половина (дзер) — шла от начала фамилии «железного» Феликса (Дзержинского), а вторая половина (мен) — тоже от начала фамилии, но уже другого крупного чекиста Вячеслава Менжинского. А обе половины вместе составили имя для сына третьего известного чекиста. Ну прямо шарада!

Вот и пришлось потом бедному Дзермену Гвишиани, ставшему жертвой этой нелепой изобретательности родителя, переозвучивать своё имя на английский лад. А человеком он был умным, образованным, незлобивым и даже вполне обходительным. Во всяком случае, мне он здорово помог, когда князь Андроников заговорил с ним о том, что меня уже третий год не пускают во Францию к сестре, с которой он, кстати, познакомился в ходе московского визита де Голля. С его положением и связями мои проблемы с выездом, конечно же, имели шанс запросто разрешиться.

Случилось так, что я вместе с моими сокурсниками отправился проводить летние каникулы в Гагры буквально сразу после отъезда французской делегации из Тбилиси. Устроившись там в снятом на два месяца доме, я, как всегда, отправил маме для связи телеграмму с моим адресом. Не прошло и десяти дней, как от неё пришло сообщение о том, что на моё имя поступила не бумажка с отказом, а повестка с приглашением в ОВИР. Тут я понял, что Гвишиани сработал оперативно и лёд, что называется, тронулся…

Вернувшись в Тбилиси, я собрал ещё какие-то дополнительные документы, указанные в повестке, и отправился в ОВИР, где мне вручили выездной паспорт и разрешение на обмен в Госбанке советских рублей на французские деньги в размере двух тысяч франков.

Париж

Уже в августе 1967 года путь в Париж для меня был открыт. Но лежал он, понятно, через Москву — главные въездные и выездные ворота советской страны. Сюда я приехал на три дня для получения французской визы, покупки билета на самолёт и вылета во Францию. Остановился в гостинице «Украина». Явно завидовавшие мне белой завистью московские родственники (в лице дяди Куксы — Александра Львовича Казем-Бека и брата Сашки Некрасова с их жёнами) писали письма друзьям в Париж и наставляли меня в выборе русских сувениров, за которыми я гонялся по всей Москве. А накануне моего раннего вылета из Шереметьево мы условились с Сашкой поужинать у меня в гостинице.

В ожидании его приезда я спустился в валютный магазин на первом этаже гостиницы и увидел там в продаже семиструнные гитары, которые в обычных магазинах напрочь отсутствовали. Поскольку виртуозный гитарист Сашка незадолго до этого подарил кому-то свою гитару, а новую купить нигде не мог, я решил сделать ему подарок. Выбрал ту, которая мне приглянулась, купил её и поднял в номер. Ровно через пять минут раздался телефонный звонок. Звонила этажная с просьбой подойти к столу, за которым она дежурила. Я не успел дойти до её стола, как мне навстречу двинулся какой-то человек и развернул у меня перед глазами удостоверение с тремя буквами — «КГБ». У меня ёкнуло сердце. «Неужели в последний момент меня решили не выпускать», — с ужасом подумал я.

— Скажите, молодой человек, — спросил чекист, — Вы делали сегодня покупки в валютном магазине?

Когда я утвердительно кивнул, он попросил меня предъявить документ на право пользования валютой. Я сказал, что документы у меня в номере и пригласил его пойти со мной. Он категорически отказался и потребовал, чтобы я их вынес в коридор. Проверив документ на обмен валюты и мой выездной паспорт, он вернул их мне и вежливо попрощался.

На нервной почве мне страшно захотелось выпить рюмку водки. К счастью, вскоре появился Сашка. Я порадовал его подарком, и мы пошли на первый этаж в ресторан. По дороге я рассказал историю с покупкой гитары, что страшно его позабавило. Заканчивали мы наш ужин, когда ресторан уже закрывался. Надо признаться, что выпили мы немало. И вдруг я увидел проходящего неподалёку от нашего столика того самого чекиста. Я объяснил Сашке, кто это такой. Тогда Сашка наполнил рюмку водкой и протянул её в сторону чекиста со словами:

— Выпейте, молодой человек, рюмку водки по завершении рабочего дня. Вы вполне её заслужили.

Тот рванул за колонну, Сашка с рюмкой за ним, он снова за колонну и потом стремглав на выход. Я страшно смеялся, наблюдая эту беготню Сашки с рюмкой в руках. Но когда утром, выезжая из гостиницы в аэропорт, я, уже протрезвевший, вспоминал эту сцену, то покрывался холодным потом от страха, что меня не выпустят. К счастью, времена к 1967 году, конечно, были уже не те. Лет за десять до этого вполне можно было бы поплатиться за подобные вольные шутки…

В аэропорту Ле-Бурже меня встретил брат Нико с очаровательной молодой женой Нелли и, погрузив мои вещи в багажник своей машины, сказал:

— Я понимаю твоё нетерпение поскорее поселиться в Париже, но приезд туда у нас намечен только через десять дней, а пока что мы едем к сестре Ирине в Сен-Жермен-ан-Лэ, что в тридцати километрах от Парижа.

— Жаль, — промолвил я, — мне бы хоть на Эйфелеву башню взглянуть…

— А мы проедем по краю Парижа, так что ты увидишь её, — успокоил меня Нико.

И действительно, наконец она предстала во всём своём величии. Но вскоре Нико прижал машину к тротуару и сказал:

— Маленькая остановка — мне надо залить воды в бачок машины. Пока я этим займусь, можешь выйти потоптать парижскую улицу, если хочешь.

Я с радостью вышел. Нико достал из багажника какую-то фляжку, а я начал рассматривать улицу, дома… и вдруг мне отчётливо показалось, будто я стою прямо перед нашим домом, из которого мы уехали двадцать лет назад. Нико в этот момент открывал капот машины.

— Слушай, Нико, — сказал я ему, — у меня такое ощущение, что мы стоим у нашего бывшего дома…

Нико закрыл капот и разразился смехом:

— Я специально привёз тебя к этому дому, чтобы проверить, узнаешь ли ты его! Ничего в машину заливать мне не нужно было… Это так, чтобы отвлечь твоё внимание! Да, это тот самый дом! Я поражён…

Тут я напряг свою память и предположил, что в конце этой короткой улицы, если повернуть направо, должна находиться булочная, а если налево — молочный магазин. Нико решил проверить. Когда мы доехали до конца улицы, так всё и оказалось.

— Как же ты можешь всё это помнить, тебе же было всего пять лет! — удивлялся он.

А это я помнил так хорошо, потому что, когда меня водили гулять, я всегда отказывался идти налево в молочный магазин и рвался только направо в булочную — в ней мне каждый раз при входе вручали конфетку!

Получилось, что первый свой шаг по Парижской земле после двадцати «турбулентных» для меня лет я сделал там, где когда-то осуществил вообще первый шаг в жизни…

В роскошном доме моей сестры Ирины в королевском пригороде Парижа Сен-Жермен-ан-Лэ мы с Нико прожили безвыездно до самого Преображения, выпадавшего тогда на субботу. В этот день мы выехали рано утром, чтобы не опоздать на службу в знаменитом Александро-Невском соборе на улице Дарю. К концу литургии, когда Царские врата закрылись, а духовенство в алтаре приступило к причастию, храм начал наполняться разноцветными знамёнами и штандартами императорской гвардии.

— Что происходит? — спросил я у Ирины.

— Сегодня ведь полковой праздник Преображенского полка. Будут служить молебен о здравствующих офицерах полка и литию по умершим «в Отечестве и рассеянии», — пояснила Ирина и добавила: — Думаю, что нам лучше уже уехать, чтобы тебе не присутствовать на этих службах. Поговаривают, что, во-первых, сюда наведываются люди из советского посольства, а во-вторых, среди прихожан есть немало осведомителей. Это может тебе выйти боком.

— Нет уж, дудки! — возмутился я. — Мы каждый год не боимся даже в Советском Союзе открыто праздновать дома уланские и конно-гренадерские полковые праздники! А здесь-то чего мне бояться. Никуда я не уеду!

Подошёл стоявший в стороне Нико. Он тоже попытался меня увезти и тоже безуспешно. А тут мимо нас сквозь толпу прихожан пробирался какой-то высокий, стройный и совершенно лысый пожилой человек, поздоровавшийся с Ириной и Нико. Нико представил меня и назвал его старейшим из всех ныне здравствующих офицеров Преображенского полка графом Дмитрием Татищевым. Граф протянул мне руку, пожимая которую, я сказал:

— Дорогой граф, мне велено моей матерью величать вас «дядей Димой» и вручить вам письмо от неё, которое, к сожалению, я не взял с собой, поскольку не знал, что мы встретимся.

— А кто ваша мать? — с улыбкой спросил граф.

— Мара, урождённая Казем-Бек, — ответил я.

Граф всплеснул руками и тут же пригласил меня на праздничную полковую трапезу после молебна и панихиды.

— Там и поговорим обстоятельно, — сказал он и направился к стене, у которой высились флагштоки со знамёнами и штандартами.

Минуту спустя я оказался в объятиях Андрея Александровича Некрасова, первого мужа моей матери, который с присущим ему чувством юмора признался:

— Прости меня великодушно, но я не сумел тебя узнать после твоего 20-летнего отсутствия… Спасибо твоей сестре Ирине, она помогла. Но отныне обещаю узнавать сразу! Хочу только напомнить, что ты называл меня дядей Андреем, когда уезжал отсюда пятилетним мальчиком…

В это время вынесли чашу и начали причащать народ. А потом, по завершении литургии, мне довелось испытать настоящее потрясение.

Всё мое существо содрогнулось, когда я увидел две шеренги стоящих от центрального аналоя до самой солеи и вытянутых в струнку пожилых офицеров-преображенцев со знамёнами и штандартами. На фоне звучавших шокирующе непривычно возгласов «о убиенных нечестивой богоборческой властью воинах Преображенского Его Величества полка помолимся…» происходившее действо наполняло меня каким-то таинственным ощущением потусторонней реальности.

С 13-летнего возраста, после освобождения отца из ГУЛАГа и приезда к нам в ссылку, я увлечённо занимался историей императорской гвардейской кавалерии. По воспоминаниям родителей, вычерчивал сводные таблицы полков, помечал их распределение по бригадам и фиксировал особенности каждого из них: масть лошадей, полковые цвета и марши (с текстом и нотами), головные уборы, полевые и парадные формы, цвет труб полкового оркестра и погонных приборов (золотые или серебряные), имена Августейших шефов и пр. Дома мы пели песни на стихи талантливейшего поэта-улана князя Андроникова и десятки других старинных военных песен. Тогда стихия императорской армии, её дух и традиции окрыляли меня, я мысленно переносился в те далёкие времена и совсем не хотел возвращаться в теперешние. А тут виртуальные реалии этой стихии неожиданно вдруг материализовались, стали зримыми, ощутимыми, подлинными!

Тщетно я пытался остановить потоки неумолимо струившихся слёз. Мне было стыдно, но я ничего не мог с собой поделать. В конце службы люди шли прикладываться сначала ко кресту, а потом, преклонив одно колено, к главному полковому штандарту. Я приложился к нему, преклонив оба колена. Нико и Ирина напророчили мне, что за это больше меня к ним уже никогда не выпустят…

А затем последовала трапеза. Тут уже я не плакал. Потому что, когда после предобеденной молитвы громко зазвучал с граммофонной пластинки гимн «Боже, Царя храни», я просто откровенно зарыдал. Дядя Андрей Некрасов, приглашённый в качестве корнета Уланского Ея Величества полка и стоявший рядом, взял меня за руку и крепко её сжал. Это помогло мне совладать с собой.

Мы пили за Державного Шефа полка, за его командиров, за именитых героев-преображенцев. Вёл стол старейший офицер полка граф Дмитрий Татищев. В какой-то момент он предоставил мне слово. Я рассказал, как мы в ссылке на Вознесение (уланы) и в праздник Всех Святых (конно-гренадеры) дарили нашей матери — полковой даме — букеты полевых (других в ссылке не было) цветов, перевязывая их красно-синими и красно-зелёными ленточками, и пели ей выученные наизусть полковые марши улан и конно-гренадеров, а на скудный праздничный стол ставили бумажные портреты полковых шефов — Государыни и Наследника-Цесаревича.

После меня с бокалом встал один из преображенцев, который поднял тост за «святую Матушку-Русь». Сидевший рядом со мной дядя Андрей шепнул мне на ухо: «Не обращай внимания, если он скажет что-нибудь кислое в твой адрес. Он яростно протестовал против твоего участия в застолье из-за того, что у тебя в кармане советский паспорт. Только Дима Татищев сумел как старший офицер успокоить его». А я подумал: «Так он же прав. Советский паспорт в этой ситуации действительно очень некстати!»

Завершая свой тост за Матушку-Русь, не желавший видеть меня за столом преображенец сказал: «Мне приятно было услышать из уст этого милого юноши, что и в советской России есть кучка отважных людей, почитающих былую славу русской гвардии».

Ко мне подсел дядя Дима Татищев и, воскликнув: «Если бы вы знали, как тесно мы дружили с вашими родителями!», — стал расспрашивать о перипетиях нашей жизни в СССР. Мы долго говорили с ним. Я его благодарил за этот день, который, как я ему сказал, «навсегда останется у меня самым ярким воспоминанием». Теперь, спустя 50 с лишним лет, с полной уверенностью подтверждаю, что тогда не ошибся.

Через несколько дней я доставил ему письмо от мамы и за чудесным ужином подружился со всей его семьёй. Графиня Эмилия Татищева расписывала яркими русскими узорами великолепные шёлковые платки, которые пользовались невероятным успехом у парижских дам. Львиная доля вырученных от их продажи средств уходила у семьи на скупку бесценных предметов русской старины, которые бедным эмигрантам ради куска хлеба приходилось на первых порах сбывать за гроши французским антикварам. Таким образом графы Татищевы пытались спасти от попадания в чужие руки русское национальное достояние.

Всегда тепло вспоминаю их зятя Ивашку, безвременно ушедшего из жизни в полном расцвете сил. А с дочерью Марией Дмитриевной и внуком Сергеем до сих пор поддерживаю отношения благодаря их частым приездам в Москву.

Я уже упоминал, что привёз с собой массу маминых писем для передачи её парижским друзьям. Естественно, что на конвертах адресов не было. Мама знала только их старые адреса, но понимала, что за столько лет они должны были перемениться. Приходилось искать через родственников и знакомых. Иногда даже удавалось найти телефоны. Тогда было проще, я звонил, и мы договаривались о встрече. Но на одном конверте было написано: 1, villa Molitor, Вове Красинскому.

Вова Красинский — это по-простому, для своих. А официально он — Его Светлость светлейший князь Владимир Андреевич Романовский-Красинский, двоюродный племянник Государя Николая II и сын Великого Князя Андрея Владимировича от брака с балериной Матильдой Кшесинской. Близкий друг моих родителей и особенно дядюшки Александра Львовича Казем-Бека, он активно работал в руководстве младоросской партии. Мама просила меня отыскать его в первую очередь.

Судя по адресу, он жил в центре самого роскошного столичного квартала в 16-м округе Парижа. Довольно быстро найдя дом и подойдя к обычным парижским входным воротам, я нажал на кнопку звонка. Открыл дверь почему-то садовник с лейкой в клеёнчатом фартуке и резиновых сапогах. Я поздоровался с ним по-французски и сказал, что у меня письмо для Его Светлости князя Владимира. Он предложил мне войти и следовать за ним. Тут я понял, что попал не в многоквартирный дом, а в особняк, окружённый дивным садом с огородом и несколькими постройками — верандами и беседками. Дойдя до ближайшей веранды, садовник остановился, поставил лейку на землю, предложил мне присесть на садовую скамейку и спросил, где письмо. Я полез в карман, достал письмо и передал ему. К моему великому удивлению, он вскрыл его и приступил к чтению. Только я подумал: «Странно, что Вова Красинский разрешает читать адресованные ему письма своим садовникам», — как этот «садовник» встал и на безукоризненном русском языке воскликнул:

— Так вы сын Мары и Чавчи! — и прижал меня к своему мокрому фартуку.

Тут надо пояснить, что в младоросской среде моего отца именовали не иначе как «Чавча» — по первым пяти буквам фамилии. Из подробных вопросов о моих родителях я понял, что Вова Красинский был достаточно информирован о перипетиях нашей жизни. Во всяком случае, о репрессиях знал всё. Сказал, что два года назад в «Фигаро» прочитал извещение о смерти Чавчи. При этом на глазах у него выступили слёзы, и он перекрестился.

— По-моему, это дети от его первого брака поместили сообщение в «Фигаро»? — спросил он.

Я ответил утвердительно и сказал, что здесь живу именно у них — первый месяц у сестры Ирины в Сен-Жермен-ан-Лэ, а теперь вот переехал в Париж к брату Нико.

Мы с ним проболтали больше часа, сидя на скамейке у веранды. Я послушно отвечал на все его вопросы. Отдельно он много расспрашивал про «дорогого друга Куксу», моего дядю, которого последний раз он видел в 1956 году у общих друзей в Швейцарии перед тем, как дядя уехал в Советский Союз. Я рассказал о его работе в Московской патриархии и о тесных контактах с патриархом Алексием. А потом спросил:

— Когда вы открыли мне дверь, я был очень удивлён, что попал не в холл парижского дома с лифтом, лестницей и консьержкой, а в чудесный сад с огородом и фруктовыми деревьями. И это в самом центре Парижа! Как это могло случиться?

— Пойдёмте, я вам всё покажу. Только сначала зайдём на эту веранду, я вас угощу моими настойками.

Мы вошли в просторную и светлую веранду, на полу которой по всему периметру комнаты выстроились огромные 20-литровые бутыли из тёмного стекла.

— Здесь размещены плоды моего увлечённого труда. Вот попробуйте. Это настойка на почках чёрной смородины, — он протянул мне рюмку с жидкостью изумрудного цвета и налил себе такую же. Мы чокнулись и выпили.

Так продолжалось у разных бутылей: в прозрачные рюмки вливались настойки всех цветов радуги. Я понял, что, если мы не остановимся, домой я не доберусь точно. Взглянув на князя, я с удивлением заметил, что, хоть он и заметно повеселел, но пьяным вовсе не казался. А ведь пил-то наравне со мной в свои 65 лет! Я решил схитрить и попросил показать мне сад и огород. «О, да! Это мои любимые детища», — сказал он, и мы вышли.

Конечно, было в диковинку увидеть в центре Парижа участок в добрых пять-шесть соток земли с грядками салата и редиски, вокруг которых тянулись ряды кустов с привычным для подмосковных дач набором — чёрная и красная смородина, крыжовник, малина.

— Все эти кусты и грядки требуют огромного физического труда, — заметил я. — Как вы с этим справляетесь?

— У нас милейший садовник, настоящий агроном-профессионал, ответил князь. — Всё делает он. Единственное — я не даю ему поливать, это — моя страсть. Кстати, когда вы пришли, я как раз этим и занимался. Ну что ж, вернёмся, пожалуй, на веранду…

Пока мы шли, он стал предлагать пойти поужинать, благо аперитивов мы приняли уже немало. Я поблагодарил, но вынужден был отказаться: нас с Нико и Нелли ждали к ужину их друзья.

— В таком случае, мы с вами попробуем ещё моей сливовицы, — сказал он, входя на веранду. — До этого мы пили только ягодные настойки, а у меня немало и фруктовых.

Протянув мне рюмку со сливовицей и радостно чокаясь со мной, он спросил:

— А вы знакомы с моей матерью?

— Мне было пять лет, когда мы уехали из Франции, — ответил я. — К сожалению, у меня очень смутные воспоминания о том времени.

— Но она не могла вас не знать, — уверенно сказал князь. — Мы ведь очень часто проводили время вместе. Пойдёмте всё-таки поздороваться с ней. У неё, правда, в её 95 лет большие провалы в памяти, но иногда она лучше помнит события 40-летней давности, чем недавние.

Великий Князь Андрей Владимирович с супругой Матильдой Кшесинской на собрании младороссов. Справа от них через два человека моя бабка и мать главы младороссов Надежда Геннадьевна Казем-Бек (урождённая фон Шпигельберг). Париж, 1932 год.

Князь подвёл меня к большому дому, стоящему в глубине сада. Он открыл тяжёлую входную дверь и стал пропускать меня вперёд, но я сказал, что предпочитаю следовать за ним, поскольку не знаю куда идти. Он повёл меня через просторные комнаты — гостиные, столовые, кабинеты. Мне казалось, что я иду по Эрмитажу в Зимнем дворце — картины, мебель, ковры, люстры — всё это дышало музейной древностью, изысканной красотой и сверкало аристократическим блеском. Наконец, мы попали в огромную затемнённую спальню, в центре которой стояла неимоверно больших размеров высокая кровать под балдахином, из-под которого на белоснежные простыни и подушки струился яркий свет.

Посередине кровати лежала Матильда Кшесинская в светлом чепчике и с полузакрытыми глазами. Князь обошёл кровать справа, а я остался стоять с левой стороны. Он громким голосом произнёс:

— Мама, тебя приехал навестить из России сын Мары и Чавчи.

Но тут, как говорил классик, «на челе её высоком не отразилось ничего».

— Беда в том, что она, к сожалению, плохо слышит, — сказал князь. — Придётся забраться к ней поближе.

И он, слегка подпрыгнув на эту высоченную кровать, начал подползать к ней и с такой же громкостью, но уже прямо в ухо, прокричал то же самое:

— Сын Мары и Чавчи приехал навестить тебя из России!

И вдруг я увидел, что она улыбнулась, а главное — её правая рука заскользила по простыне в моём направлении. Я не знал, что делать. Князь также заметил это движение руки и сказал мне:

— Вам придётся взобраться на кровать, так вы не дотянетесь.

Тогда я тоже подпрыгнул и тоже пополз по белой простыне. Добравшись до руки, я приложился к ней. Сказать я не сумел ничего. В положении лёжа в голову никакие мысли не приходили. И мы с князем синхронно поползли задним ходом обратно. Поклонившись ей, я последовал за ним на выход.

Он пошёл провожать меня до двери. Но, проходя мимо веранды, всё-таки затащил меня в неё снова, где мы на прощанье выпили с ним за здоровье его матушки по рюмке вкусного кальвадоса.

Моя парижская жизнь, насыщенная бесконечными визитами к друзьям, родным и близким, не позволяла мне часто видеться с Владимиром Красинским. Но перед самым моим отъездом мы всё-таки пообедали с ним в ресторане на площади Виктора Гюго, где он передал мне для мамы ответное письмо.

Отец Серафим

Моя единоутробная сестра Ольга Некрасова, доживающая ныне свой век в московской Марфо-Мариинской обители, попала с нами в ссылку 17-летней барышней. В окружении трёх малолеток и серьёзно болевшей мамы ей приходилось, особенно поначалу, нести тяжелейшую ношу фактически главы семейства. Помимо домашнего хозяйства она занималась заработком хоть каких-нибудь средств к существованию, работая то маляром на строительстве, то счетоводом на ферме, то лаборантом на винзаводе, а то и просто уборщицей в правлении совхоза. А мы, несмышлёная малышня, ещё досаждали ей, капризничая и укоряя её в том, что нам было голодно и холодно, как будто от неё что-либо зависело.

Моя сестра по матери монахиня Магдалина, насельница московской Марфо-Мариинской обители (в миру Ольга Андреевна Некрасова). Москва, 2017 год.

Вспоминая о непосильном грузе забот, который обрушился на неё и который она несла кротко, смиренно и безропотно, мне до сих пор стыдно за свою дерзкую требовательность и вечное недовольство. А ведь я не раз заставал её горько плакавшей от безысходности в состоянии физической измождённости и моральной подавленности.

Великими благодарными чувствами отзываются в моём сердце трогательные заботы Ольги о моём духовном становлении. Сама она росла в Париже под руководством духоносных священников отца Михаила Бельского и отца Серафима Соболева, которые до бегства из России прошли через ужасы гражданской войны. Благодаря им, ей был понятен христианский смысл людских страданий, и она старалась разъяснить его мне. Думаю, она хорошо понимала, что десятилетний мальчишка легко мог растерять неокрепшую в душе веру перед лицом обрушившихся на нас незаслуженных бедствий. И она завела традицию рассказывать мне о Христе каждое воскресенье, когда, вооружившись вёдрами, мы отправлялись с ней за водой на арык, протекавший в полутора километрах от дома. Туда и обратно шли медленно, с остановками. Это были мои любимые часы, переносившие меня из несправедливого мира мрачных реалий в блаженный мир света и правды, любви и добра. Потому что Ольга увлечённо и вдохновенно пересказывала мне всё Евангелие — со всеми его откровениями, поучениями, притчами и эпизодами из земной жизни Христа. Ещё не укоренившееся во зле детское сердце впитывало, как губка, слова неизбывной Божией правды. А незамутнённое сознание легко свыкалось с мыслью о грехе как первопричине страданий, усматривая в безропотном их перенесении очистительный и спасительный смысл. Точно так же доверчиво оно воспринимало слова о том, что Бог попускает страдания всегда только в меру сил человека и обязательно посылает утешение тем, кто смиренно их приемлет.

Именно таким утешением стало для меня приглашение Ольги приехать после нашего освобождения из Винсовхоза к ней в Ташкент из Чимкента, в котором мы с остальной семьёй влачили тогда полуголодное существование. Ольга работала на ташкентском церковном свечном заводике счетоводом. Там же ей выделили бесплатную каморку, что позволяло ей не тратиться на жильё. Когда я приехал в Ташкент, она сразу же повезла меня к отцу Серафиму — необыкновенно приветливому и доброму священнику, незадолго до того вернувшемуся из китайской эмиграции. Он служил в небольшой церквушке на окраине города и жил в церковном доме, примыкавшем к храму.

Игумен Серафим (в миру Сергей Бушуев) оказался в эмиграции юным отроком и всю жизнь прожил в Харбине, долгое время остававшемся русским городом, в котором потоки послереволюционных беженцев слились с уже жившими здесь многочисленными русскими семьями строителей и служащих КВЖД — Китайско-Восточной железной дороги. Там он закончил русскую гимназию, после чего вынужден был работать, чтобы помогать семье. С детства приученный к Церкви, он не оставлял её и взрослым человеком, постоянно задумываясь о том, чтобы целиком посвятить себя служению Богу. Под влиянием вдумчивого прочтения духовных творений епископа Игнатия Брянчанинова он принял монашеский постриг с именем Серафим и был рукоположен в иеромонахи. Из-за отсутствия в Китае православных монастырей ему пришлось оставаться монахом в миру и служить в разных приходских храмах. Решение о репатриации в Советский Союз он принял уже после того, как был возведён в сан игумена. В Ташкентскую епархию его пригласил служить тогдашний глава этой епархии епископ Ермоген (Голубев), которого отец Серафим очень чтил за его стойкость в защите Церкви от нападок богоборческой власти.

Приехав к нему вечером, мы оказались за столом, обильно уставленным разнообразными яствами. Я сразу понял, что мне придётся всё время себя контролировать, чтобы не есть слишком жадно. Но, очевидно, в какой-то момент я всё-таки забылся, притупил бдительность и обнаружил признаки постоянного недоедания. Потому что, оставив меня ночевать в своём домике, он сказал мне на следующее утро:

— Тебе тринадцать лет, Зурабик. Ты должен понимать, что твой организм растёт и требует усиленной подкормки. Поэтому моя помощница по хозяйству будет специально готовить для тебя, а ты пообещай мне без остатков съедать всё, что она приготовит.

Я очень оценил его деликатность, позволившую мне «выдавать» своё обжорство за безукоризненное послушание его воле — в моей тарелке не оставалось ни одной недоеденной крошки! За восемь дней, прожитых у него, я по-настоящему окреп физически и чувствовал себя превосходно. А тут ещё помощница по хозяйству, задев метлой мои ботинки, стоявшие в прихожей, обнаружила, что их подмётки прохудились, что называется, до дыр. Очевидно, она сообщила об этом отцу Серафиму, потому что вдруг среди дня он повёл меня в ближайший универмаг в двух кварталах от дома. Там я примерял разную обувь всех оттенков и всех размеров, но никак не удавалось найти нужную — то велика, то жмёт. Вдруг отец Серафим подносит мне для примерки очередную пару. Я надел. Ботинки в самый раз, но… они были ярко красного цвета, просто пунцовые. Отца Серафима это не смутило: главное — впору, тёплые и прочные. Он их купил, и я в них же ушёл, выбросив старые ботинки в мусорный бак. Только вернувшись в Чимкент, я узнал, что ботинки оказались девичьими. Однако, перекрасив их в чёрный цвет, я спокойно проходил в них целых два года.

Мой первый духовник игумен Серафим (Бушуев). Ташкент, 1957 год.

По дороге из универмага прохожие внимательно нас разглядывали: какой-то священник в чёрной рясе с крестом, а рядом мальчик в пунцовых девичьих ботинках! Вдруг с разных сторон послышались выкрики уличных мальчишек, причём явно в наш адрес. Вслед за выкриками в нас полетели камни. Отец Серафим быстро взял меня за руку и, крепко сжав её, сказал:

— Не бойся, Зурабик, такое часто со мной происходит здесь. Это из-за моей рясы. Но не волнуйся, большие камни мальчишки бросать боятся, а маленькие — угрозы для нас не представляют. Главное, не смотри в их сторону, они сами отстанут.

И действительно, не прошли мы и десяти шагов, как камнемёт прекратился. Но о. Серафим не выпускал меня из своей руки, и мы продолжили путь. В ту пору уже действовали архиерейские рекомендации для священников не ходить по улицам в рясах, дабы не провоцировать прохожих на кощунственные действия. Но привыкший в Китае никогда не снимать рясы, отец Серафим оставался верным этой привычке.

Вечерами отец Серафим рассказывал о жизни русских эмигрантов в китайском Харбине. В частности, поведал мне о моём троюродном дядюшке Владимире Алексеевиче Казем-Беке, которого в семье величали «дядей Вавой». Он тоже эмигрировал после революции и тоже в Харбин. Будучи первоклассным врачом, дядя Вава пользовался в Харбине особенной популярностью среди проживавших там англичан и американцев, плативших ему огромные гонорары.

«Это позволяло доктору Казем-Беку, — говорил отец Серафим, — не только бесплатно лечить бедствующих русских эмигрантов, но ещё и материально их поддерживать. Многие из них мне лично рассказывали, что после ухода доктора они обнаруживали на столе среди груды выписанных им рецептов припрятанные в них деньги для покупки в аптеке назначенных лекарств. Да и умер он героически совсем ещё сравнительно молодым человеком, когда заразился, отсасывая через трубку гнойные отложения из горла русской девочки, заболевшей дифтеритом. Его называли в городе „святым доктором“, а хоронить его вышел весь русский Харбин».

Я помнил рассказы мамы про то, как дядя Вава, который приходился ей троюродным братом, приезжал в начале 30-х годов в Париж на какую-то медицинскую конференцию. Тогда он много и с горечью говорил про бедственное положение русских беженцев в Китае, но о своей помощи им, конечно, не обмолвился ни словом. В семье ходили слухи о тяжело пережитой дядей Вавой в юности неразделённой любви, после чего он якобы принял решение никогда не жениться и посвятить себя служению своей гуманной профессии. Как выяснилось, это служение оказалось поистине жертвенным.

Перед отъездом из Ташкента отец Серафим попросил меня обсудить с родителями его предложение регулярно принимать у себя по очереди всех нас троих — Дарико, Мишку и меня — для, как он выразился, «недельного оздоровительного курса». Конечно, для родителей это стало спасительной отдушиной, ведь папиной зарплаты администратора в доме культуры едва хватало в Чимкенте на оплату съёмной двухкомнатной квартиры. В результате каждый из нас успел за год побывать у доброго батюшки по три раза!

Конечно же, я не находил слов, которыми можно было бы выразить благодарность отцу Серафиму за всю его доброту, реально обеспечившую нам, как я теперь понимаю, физическое выживание в тех бедственных обстоятельствах. Но то, что сделал отец Серафим для моего духовного выживания, не сравнимо ни с чем. Он стал первым моим исповедником, которому я, тринадцатилетний мальчишка, полностью доверился и легко открывал тайники души, где гнездились печалившие меня дурные поступки, греховные склонности и недобрые намерения. Ему удалось мобилизовать и оживить мою пассивную неокрепшую веру на борьбу с грехом, объяснив, что, вступая в переломный возраст, мне неизбежно предстоят жестокие искушения и, возможно, даже падения. «Но по-настоящему опасны не грехи и не падения, какими бы мерзкими они не были перед Богом, да и перед самим тобой. Самое страшное — это малодушное усыпление в себе голоса совести или, что ещё хуже, отчаянное уныние. Потому что и то и другое не даст тебе, павшему, подняться. И наглухо перекроет путь к покаянию, которое как величайший дар любви Божией единственно способно сокрушить грех и спасти душу от погибели», — внушал мне отец Серафим.

— Ты даёшь мне слово, что при любых обстоятельствах будешь помнить об этом? — спросил отец Серафим.

— Да! — твёрдо и искренне ответил я.

— Я верю тебе, — сказал отец Серафим, глядя мне прямо в глаза.

Не сомневаюсь, что, зная мои слабости ещё в отрочестве, он предвосхищал мои будущие грехопадения. Поэтому и взял с меня это слово. Сколько же раз оно спасало меня? Десятки ли, сотни ли раз? Прошло шестьдесят с лишним лет, а мне достаточно закрыть глаза, мысленно перенестись в тот его домик при храме, и он почти зримо является смотрящим мне в глаза и говорящим: «Я верю тебе». Живая нить глубокой благодарной любви и поныне связывает меня с ним, преставившимся почти полвека назад. Она не позволяет мне ослушаться, забыть про данное ему слово, и поэтому даже уязвлённый и подавленный от сознания свалившейся на меня греховной тяжести, я нахожу в себе силы подняться. И каждый раз благодарно вспоминаю его — моего благодетеля, наставника, заступника и, верю, неизменно верного молитвенника.

Лазурная пелена

Порой я любил пофантазировать на тему судьбы — «а что случилось бы, если бы…» и т. д. Ну, например, если бы после освобождения из ссылки в 1956 году, я попал бы не в Чимкент — Алма-Ату — Вологду, а в Тбилиси. Наверняка 13-летним подростком я бы врос в грузинскую стихию. Но произошло ли бы во мне при этом отчуждение от русской стихии, в которой я был воспитан с пелёнок? В этих фантазиях внутренний голос всегда подсказывал, что такого произойти не могло никак. Русское начало обязательно продолжало бы звучать в моём сердце. Но, возможно, первое место в нём заняло бы новообретённое грузинское? Да, возможно! Вполне допускаю.

И именно поэтому благодарю Бога, что так не случилось. Потому что сейчас, в свои 79 лет, я бы охладел ко всему русскому. А оказавшись в русской стихии, где никому в голову не приходило учить меня ненавидеть Грузию, я не перестаю нежно и бережно, свято и чисто, вдохновенно и гордо её любить и хранить светлую память о великих грузинах, оберегавших с незапамятных времён ценой собственной жизни две неизбывные национальные святыни — веру православную и родную землю. И очень корю себя за то, что не знаю грузинский язык так, как хотел бы, а именно — в совершенстве.

Мне горько, что сегодняшние, да и, увы, вчерашние тенденции в настроениях грузинского общества тяготеют к переориентации в сторону западных ценностей (вообще говоря, последнее слово надо либо брать в кавычки, либо называть «анти-ценностями»). Титаническими усилиями великого апостола современности Католикоса-Патриарха всея Грузии Ильи II в практически стопроцентно атеистической Грузии 1970-х годов постепенно начало появляться «малое стадо» воистину православных грузин. Встречая их и общаясь с ними, не могу сдержать слёз умиления и восторга. Дай Бог им «плодиться и размножаться» по образу и подобию семьи высокочтимого моего друга Левана Васадзе, внука недавно отпраздновавшей своё столетие княгини Марии Абашидзе.

Но результат-то какой у сегодняшних грузин? Утратив веру, начали терять и исконную свою землю! И вовсе не претендуя на роль пророка, могу предположить, что, не дай Бог, начнут воевать друг против друга кахетинцы и мегрелы, имеретинцы и сваны. А почему бы и нет?! Ведь в начале 90-х годов Грузия стала единственной постсоветской страной, в которой бушевала самая настоящая гражданская война! Если в сердце нет Бога, за веру в Которого проливали кровь предки, то кто утихомирит их потомков? Кто не даст брату идти на брата?

Однако все эти мои рассуждения не более как прелюдия к существенно важной для меня теме… Я не попал в Грузию 13-летним мальчиком. Я приехал, когда мне было уже двадцать. Воспламенился красотой природы, начал восхищаться самобытностью культуры, постигать волшебство грузинской поэзии, ценить благородство общественных отношений (уважение к старшим, к женщинам, к ущербным), проникаться уникальностью застольных и других народных традиций. И страстно возжелал внедриться в новую стихию. Плюнул на давнюю мечту стать кинооператором и поступил в университет на грузинский (!) факультет западно-европейской филологии, где преподавание шло на грузинском языке. Это, конечно, исключительно из желания освоить язык, фонетически и грамматически не имевший ничего общего с теми, которые были мне знакомы. По ночам тренировал свой артикуляционный аппарат, пытаясь выговаривать гортанные звуки в подушку, выяснял природу «эргативного» падежа и старался проникнуть в тайну «акробатического», как мне казалось, грузинского глагола, в котором отражались одновременно и субъект, и объект действия.

Врастая в Грузию, я постепенно как бы отвыкал от России и даже начинал относиться к ней критически, не без влияния со стороны тех, кто помогал мне «огрузиниться». В 1965 году невероятно тяжело пережил кончину отца. Вскоре после похорон студенческая группа моего факультета отправилась на экскурсию в древний монастырь Зедазени, основанный преподобным Иоанном, приехавшим в VI веке со своими учениками из древней Сирии в Грузию налаживать здесь монашескую жизнь. На устроенном возле монастырских развалин пикнике я рассказывал о судьбе только что почившего отца. Одна из студенток расплакалась, что очень меня умилило. Потом она начала мне названивать, приглашать на встречи с друзьями. Мы поженились с ней на 4-м курсе. Родители её — известные в Грузии художники — были милыми и добрыми людьми. Но русских в семье не любил никто. И к тому же на протяжении всех восьми лет неудачного брака меня угнетал царивший в доме какой-то на редкость дремучий воинственный атеизм.

Через два года после получения диплома я вернулся в университет, но уже в качестве старшего преподавателя только что открывшейся кафедры новых методов обучения иностранным языкам. Преподавал там французский и параллельно занимался научными исследованиями по интенсификации обучения языкам совместно с университетской кафедрой психологии. По научной линии случалось ездить в командировки в Москву, где в то время над аналогичными проблемами работали лаборатории И. Ю. Шехтера и Г. А. Китайгородской.

Хорошо помню потрясение, испытанное мною в 1974 году, когда в один из своих приездов в Москву я познакомился с молодыми людьми, лет на 10–12 моложе меня. Все они, получившие высшее образование в разных московских вузах, были не просто воцерковлены, а активно помогали своим приходам то в роли алтарников, то псаломщиков. С одним из них — Володей Волгиным — я продолжаю дружбу и поныне. Только теперь уже отец Владимир — маститый московский протоиерей и настоятель московского храма Софии Премудрости Божией, расположенного прямо напротив Кремля — на противоположной набережной.

Я был ошеломлён тем, что молодые люди моего поколения могли уверовать во Христа вопреки противодействию как со стороны домочадцев, так и мощной атеистической пропаганды, которая воздействовала на них и в школе, и в вузе, и на работе! Это стало для меня невероятно радостным открытием. И тогда (впрочем, как и сейчас) это открытие иначе, как чудом Божьим, я объяснить себе не мог. Осознание этого чуда окрыляло и усиливало во мне тягу к русскому православному духу, столь близкому глубинным переживаниям моей души. И одновременно вызывало сожаления, что за все мои тридцать лет я прожил всего только пять на русской земле среди русских людей в милой моему сердцу Вологде. Но, увы, в тогдашней ситуации думать о переезде в Россию представлялось совершенно нереальным.

Ещё спустя год или два, когда я снова оказался в командировке в Москве, меня кто-то пригласил на концерт одного из северных ансамблей русской песни и пляски. Под аккомпанемент струнного оркестра хор запел «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» и на сцену выплыла разодетая в русские национальные костюмы танцевальная девичья группа в кокошниках. Я буквально остолбенел от наплывших эмоций! В мощной величавости и строгой целомудренности явленных пластических и музыкальных образов мне привиделся весь глубинный смысл русской красоты. Сердце пронзилось щемящей тоской по забытой России, душа моя, казалось, рыдала навзрыд. Удивительно, но этот пережитый тогда катарсис до сих пор явственно отзывается во мне громогласным эхом. И нет для меня ничего более любимого из русских песен, чем та — про «красный сарафан»!

После того душевного потрясения меня не оставляли угрызения совести за былое пренебрежение к русской части моего существа. Я уже не позволял себе молча выслушивать недоброжелательные высказывания в адрес России и давал на них отпор. И, конечно же, не упускал случая при первой возможности приезжать в Москву.

Такой случай в очередной раз представился в июне 1977 года, когда заведующая моей кафедрой, добродушная красавица Ламара Гегечкори защищала докторскую диссертацию в одном из институтов Академии педагогических наук в Москве. Диссертация вызывала повышенный общественный интерес по двум причинам. Во-первых, она была посвящена модным в то время интенсивным методам обучения языкам, которые разрабатывались на стыке сразу нескольких научных дисциплин — языкознания, психологии, педагогики, а также социо- и психолингвистики. А во-вторых, речь шла о первой в Советском Союзе докторской диссертации по этой научной специальности. Поэтому по завершении процедуры защиты диссертанту вменялось в обязанность ответить на вопросы собравшихся представителей прессы.

Затянувшаяся на несколько часов защита, невероятная духота в зале из-за небывало жаркого в том году московского лета и чрезмерное нервное перенапряжение привели к тому, что моя занемогшая заведующая кафедрой сразу после оглашения положительного результата голосования поблагодарила Учёный совет и удалилась к себе в гостиницу, где её уже ждали врачи. А отвечать на вопросы журналистов попросила меня. И за это я ей благодарен на протяжении всех прошедших с тех пор сорока с лишним лет.

Потому что я увидел среди журналистов девушку из Центрального телевидения, поразившую меня ослепительной русской красотой. Она спросила меня, каким образом в библиографию диссертации могло попасть имя известного учёного и православного богослова отца Павла Флоренского. Я ответил, что в библиографии фигурируют только его инициалы и фамилия без указания на священный сан. Поэтому, сказал я, нельзя не порадоваться, что журналистам с Центрального телевидения известно, что он был не только крупным учёным, но и священником. А ссылка в диссертации сделана потому, что он в указанной работе отстаивал тезис, в соответствии с которым древняя христианская Церковь апеллировала ко всем пяти чувствам верующих, чтобы помочь им успешнее воспринять азы вероучения. А это подтверждало изложенную в диссертации мысль о том, что обращение только ко всей совокупности личностных свойств обучаемой личности способно оптимизировать педагогический процесс.

Но на самом деле теоретические вопросы педагогики тут меня уже не волновали вовсе. Я судорожно думал о том, как мне не упустить случай и продолжить общение с этим показавшимся мне неземным существом, обволакивающим меня всего целиком какой-то волшебной лазурной пеленой при каждом взгляде своих голубых глаз. И я нашёлся! По завершении этого «пресс-подхода» я предложил журналистке поучаствовать вечером в «постдиссертационном» банкете, где она получила бы возможность задать любые вопросы непосредственно самой диссертантке. И она согласилась.

Однако на банкете о диссертации мы с ней не говорили вовсе. Потому что мы знакомились. Выяснилось, что Лена (так звали очаровательную журналистку) работает в одной из ключевых редакций Центрального телевидения и, будучи членом партии, возглавляет в редакции бюро комсомола, что не мешало ей давно и настойчиво искать, как она выразилась, «дорогу к храму».

Теперь мне становилось яснее, почему именно от неё прозвучал вопрос об отце Павле Флоренском. Я вновь воочию соприкоснулся с таинственным преображением человеческой души, которое происходит, когда она ещё не до конца осознанно, но уже явственно ощущает в себе присутствие Бога. То есть в очередной раз столкнулся с чудом Божьим, поразившим меня до этого в тех младших моих московских сверстниках.

Я и жена Алёнушка незадолго до венчания. Москва, 1977 год.

Когда мы в тот вечер распрощались, договорившись о будущих встречах, внутри себя я уже предчувствовал, что отныне жизнь моя изменится коренным образом. И не потому, что влюбился так сильно и вдохновенно, как никогда до этого, а потому, что Лена стала для меня олицетворением самой сути русской души — её милости и красоты, мягкости и доверчивости, щедрости и любвеобильности, открытости и искренности. И главное — души, ищущей Бога!

Вспомнив рассказ Лены про владимирские корни её отца, я предложил съездить во Владимир и Суздаль. На фоне сказочной красоты этого русского края и его впечатляющих архитектурных памятников Лена смотрелась каким-то естественным их продолжением. Там я и признался ей в возвышенных чувствах. И там же удостоился ответных признаний.

Ни одно имя не подходило ей так, как то, которым я стал её называть — Алёнушка. Но только не в васнецовской трактовке, где Алёнушка в грустных раздумьях сидит у пруда, а в изначальном варианте народной сказки, в которой она заботливая, ласковая, нежная, добрая и любящая сестричка своего несмышлёного брата Иванушки. И потом я уже всегда и везде называл её только так, за исключением, разве что, сугубо публичных и официальных ситуаций.

Вспоминаю, с каким восхищением я обнаружил неведомую мне доселе грань её души, когда у нас появилась дочь — ангелоподобная наша Настенька. Алёнушка вся светилась материнской любовью и переносила бессонные ночи с такой радостью, будто черпала в них новые силы. А я ликовал от неимоверного счастья, и всё старался понять, кого же я больше люблю — Алёнушку или Настюшку!

Мы посчитали, что до рождения Настеньки нам пришлось переезжать с московских съёмных квартир 22 раза! А тут обожаемый наш духовник отец Леонид Ролдугин вдруг напророчил: «Господь дал Настеньку, даст и квартиру». И всё действительно разом устроилось — родители Алёнушки пожертвовали своей двухкомнатной квартирой, обменяв которую, мы зажили вместе с ними одной большой семьёй в новой трёхкомнатной. А ведь поначалу мы планировали свить себе гнёздышко в Тбилиси, поскольку университет предлагал мне выделить отдельное жильё. Но в конце концов я решил переехать в Москву, понимая, что Алёнушке будет горько сталкиваться там с проявлениями русофобии. Хотя надо признать, что грузины — народ с врождённым чувством такта, и в присутствии русских стараются сдерживаться. Впрочем, как известно, в семье не без урода — всегда найдётся какой-нибудь один, который и не сдержится. Но, помимо всего прочего, мне на самом деле по-прежнему очень хотелось пожить ещё на русской земле в родной стихии.

Наша семья — Алёнушка, Настенька и я. Москва, 1993 год.

Много людей и много обстоятельств препятствовали нам в стремлении соединить наши судьбы. Но я убеждён — во всём мироздании ни тогда, ни сейчас не отыскалось бы такой силы, которой удалось бы оторвать нас друг от друга. В будущем году нам исполнится 45 лет. Если Господь даст нам дожить до этого промежуточного юбилея, то, отпраздновав его, мы станем снова уповать на милость Божию, чтобы дотянуть и до золотой свадьбы. «А если не случится, отпразднуем её на небесах», — как я в шутку утешаю Алёнушку. И тоже в шутку апеллирую к логике: «Сама посуди — если простые свадьбы совершаются на небесах, то почему там же не могут совершаться и золотые?!»

За все прожитые годы нам не приходилось разлучаться больше, чем на месяц или два. Мне лично хватало и хватает всего одной недели разлуки, чтобы почувствовать наступление первых признаков грусти и тоски. При всём при этом было бы неверно утверждать, что жизнь наша протекала всегда в безоблачной идиллии сплошного мира и абсолютной бесконфликтности. Увы, случались и споры, и ссоры, и даже скандалы. Но я не помню, чтобы они омрачали домашнюю атмосферу надолго. Мир заключался всегда очень быстро и, что самое отрадное, никаких роковых уронов нашим глубинным отношениям все эти раздоры не наносили. Права народная мудрость — «милые бранятся — только тешатся».

И все прошедшие четыре десятилетия я молитвенно взываю к Богу с благодарностью за то, что удостоил меня, многогрешного и недостойного, пребывать с Алёнушкой на благословенной русской земле.

Край солнца и роз (Мзис да вардэбис мхарэ)

Так поётся о Грузии в песне, получившей невероятную популярность практически во всём Советском Союзе в середине минувшего века. Впервые я услышал песню «Тбилисо» в Вологде, когда ещё не понимал в ней ни единого (!) слова. Конечно, не разумели в ней ни слова и все остальные вологжане, но это не мешало им распевать её во время застолий наряду с давно вошедшей в обиход «Сулико», которая по частоте исполнения не отставала от «Варяга» или «Рябинушки».

Удивительно, но первые уроки любви к Грузии я изначально получил именно от русских людей. Они восхищались этой красивой страной, с восторгом говорили о мужестве и благородстве её народа, обожали грузинские исторические романы и все без исключения фильмы Тбилисской киностудии. Моих детских впечатлений от трёхлетнего пребывания в Грузии после возвращения из Франции, конечно же, не хватало для того, чтобы составить цельное представление о родине предков. Хотя один момент из того периода не выветрится у меня из памяти до конца моих дней.

Слева направо — моя парижская племянница Катюша с сыновьями Александром и Петром, я, моя сестра от первого брака отца Ирина Михайловна, перед ней моя 4-летняя дочь Настенька (Анастасия), моя жена Елена Николаевна, муж моей внучатой племянницы Анико (Анны) Николай Олегович Сампсидис (Шамшин-Трубецкой), баронесса Розен. Париж, у входа в собор Св. благоверного князя Александра Невского, 1989 год.

В 1948 году, спустя несколько месяцев после репатриации, папа сумел уговорить какого-то сердобольного человека отвезти нас на своей машине в Кварели — бывшее наше родовое имение, в котором он появился на свет. Я хорошо помню этот малюсенький «Москвич», «слизанный» с трофейного немецкого «Опеля», и совершенно не могу понять, каким образом мы все в нём уместились. Впереди, рядом с водителем, сидел папа, а сзади теснились впятером мама, 15-летняя Ольга и мы, малышня, — Дарико, я и Мишка. На подъёмах машина ползла с невероятным рёвом, но зато лихо неслась на крутых спусках. На третьем часу езды, одолев очередную возвышенность, «Москвич» начал спускаться. Вдруг за поворотом перед нами открылся пейзаж просто фантастической красоты. Папа попросил остановить машину, чтобы хоть немного размяться и заодно полюбоваться возникшей картиной. Под нами простиралась на многие километры Алазанская долина. Она упиралась в могучую вертикальную стену высоченного Кавказского хребта, покрытого ослепительным белым снегом, и казалась гигантским изумрудно-зелёным живописным ковром, по которому причудливо извивался серпантин реки Алазани, сверкавший под яркими солнечными лучами.

Размявшись и налюбовавшись божественной красотой пейзажа, мы стали постепенно собираться у машины. А папа всё не возвращался. Мама велела мне найти его и поторопить. Но нашёл я его не сразу. Сквозь плотные заросли кустарника плохо просматривалось место, куда он уходил. Когда я обошёл этот кустарник слева, то тут же обнаружил его, стоявшего на коленях спиной ко мне и молившегося в направлении видневшегося вдалеке под нами монастыря. Я не стал окликать папу и молча вернулся к машине, сказав маме, что он сейчас подойдёт. И он действительно вскоре вернулся. А я до сих пор так и не поведал никому, по какой причине папа тогда припозднился. И почему-то упорно верю, что тот монастырь внизу был Бодбийским, в котором под спудом почивают мощи святой Нины просветительницы Грузии и где приняла постриг наша дальняя родственница игуменья Фамарь (Марджанишвили), прославленная ныне в лике преподобных исповедниц (её мать была урождённой княжной Чавчавадзе).

Та папина молитва наверняка стала для него упреждающим утешением перед приездом в бывшее фамильное имение, где на месте усадьбы с регулярным парком и когда-то великолепным храмом его ждало глубокое разочарование — настоящая «мерзость запустения»: оставшийся от княжеского дома всего лишь фрагмент центральной части, вырубленный под корень регулярный парк и храм без креста на куполе, заполненный под завязку кормовым зерном. Приложив ладони к фасадной части храма, он помолился о похороненном в нём отце и попросил водителя везти нас обратно в Тбилиси.

Папа с необыкновенной нежностью и умилением вспоминал своё раннее детство, проведённое в Кварели, и отрочество, прожитое кадетом в Тифлисе до отъезда в петербургский Пажеский корпус. В то время бедой многих княжеских домов было забвение родного языка. Недальновидный принцип «будем обучать отпрысков русскому и иностранным языкам, а уж грузинский-то они всяко будут знать» оборачивался катастрофической утратой ими собственной национальной идентичности. Лишённый грузинского образования, мой отец постоянно вспоминал, с какой радостью он проводил первые годы жизни в Кварели в играх с крестьянскими детьми, давшими ему возможность почувствовать прелесть грузинского языка. Но, конечно, со временем те первые языковые навыки быстро улетучились, о чём папа по-настоящему сожалел всю жизнь. Однако все эти досадные издержки тогдашнего воспитания не могли отнять у него глубокого чувства преданности и любви к своей малой родине.

От него мы много узнавали об удивительно колоритных и гордых, но неизменно добродушных типажах среди простых грузин, об их непосредственности, благонравии, готовности прийти на помощь, врождённом остроумии и душевной щедрости. С любовью и умилением он рассказывал про какого-то городского балагура, остроумно отреагировавшего на слова приезжего гостя, который дерзнул сказать, что вода в Куре «чрезмерно мутная». «Ты зачем так говоришь, чалавэк? Это же горни речка!» — оскорбился он за родную Куру. А потом вдруг с хитрой улыбкой произнёс:

— Вода, правда, очень грязни, зато рыби много разни!

Хотя, как объяснял папа, Кура вовсе не славилась рыбным изобилием, и поймать в ней какую-либо живность всегда было крайне проблематичным.

В 1918 году при меньшевистском правительстве в Тифлисе какое-то время хозяйничали причалившие к грузинским берегам английские войска. Как-то раз на улице мой отец стал свидетелем издевательств английского офицера над грузинским рабочим, который отказывался нести неподъёмный груз в гору, предлагая офицеру поднять его в два приёма. Англичанин же настаивал на своём и в конце концов пустил в ход кулаки, а потом и кнут, которым нещадно хлестал бедного рабочего по лицу. Тут-то мой отец и проходил мимо. Он рассвирепел, выхватил из рук англичанина кнут и заявил ему, что как гвардейский офицер вызывает его на дуэль за оскорбление своего соотечественника. Англичанин опешил, явно струсил и сказал, что дуэль исключена, поскольку английские законы её запрещают. «А вы, мистер, не в Англии, вы в Грузии, — ответил ему отец. — Здесь дуэли разрешены, так что извольте выбрать секунданта!» Англичанин, конечно же, был далёк от мысли, что мой отец мог так откровенно врать ему прямо в лицо про якобы разрешённые дуэли. Он начал панически искать варианты выхода из рискованной ситуации и вдруг спросил, не удовлетворится ли гвардейский офицер, если он принесёт извинения и ему, и рабочему.

— Нет, этого мало, — недовольным тоном ответил отец, — вы ещё заплатите этому несчастному человеку его недельное жалованье!

На том и порешили. Англичанин расплатился с рабочим и удалился. Папа предположил, что он наверняка думал про себя: «Ну и отсталый народ! До сих пор живёт по законам феодальных времён…»

Спустя два года Красная армия вошла в грузинские пределы и установила там советскую власть. Мой отец был вынужден эмигрировать, прожив в Грузии всего три года, не добившись, к сожалению, больших успехов в изучении грузинского языка, хотя старался. Поэтому он с большой радостью наблюдал за тем, с каким усердием я осваивал новый для меня язык и как пытался врасти в грузинскую жизнь. Факт моего поступления на факультет, где обучение велось исключительно на грузинском, очень его обнадёживал. И он знал, что все мои преподаватели и друзья-студенты с трогательными вниманием и заботой помогали мне в моих стараниях. Если бы ему довелось пожить ещё хоть год, то, конечно же, он был бы счастлив убедиться, что я, пусть далеко не в совершенстве, но всё же уже овладел кое-какими навыками общения на языке наших с ним предков.

Все последние сорок четыре года, проживаемые мной в России, из моей благодарной памяти не исчезают образы тех друзей, которые воистину по-братски подставляли мне плечо, щедро и бескорыстно помогая во всех жизненных невзгодах, трудностях и горестях, а заодно научая меня азам великой национальной традиции — искусству быть другом. В Грузии бытует буквально культовое отношение к дружбе. К друзьям здесь мало являть просто верность, преданность, любовь, поддержку и уважение. Жертвенность — вот главный элемент истинной дружбы, когда нуждающемуся другу отдаётся без раздумий всё самое последнее, а при крайней необходимости и сама жизнь. И они на самом деле такие — те первые мои друзья: Васико Надирашвили, Нодар Рчеулишвили, Гудза Апакидзе, равно как и позже приобретённые Нодар Читадзе, Гурам Амашукели, Дэви Бердзенишвили, Гоги Суладзе. Для двух из них я стал крёстным отцом их дочерей. И безутешно горюю из-за безвременной кончины ангелоподобной моей крестницы Эки Суладзе, успевшей стать матерью, но совсем не успевшей пожить на этом свете.

Много доброго для меня сделали и театральные деятели из грузинского театра имени Шота Руставели, в котором я подрабатывал, чтобы привносить в семейный бюджет помимо стипендии ещё и зарплату звукооператора. Это и выдающиеся режиссёры Михаил Туманишвили и Роберт Стуруа, и целая плеяда знаменитых актёров: Эроси Манджгаладзе, Рамаз Чхиквадзе, Георгий Гегечкори, Котэ Махарадзе, Софико Анджапаридзе, Кахи Кавсадзе с Бэллой Мирианашвили и многие другие. Не менее благодарные чувства я испытываю по отношению к университетским моим наставникам, снисходительно и терпеливо ждавшим моих прорывных успехов в овладении языком и позволявшим мне поначалу сдавать экзамены и зачёты по-русски.

Правда, с одним профессором добрые отношения у меня возникли не сразу. Это был профессор Давид Джабидзе, преподававший нам историю партии. Самая первая лекция 1-го сентября для нас, студентов первого курса, была именно его. И я на неё опоздал. Войдя в аудиторию, я растерянно глядел в его сторону, надеясь, что он позволит мне пройти и сесть на свободное место. Однако раздался оглушительный крик. Я понял только, что крик этот адресовался явно мне. Но суть до меня не доходила, потому что кричал профессор по-грузински. Я, естественно, молчал. Завершив свою гневную тираду, он указал пальцем на последние ряды. Я предположил, что он отправляет меня подальше от своих глаз. И угадал. Когда прозвенел звонок, и студенты начали выходить из аудитории, профессор взглянул на меня и произнёс: «Моди ак». Это единственное, что я, к счастью, уже знал тогда по-грузински — «иди сюда».

Подойдя к его столу, я вдруг разглядел, что «на груди его светилась» звезда Героя Советского Союза. Я не на шутку перепугался. И на первую же непонятную его фразу, ответил по-русски:

— К сожалению, я не говорю по-грузински.

— Так Вы перепутали аудиторию, наверно? — отреагировал он по-русски. — Здесь у нас занятие для студентов грузинского факультета западно-европейской филологии. А вы на каком факультете учитесь?

Пришлось объяснить ему, что для меня сделали исключение и разрешили поучиться на этом факультете, чтобы я быстрее освоил грузинский язык. Когда он узнал про репатриацию и ссылку, а главное, услышал мою фамилию, то сразу сменил тон.

— Вы не волнуйтесь, всё у Вас получится. Если в чём-либо я могу быть Вам полезен, обращайтесь — я обязательно помогу. А сдавать мне зачёты и экзамены можете по-русски, — очень сердечно и по-отечески ласково сказал он.

Позже я узнал, что он — герой войны, лётчик, сбивший десятки немецких самолётов, но однажды и сам был подбит, получив при этом ранение, из-за которого не смог правильно сгруппироваться при приземлении на парашюте и серьёзно повредил себе позвоночник. Он ходил всегда вытянутый, как струна, поскольку был обречён на постоянное ношение корсета. И, конечно же, обожал Сталина — и как грузин, и как прошедший всю войну боевой лётчик.

А на Покров, 14 октября 1964 года, я снова опоздал на его лекцию. Но на этот раз, войдя в аудиторию, я не стал ждать, пока он начнёт меня отчитывать, и сразу бросился к его столу:

— Не ругайте меня, — воскликнул я, — мне пришлось опоздать из-за огромной очереди в газетном киоске: я хотел купить вам в подарок газету «Правда». Вот держите. Вчера поздно вечером Хрущёва сняли с поста первого секретаря ЦК партии!

Лекция начиналась в 8 часов утра, и профессор Джабидзе ещё ничего не знал. Прочитав заголовок в газете, он схватил меня за голову, привлёк к себе и поцеловал в макушку.

— Шени чиримэ! — радостно произнёс он грузинскую идиому, дословно означающую — «беру на себя все твои беды», то есть — «дорогой, любимый мой человек». А как ещё иначе мог отреагировать на такую новость человек, ненавидевший Хрущёва за его ярую антисталинскую кампанию?!

Удивительно доброе и сердечное отношение ко мне этого благородного и мужественного воина и чуткого педагога я всегда вспоминаю с большой благодарностью.

Каждая встреча с очередным грузином по-своему обогащала моё представление о грузинском национальном характере, дополняя его новыми чертами. Как-то раз мой друг Васико Надирашвили познакомил меня с невероятно эмоциональным человеком лет шестидесяти, который явно наплевательски относился к собственному внешнему виду. Небритый, в грязной и изрядно поношенной одежде, с немытыми слипшимися волосами на голове, он проходил мимо нас, когда мы с Васико сидели за бутылкой «Кахетинского» в летнем кафе, столики которого стояли прямо на траве. Васико поздоровался с ним и пригласил подсесть к нам, на что он очень охотно согласился.

Быстро сообразив, что по-грузински со мной говорить бессмысленно, он тут же перешёл на безукоризненный русский, который в его устах звучал сочно и колоритно благодаря симпатичному грузинскому акценту.

Выяснилось, что зовут его Шота Дедабришвили и что он сын известного в Грузии писателя Шио Дедабришвили, писавшего под псевдонимом Арагвиспирели и скончавшегося в середине 1920-х годов. Сам Шота был человеком свободных профессий, широко образованным и тоже небезуспешно пробовавшим себя в литературном творчестве. При этом в прозе писал как по-грузински, так и по-русски, а вот в поэзии — исключительно по-русски. Но рассчитывать на публикацию чего-либо из написанного он не мог никак. Слишком уж все его сочинения не вписывались в каноны «соцреализма».

С первых же тостов стало понятно, что Шота — незаурядный тамада. Мы с Васико слушали его с восторгом, делали комплименты за произносимые тосты, чем явно вдохновляли на новые «творческие достижения» в этом жанре. Когда мы допивали уже пятую бутылку «Кахетинского», стало ясно, что Шота начинает терять координацию движений и что пора вести его домой. Жил он поблизости, но уходить категорически отказывался.

— Даю вам слово, что пить больше не буду, — сказал он, — только пообещайте, что послушаете мои стихи. А потом, ладно уж, ведите меня домой!

Отказать ему в этой просьбе мы не дерзнули. И тут он упёрся в меня своими огромными глазищами, полными слёз, и произнёс:

— Я не так давно похоронил очень близкого мне человека. Вернулся с кладбища и написал всего четыре строчки:

Печали мрачная сторона

Коснулась и промчалась мимо:

Я видел яму без Куприна

И дно без Горького Максима…

— Вы должны понимать, — продолжил он, утирая слёзы тыльной стороной руки, — что поэзия — это всегда предельно ёмкая, концентрированная форма речи, не терпящая многословия. Возьмите, например, «Войну и мир» Толстого. Только в прозе эту тему можно растягивать на страницах четырёх томов! А в поэзии она умещается всего в четырёх строчках, как это явствует из моего стихотворения. Послушайте:

Когда тучи грызутся и с неба падает огонь,

Мне это не надо.

Но когда девочка смотрит на чистое небо

И этому рада — вот это мне надо!

— А вот ещё образ революции, — засмеялся Шота, — тоже не упрекнёте в многословии:

Упал тяжёлый канделябр,

Метнулась бледная графиня.

Вошёл матрос.

За ним Октябрь…

На этом силы нашего велеречивого тамады иссякли окончательно. Взяв его с двух сторон под руки, мы с Васико направились в сторону его дома, который, к счастью, оказался всего в двух кварталах. Он жил один в своей просторной квартире. Раздев его и уложив в кровать, я предложил Васико воспользоваться моментом и постирать ему брюки и рубашку. Васико отыскал в ванной кусок хозяйственного мыла, добрая половина которого ушла у нас на стирку всего двух вещей. Потому что в сливное отверстие ванны поначалу вытекала густая чёрная жидкость. Отстиранные брюки и рубашку мы вынесли во двор и повесили на жаркое летнее солнце. Через полчаса они были совершенно сухими. Мы внесли их в дом, положили на стул рядом со спящим поэтом и ушли.

Через неделю я встретил Шота на улице. Он радостно меня приветствовал. Но рубашка и брюки пребывали у него абсолютно в том же состоянии, что и до стирки! Для интеллигентного тбилисца столь пренебрежительное отношение к собственному внешнему виду — явление крайне редкое, но богемный мастер художественного слова снисходить к подобным мелочам считал определённо излишним…

Другой искромётный тамада открылся мне в лице знаменитого грузинского писателя Нодара Думбадзе. Его повесть «Я вижу солнце» была поставлена в театре имени Руставели. Поскольку я как звукооператор обеспечивал музыкальное сопровождение к этому спектаклю, то меня тоже пригласили на торжественный послепремьерный банкет, который вёл сам автор пьесы. Многочасовое застолье от начала и до конца сопровождалось сплошным гомерическим хохотом. Нодар Думбадзе был в ударе и острил настолько виртуозно, что на следующий день все участники банкета единодушно признавались, что от смеха у них всю ночь болели мышцы живота.

В одном из тостов писатель заметил, что театру едва ли пришлось бы инсценировать его пьесу «Я вижу солнце», если бы в своё время не удалось напечатать саму повесть, которая обрела позже драматургическую интерпретацию. А публикация повести оказалась под серьёзной угрозой, поскольку против неё выступил ведущий литературный критик того времени Бесо Жгенти. Он действительно был авторитетом в последней инстанции, и Союз писателей никогда бы не отважился дать санкцию на публикацию при его отрицательном отзыве.

Бесо Жгенти был от природы альбиносом, а эта аномалия часто сопровождается плохим зрением. Про него, рассказывал Думбадзе, шутили, что однажды, находясь с коллегами в Батуми и отправившись с ними на пляж, Бесо Жгенти зачерпнул воду из моря и, поднеся ладони вплотную к глазам, спросил: «А вы уверены, что это море действительно Чёрное?»

Затем Думбадзе поведал, что на открытом обсуждении в Союзе писателей его повести «Я вижу солнце» Бесо Жгенти раскритиковал её в пух и прах, заявив, что писатель не имеет права делать главным героем литературного произведения инвалида. «В данном конкретном случае — слепую от рождения девушку, поскольку это и неэтично, и неэстетично», — заключил Жгенти.

Тут Нодар Думбадзе не выдержал и попросил слова. Выйдя к трибуне, он под дружный хохот членов Союза писателей сказал:

— Когда литературный персонаж слепой, это не беда. Настоящая беда — это когда слепым оказывается литературный критик!

Юмор Нодара Думбадзе был оценён членами Союза писателей по достоинству, и они единогласно проголосовали за публикацию его повести вопреки отрицательному отзыву корифея грузинской литературной критики!

Чем больше я восхищался яркими, талантливыми и душевно щедрыми грузинами, тем большую досаду вызывала во мне прочно засевшая в их сознании безудержная русофобия. При этом я вовсе не был склонен осуждать их законное возмущение грубыми ошибками российской имперской власти, нарушившей основополагающие положения Георгиевского трактата и произвольно упразднившей в 1801 году древнейшую в Европе династию Багратионов и одновременно лишившей грузинскую Церковь её автокефального статуса, который она обрела аж за несколько веков до крещения самой Руси! Но причём тут русский народ, он-то в чём провинился?! И вообще, разве можно сводить весь смысл объединения с Россией только к этим печальным фактам?! Ведь все 1800-е годы ознаменовались для Грузии утроением её народонаселения, мощнейшим подъёмом экономики и бурным развитием национальной науки и культуры. На все эти естественно возникавшие у меня вопросы вразумительных ответов, к глубокому моему сожалению, я ни от кого получить не мог.

Тем радостнее для меня оказался незабываемый эпизод встречи с группой грузинских молодых людей в Дивееве, когда туда в 1993 году съехались со всей России сотни тысяч паломников на принесение мощей великого подвижника земли русской — преподобного Серафима Саровского, возвращённых Церкви. Тогда на улицах Дивеево было не протолкнуться. На фоне гудящей толпы и пения церковных гимнов мне вдруг послышалось звучание грузинской речи. Поначалу мне показалось это простой слуховой галлюцинацией, вызванной особым эмоциональным волнением от всеобщего праздничного ликования. Но я продолжал вслушиваться и снова явственно различал звучавшие где-то неподалёку грузинские слова. Протискиваясь в направлении, откуда, как мне казалось, они доносились, я вдруг оказался в кругу шестерых грузинских юношей и девушек лет двадцати, оживлённо беседовавших друг с другом, вовсе не признавая во мне своего соотечественника, поскольку внешне я не слишком похож на грузина. Между тем я услышал тогда великие слова, которые до сих пор звучат в моих ушах:

— Послушайте, братья, — говорил один из молодых людей, — а мы всё-таки зря ругаем русских. Посмотрите, как глубока и крепка их вера христианская! Нам есть, чему у них поучиться. Ведь и мы когда-то были такими же верными Христу, только всё утратили…

Тогда я понял, что никакие рассуждения, споры и доказательства ничего не изменят в отношениях двух близких по духу и мировоззрению, но охладевших друг к другу народов. Только реальное возвращение подавляющего большинства каждого из них в лоно традиционной православной веры вернёт им умиротворение, братскую дружбу и взаимную любовь во славу Божию и во имя укрепления православной государственности обеих стран. А то, что это вряд ли случится на моём веку, не так уж и важно. Лишь бы случилось!

Гиганты русского духа

Вспоминая о незабвенном Ильюше Глазунове и о нашем полувековом знакомстве, вылившемся в крепкую и долгую братскую дружбу, я всегда с удивлением констатирую, что никогда и никуда с ним ни разу не ездил и ни в каких совместных проектах не участвовал. Вся наша дружба сводилась практически только к живому общению, которое всегда протекало в единодушии и единомыслии и посвящалось главным образом теме прошлого, настоящего и будущего России. Поначалу мы общались с ним в Калашном переулке — в его мастерской и квартире, расположенной в том же доме несколькими этажами ниже, а много позже на Новинском бульваре — в спроектированном им лично трехэтажном здании, которое служило ему новой мастерской и местом хранения собранных им уникальных живописных шедевров, бесценной коллекции произведений церковного искусства и богатейшей библиотеки с тысячами томов редчайших изданий. Этот дом он гениально назвал «Русским посольством», прозрачно намекая на то, что оно являет собой представительство былого Русского Государства в той стране, которая, завоевав его, назвалась «страной Советов»!

В последние годы местом наших встреч нередко становились созданная им Академия живописи, ваяния и зодчества, художественная галерея его имени и основанный им же великолепный по замыслу и по осуществлению единственный в мире музей сословий.

А познакомил меня с Ильюшей в конце 1960-х годов наш общий тогда друг — писатель Владимир Солоухин. Он привёл меня к нему в мастерскую на Арбате, которая показалась мне некоей волшебной «машиной времени», сразу переместившей меня мысленно из центра советской столицы в глубинную Древнюю Русь. Со стен мастерской на меня глядели светлые лики дивных храмовых икон, огромные глаза героев Достоевского и других персонажей русской литературной классики, а на многочисленных предметах старинной мебели из карельской берёзы в огромном изобилии красовались спасённые от варварского уничтожения образцы церковной утвари — кадила, подсвечники, лампады, водосвятные чаши, оклады.

— Как-то слабовато отражены в ваших картинах основополагающие принципы соцреализма, — пошутил я после беглого просмотра работ, выставленных в мастерской.

— Вы говорите слабовато? — хитро улыбнувшись, отреагировал Глазунов. — Мне представляется, что они вообще никак не отражены в моих работах. И, уверяю вас, никогда не отразятся!

Ну а услышав из его уст, что жизненным кредо для него неизменно остаётся знаменитая уваровская триада «Православие, Самодержавие и Народность», я понял, что приобрёл ещё одного друга-единомышленника.

Ещё одного — потому что всего за пару лет до этого я подружился с тем, кто меня с ним познакомил. А именно — с Владимиром Алексеевичем Солоухиным, поразившим меня тремя своими книгами — «Владимирскими просёлками», «Письмами из Русского музея» и «Чёрными досками». Помню, как долго и тщетно я писал восторженные письма Солоухину и отправлял их в издательства и журналы, в которых он печатался, надеясь, что он откликнется и у нас завяжутся отношения. Но всё оказалось значительно проще. Выяснилось, что мой дядюшка А. Л. Казем-Бек, проживавший в Москве, прекрасно знаком с Владимиром Алексеевичем, который не раз приезжал к нему в гости домой. Таким образом, встреча наша наконец состоялась, и мы тесно с ним задружили до самой его кончины: он умер, когда я читал отходную молитву перед иконкой Владимирской Божией Матери, висевшей в изголовье его больничной кровати.

Цементирующей основой для этой дружбы послужило не столько моё восхищение творчеством писателя и поэта В. Солоухина, сколько наша приверженность общим мировоззренческим и нравственным ориентирам, диаметрально противоположным тем, которые насаждались коммунистической идеологией. Будучи сыном и внуком русских гвардейских офицеров, я был воспитан в православном монархическом духе и, потеряв в те годы всякую надежду когда-либо обрести единомышленников, конечно же, чувствовал себя одинокой и тоскующей «белой вороной». И вот, о чудо, я встречаюсь с любимым и известным писателем, который демонстративно носит перстень с изображением Государя Николая Александровича, открыто защищает гонимую Церковь, дружит с архиереями и священниками, не боится публиковать огромными тиражами панегирики в адрес дореволюционной России и отваживается критиковать тех, кто обрёк русское крестьянство на бесправное колхозное существование!

Когда мы вышли из мастерской И. С. Глазунова в Калашном переулке, Солоухин сказал:

— Я вижу, Зурабчик, ты в лёгком потрясении. Предлагаю тебе отобедать со мной в Центральном Доме литераторов на Поварской. Выпьем по рюмашке, мне есть, о чём тебе поведать.

Десять минут спустя мы уже сидели в дубовом зале ЦДЛ за столиком, который с особым усердием обслуживали обожавшие Владимира Алексеевича официантки. Когда нам наполнили рюмки, я предложил:

— Давайте, Владимир Алексеевич, выпьем за Илью Сергеевича, которого я знал только как незаурядного и самобытного художника, а вот теперь благодаря вам почуял в нём ещё и близкого нам по мироощущению подлинного русского патриота. Всю мою двадцатипятилетнюю жизнь я искал людей, разделяющих мои взгляды, и, честно говоря, уже отчаялся. И вот вдруг на моём пути один за другим являются не просто единомышленники, а два творческих гения, два гиганта духа и мысли — вы и Глазунов!

— Что ж, с удовольствием выпью за Илюху, — чокаясь со мной, сказал Солоухин. — И спасибо, что ты включил меня в число этих двух, как ты говоришь, гигантов. Только хочу тебе поведать, что, не родись на свет Божий Илюха, двух «гигантов духа и мысли» ты бы не насчитал!

— То есть вы хотите сказать, что именно Илья Сергеевич вдохновил вас ступить на стезю литературного творчества? — предположил я.

— Нет, нет, — ответил Солоухин, на эту стезю я ступил, когда он ещё юношей осваивал художественное мастерство в средней школе. Он же моложе меня на семь лет. Нет, он просто разморозил у меня, уже состоявшегося писателя, те замороженные участки головного мозга, которые отвечают за патриотическое сознание.

— Постойте, постойте… Как это разморозил? А кто же их вам заморозил? — не понял я.

— Ты не можешь этого понять, потому что у тебя никто ничего не замораживал. Тебя-то ведь воспитывали дома, прививая, так сказать, иммунитет против этой заморозки. И мозг твой уже не воспринимал банальные агитки про проклятый кровавый царизм, про вековую отсталость России, про классовую борьбу и спасительную миссию пролетариата. А каково было мне, когда неоперившемуся крестьянскому птенцу, забранному в армию, стали денно и нощно втемяшивать в башку ахинею про тысячелетнюю эксплуатацию трудового народа, вопиющее его бесправие и прочие социальные беды, которые впервые в мире удалось одолеть только большевикам, несущим нынче свободу остальным народам мира?! На мою впечатлительную душу вся эта пропаганда оказала сильнейшее воздействие.

— Но вы же потом повзрослели? — робко произнёс я.

— Да, конечно, но полученная «агитпрививка» активно стимулировала во мне желание делать карьеру советского журналиста и писателя. От центральных газет, журнала «Огонёк» и прочих официальных изданий я много ездил в творческие командировки по стране, воспевая и прославляя передовиков производства и сочиняя пафосные стихи о могучей советской отчизне. Однако, как многим казалось, по форме я всё это делал не слишком банально и прямолинейно, а скорее, изобретательно и порой даже талантливо, что выделяло меня на фоне серой толпы штатных борзописцев. Так или иначе, какие-то стилевые особенности моего литературного труда привлекли внимание Глазунова. Он даже предложил художественно оформить готовившийся к изданию сборник моих лирических стихов. Так мы и познакомились. И вот тут начинается самое главное, о чём я хотел тебе поведать, когда приглашал тебя в этот ресторан.

— Я хочу, Зурабчик дорогой, чтобы ты лучше понял Илюху, к которому испытываешь добрые чувства и талант которого ценишь, хотя почти совсем его не знаешь. Вот и послушай.

Вопреки всем проявлениям моего тогдашнего комсомольского задора и идеологической прыти, Илюха внутренним чутьём унюхал-таки русскость, заложенную в меня с детства Степанидой Ивановной, набожной моей матерью. И начал отчаянную борьбу со мной… за меня. А нас, владимирцев, порой называют упёртыми упрямцами. Я не склонен доверять столь широким обобщениям, но за собой эту черту наблюдал не раз. И поэтому, оглядываясь назад, не могу не пожалеть бедного моего «гуру» за мучения, которые ему приходилось испытывать, снимая с моего сознания слой за слоем все внедрённые в него идеологические догмы и клише.

Правда, незадолго до Илюхи первую брешь сомнений в системе моих пролетарских убеждений пробил знаменитый маршал Будённый. Прочитав мою повесть «Владимирские просёлки», он начал симпатизировать мне и как-то раз на приёме в Кремле, куда я был приглашён по случаю полёта Гагарина в космос, увлёк меня в уголок к свободному столику. Там за рюмкой он щедро осыпал меня комплиментами, а я млел от гордости, что приметил меня сам «народный маршал». В этот момент к нам подошёл какой-то седовласый человек в очках, представился кремлёвским фотокорреспондентом и с явным одесским акцентом сказал:

— Товарищ маршал, каждый раз, встречаясь с вами на приёмах в Кремле, я вспоминаю свою юность, когда молодым революционером участвовал в одной демонстрации в Одессе, в ходе которой нам удалось заколоть нескольких жандармов. Тогда неожиданно для нас на площади вдруг появились конные казаки. Один из них, тоже усатый, как вы, рванул за мной, убегающим в ближайший переулок. Я уже отчаялся было спастись, потому что не находил ни одной лазейки, в которой мог бы укрыться от него, скакавшего на меня с поднятой шашкой. И вдруг, о чудо, я углядел в заборе какого-то дома выбитую доску! Туда я и шмыгнул. Так вот и спасся, а то бы не имел счастья рассказывать вам об этом сегодня!

— Тебе крупно повезло, дружок, потому что попался тебе хреновый казачок. От меня бы ты там точно не ушёл, — громко засмеявшись, ответил ему Будённый.

Ошеломлённый таким ответом, фотокорреспондент мгновенно испарился, а я не стал задавать лишних вопросов Будённому. Однако столь непривычная трактовка важных исторических событий, прозвучавшая из уст командира легендарной Конармии, хоть и притупила во мне флёр революционной романтики, но поколебать мою верность идеалам борьбы за всенародное счастье всё-таки не смогла. И Илье Сергеевичу пришлось ещё немало потрудиться для того, чтобы заставить меня капитально переосмыслить систему основополагающих идеологических ценностей. К его чести, надо признать, что со своей задачей он в конце концов блистательно справился: из пламенного комсомольца и апологета «светлого будущего» я превратился в убеждённого монархиста, воспевающего то «светлое прошлое», которое было так грубо и несправедливо очернено советской пропагандой.

Тут я вторгся в разговор с собственным умозаключением.

— Поскольку вы, Владимир Алексеевич, обязаны исключительно Глазунову своим перерождением из советского человека в русского патриота, то смею заметить, что и я лично ему многим обязан: а именно — возможностью не только читать Солоухина, но и дружить с ним!

— Так я же это и имел в виду, когда сказал, что не родись на свет Божий Илюха, не насчитал бы ты, Зурабчик, сразу двух единомышленников — «гигантов мысли и духа», как ты выразился! Своим добрым сердцем и пламенной любовью к России он разморозил мои затуманенные мозги и расставил в них главные ценностные приоритеты по своим местам…

Впоследствии я часто вспоминал эти солоухинские слова. Особенно, когда наблюдал километровые очереди людей к Манежу, где выставлялись выдающиеся творения художника Глазунова. У скольких, думалось мне, десятков ли, сотен ли тысяч русских людей эти бессмертные и яркие образы великих героев исторической России запустят в действие тот самый механизм размораживания мозгов, который преобразил Солоухина?! И получил позже достоверное подтверждение своим предположениям, ознакомившись с книгой, в которой публиковались восторженные отзывы посетителей выставок. Люди благодарили Глазунова не только за художественное мастерство, но и за возвращение им памяти о былом величии России, равно как и за утверждение исторической правды о ней…

Но этим людям до сих пор неведомо, какие титанические усилия пришлось приложить Илье Глазунову для того, чтобы получить возможность донести до них эту историческую правду, воплощённую в бессмертных творениях. Одного недюжинного таланта, полученного им от Бога, для этого ему явно не хватило бы! Ведь он подвергался самой настоящей травле как со стороны завистников из числа бездарностей и беспомощных в искусстве левацких авангардистов, так и со стороны мощного идеологического государственного аппарата. Эта травля и гонения начались ещё в студенческие его годы, продолжались в течение более сорока лет при советской власти и не прекращались в период «демократического» лихолетья. Выстоять и победить в этих обстоятельствах мог только подлинный гигант русского духа, черпающий нравственные и духовные силы в безраздельной любви к обожаемому Отечеству и в молитвенном уповании на помощь свыше.

А солоухинский рассказ о Глазунове впечатлил меня настолько, что я не упускал ни одной малейшей возможности встретиться с ним при каждом моём приезде в Москву из Тбилиси, где я тогда преподавал в местном университете. В 1977 году я окончательно переехал в Москву. Тут уже наши контакты не прерывались вплоть до середины 1990-х годов, когда неожиданно «грянула буря», оторвавшая меня от обожаемого Ильюши на несколько лет. И кто бы мог подумать, что причиной этой горькой для меня драмы станет тот самый человек, который нас с Ильюшей и познакомил, и сблизил! Впрочем, об этом поподробнее.

В 1976 году Владимир Солоухин завершил свою повесть «Последняя ступень», разоблачающую антирусскую сущность большевизма. Построена она была во многом на автобиографическом материале, и автор подробно повествует о своём перерождении из советского коммуниста в русского монархиста под влиянием известного в Москве фотохудожника Кирилла Буренина, в описании которого легко угадывается прототип — Илья Глазунов. Насыщенная глубоким анализом преступной политики большевиков, звучащим чаще всего из уст Кирилла Буренина, книга заканчивается неожиданной развязкой: главный герой, от имени которого ведётся повествование, столбенеет, получив информацию из достоверных источников о том, что Кирилл Буренин — любимый учитель, совершивший переворот в его сознании, оказался человеком с подмоченной репутацией.

По понятным соображениям, публиковать в то время где-либо за рубежом эту повесть было совершенно исключено — слишком уж беспощадным представало в ней осуждение коммунистической власти. В ожидании лучших времён Владимир Алексеевич, располагавший тремя машинописными экземплярами своей рукописи, переправил один экземпляр «за бугор» с распоряжением публиковать лишь в случае его смерти, второй хранил у себя дома, отдавая её на прочтение только самым близким и доверенным людям (как, например, писателям В. Белову, В. Распутину, В. Крупину), а третий передал на хранение мне с разрешением давать читать рукопись тоже только тем, в ком я никоим образом не сомневался. Мне было известно, что его экземпляру случалось покидать стены его квартиры, и поэтому я взял за принцип свой экземпляр не выносить из дома никогда. Только таким образом я мог бы гарантированно считать себя невиновным в случае, если бы текст оказался в руках спецслужб.

Однако все эти конспиративные истории в тот момент меня ничуть не волновали. Главное, что тревожило, — это неминуемая обида Ильюши. И уж сколько я копий не переломал в бурных дискуссиях с Владимиром Алексеевичем, пытаясь отговорить его от внешне эффектного финала повести, но он не сдавался. Напрасно я взывал к его любви и почитанию Ильюши, всё было напрасно. Возражал он мне так: «Неужто, Зурабчик, ты полагаешь, что Илюха не поймёт, что этот финал всего лишь драматургический ход для эффектного завершения повести, в которой так много рассуждений, цитат, статистических данных и так мало, как теперь выражаются, „экшн“?! В конце концов Илюха хоть и прототип, но должен же он понимать, что литературный герой и прототип в чём-то схожи, а в чём-то могут сильно отличаться друг от друга!»

И «гром грянул» в 1995 году, когда «Последняя ступень» была напечатана в Москве не шибко большим тиражом, но которого, увы, хватило, чтобы Ильюша с ней ознакомился. Я был вызван, как говорится, «на ковёр». В квартире на Калашном меня ждал Ильюша, который почему-то не отпускал из комнаты завёрнутую в одеяло дочь Веру, страдавшую от ангины и высокой температуры.

— Может быть, лучше отпустить больную Веру? — робко спросил я.

— Конечно, отпустим, — ответил Ильюша, — но только после того, как она скажет тебе, что она думает про твоего предателя-друга!

Вера пробормотала что-то нелестное в адрес Солоухина и за это была отпущена к себе в спальню. И все стрелы негодования полетели в меня. Я молча выслушал гневную речь Ильюши и сказал:

— Ильюша, дорогой мой, я ещё практически на стадии написания «Последней ступени» отговаривал Владимира Алексеевича от задуманного им финала. Даже пытался вмешаться в творческий процесс, предлагая ему, раз уж он так настаивал на этом финале, не останавливаться на сообщении о том, что Буренин — отрицательный персонаж, а продолжить повествование таким образом, чтобы оставить читателю шанс усомниться в справедливости подобной характеристики главного героя. Но Солоухин был непреклонен, он постоянно говорил мне, что ты легко поймёшь эту драматургическую развязку и никак не примешь её на свой счёт; что ты не сможешь поверить, будто твой любимый подопечный ученик способен такое о тебе подумать; что литературный персонаж и прототип только схожи между собой, а не полностью идентичны и прочее, и прочее. Я предлагаю, Ильюша, организовать встречу втроём — ты, он и я. Совсем недавно он позвонил мне, узнав, что кто-то создал в России какую-то монархическую партию, и сказал: «Целую монархическую партию создали. Представляешь?! А ведь монархистов-то у нас в стране всего трое — Илюха, ты да я!» Он тебя любит! Мы всё решим, я уверен, что он покается в том, что причинил тебе обиду. Согласен?

— С этим предателем я встречаться не намерен. А тебе советую сделать выбор — он или я. Теперь ты можешь уйти и подумать, — гневно произнёс Глазунов.

Я ушёл… и до сих пор с горечью вспоминаю этот тяжёлый для меня день!

А через полтора года Солоухин скончался.

Прошло ещё какое-то время, и Ильюша мне вдруг позвонил. Оказалось, что в петербургской Петропавловской крепости должны были состояться пышные похороны якобы царских останков. Мы встретились и с возмущением поговорили об очередном осквернении памяти обожаемого нами Государя и Его Семьи.

После этого все последовавшие годы мы с Ильюшей были уже неразлучны до самой его кончины. Дружеские отношения переросли в по-настоящему братские.

Однако время от времени случалось, что в разговорах звучало имя Солоухина. И всегда по инициативе Ильюши. Он то и дело вспоминал какие-то меткие, удачные солоухинские фразы и, с поразительной точностью копируя его голос и владимирское оканье, воспроизводил их, расплываясь при этом в широкой доброй улыбке. Однажды я не удержался и спросил, глядя Ильюше в глаза:

— Ну ты же простил ему ту обиду?

— Здесь — да, — Ильюша показал на грудь, — а тут, — его рука коснулась головы, — всё ещё негодую…

Я перекрестился…

Слава Тебе, Господи!

Ушли два «гиганта русского духа». Теперь, как писал один из них, «настала очередь моя». Так хочется верить, что, по неизреченной милости Божией, мы встретимся там, «идеже несть печаль, ни воздыхание…»

С Ильюшей — Ильёй Сергеевичем Глазуновым. Москва, 2015 год.

Случилось так, что, едва похоронив дорогого моего Ильюшу, я не сумел остаться на поминки, потому что торопился в Петербург на похороны скончавшегося днём позже брата Мишки. Перед отъездом я оставил вдове Ильюши Инессе Дмитриевне моё надгробное слово. Привожу его текст.

Россию испокон веку разваливали люди мелкие, мелкотравчатые… Они искали то новую родину «купить где-то подешевле», то старую продать подороже. Ущерб стране, конечно, наносился, но не более того. Ведь слишком велики были те могучие великаны, которые созидали Россию. Их многие поколения русских людей славят и помнят по именам: равноапостольный Владимир, Ярослав Мудрый, Александр Невский, Иоанн Грозный, Суворов, Пушкин, Тютчев, Рублёв, Суриков, Чайковский, Столыпин… и сколько ещё десятков и сотен гениев — деятелей и творцов.

Сегодня к славному сонму великих русских имён мы с полным правом присовокупляем незабвенного Илью Глазунова, этого титана духа и гения творческой стихии. Творивший во времени и для времени, он вошёл в вечность, в то глобальное пространство, куда принципиально не вхожи мелкие и мелкотравчатые… Он теперь в объятиях Христа, Которому поклонялся и служил.

«Русский тот, кто любит Россию». Это — чеканная формулировка! Никто и никогда не придумает мудрее и глубже. А тот, кто всего лишь делает вид, что любит Россию, может рассчитывать только на её презрение. Та Россия, которую славил Илья Сергеевич, — это Россия Христа, это святая Русь. И она же была источником его вдохновения.

Своим выдающимся художественным творчеством он принципиально развенчал тупую искусственность соцреализма и безнадёжную беспомощность авангардизма. Широчайшие слои русского народа бесконечным потоком шли утолять духовную жажду к нему, а не к приспособленцам от искусства.

Он не замыкался рамками русского искусства, он был апологетом великой европейской культуры и сам воспитывался на шедеврах Рафаэля, Леонардо, Веласкеса.

Он обеспечил преемственность реалистической живописи, создав знаменитую свою Академию. Её ученики недавно с подлинным триумфом демонстрировали свои работы восхищенным зрителям обеих столиц.

Он спас тысячи русских икон и множество храмов от поругания и гибели.

Он художественно опроверг дремучую большевистскую идею о классовом антагонизме. Потому что воздвиг уникальный музей сословий, который образно и наглядно демонстрирует единство всех слоёв дореволюционного русского общества и их гармоничное сотрудничество в созидании общего национального дома.

Он трепетно любил Россию-Матушку! Совсем незадолго до кончины он как-то читал мне отрывок из воспоминаний известного шведского писателя о путешествии в Россию. Скандинавский литератор восхищался нашей страной, её духовным богатством, благородством традиций и красотой бытоустроения. Чтение этого отрывка сопровождалось обильным слезоточением — великий Глазунов умилялся и гордился добрыми словами чужеземца в адрес «тихой его Родины»…

Мне жаль всех, кто содрогнулся при горьком известии о кончине дорогого моего Ильюши. Мне жаль и себя, потерявшего в его лице обожаемого старшего брата, а днём позже и родного младшего брата.

Но мне не жаль Ильюшу. Потому что пришел час его неизбывной славы, и он стал навеки одним из нетленных символов возлюбленной им России, заслужив своим сотворчеством с Богом вечное блаженство в объятиях Превечного Творца мироздания — Христа Спасителя… Вечная ему память!

Прямых призывов к восстановлению монархии не прозвучало

В детстве с моей матерью произошёл крайне примечательный случай — сам Государь Император отдал ей честь! Дело было в 1916 году в Петергофе на праздник Вознесения Господня; ей тогда было всего 6 лет. В день Вознесения уланы Ея Величества отмечали праздник своего полка, поскольку их полковой собор, разрушенный в советское время и теперь подлежащий восстановлению, был освящён в честь этого события новозаветной истории. В тот день после церковной службы большой уланский парад принимал сам Государь Николай II. Специально к этому событию солдаты сшили для дочери своего офицера, Льва Александровича Казем-Бека, уланскую форму — точную копию солдатского обмундирования, но только маленькую и с юбкой. На параде разодетую малышку поставили последней на правом фланге. Государь медленно на автомобиле объезжал полковой строй, когда вдруг увидел замыкающую правый фланг и стоящую по стойке «смирно» маленькую «уланшу». От умиления он помахал ей рукой и потом отдал честь!

Эта история бережно хранится в нашей семье, но однажды она всплыла при достаточно забавных обстоятельствах. Когда в 1983 году писатель Владимир Солоухин отмечал в Дубовом зале Союза писателей своё 60-летие, на празднике присутствовали разные высокопоставленные гости, в том числе люди из ЦК и правительства. Юбиляр, конечно, знал об этом эпизоде из жизни моей матери, и вот в разгар торжества вдруг объявил: «А теперь я хочу предоставить слово княгине Марии Львовне Чавчавадзе. Это уникальный человек. Она сегодня последний живой человек на белом свете, которому лично отдавал честь сам Государь Император Николай Александрович!» На приёме присутствовал Василий Шауро, заведующий отделом ЦК по культуре. При этих словах он специально уронил на пол салфетку и с головой нырнул за ней под стол, делая вид, будто не слышит этих «крамольных» слов. А пока ведущий вечера нёс микрофон к месту, где мы сидели, Шауро, воспользовавшись паузой, ушёл в туалет и вернулся, только когда моя мать завершила своё приветственное слово.

На следующий день я позвонил Владимиру Алексеевичу, чтобы поблагодарить за чудный вечер, проведённый на его юбилее. И вот что он мне сообщил:

— А ты знаешь, какие байки уже сегодня рассказывают об этом юбилее? Говорят, что высокое начальство звонило сегодня в ЦК и спрашивало, как прошёл вчерашний юбилей Солоухина. Начальству ответили — «прямых призывов к восстановлению монархии в России не прозвучало»…

«УВИДЕТЬ ВОЗРОЖДЁННЫЙ ХРАМ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ и УМЕРЕТЬ!»

Женившись и став москвичом в 1977 году, я формально продолжал числиться старшим преподавателем Тбилисского университета на кафедре новых методов обучения. Моя завкафедрой Ламара Гегечкори, не пожелав расставаться со мной, освободила меня от педагогической нагрузки и перевела на научную работу по разработке интенсивного курса повышения языковой квалификации для учителей иностранных языков средних школ. А этим вполне можно было заниматься и в Москве. Заодно эта тема легла в основу подготавливаемой мной кандидатской диссертации, работу над которой я завершил к началу перестроечных годов. Однако защищать её я не стал, поскольку в пору массового возникновения кооперативов кандидатская степень уже не сулила былых экономических выгод. Немаловажно и то, что к этому времени мне удалось наладить весьма прибыльное сотрудничество с крупным внешнеторговым объединением «Совэкспортфильм», заказывавшим мне переводы на французский язык монтажных листов к фильмам, которые оно продавало во франкоязычные страны. В результате мой 200-рублёвый преподавательский оклад, регулярно поступавший по почте из Тбилиси, превратился для меня в скромную надбавку к основному заработку на переводах.

Владимир Алексеевич Солоухин, наслушавшись о том, что подаренная мне братом французская пишущая машинка «раскаляется» под интенсивными скорострельными ударами моих пальцев по её клавиатуре, поинтересовался о размере получаемых мной гонораров. Когда я назвал ему цифру, отражающую ставку за перевод одного авторского листа, он призадумался, набросал на бумаге какие-то числа и, проделав с ними ряд арифметических манипуляций, уверенно заключил:

— Мнится мне, дорогой Зурабчик, что один удар по клавиатуре приносит тебе две копейки!

Я остолбенел, услышав от признанного мастера художественного слова такие конкретные математические выкладки. И спросил:

— Вы же поэт, писатель, художник, а не вычислительная машина, Владимир Алексеевич! Откуда такие способности по части точных прикладных наук?

— В том-то и дело, что писатель, — ответил Солоухин. — А это — свободная профессия, требующая строгой самодисциплины. Поэтому с утра, едва позавтракав, я взял за правило приковывать себя к письменному столу и работать. Но возник вопрос — а сколько времени работать? На него я ответил себе так: писать, пока не обеспечу свой дневной прожиточный минимум и плюс к нему ещё его половину на семейные путешествия, отдых, покупки и прочие непредвиденные расходы. Тут-то мне и понадобились вычисления. Для начала я прикинул, во что мне обходится тот самый дневной прожиточный минимум. А из получаемых мной гонораров, начисляемых за печатные листы, каждый из которых содержит сорок тысяч знаков, было несложно установить, что один печатный знак (в твоём случае это один удар по клавиатуре) мне приносит в среднем по 5–6 копеек. Таким образом, я и определился с количеством печатных знаков для моей ежедневной «производственной» нормы. Но хочу отметить, Зурабчик, что на практике мне чаще всего удаётся её перевыполнять. Как аппетит приходит во время еды, так и желание писать подстёгивается вовлечённостью в творческий процесс.

Надо сказать, что Владимир Алексеевич аккуратно обращался с деньгами и, при всей широте своей русской души, сорить ими себе не позволял. Вспоминаю гомерический смех на его юбилее, когда поэт Феликс Чуев рассказал о том, как Солоухин выручил его, одолжив деньги на покупку кооперативной квартиры.

— А помнишь, Володя, что ты мне сказал, когда вручил деньги? — спросил Чуев.

— Как мне помнить, когда прошло с тех пор уж лет тридцать, — удивился юбиляр.

— Ты мне сказал, — рассмеялся Чуев, — «только не томи с отдачей»!

На пике своей популярности Владимир Алексеевич, желая подсобить друзьям или родственникам в решении того или иного житейского вопроса, бывало, прибегал к «административному ресурсу», звоня незнакомым чиновникам высокого ранга с просьбой о содействии.

— Я всегда начинал разговор с представления, — рассказывал он. — А суть дела излагал только после того, как выслушивал реакцию чиновника. Ну, например, так: «Вас беспокоит писатель Солоухин», — говорю. И если слышал в ответ: «Кто, кто? Солодухин?» — моментально вешал трубку и больше туда не звонил. А при радостном восклицании: «Ой, как приятно, Владимир Алексеевич, что вы позвонили!» — сразу переходил к делу и чаще всего добивался нужного результата.

Однажды ему пришлось побеспокоить самого министра МВД Н. А. Щёлокова, который, кстати сказать, был большим поклонником его творчества. Это случилось, когда у писателя где-то на Дмитровском шоссе угнали «Волгу». Стоило ему позвонить министру из телефона-автомата прямо с места угона, как Щёлоков сразу распорядился:

— Я сейчас переключу вас, Владимир Алексеевич, на своего помощника, которому вы изложите все необходимые подробности, а потом езжайте прямиком ко мне. К моменту, когда вы окажетесь в моём кабинете, мне уже сообщат о принятых мерах по поиску вашей машины.

Едва Солоухин переступил порог министерского кабинета, как Щёлоков с гордым выражением на лице сказал ему:

— Мы нашли вашу «Волгу». Угонщик задержан. Отдайте ключи моему помощнику. Он сам пригонит сюда машину. А пока мы тут с вами, Владимир Алексеевич, чайку хлебнём и потолкуем маленько…

Благодаря министра, Солоухин выразил ему восхищение такой блестящей оперативностью его сотрудников. «Могут, если захотят, — ответил Щёлоков, — жаль только, что пока ещё слишком велик процент преступлений с участием милиции».

— Услышав эти слова из уст министра, — рассказывал мне потом Владимир Алексеевич, — я подумал: «А может быть, мою машину угнали они сами, и поэтому так быстро её нашли, испугавшись вмешательства Щёлокова?»

Ещё одним его читателем и почитателем из высших сфер был тогдашний министр торговли Александр Иванович Струев, который внимательно следил за его творчеством и приглашал к себе при выходе в свет каждой новой книги, дабы заполучить её с дарственной надписью из авторских рук. Помимо удовольствия от общения с умным и интересным собеседником, Владимир Алексеевич удостаивался ещё и ценного подарка — всякий раз перед прощанием министр вручал ему талон на покупку очень тогда дефицитной «Волги». А это для него означало не только возможность заменить почти новую машину на совсем новую, но ещё и заработать полную её стоимость, потому что в те времена на автомобильных рынках «Волги» мгновенно расхватывались по двойной цене!

Однажды Солоухин попросил меня съездить вместе с ним за такой «Волгой» в Южный порт, где нужно было не только её купить, но и перегнать домой. В магазин мы приехали с портфелем, туго набитым деньгами — пятнадцать тысяч рублей в купюрах достоинством в 5 и 10 рублей. Долго выбирать какую-то одну из десятков стоящих во дворе совершенно одинаковых машин смысла не было. Владимир Алексеевич наугад ткнул пальцем в первую попавшуюся и направился с продавцом в магазин для оплаты и оформления покупки, попросив меня подогнать машину к входной двери магазина. Но спустя пять минут вышел раздосадованный и сказал, что по новым правилам расплачиваться наличными в магазине теперь запрещено, и нам придётся ехать в сберкассу за чеком. Настроение у него, бедного, сильно подпортилось — ведь запланированный в ресторане ЦДЛ обед с целью «обмыва» покупки откладывался на добрых 3–4 часа.

Зато после посещения сберкассы он вышел ликующим. Я сидел в такси, ожидая его возвращения из сберкассы, куда он направился со своим пухлым портфелем. Не прошло и нескольких минут, как я увидел его, идущим в сторону такси с улыбкой во всю ширину лица, но по-прежнему держащим в руках ничуть не похудевший портфель.

— Кто сказал, что чудес не бывает?! — бодро и радостно воскликнул Солоухин, присев рядом со мной в такси и начав рассказ. — Я просунул знакомой сотруднице сберкассы портфель и объяснил, что мне надо. Она попросила дать сберкнижку, открыла мой счёт и… ахнула. «Зачем нам пересчитывать пятнадцать тысяч наличных и зачислять их на этот счёт, когда на нём уже лежат восемнадцать тысяч?» — вопросила она. Тут уже ахнул я, сказав, что это, наверно, просто ошибка — на этой сберкнижке оставалось не более ста рублей. Она покопалась в каких-то бумагах и уточнила: «Поступил гонорар за перевод киргизского эпоса „Манас“». Я рассмеялся: «Что вы, миленькая, за этот эпос я уже получил именно 18 тысяч. Но целых три года назад, когда завершил перевод и сдал в печать московскому издательству!» Тогда она сняла трубку и куда-то позвонила. Закончив разговор, сообщила: «Так вот, Владимир Алексеевич, в прошлом месяце киргизы переиздали у себя тот ваш перевод по случаю какого-то их национального юбилея, и перечислили вам те же 18 тысяч. Поздравляю!» В общем, Зурабчик дорогой, ждать пересчёта содержимого моего портфеля, сам понимаешь, я не стал. Мне быстро выписали чек, просто сняв деньги со счёта. Сейчас заберём машину и прямиком в ЦДЛ. Там же её и оставим во дворе, завтра заберу сам. И «обмоем» не только «Волгу», но и щедрый киргизский подарок!

Одним словом, материальный достаток позволял писателю с уверенностью смотреть в будущее и гарантированно сулил ему не «прожиточный ежедневный минимум», а вполне долгое, безбедное и даже роскошное существование. Но настали лихие девяностые годы уходящего века и тысячелетия. Как раз к самому их началу Солоухин завершил многолетнюю работу над повестью «Солёное озеро», которая потребовала от него помимо литературного труда ещё и невероятно хлопотных разъездов и беготни по разным московским и сибирским архивам. Главным героем повести был Аркадий Гайдар, который, прежде чем обрасти ореолом известного детского писателя, прославился такими зверствами во главе красного карательного отряда, что даже бывалые ЧОНовцы (части особого назначения) предали его суду за чрезмерную жестокость. Многие достоверные свидетельства о гайдаровских «подвигах» Солоухину приходилось отслеживать в архивах по местам боевой службы этого карателя — от Дальнего Востока до Хакасии. По меркам былых гонораров («удар 5–6 копеек») за эту повесть Солоухин заработал бы если не на целую «Волгу» (1000 р.), то по меньшей мере на две её трети.

Но вот как-то весенним утром то ли 1992-го, то ли 1993-го года мне позвонил Владимир Алексеевич с известием о выходе в свет этой повести в одном из московских издательств. И задал вопрос:

— Угадай, Зурабчик, каким гонораром меня осчастливили?

Это было первое постсоветское издание писателя, поэтому, за неимением прецедентов, ответить на подобный вопрос мне было непросто. Но я всё же рискнул попробовать угадать. Только, конечно, не в рублях, курс которых безбожно скакал, а в долларах:

— Думаю, тремя или четырьмя тысячами долларов, Владимир Алексеевич. Но заранее простите, если недооценил ранг писателя, равно как и щедрость издателя.

— Мне заплатили двести долларов, Зурабчик. И теперь, чтобы заработать на свой ежедневный прожиточный минимум, вставать из-за письменного стола мне не придётся вовсе. Вот такие печальные новости, друг мой, — с грустью констатировал Владимир Алексеевич и повесил трубку.

Я взял карандаш и провёл бухгалтерский расчёт по той самой схеме, по которой Солоухин выводил свои 5–6 копеек за печатный знак. У меня получилось, что за «Солёное озеро» писателю заплатили по одной сотой копейки!

Я был далёк от мысли полагать, что случившееся обесценивание литературного труда обречёт Владимира Алексеевича на нищенское существование. Слишком значительными представлялись мне его накопления, чтобы делать столь пессимистичные заключения. Но я понимал, что писателю, привыкшему к крупным гонорарам, чисто психологически будет очень непросто свыкнуться с мыслью о том, что в новых обстоятельствах громкое имя и уникальность писательского мастерства уже не могли гарантировать ему материального благополучия.

Поэтому, когда судьба свела меня с двумя русскими банкирами — Дмитрием Ивановичем Косаревым и Петром Александровичем Коротковым (ставшими мне добрыми друзьями, коими они, пребывающие ныне в ином профессиональном статусе, остаются и по сей день), я сразу же замолвил словечко о моральной и материальной поддержке писателя Солоухина. К этому моменту первого из них я успел лично познакомить с писателем, и он преисполнился к нему самого глубокого уважения, а второй с юношеских пор не просто читал Солоухина, а изучал его творчество и знал наизусть немало его стихотворений. Вспоминаю эпизод, когда за нашим совместным ужином в ресторане «Пекин» Солоухин, читая одно из своих стихотворений, забыл в нём какую-то строчку и получил вдруг неожиданную подсказку от Пети Короткова.

— А вы-то откуда знаете это стихотворение, молодой человек? — спросил Солоухин.

— А я давний ценитель ваших стихов и многие из них знаю наизусть, — не без гордости ответил Петя.

Владимир Алексеевич прослезился по-настоящему. Таким счастливым я его видел впервые. Во второй раз подобное случилось через пару лет, когда мы с ним и Димой Косаревым заехали на машине в лес, неподалёку от Ниловой пустыни на Селигере, с намерением устроить пикник возле почитаемого здесь источника. Спустя полчаса после нас сюда же и с теми же замыслами подъехала другая машина, но её деликатные пассажиры разбили лагерь не рядом с колодцем, где устроились мы, а чуть поодаль, подходя к нам только, чтобы набрать воды из источника. Осмелев после первой бутылки, они двинулись в нашу сторону с наполненными рюмками. И самый разговорчивый из них произнёс приветственный тост:

— Наша дружная компания с самого рождения проживает на Колыме. Мы с давних пор мечтали прокатиться на машине по Руси-матушке, да всё никак не получалось. И вот наконец мечта сбылась. Проехали всю Сибирь, Урал, центральную Россию, сейчас вот взяли курс на север. Всё нам в диковину, всё радует и впечатляет. Но мы, конечно же, никак не могли рассчитывать, что чудом окажемся совсем рядом, в каких-то десяти метрах, от знаменитого нашего современника, любимого русского поэта и писателя Владимира Алексеевича Солоухина, которого, конечно, мы сразу же узнали. Из всех радостей нашего путешествия это самая большая радость. За ваше здоровье, Владимир Алексеевич!

— Утешили добрым словом старика, — сказал им Солоухин и, не стесняясь катившихся по его щекам слёз, принялся с ними чокаться.

А перед тем нашим ужином в «Пекине» я заранее договорился с обоими банкирами, что они профинансируют повесть Владимира Алексеевича, которую он замыслил как итоговое своё произведение под названием «Чаша». На их вопрос о сумме гонорара я прямо посоветовал скинуться по пятнадцать тысяч долларов каждому. Они согласились без малейших раздумий и обещали под конец ужина, «на сладкое», сделать официальное предложение автору. Так они и поступили. От заявленного гонорара писатель чуть было не поперхнулся водкой, которую он в этот момент проглатывал.

— Друзья, — воодушевлённо произнёс Владимир Алексеевич, — вы вливаете в меня новые силы и уверенность в том, что как писатель я всё ещё востребован. Нет предела моим благодарным чувствам! Теперь русская пословица «не имей сто рублей, а имей сто друзей» звучит для меня в новой редакции — «не имей сто рублей, а имей двух друзей, если они банкиры»! Сердечное вам спасибо. В задуманной повести я намерен подвести итоги моим размышлениям о судьбах, выпавших на долю многострадального нашего Отечества в роковые годы завершающегося века. Мне есть, что сказать по этому поводу русским людям.

В трёхстороннем контракте между автором и двумя банками, в котором были прописаны все условия с указанием 30-тысячного гонорара в долларах, фигурировала и моя подпись как посредника между тремя сторонами. Я не совсем понял, зачем им понадобился какой-то посредник, но всё же контракт подписал. В соответствии с договором банкиры обязывались проплатить автору в качестве аванса половину гонорара, то есть 1000 долларов. Что они и сделали уже в день подписания контракта. Остальные пятнадцать тысяч надлежало выплатить после предоставления автором завершённой рукописи.

Через год или полтора Владимир Алексеевич сообщил мне, что повесть написана. Я связался с обоими банкирами, первый из которых, Дима Косарев, в тот же день отправил к нему своего водителя с 7500 долларов и просьбой передать через него рукопись для прочтения. Я очень оценил такой благородный поступок Димы, презревший все мыслимые законы бюрократии и незамедлительно исполнивший свои финансовые обязательства. А вот безукоризненно знавший творчество Солоухина второй банкир Пётр Коротков посчитал, что повесть чрезмерно изобилует цитатами из прежних работ автора. И при встрече вчетвером с автором, мной и Димой, прямо заявил, что по этой причине совет директоров его банка принял решение ограничиться выданным ранее авансом без погашения второго платежа размером в 7500 долларов. Владимир Алексеевич спорить с ним не стал, да и мы с Димой предпочли не вступать с Петром в полемику по поводу чрезмерно формальной оценки рукописи.

Но вот прошло пять лет после кончины Владимира Алексеевича. Мы сидели на Комсомольском проспекте за дружеским столом в кабинете у Валерия Николаевича Ганичева, возглавлявшего Союз писателей России. Вдруг кто-то из подвыпивших его коллег, бросив в мою сторону укоризненный взгляд, сообщил всем присутствующим, что, по мнению вдовы Солоухина Розы Лаврентьевны, я украл у писателя семь с половиной тысяч долларов. Моя гневная и возмущённая реакция не заставила себя ждать:

— Если вы не потрудитесь немедленно представить прямые доказательства моей вины, — сказал я ему, — я посчитаю эти мерзкие обвинения вашей подлой выдумкой и разберусь с вами прямо здесь и сейчас!

— Прямых доказательств у меня нет, — ответил он, — но косвенными я располагаю. Роза Лаврентьевна показала мне папку, хранившуюся в архиве покойного Солоухина, в которой и по сей день лежит контракт, подписанный им с двумя московскими банками на сумму в тридцать тысяч долларов. Только вот в конверте рядом с контрактом она обнаружила всего 22 500 наличных долларов. А когда внимательно ознакомилась с текстом контракта, то обнаружила вашу фамилию как посредника между автором и обоими банками. Что ей оставалось думать?

Я тут же позвонил Диме Косареву, который не только объяснил всем истинную суть дела, но и гарантировал, что соответствующие подтверждения готов представить сам Пётр Коротков. В результате мне были принесены извинения, и инцидент оказался исчерпанным. Впрочем, я продолжаю и поныне сталкиваться с людьми, которые так и не возьмут в толк, обокрал ли я в конце концов Солоухина или нет. Но, несмотря на «заработанную» дурную славу, мне радостно, что в то сложное время удалось привлечь на подмогу другу-писателю добрых и состоятельных людей. Особенно когда, пересчитав по солоухинской формуле стоимость одного печатного знака, я обнаружил, что за книгу «Чаша» он получил не по 5–6, а по целых 15 копеек за печатный знак, о чём не мог мечтать даже в самые «фартовые» свои годы!

Осенью 1995 года, когда уже в течение полутора лет велись интенсивные работы по воссозданию храма Христа Спасителя, мне позвонил патриарх Алексий II. Он вместе с мэром Москвы Ю. М. Лужковым намеревался провести у себя в резиденции Данилова монастыря большое совещание с привлечением представителей крупного московского бизнеса. Цель совещания состояла в привлечении дополнительных средств на строительство и его перевода из двухсменного в трёхсменный (то есть в круглосуточный) режим работы. Святейший попросил уговорить Владимира Солоухина — первого руководителя Фонда возрождения храма, посвятившего немало страниц своей публицистики трагедии его разрушения — поучаствовать в этом совещании и выступить на нём.

— Если вам удастся получить его согласие, — сказал патриарх, — то приезжайте вместе с ним за час до начала совещания, чтобы нам заодно потолковать на тему екатеринбургских останков.

К глубокому моему сожалению, в те времена у нас ещё не было технических возможностей делать телефонные аудио- и видеозаписи. Поэтому мой рассказ о том выступлении Владимира Алексеевича коснётся лишь содержательной его канвы, никак, увы, не отразив художественной стороны образной и яркой солоухинской речи. Я знал и до этого его выступления, что для него трагическая судьба храма с его бесценным убранством и высоким духовным предназначением символизировала судьбу самой России, опрокинутой во тьму деградации, как материальной, так и духовной. Именно об этом его стихотворение «Друзьям», где после революции в общей яме оказываются не только усадьбы, пруды, парки и старинные библиотеки, но и колокольный звон, и милость, и доброта, и «славных преданий древних внятные голоса».

В чёрную свалены яму

Сокровища всех времён.

И златоглавые храмы,

И колокольный звон.

……………………………………..

Грив лошадиных космы,

Ярмарок пестрота,

Праздники и сенокосы,

Милость и доброта.

(Владимир Солоухин, «Друзьям»)

Шестилетним мальчиком в 1930 году привёз его отец в Москву. Крестьянский отпрыск, никогда не выезжавший за пределы родного села Олепино, оказался вдруг в огромном стольном граде. Всё его здесь поражало, восхищало и впечатляло — и мощёные широкие улицы, и обилие уютных церквушек, и манящие магазинные витрины, и высоченные каменные дома, и красота кремлёвского ансамбля с его башнями и золотыми куполами. Но вот отцовские сани остановились на площади перед храмом Христа Спасителя. Грандиозность этого ослепляющего белизной чудо-великана ошеломила мальчика и осталась одним из самых ярких впечатлений на всю его жизнь. Он с восхищением потом рассказывал и домашним, и своим крестьянским сверстникам о поразившем его воображение храме, который упорно не выветривался из памяти и даже часто снился по ночам.

Весть о сносе храма в 1933 году не докатилась до Владимирской глубинки. Призванного вскоре после начала войны в армию 18-летнего юношу Володю Солоухина направили служить в Москву, в престижный Кремлёвский полк. В первый же день, когда новобранец получил увольнение, он помчался к любимому храму. От увиденного на его месте пустыря с выкопанным глубоким котлованом больно защемило в сердце. И острота этой боли так никогда уже не утихала. Она даже обострилась, когда много позже здесь возник бассейн с поднимающимися над его поверхностью клубами пара, казавшимися зловещими миазмами от какого-то адского котла преисподней.

«Тогда-то, — заключил своё выступление Владимир Солоухин, — и родилась у меня в душе ставшая заветной мечта: УВИДЕТЬ ВОЗРОЖДЁННЫЙ ХРАМ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ И… УМЕРЕТЬ!»

Несмотря на то что совещание носило совсем не торжественный, а сугубо деловой характер, неожиданно раздались громкие аплодисменты, которые прервал Святейший:

— Владимир Алексеевич, мы все под большим впечатлением от вашего слова, но заключительная ваша фраза вынуждает меня просить Юрия Михайловича Лужкова кардинально изменить главную тему нашего совещания. И вместо обсуждения вопроса о том, как нам ускорить строительство храма, подумать о том, как его максимально замедлить!

Владимир Алексеевич Солоухин, конец 1950-х годов.

Все рассмеялись, а явно довольный своим выступлением Солоухин покинул трибуну. Возвращаясь на своё место в зале, он уже без микрофона звучным своим басом обратился к Лужкову:

— Юрий Михайлович, я чрезмерно увлёкся рассказом о своих переживаниях в связи с восстановлением главной русской святыни и чуть не забыл передать вам просьбу моего друга, известного русского писателя Михаила Николаевича Алексеева. Он хочет пожертвовать на строительство храма часть своих писательских гонораров. Я передам вам его координаты. Пусть ваши люди свяжутся с ним и помогут осуществить необходимые формальности…

Солоухин имел в виду своего коллегу Михаила Алексеева, который помимо литературной славы пользовался известностью ещё и государственного деятеля, и одного из руководителей Союза писателей, и главного редактора журнала «Москва». Он был членом Президиума Верховного Совета СССР, лауреатом множества государственных премий и гордо носил звание Героя Социалистического Труда. Входя в круг так называемых писателей-деревенщиков, М. Н. Алексеев близко дружил с Солоухиным, а живя по соседству с ним в Переделкине, не упускал случая пообщаться с коллегой за дружеским застольем, несмотря на некоторые различия их политических взглядов. Однажды на рубеже 70–80-х годов на одной из таких трапез присутствовал и я. В ходе обмена тостами «коммунист» Алексеев попрекнул тогда «члена партии» Солоухина в чрезмерной поддержке церковников. Привыкший к подобного рода критике, Солоухин отреагировал спокойно:

— Что ж, дорогой Майкл, у меня к тебе деловое предложение. Здесь у тебя в гараже стоит новенькая «Волга», на которой ты не проехал ни единого километра по причине отсутствия у тебя водительских прав. Пообещай мне, что завтра ты позволишь Зурабчику сесть за её руль, чтобы доставить нас в Троице-Сергиеву лавру. Я созвонюсь сегодня с отцом Матфеем (Мормылем), прославленным регентом тамошнего монастырского хора, который примет и ублажит нас не только благозвучным пением. Вижу по твоей реакции, что моя идея тебя вдохновила. Готовься, дружище Майкл, завтра мы с Зурабчиком наконец тебя воцерковим!

Кличка Майкл по отношению к окающему волжанину, выходцу из многодетной семьи саратовских крестьян, звучала не менее диковинно, чем если бы кто-нибудь стал величать Ванюшей, например, Джона Кеннеди! Как объяснял мне Солоухин, именно по причине такого контрастного несоответствия за Михаилом Алексеевым и закрепилось прозвище Майкл.

Сидя за рулём «Волги», мчавшейся по Ярославскому шоссе в сторону тогдашнего Загорска, я всю дорогу вслушивался в разговор двух друзей, разместившихся на заднем сиденьи. Солоухин упорно внушал Майклу мысль о великой заслуге преподобного Сергия Радонежского в становлении единой русской государственности после долгих лет пребывания Руси под гнётом чужеземцев в условиях внутренних распрей и феодальной раздробленности.

У входа в лавру нас радостно встретил архимандрит Матфей (Мормыль), который сам водил нас по монастырским храмам и музеям, талантливо и со знанием дела рассказывая эпизоды из жития преподобного Сергия. Майкл с живым интересом слушал его рассказ и даже активно задавал ему вопросы. Экскурсию по монастырю завершало посещение раки с мощами преподобного. В преддверии Троицкого собора лавры, где размещался свечной ящик, отец Матфей посоветовал нам пойти купить свечи, пока он приостановит на время нескончаемый поток паломников, чтобы обеспечить нам, почётным гостям, свободный доступ к мощам.

Вскоре отец Матфей пригласил нас следовать за ним. Когда мы оказались у самого входа в Троицкий собор, Солоухин резко остановил Алексеева и, показав рукой в сторону раки с мощами, сказал ему взволнованно, убеждённо и с привычным оканьем:

— Запомни, дорогой Майкл, на всю жизнь — ЗДЕСЬ БЬЁТСЯ ДУХОВНОЕ СЕРДЦЕ РОССИИ!

Шедший впереди и не слышавший этих слов отец Матфей поднялся на солею, подошёл к раке и, совершив земной поклон, приложился к ней. За ним проследовал я, тоже с земным поклоном приложившийся к раке. Затем всё то же самое проделал и Солоухин. Я боялся увидеть в подходе к мощам Михаила Алексеева нечто вроде того, что делали обычно партийные вельможи, когда на похоронах замирали на мгновение перед гробом и прикасались к нему протянутой ладонью. И поэтому решил выйти из собора, чтобы избавить себя от подобного зрелища. Но уже занеся ногу над порогом храма, я вдруг услышал звонкое «дзинь» — звук, возникающий от соприкосновения металла с камнем. Я резко повернулся и… увидел Михаила Николаевича, согнувшегося в земном поклоне перед ракой. А золотая звезда Героя Труда, свисавшая с его груди, то и дело ударялась о каменный пол храма. Я перекрестился со словами «слава Тебе, Боже, слава Тебе!»

Спустя несколько минут мы уже сидели за богато накрытым столом, изобиловавшим редкой снедью — икорка, сёмга, осетрина и прочие основательно подзабытые к тому времени деликатесы. Всё это запивалось лучшей, предназначенной на экспорт, русской водкой, к которой, по понятным причинам, я прикоснуться не имел права. И слава Богу, потому что я мог бы в противном случае выпустить из внимания какую-либо деталь или даже что-нибудь поважнее из того, что мне предстояло услышать чуть позже.

Отец Матфей своими тостами являл образцы красноречия. Пил за Россию, её народ, за веру православную и отстаивавших её во все времена мучеников, за Церковь и её роль в укреплении государства и в защите Отечества, в том числе и в последней войне. Друзья-писатели, пившие наравне с отцом Матфеем, явно уступали ему в умении не пьянеть. Особенно это было заметно у Михаила Николаевича Алексеева, который, однако, общался с отцом Матфеем подчёркнуто уважительно и даже с некоторым благоговением. В какой-то момент он попросил у отца Матфея слова и взволнованно заговорил:

— Отец Матфей, я вам несказанно благодарен за оказанный приём. Вы просветили меня новыми знаниями, показали удивительные реликвии, ублажили пением вашего знаменитого хора. Вот и захотелось мне попросить вас — искусного регента… а слабо ли вам было бы спеть для меня ирмос «Волною морскою»?

При этих словах у нас с Солоухиным отвисли челюсти. Крайнее удивление появилось и на лице нашего гостеприимного хозяина. Возникла настоящая «немая сцена». Её прервал Солоухин.

— Слышишь, Зурабчик? Мы-то с тобой ведь собирались воцерковлять Майкла! А он тут такие слова выговаривает! Майкл, объясни нам с Зурабчиком, что такое ирмос?

Я отреагировал, сказав, что, хотя мне всё известно про ирмос, то есть про песнопение, которое предшествует чтению каждой песни канона, но я никак не ожидал услышать это слово из уст Михаила Николаевича. А потрясённый отец Матфей произнёс:

— Дело даже не в том, что Михаил Николаевич знает, что такое ирмос. Самое поразительное другое. Что он попросил меня спеть именно «Волною морскою». Ведь этот ирмос поётся на богослужении всего-то два раза в год — под Рождество и в Великую Субботу перед Пасхой! И не каждому православному, регулярно посещающему церковные службы, он знаком. Я вынужден попросить вас, Михаил Николаевич, объяснить, где и когда вам доводилось слышать этот ирмос.

Михаил Алексеев пообещал всё разъяснить, но только после того, как услышит любимый ирмос. Отец Матфей немедля приступил к пению. К пущему нашему удивлению, Майкл изредка даже подхватывал отдельные слова и подпевал маститому регенту, демонстрируя знание и мелодии, и частично подзабытого текста.

Когда отец Матфей закончил пение, Михаил Алексеев, не скрывая набежавших на глаза слёз, поведал нам свою историю.

— Я родился в большом селе под Саратовом в семье глубоко верующих родителей, которые воспитывали детей в православном благочестии. Отец мой был старостой сельского храма, куда по воскресеньям и по праздникам мы регулярно ходили и где постоянно причащались. Помню, как однажды меня, мальчишку, сурово наказал отец, когда увидел, что я, причастившись, пошёл в сторону стола, где раздавалась запивка, но, не дойдя до него, круто развернулся и вновь встал со сложенными на груди руками в очередь, чтобы причаститься во второй раз. Он за ухо извлёк меня из очереди, а дома выпорол ремнём за неуважение к величайшей святыне. А ирмос «Волною морскою» меня буквально пронзил своим ритмичным распевом и таинственными славянизмами. Он вместе с другими известными молитвами долго ещё звучал у меня где-то в подсознании. Но служба в армии с последовавшей военной карьерой (я дослужился до полковника!) и уход в писательское ремесло довершили дело — я окончательно утратил всякую религиозность. И только с недавних пор под влиянием Володи Солоухина начал сознавать, что лишился чего-то важного и существенного. А сегодняшнее общение с вами, отец Матфей, открыло мне глаза на то, что я утратил тогда не просто нечто важное и существенное, а самое-самое главное! И мне хочется верить, что умру я уже православным человеком…

Умер Михаил Николаевич спустя тридцать лет действительно православным христианином. Когда он овдовел и в начале 90-х годов готовился вступить в брак с очаровательной поклонницей его литературного творчества, он настоял на том, чтобы она приняла крещение. А меня попросил стать её крёстным отцом, на что я, конечно, с радостью согласился, чтобы и у неё появился шанс обрести спасительную веру, и у Михаила Николаевича возникла возможность жить с ней в браке, благословлённом Церковью.

Но, пожалуй, никто из окружения Михаила Алексеева не возрадовался так его возвращению в лоно Православия, как его верный друг Владимир Алексеевич Солоухин…

Однако, возвращаясь к словам Солоухина о готовности умереть, увидев возрождённый храм Христа Спасителя, надо признать, что иначе как пророческими их назвать нельзя. Ведь в начале 1997 года храм в основном уже стоял, даже шли службы в освящённой нижней Преображенской церкви, а в верхнем уже приступили к многосложным отделочным работам и росписи. И Владимир Алексеевич увидел-таки возведённое здание храма с крестом над куполом до того, как лечь в больницу, где он вскоре преставился!

Это случилось днём 4 апреля. Я успел к нему за полчаса до кончины, когда он лежал в полузабытьи. Ухаживавшая за ним Нина Фёдоровна склонилась над его ухом и громко произнесла: «Зурабчик пришёл». Владимир Алексеевич слегка улыбнулся и вскоре тяжело задышал. Я открыл принесённый с собой молитвенник и, повернувшись к висящей у изголовья иконке Владимирской Божией Матери, начал читать отходную, во время которой он и скончался.

Вызванные санитары увезли покойного, а мы стали раскладывать по сумкам его вещи. В одиночной палате на тумбочке стоял городской телефон. Я набрал номер патриарха Алексия II и сообщил печальную весть. Он попросил известить его о дате и месте отпевания, на которое собирался непременно приехать. Потом я позвонил домой жене. Алёнушка посоветовала срочно связаться со Святейшим и попросить его благословить отпевание в Преображенской церкви храма Христа Спасителя. Что я и сделал, получив на следующее утро звонок от Святейшего, который сказал, что уговорил строителей прекратить все работы на время отпевания, а мне поручил согласовывать технические вопросы с ключарём храма отцом Михаилом Рязанцевым. И, приехав на отпевание, в своём тёплом прощальном слове высоко оценил творческую и общественную деятельность покойного. «В лихие богоборческие годы, — сказал патриарх, — гонимая наша Церковь имела в лице незабвенного Владимира Алексеевича единственного отважного заступника».

То было первым отпеванием в истории возрождённого храма Христа Спасителя.

Сашка

В моём раннем детстве среди всей нашей родни авторитетнее Александра Некрасова (Сашка, брат от первого брака мамы) для меня не было никого. У нас в парижской квартире взрослые нередко забавлялись тем, что с двухлетнего возраста водружали меня с помощью стремянки на высоченный шкаф, а потом снизу по очереди протягивали руки, предлагая мне спрыгнуть в их объятия. Я прыгал только к Сашке!

Кстати, в нашей семье из трёх братьев (Александр, Зураб и Михаил) только меня всегда называли полным именем, а Александра и Михаила величали не иначе как Сашкой и Мишкой. Причём вовсе не в пренебрежительном смысле, а исключительно в уменьшительно-ласкательном. Хорошо помню, как я скучал без Сашки, когда он в 1948 году уехал из Тбилиси в Москву к своей тётке Елене Александровне Некрасовой, которая пожелала дать образование своему 18-летнему племяннику. Он действительно поступил в Москве в Учительский институт (были такие в послевоенное время), но, главное, спасся от неминуемой ссылки, постигшей семью в Тбилиси двумя годами позже.

Однако и без ссылки бедному Сашке пришлось хлебнуть немало горьких ударов судьбы. Потому что муж его тётки, обеспеченный профессиональный художник, однажды, в её отсутствие, намекнул ему, что проживание с ним одной семьёй было ему в тягость. Этого оказалось для Сашки достаточным, чтобы он, ни словом не обмолвившись с тёткой об услышанном, незамедлительно съехал с их квартиры. Продолжая учиться, он разгружал вагоны на вокзалах, подрабатывал на стройплощадках, а иногда и просто голодал, пока не устроился землекопом в геологическую группу, отправлявшуюся на сезонные изыскания куда-то в Среднею Азию. Ему повезло, что руководительница этой группы Нина Шубина его полюбила. Они поженились и родили сына Андрея, когда Сашке только-только исполнилось девятнадцать лет. Но брак оказался недолговечным, и мытарства Сашки продолжились. И лишь в середине 1950-х годов он начал постепенно выкарабкиваться, используя своё безукоризненное владение французским языком.

Мой брат по матери Сашка (Александр Андреевич) Некрасов. Москва, конец 1960-х годов.

Однажды Сашка незримо, но реально спас меня от возможной гибели. Это случилось в самом начале нашего пребывания в Казахстане, когда на меня десятилетнего напали на пустынной дороге четверо здоровенных хулиганов лет по пятнадцати. На их провокационную грубость я отреагировал возмущённой тирадой. А они только этого и ждали. И тут понеслось… Меня лихо бросили на землю, двое навалились с явным намерением меня придушить, а другие изо всех сил принялись пинать меня ногами. Уже в помутнённом сознании мне вдруг явственно привиделся бегущий ко мне на выручку Сашка. И я заорал совершенно нечеловеческим голосом: «Сашка идёт!» Видимо, эти бугаи реально поверили, что кто-то к нам приближается, и в мгновение ока в панике отпрыгнули от меня на несколько метров. Этого мне вполне хватило, чтобы дать такого дёру, что меня не догнал бы ни один породистый скакун! По этому поводу мой младший брат Мишка, зубривший в то время лермонтовского «Демона», удивил всех очень кстати извлечённой из этой поэмы цитатой, сказав про меня: «Бежали робкие грузины».

Но, шутки в сторону, случай этот вполне вписывается в мои истории с непредсказуемой развязкой. И я не перестаю благодарить Бога за благополучное избавление от худшего финала и в этом эпизоде.

Сашка был необыкновенно одарённым человеком. Высокий, стройный и красивый, он легко покорял дамские сердца своим неотразимым шармом. Но ловеласом при этом никогда не был. Обладая абсолютным музыкальным слухом и приятным тембром голоса, он с юных лет прекрасно пел и виртуозно играл на разных инструментах, в частности — на гитаре, балалайке и рояле. Особенно ему удавались цыганские песни и романсы, и он даже с большим успехом подпевал на дружеских посиделках таким корифеям, как Валя, Соня и Алёша Дмитриевичи, гремевшим в Париже неувядаемой славой.

Любители цыганского пения хорошо знают, что, исполняя классические русские песни и романсы, цыгане нередко переиначивают их на свой лад не только музыкально, но и меняя в них слова. Так случилось, в частности, с советской песней «Я милого узнаю по походке». В Советском Союзе конца 1980-х годов её исполнение Алёшей Дмитриевичем пользовалось такой популярностью, что на своих концертах её начали воспроизводить многие известные советские, а потом и российские певцы. В этой песне цыганскими нововведениями стали слова — «мой милый уехал, в Париж он больше не вернётся… оставил бы хоть карточку свою».

Однако мало кто знает, что эти нововведения посвящены именно Сашке и что автором их стала Соня Дмитриевич — младшая сестра Вали и Алёши, которая тайно, но без ума влюбившись в Сашку перед самым его отъездом в СССР, утоляла таким образом тоску по уехавшему возлюбленному. Она-то и была первой исполнительницей обновлённого ею романса, а потом уже вслед за ней его пели и Валя, и Алёша Дмитриевичи. Но никогда не узнал бы Сашка до самой смерти в 1983 году ни про тайную любовь к нему Сони, ни про посвящённые ему слова, если бы его парижский друг Алексей Власов не привёз ему из Парижа в начале 1970-х годов пластинку с этой песней в исполнении Алёши Дмитриевича! Оказалось, что Власов, давно друживший с Алёшей, как-то рассказал ему о своих встречах с Сашкой в Москве. На что Алёша поведал Власову историю тайной любви своей сестры, раскрыл смысл сочинённых ею слов и попросил передать Сашке свою пластинку. При этом Алёша извинялся, что не может изобразить на ней никакого посвящения, кроме всего лишь своего автографа. Потому что этот гений цыганской стихии был абсолютно безграмотным — ни читать, ни писать он не умел ни на одном языке!

Воспитанный в глубоко патриотических чувствах, Сашка обожал всё русское и с юных лет всегда грезил надеждами на возможность уехать из Франции в Россию. Мощным толчком к усилению этих настроений стала его случайная встреча на какой-то парижской улице с советскими воинами, оказавшимися во Франции уже после окончания войны. Не знавшие языка, они блуждали в незнакомом городе в тщетных попытках отыскать нужный адрес. С огромной радостью Сашка бросился им помогать и, конечно, быстро решил их проблемы. В результате на всё время их недельного пребывания в Париже он стал для них бесценной «палочкой-выручалочкой», служа им переводчиком и гидом. Он не отлипал от них, наслаждаясь общением с героями-победителями и разгуливая с ними по Парижу в подаренной ими настоящей солдатской пилотке. Родителям он взахлёб рассказывал о чудо-богатырях и даже пообещал привести их домой. Но так и не исполнил этого обещания. А вот почему, родителям стало ясно чуть позднее.

Дело в том, что, сдружившись с советскими офицерами и солдатами, Сашка стал умолять их забрать его с собой в Россию. Он уверил их в том, что родители тоже мечтают репатриироваться, что именно для этого они вступили в созданный эмигрантами во Франции «Союз советских патриотов», но что формальности займут уйму времени, а ему не терпится поскорее оказаться на Родине. Умилённые такой горячей устремлённостью юноши, ещё далеко не совершеннолетнего в его пятнадцать лет, советские солдаты пообещали, что постараются помочь ему незаметно пробраться в воинский эшелон, но честно сказали, что ничего не могут гарантировать по части пересечения советской границы и дальнейшего оформления документов, получения гражданства и прочих формальностей. Сашка поблагодарил и сказал, что всю ответственность берёт на себя и что не сомневается в благополучном разрешении формальных вопросов, как только он окажется на родной земле.

При таких обстоятельствах Сашка прекрасно понимал, что все его надежды неминуемо рухнут, если он приведёт своих благодетелей домой. Риск того, что кто-нибудь из них проболтается, был слишком велик. Поэтому он даже не сообщил им о том, что родители готовы принять их у себя. Единственное, что его заботило, это вопрос, как оповестить родных о предстоявшем побеге. И он принял решение оставить в день отъезда записку в своей комнате на видном месте. Что он и сделал, написав в ней о принятом решении вернуться на Родину с помощью новых друзей, согласившихся взять его в свой поезд. И просил прощения за несогласованный отъезд, поскольку хорошо понимал, что никто его не отпустит. А в конце пообещал прислать подробное письмо уже из России.

К счастью, родители обнаружили записку в тот же вечер, не успев забить тревоги в связи с исчезновением Сашки. Но что-либо предпринять они были уже не в силах, потому что воинский эшелон в тот момент на всех парах мчался на восток, устремляясь к конечному пункту под названием Рига.

Здесь беглецом занялся начальник Особого отдела в звании полковника. Фамилию свою он предусмотрительно не сообщил, но допрашивал обстоятельно в течение целого дня. Несмотря на сугубо официальный характер допроса, Сашка ощущал, что в обращении с ним у полковника временами проскальзывали отеческие нотки. Когда на все подробные вопросы полковника были получены исчерпывающие ответы Сашки, за окном стояла уже глубокая ночь. Полковник подсел к Сашке поближе, взял его за обе руки и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Саша, я должен предупредить тебя, что ты рискуешь очень серьёзными неприятностями. Честно скажу, я поверил тебе и нисколько не сомневаюсь в искренности твоих чувств и намерений. Но мой опыт и знание существующих реалий подсказывают мне, что, кроме меня, здесь тебе не поверит больше никто. Тебя объявят кем угодно — диверсантом, лазутчиком, шпионом. А поскольку в твоём распоряжении нет никаких документов, а ты выглядишь вполне совершеннолетним, тебя будут судить. В лучшем случае только за незаконное пересечение границы, а в худшем — за какое-нибудь другое придуманное дело. Так или иначе, тебе не избежать уголовного наказания. Но беда ещё в том, что ты сильно навредишь своим родителям, которым из-за тебя могут отказать в праве на репатриацию. Вот и получится — ты окажешься в тюрьме, а семье твоей не разрешат вернуться на Родину. Подумай сам! И выслушай моё предложение. Завтра утром во Францию отправляется новый эшелон для погрузки других наших воинских подразделений, возвращающихся из Европы домой. За старшего в нём мой добрый друг, который готов тебя захватить с собой. Если ты мне веришь, дай слово, что не станешь упорствовать. Сейчас ты вернёшься в Париж, но, уверяю тебя: вместе со всей твоей семьёй ты очень скоро обязательно окажешься на Родине…

Сашка рассказывал потом, что этот полковник всего за один день стал для него родным человеком. И хотя ему не очень хотелось верить в правдивость тех страшных угроз, которые он сулил ему на Родине, безграничное уважение к полковнику сделали своё дело. Сашка согласился.

Дома его встретили как героя, несмотря на всю дерзость совершённого им поступка. А сам он, гордо задрав нос, возвещал ностальгирующим эмигрантам: «Я побывал в России!»

В 1997 году мне впервые в жизни удалось приехать в Лондон, где я встретился с митрополитом Антонием (Блумом), с которым познакомился за тридцать лет до этого в Париже и о котором слышал немало добрых слов от Сашки, учившегося у него в парижской русской гимназии. Русские парижане знали, что ещё до рукоположения в священный сан будущий митрополит принял тайный монашеский постриг и посвятил себя воспитанию русских детей в роли школьного педагога. Сашка рассказывал, что под влиянием любимого учителя он твёрдо решил никогда не врать, даже в тех случаях, когда это не только бросало тень на его репутацию, но и сулило крупные неприятности. Мои родители подтверждали, что до отъезда из Франции Сашка принципиально всегда говорил только правду.

Стоило мне промолвить владыке Антонию о том, что Сашка Некрасов — мой брат по матери, как владыка расплылся в доброй улыбке и сказал:

— Вы знаете, это был мой любимый ученик в гимназии. Удивительно совестливый, чистый и искренний мальчик. Он выглядел старше своего возраста и всегда заступался за младших и слабых. А самое поразительное — он ненавидел ложь и не лгал ни по мелочам, ни по-крупному. Я постоянно тепло его вспоминаю и многим ставлю в пример до сих пор!

Тогда я гостил в Лондоне у ныне покойного (скончался весной 2020 года) сына Сашки, тоже Сашки Некрасова, мечтавшего духовно окормляться у владыки Антония. Когда я заикнулся об этом владыке, он сразу же радостно согласился и велел мне поскорее привезти к нему племянника. На следующий же день мы сидели в его малюсенькой келье и снова вспоминали большого Сашку. А Сашка маленький так и оставался его духовным чадом до самой кончины владыки. Справедливости ради надо заметить, что и племянник старался в свою очередь быть полезным владыке и помогал ему в епархиальных делах по мере своих возможностей.

В середине 1950-х годов в Москву приезжал с триумфальными гастролями французский актёр и певец Ив Монтан. Находчивый Сашка, быстро разучив его песни и сколотив небольшую оркестровую группу, стал разъезжать по стране с концертами. Отрицать субъективность своего мнения не стану, но мне определённо казалось, что Сашка пел лучше. Во всяком случае, повсюду ему сопутствовал неизменный успех, что позволило остроумным друзьям Сашки сочинить такой анекдот:

— Говорят, что Ив Монтан серьёзно заболел психически. У него мания величия!

— А в чём это выражается?

— Так он каждый день забирается на Эйфелеву башню и оттуда орёт на весь Париж, что он Александр Некрасов!

Возможно, Сашка и продолжил бы карьеру певца, но ему предложили интересную работу на Всесоюзном радио в качестве корреспондента редакции радиовещания на Францию. Там очень оценили его талантливые репортажи (однажды он умудрился рассказать французским радиослушателям о праздничной манифестации в Москве, пролетая над ней… на парашюте!). Довольно неожиданно ему стали настойчиво предлагать вступить в КПСС, от чего он вежливо отказался. Но руководивший партийным комитетом редакции иновещания Всесоюзного радио теперешний антикоммунист Владимир Познер сурово наказал его за этот отказ — он потребовал от начальства уволить Сашку. Что и было сделано. С той поры и до конца жизни он проработал в агентстве ТАСС переводчиком на французский язык и был постоянно востребован в качестве синхронного переводчика на самых крупных международных форумах. На этом поприще его считали одним из лучших специалистов в Советском Союзе.

Сашка обладал уникальным чувством юмора. Как-то раз он и дядюшка Александр Львович приехали к нам в Вологду отметить Вознесение и совпадающий с ним праздник Уланского Ея Величества полка. К обеду ждали и сестру Ольгу, работавшую в соседнем с Вологдой Грязовце псаломщицей при местном храме. Но вместо Ольги появился почтальон, доставивший от неё телеграмму со странным содержанием: «Уезжаю ранним автобусом. Утром легковых автомашин нет. Алаверды Маме». Никто ничего не понял, пока к вечеру не объявилась сама Ольга. На просьбу внести ясность в смысл загадочной её телеграммы она расхохоталась:

— Какие же вы все недогадливые! Если бы вы сложили первые буквы входящих в телеграмму слов, то сразу прочитали бы мой поздравительный текст — УРА УЛАНАМ! Не могла же я открыто писать в телеграмме про уланов… Я была уверена, что уж Сашка-то наверняка догадается!

Ни секунды не раздумывая, Сашка ответил:

— Так я сразу и догадался. И через того же почтальона тут же отправил тебе ответную телеграмму. Ты разве не получила её?

— Никакой телеграммы от тебя я не получала, — сказала Ольга. — А что ты мне написал?

— Я написал: «Жди отправления позднего автобуса»!

Дружный хохот всего семейства поверг бедную Ольгу в прострацию, и она накинулась на него с кулаками…

Как-то раз Сашка с моим отцом зашли в московский ресторан пообедать. Заказали еду и бутылку сухого вина. В ожидании заказа решили выкурить по сигарете. За неимением спичек обратились к официанту:

— Можно попросить у вас спички, пожалуйста!

В любом самом «занюханном» парижском кафе в этой ситуации перед носом клиента немедленно возникла бы зажжённая зажигалка. Но действие происходило в московском ресторане.

— Я некурящий, — невозмутимо ответил официант и удалился.

— Дядя Миша, — с тревогой сказал Сашка, — если этот официант окажется ещё и непьющим, обедать мы с тобой будем определённо всухомятку…

В течение более чем двадцати лет проживания в Москве Сашке не удавалось получить от государства никакого жилья. Все эти годы ему приходилось то снимать углы, то жить у друзей, то ютиться в небольшой квартире с родителями жены. Но в 1971 году страна отмечала 150-летний юбилей поэта Н. А. Некрасова, и Сашка как его правнучатый племянник был задействован в юбилейных мероприятиях, которые возглавлял обласканный властью советский поэт и критик А. А. Сурков — автор знаменитой военной песни «Землянка» и, как сам Некрасов, уроженец Ярославской земли. Как известно, у поэта Николая Алексеевича потомства не было, и некрасовский род продолжался только по линии его брата Фёдора Алексеевича, дети и внуки которого и считались его ближайшей роднёй. Будучи правнуком Фёдора Алексеевича, Сашка присутствовал на торжествах в качестве самого близкого родственника поэта. Тогда же А. А. Сурков публично обещал Сашке походатайствовать о предоставлении ему отдельного жилья. И слово своё сдержал — спустя три года Сашка стал счастливым обладателем трёхкомнатной квартиры в новом доме, построенном рядом с храмом Николы на Кузнецах, в двух километрах от Кремля. В ней он и прожил свои последние десять лет, пока тяжёлая болезнь не отняла его у нас на 53-м году жизни.

В трёх браках у него появились на свет трое сыновей (Андрей, Александр и Кирилл) и дочь (Татьяна), от которых народилось уже шестеро внуков и трое правнуков. У всех у них в жилах вместе с некрасовской струится и казем-бековская кровь, причём у многих продолжает прослеживаться ярко выраженный восточный генотип. Что всегда напоминает мне о разочаровании первого мужа моей матери дяди Андрея Некрасова, который в ожидании его рождения уверял всех, что уходящая в глубь веков некрасовская родословная, нигде ни разу не пересекшаяся ни с какими иными племенами, кроме славянских, возобладает над персидскими генами, и у него родится полноценное русское дитя. А родился Сашка!

Впрочем, я пожелал бы многим курносым и синеоким русским блондинам быть такими же подлинно русскими людьми, каким был кареглазый и по-персидски смугловатый брюнет Сашка.

Мама и Мишка

Сразу после репатриации маме, родившей и привёзшей на Родину пятерых детей, присвоили звание «матери-героини», в ознаменование чего вручили ей медаль и грамоту. А перед отправкой в ссылку она спросила у производивших обыск чекистов, можно ли ей захватить с собой эти знаки отличия. «Тут никаких противопоказаний мы не усматриваем, — ответили они, — только едва ли они вам там пригодятся». И оказались совершенно правы. Статус члена «семьи врага народа» напрочь перечёркивал любые прошлые заслуги человека в любых сферах деятельности.

А на самом деле заслуги мамы были велики именно перед Советским государством. И вовсе не только в том, что она родила ему и привезла пятерых детей. А в том, что она сумела их убедить, что не государство виновато в чудовищной несправедливости к семье. «Не оно преступно обошлось с нами, — уверяла нас она, — а его отъявленные враги, пробравшиеся к власти и действующие от лица государства». Удивительно, но она свято верила, будто то были враги и самого Сталина, от которого, как она полагала, скрывались преступные репрессии против нас. Поэтому она регулярно каждые два — три месяца посылала из ссылки письма с одним и тем же текстом и адресом на конверте «Москва, Кремль. И. В. Сталину». Надежда была на промашку «бдительных сталинских врагов», которые, авось, по недосмотру пропустят письмо к вождю, а тот возьмёт, да и освободит и папу, и нас!

Однако объективности ради отмечу, что, запрещая нам ненавидеть Советское государство, она при этом признавала, что оно делает нелепую и грубую ошибку, навязывая народу борьбу с Церковью. «Впрочем, государство само это поймёт очень скоро», — пророчила мама. Это «очень скоро» затянулось, правда, на добрых тридцать с лишним лет — до марта 1988 года, когда в канун празднования 1000-летия крещения Руси советская власть официально провозгласила свободу Церкви. Мама не дожила до этого момента всего два месяца.

А вообще говоря, она служила семье своеобразным камертоном, задавая тональность общему настроению в доме — то поднимая дух в семье, то мобилизуя нас на нужную активность, а то и настраивая нас на радужные перспективы наперекор самым мрачным реальным обстоятельствам. В вагоне-«теплушке», увозившем нас в ссылку в неизвестном направлении, нашлись какие-то «самопровозглашённые звездочёты», которые умудрились определить по ночному небу, что наш состав продвигался на восток. «На восток, значит в Сибирь», — констатировали они, ввергнув весь вагон в подавленное состояние духа. В ответ на эту угнетающую новость из нашего сектора неожиданно раздался бодрый голос сидевшей на соломенном полу мамы, громко запевшей:

— А что Сибирь? Сибири не боюся,

Сибирь ведь тоже русская земля,

Может, здесь навеки поселюся,

Этот край забыть никак нельзя…

(Каторжанская песня «Чубчик», автор неизвестен)

Мы, дети, конечно же, были в восторге. Остальные бедолаги, окружавшие нас в вагоне, покручивали пальцем у виска, намекая на явно неадекватное состояние поющей дамы. Но сами при этом от души хохотали! А маме только это и было нужно — слишком уж тягостной и гнетущей казалась ей царившая в вагоне атмосфера напряжённого молчания, то и дело прерываемого тяжёлыми вздохами и всхлипываниями плакавших женщин. К концу двухнедельного путешествия вся наша теплушка, уже не верившая в помешательство мамы, дружно благодарила её за подъём духа и неиссякаемый оптимизм.

Случалось, однако, что и её саму настигали сомнения в том, что нам удастся когда-либо избавиться от беспросветной нищеты и полнейшего бесправия. Тут уже она сама нуждалась в поддержке и утешении. И мы, дети, чётко знали, что вывести маму из хандры проще всего, переключив её внимание на какой-нибудь эпизод из былой парижской жизни. Тогда в ней просыпалась талантливая рассказчица, и она могла часами в деталях описывать тот или иной эпизод. Нам же оставалось только демонстрировать неподдельный интерес к рассказу и подбрасывать по его ходу новые и новые вопросы. Мысленно окунувшись в то благополучное прошлое, мама обретала силы для возвращения в значительно менее благополучное настоящее.

Помимо устных сказов, она мастерски владела письменной речью, причём как в эпистолярном, так и в художественном смысле. Она как-то раз из Тбилиси написала дяде Куксе (брату Александру Львовичу) письмо от лица всеобщего семейного любимца — пса по кличке Дадзи. Вдохновила её сделанная мной фотография этого Дадзи, запечатлевшая его сидящим на подоконнике и с грустью глядящим через окно куда-то вдаль. В начале письма мама вкладывала в «уста» собаки нежные признания в любви к дяде Куксе, который, кстати, тоже был собачником и обожал Дадзи. Далее пёс «пояснял», что смотрит он в окно исключительно в надежде первым увидеть прилетевшего к нам из Москвы и подходящего к дому дядю Куксу. А грусть во взгляде, естественно, объяснялась только тем, что он зверски по нему истосковался! Далее следовало изложение множества реальных семейных событий и новостей в невероятно смешном преломлении через призму собачьего восприятия.

Увы, отыскать в московском архиве моего дядюшки это письмо не удалось, о чём я очень сожалею. Однако ещё более досадно, что пропало другое яркое свидетельство маминых дарований, но уже по части стихотворчества. Она обожала поэзию Алексея Константиновича Толстого и могла цитировать его наизусть целыми поэмами. Конечно же, она хорошо знала и знаменитую «Историю от Гостомысла». И, оказывается, с давних пор лелеяла мечту продолжить эту историю. Потому что Алексей Константинович вёл её от Рюрика и завершал царствованием Николая I, а об Александре II и его царствовании, при котором он, собственно, и писал поэму, заикнуться не дерзнул, остроумно заметив, что

Ходить бывает склизко

По камешкам иным.

Итак, о том, что близко,

Мы лучше умолчим.

Мама написала длинное продолжение про семерых преемников Николая I у руля власти — трёх государей (Александр II, Александр III и Николай II) и четырёх советских лидеров (Ленин, Сталин, Хрущёв и Брежнев). В самом его начале она подчёркивает, что, в отличие от А. К. Толстого, вовсе не собирается молчать «о том, что близко», хотя, конечно же, при Брежневе это было значительно более рискованно, чем при Александре II!

Увы, единственное, что сохранилось в моей памяти, — это всего лишь четыре начальные строчки того сочинения. Привожу их, потому что по ним можно судить о стилевой близости с толстовской поэмой:

Красно твоё писание,

О, мудрый Алексей,

Но ты не ввёл в сказание

Последних трёх царей…

Должен сказать, что мы с восторгом слушали это продолжение толстовской поэмы, которое мама зачитала всем нам. Казалось, звучал текст самого Толстого: всё было выдержано абсолютно в том же стиле, в той же поэтической форме, с тем же юмором и сарказмом и с теми же вкраплениями иноязычных фраз, рифмовавшихся с русскими строчками. Любопытно, что по царскому периоду подбирались фразы по-французски и по-немецки, как это было у А. К. Толстого, а вот по советскому — Ленина сопровождали только немецкие фразы, а Сталину и Хрущёву сопутствовали соответственно грузинские и украинские словечки. Поразительно, что при описании Русско-японской войны маме удалось помимо общеизвестных японских слов типа «банзай» отыскать и некоторые другие, которые хорошо рифмовались с русскими словами. Помню, что особенно смешным получился у неё Хрущёв, что, в общем, вполне естественно. Надеюсь, что когда-нибудь этот рукописный текст мамы всё же отыщется. Уповаю на тбилисского племянника Мику, в распоряжении которого находятся ныне остатки маминого архива.

Моя мать Мария Львовна за три года до кончины. Фотограф: митрополит Тихон в бытность его послушником Георгием Шевкуновым. Тбилиси, 1985 год.

В Тбилиси мама много занималась переводами, в основном с русского языка на французский. Чаще всего это были монографии по истории грузинского искусства, в которых изобиловали темы церковной архитектуры и иконографии. Конечно, по этой тематике ей не было равных, поскольку она прекрасно знала французскую религиозную терминологию.

Однако на переводческую деятельность у неё зачастую просто не хватало времени, потому что последние пятнадцать лет жизни в Тбилиси она была предельно загружена преподавательской работой в местном Институте иностранных языков. Здесь она пользовалась огромным авторитетом, слывя одним из лучших преподавателей кафедры французской филологии. И дело было вовсе не только в совершенном знании преподаваемого языка, но и в прирождённых педагогических талантах мамы. Она умела заинтересовать студентов в изучении языка тем, что старалась выводить их на реальную речь уже при минимуме усвоенных языковых средств. Это создавало у них ощущение успешности овладения учебным материалом и повышало мотивацию обучения. В работе со студентами маме были присущи строгость и требовательность, но при этом она давала им понять, что всех их любит и ценит, поэтому её обожали настолько, что готовы были носить на руках! Работе она отдавалась всецело, себя не жалела, здорово уставала и тем не менее преподавать любила.

При всей успешности мамы как вузовского преподавателя с ней мало кто мог сравниться в работе с детской и подростковой аудиторией. Поэтому ей вечно приходилось отбиваться от бесконечных просьб родителей, приводивших к ней своих детей. Однажды я внял мольбе моей коллеги по университету Гюли Аласания и повёз её к маме вместе с восьмилетним сыном, которого она мечтала обучить французскому языку. Гюли преподавала на историческом факультете, мы были с ней дружны и отказать мне ей было трудно, тем более что она после развода с мужем воспитывала сына в одиночку. Сразу скажу, что этому мальчику суждено было стать впоследствии президентом Грузии Михаилом Саакашвили. Мама нас тепло приняла, но объявила, что сможет подтвердить своё согласие заниматься с Мишико только через неделю. Ей якобы намеревались вдвое увеличить нагрузку в Институте. «Если мне не удастся отвертеться, сказала она, то вопрос отпадёт сам по себе. А эту неделю пусть походит, я хоть посмотрю, что можно будет для него придумать». А мне пояснила по-французски, что просто хочет проверить его. Если он окажется бездарной тупицей, то заниматься с ним она откажется наотрез.

Через неделю я позвонил маме. Она радостно объявила, что при всём своём богатом опыте работы с детьми, такого способного мальчика она видит впервые и поэтому ей уже самой интересно поработать с ним. А потом добавила:

— Только я очень тебя прошу поговорить с его милой матерью. Пусть обязательно сводит его к психологам или психотерапевтам. У него огромные психоэмоциональные проблемы, надо срочно принимать меры.

Мне было неловко поднимать эти темы с Гюли, поэтому я промолчал. А Мишико проучился у мамы как минимум ещё лет восемь и научился болтать по-французски. Во всяком случае, в начале 90-х годов, когда он продолжил своё образование в Страсбурге, эти уроки ему очень пригодились.

В 1977 году я переехал в Москву и в Тбилиси наведывался не часто. Так что Мишико у мамы не встречал. Но от неё как-то узнал, что он, делая успехи во французском, рассчитывает в будущем стать президентом.

— Как президентом?! — удивился я. — В какой стране? У нас, по крайней мере, пока только генсеки…

— В том-то и дело, — засмеялась мама, — ему бы очень хотелось стать президентом в Грузии, но поскольку это маловероятно, то хотя бы в любой другой стране. Когда я спросила его про Зимбабве, он ответил, что на худой конец сгодится и это…

Много позже, когда Мишико учился уже в старших классах, мама рассказывала, что он по-прежнему не расставался со своей «президентской идеей».

— У нас даже появился теперь новый обычай, — добавила мама, — когда мы заканчиваем урок, он подходит ко мне прощаться, целует мне руку и говорит: «Au revoir, Madame», — на что я ему всегда отвечаю: «Аu revoir, monsieur le président».

По этому поводу очень смешную историю рассказал мне мой младший брат Мишка, который, кстати, в отличие от меня, постоянно общался со своим тёзкой Мишико, когда тот приходил к нам домой на занятия с мамой. К концу правления Саакашвили Мишка приехал как-то в Кварели помолиться у могилы родителей. Там местные жители накрыли в его честь стол, а он им рассказывал про то, как встречался с Мишико ещё в школьные его годы, когда тот приезжал к маме на уроки, как она говорила, что он хочет стать президентом, если не Грузии, то хотя бы Зимбабве и т. д. Все хохотали, кроме одного хмурого кварельца, как потом выяснилось — ярого идеологического противника Саакашвили. Он выпучил глаза, уставился на Мишку и сказал:

— Послушайте, ваша мать великий человек! Она дважды пророк!!! Во-первых, она называла Саакашвили «господин президент», значит, знала, что он станет президентом! А во-вторых, самое главное: как она смогла догадаться, что он Грузию превратит… в Зимбабве?!

В годы правления Саакашвили кварельские власти решили создать искусственное водохранилище неподалёку от Кварели. Для этого они запрудили несколько местных горных речушек. Кстати, я уверен, что в их числе оказалась и та самая Дуруджи, которая, как помнит читатель, с юных лет ассоциировалась у меня с вином «Мукузани». На торжественное открытие водохранилища пригласили президента Михаила Саакашвили, который, пожелав увековечить память своей учительницы, распорядился присвоить искусственному водоёму имя Мары Чавчавадзе.

Образ мамы будет неполным, если не отметить присущую её природе доброту по отношению не только к близким, но вообще к людям. Случаев, когда она приходила им на выручку и являла по-настоящему бескорыстное великодушие, такое множество, что можно исписать десятки страниц. Ограничусь, однако, только одним примером, красноречиво свидетельствующим о деятельной любви мамы к почти незнакомым людям, оказавшимся перед лицом трудных жизненных обстоятельств.

Шёл 1964 год. Я возвращался домой из университета после занятий. По обыкновению заехал в гостиницу «Интурист». Там в газетном киоске я всегда покупал газету «Юманите», в которой помимо агитки, связанной с принадлежностью газеты французской компартии, можно было прочитать немало интересного как о мировых событиях, так и о жизни во Франции.

Однажды, помню, я с удивлением ознакомился с интервью, которое дал этой газете Шарль Азнавур, вернувшийся в Париж после триумфальных гастролей в Ереване, где его чествовали как настоящего национального героя. Меня поразил ответ Азнавура на вопрос о том, понравилась ли ему столица Армении. Он ответил (буквально дословно): «Достаточно прожить только один день в Париже, чтобы понять, что в Ереване жить нельзя». Я далёк от мысли считать Ереван одной из красивейших мировых столиц, но столь оскорбительно высказываться о главном городе страны своих предков, конечно, не дерзнул бы. В другой раз немало смеялся, увидев в газете карикатуру на дряхлого 90-летнего канцлера ФРГ Аденауэра, изображённого во весь рост в длинной до пят ночной рубашке с такой надписью: «Если вы поднимете рубашку сзади, то убедитесь, что Германия разделена на две части. А если поднимете её спереди, то поймёте, что соединиться она уже не в состоянии».

Так вот, купив «Юманите», я уселся в автобусе на заднем сиденье, развернул газету и стал читать какую-то статью. Путь у меня был долгим, не менее сорока минут. Люди входили в автобус и выходили из него. В какой-то момент прямо напротив меня на освободившееся место присел человек лет тридцати в засаленной рабочей спецодежде, который в буквальном смысле слова принялся пожирать меня глазами. Я даже немного приподнял газету, чтобы заслониться от его назойливого взгляда. И вдруг на весь автобус прозвучала фраза на фонетически безукоризненном французском языке:

— Месье, вы делаете вид или правда понимаете то, что читаете?

Я опустил газету. По иронически улыбающемуся лицу рабочего мне стало ясно, что французскую фразу произнёс именно он. Мы разговорились по-французски, и я узнал, что он родился в какой-то деревушке на берегу Луары, неподалёку от Орлеана, в семье эмигранта-грузина и француженки польско-русского происхождения, которые вместе с ним, 12-летним подростком, репатриировались в Грузию в 1947 году. Каково же было наше с ним общее удивление, когда выяснилось, что вернулись мы в Советский Союз на одном и том же пароходе! Жил он в рабочем посёлке Метростроя чуть дальше нашего дома, но с радостью вышел раньше из автобуса, чтобы подняться вместе со мной к нам в квартиру и познакомиться с моими родителями.

Очередной шок я испытал, когда он, войдя в дом, сразу же узнал моего отца, сказав, что хорошо помнит его, гулявшим по пароходным палубам с семилетней моей сестрой Дарико! При изложении подробностей их жизни в Грузии после возвращения из Франции он начал сбиваться с французского языка на русский, объяснив, что за все прошедшие 17 лет только сейчас впервые заговорил на французском, который уже сильно выветрился у него из памяти. При рождении он был назван в честь деда по отцовской линии Иосифом, но в метриках и в обиходе обозначался исключительно французским эквивалентом этого имени — Жозеф. В советском паспорте тоже было написано — Жозеф Копалеишвили.

Выяснилось, что после репатриации его с семьёй поселили в шахтёрском посёлке вблизи города Ткварчели, где условия послевоенной жизни оказались настолько тяжёлыми, что уже к началу 1950-х годов физически выжил только он один. В 1952 году его призвали в армию, где за три года он освоил русский язык, а демобилизовавшись и устроившись в Ткварчели рабочим на шахту, научился грузинскому. В результате он свободно говорил на трёх языках, но, что удивительно, ни одним из них не владел досконально и в совершенстве!

В свои 29 лет он успел получить инвалидность после аварии на строительстве тбилисского метро, когда огромная каменная глыба раздробила ему ногу. В Тбилиси он перевёлся из ткварчельской шахты, чтобы получить здешнюю прописку и возможность закончить среднее образование в школе рабочей молодёжи.

В конце 60-х годов он женился на удивительно славной русской девушке по имени Люба, с детства проживавшей в Ткварчели и блестяще говорившей по-грузински с ярко выраженным имеретинским выговором. Но жить молодой паре в Тбилиси было негде, потому что Жозефу была предоставлена всего лишь комната в мужском общежитии метростроевского посёлка. Мама сразу же предложила им оборудовать себе спальню в лоджии нашей квартиры и переехать к нам, пока Жозеф не получит обещанную ему квартиру от метростроя. Эту квартиру он получил лишь в начале 80-х годов. И до этого момента Жозеф с Любой жили в квартире с мамой и Мишкой, родив в ней двух сыновей, старший из которых, вопреки протестам Любы, был наречён Жозефом французским именем Франсуа.

За десять с лишним лет, прожитых этими славными людьми у мамы, многие знакомые, друзья и даже родственники неоднократно поднимали перед ней вопрос об их выселении, уговаривая её предложить им найти съёмное жильё. Надо было слышать её гневные отповеди на подобные предложения! «Я сроднилась с ними, — возмущённо говорила им мама, — они мне ближе, чем все вы, вместе взятые!»

Крёстным отцом Франсуа Жозефовича Копалеишвили глава молодого семейства пожелал назначить меня. Я сразу дал ему понять, что в русском храме крестить Франсуа Жозефовича мне не удастся. Тогда он отправился в грузинский патриарший Сионский собор, где сразу же обо всём договорился со священником, который сказал ему, что в Грузии крестят не во имя святых, а во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Так я стал восприемником Франсуа, но молиться за него мне приходится только келейно (почему-то с тех самых пор я поминаю его в русифицированном варианте этого имени — Франциском, хотя и оно столь же неприемлемо, как и Франсуа). В России подавать на проскомидию записки с именами, не фигурирующими в святцах, не полагается.

Излишне говорить, что вся семья Копалеишвили боготворила маму. Вспоминаю их новоселье в полученной квартире, куда они нас всех пригласили во главе с мамой. Все четверо слёзно благодарили её за доброе сердце и заботу о них. А она действительно всех их любила и помогала, как могла, до конца своих дней.

Теперь несколько слов о том, почему я объединил рассказ о маме и Мишке в одну главу. Дело в том, что законы социологии, отражающие процессы возникновения малых групп внутри коллектива, справедливы и для такого специфического коллектива, каким является семья. А в нашей семье эти малые группы возникали чаще всего в такой комбинации: мама и Мишка формировали одну группу, вторую составляли папа и сестра Дарико, а в третью входили Ольга, я и до своей кончины ещё и Дида (дед Лев Александрович Казем-Бек). Любопытно, однако, что во второй и третьей группах время от времени могли происходить некоторые изменения. Я, например, мог на какой-то момент отключиться от Ольги и переметнуться к папе с Дарико, а Дарико могла влиться к маме с Мишкой, чтобы потом вновь вернуться к папе. Случалось и Ольге на определённое время уйти к папе с Дарико или даже к маме с Мишкой. Но никогда и ни при каких обстоятельствах тандем «мама — Мишка» не прерывался и не ослаблялся, являя некое подобие «железобетонного монолита»! И эта особенность воспринималась абсолютно всеми в качестве непреложной константы, не вызывавшей ни у кого никаких возражений. Поэтому я и решил не «разлучать» субъектов этого тандема даже в посмертном рассказе о них.

После кончины папы в 1965 году наша многочисленная когда-то семья свелась в Тбилиси всего к трём персонажам — мама, Мишка и я. Сашка жил со своей семьёй в Москве, Дарико находилась постоянно в больнице, а Ольга, никогда не желавшая обзаводиться семьёй, трудилась на пользу Церкви в Эстонской епархии, где служила в разных ипостасях (псаломщица, регент, просфорница) в одном из приходов вблизи Таллина. К этому моменту я уже учился в Тбилисском университете, а Мишка, которому не дали закончить среднюю школу в Вологде, так и пребывал в 20-летнем возрасте без аттестата зрелости. Выручил его невероятно популярный в Грузии Эроси Манджгаладзе — актёр театра им. Руставели, в котором я тогда работал. Он просто-напросто привёл Мишку прямиком в кабинет к министру образования Грузии и попросил содействия. Через пару недель Мишка сдал экстерном все экзамены и получил аттестат.

Мой брат Мишка (Михаил Михайлович). Петербург, 2012 год.

Дальнейшее образование он мыслил только по линии театрального искусства. Я его познакомил с Гурамом Черкезишвили, только что закончившим Тбилисский театральный институт и создавшим любительский «народный театр» при министерстве связи. Их знакомство привело к тому, что Гурам просто передал этот театр Мишке, который в течение долгих лет ставил в нём спектакли, параллельно учась режиссуре у знаменитого Михаила Туманишвили в театральном институте Тбилиси. Кроме того, Мишке было подвластно и искусство актёрского мастерства, которое он успешно демонстрировал на сцене тбилисского русского ТЮЗа.

Лично я всегда был далёк от драматического театра, который плохо понимал, упорно не желая принимать его условности, в особенности — неестественно громкую речь актёров (нужно ведь быть услышанным и в задних рядах!). Странно, что при этом я по-настоящему любил оперу и балет, условности которых почему-то нисколько меня не смущали и не мешали наслаждаться лучшими постановками в оперных театрах Алма-Аты, Москвы и Тбилиси. Однако, наблюдая в течение ряда лет за режиссёрскими работами Мишки, я всегда отдавал должное его стремлению одухотворить театр, нести со сцены высокие христианские идеалы человеколюбия и добра. Уже проживая в Петербурге, Мишка создал здесь так называемый «Белый театр», который, судя по отзывам театральных критиков, успешно продолжал эти его духоносные традиции.

Однако в 90-е годы, к моменту развала СССР, Мишка оказался в Тбилиси перед лицом сложнейших жизненных обстоятельств. В ставшей независимой Грузии все русские театры были на грани выживания. Впрочем, в том же положении находилась и большая часть её населения, когда республиканский бюджет перестал финансироваться из Москвы. Множество русскоязычных актёров лишились всякого заработка, в том числе и сам Мишка. В этих обстоятельствах он проявил редкую изобретательность и предприимчивость. Из безработных актёров он создал сразу несколько театральных мини-трупп, с каждой из которых подготовил и поставил по нескольку детских спектаклей, предназначенных для школьной аудитории. К работе привлекались профессиональные художники-декораторы, придумывавшие складные декорации и сами их изготовлявшие из лёгких материалов. Каждая труппа располагала своими администраторами, выполнявшими функции импресарио: они разъезжали по всему постсоветскому пространству и предлагали школьному начальству добротную продукцию — яркие детские представления на основе литературной классики и в талантливой интерпретации профессиональных актёров.

Задуманный и осуществлённый Мишкой проект на практике превзошёл все его ожидания. У каждой труппы в разных городах бывшего Советского Союза работы было невпроворот — им приходилось давать по нескольку спектаклей ежедневно. В результате множество бывших безработных обеспечивали себе порой немалый, а главное, постоянный заработок как в течение катастрофических 90-х годов, так и много позже.

Справедливости ради надо отметить, что успех предприятия в огромной степени был обеспечен талантами, энергией и трудолюбием жены Мишки — Наташи, смекалистой и изобретательной мастерицы на все руки. На заработанные деньги они сумели приобрести в Петербурге бывшую коммунальную квартиру неподалёку от Сенной площади и капитально её отремонтировать. А Наташа ещё умудрилась осчастливить Мишку (как, впрочем, и всю нашу семью) рождением сына Андрея, появившегося на свет в 1997 году. Андрей стал вторым его сыном после первенца Мики (Михаила), родившегося в 1985 году в Тбилиси. Это явилось серьёзным подспорьем для продолжения нашего рода, ведь у меня и у нашего старшего парижского брата Николая мужское потомство отсутствует. Тбилисский сын Мика уже выполнил программу-минимум, родив на свет, кроме дочерей, сына Александра (Сандро). Теперь очередь за Андреем, который, правда, в свои 24 года по части женитьбы пока ещё пребывает в раздумьях.

Вспоминаю, как я в юношеские годы неделями лежал в разных больницах разных городов то на обследованиях, то на операциях, то на лечении. И всегда откровенно завидовал Мишке, который почти никогда ни на что не жаловался и ни в какие больницы не обращался. Так продолжалось вплоть до конца 90-х годов, когда мне уже чего только не повырезали — гланды, опухоль в мочевом пузыре, жёлчный пузырь и прочие пришедшие в негодность «детали» организма. А Мишка неизменно демонстрировал образец жизнестойкости и телесной крепости, хотя без излишнего драматизма иногда сетовал на проблемы с сердцем.

Но ему, бедному, эта былая благополучность в отношении физического здоровья обернулась в последние десять лет жизни такими страданиями, испытаниями и мучениями, которые сродни, пожалуй, только мукам несчастной нашей Дарико. Шунтирование и замена клапанов сердца после перенесённого инфаркта, тяжелейшая операция опухоли в желудке и последовавшее за ней мучительное умирание от прогрессирующей онкологии потребовали от него невероятного мужества и поразительной стойкости при сверхчеловеческом напряжении воли и духа. Мне трудно и больно вспоминать его жестокие страдания. И ужасно стыдно за то, что когда-то завидовал ему из-за своих пустяшных болячек, ни в какое сравнение не идущих с тем, что предстояло испытать ему в будущем. И я по-настоящему горжусь бедным моим Мишкой, который явил мне подвигом умирания благородный пример долготерпения и бодрости духа. А утешаюсь только одним: «непостыдной его христианской кончиной в мире и покаянии». И что очень для него важно — в твёрдой вере в неизбывную милость Божию.

Гоша

Летом 1983 года мы с женой узнали от моей сестры Ольги (тогда ещё не монахини, но работавшей при церкви в Эстонии), только что вернувшейся из паломнической поездки в Дивеево, про её встречу с последними послушницами Дивеевского монастыря, которые хранили у себя личные вещи преподобного Серафима Саровского. У нас моментально возникла идея тоже поехать туда.

Ольга посоветовала одеться попроще (не «по-городскому», как она выразилась), потому что вблизи бывшего монастыря находился засекреченный объект, и милиция отлавливала паломников, опасаясь, что среди них могут оказаться и шпионы. «Поэтому, — сказала она, — вполне можно попасть в отделение милиции для проверки документов и установления личности. А если не обращать на себя внимания внешним видом, то всё обойдётся». Объяснила, что ехать надо с Казанского вокзала до Арзамаса, а там прямо у вокзала сесть в автобус, который довезёт до Дивеево за полтора часа. И дала нам адрес: посёлок Дивеево, ул. Лесная, 17.

Мы с женой Алёнушкой и 4-летней дочерью Настенькой в жилище матушки Фроси, будущей схимонахини Маргариты и насельницы возрождённой Серафимо-Дивеевской обители. Дивеево, 1989 год.

Иногда случается, что по почтовому адресу не всегда найдёшь нужный дом даже в большом городе. Ну а как отыскать его в деревне, когда вообще нет номеров ни по одному ряду домов, ни по противоположному? И уж совсем можно отчаяться, если вдруг в одном ряду на каком-нибудь домишке увидишь нечётную цифру 7, а через пять — шесть домов в том же ряду появится дом под номером 20!

Именно так с нами и случилось. Опасаясь обнаружить своё неместное происхождение, мы старались не задавать вопросов здешним жителям. И вдруг видим двух молодых людей, ремонтирующих крышу баньки, стоящей на удалении от улицы — на огородах. Мы подошли к ним в момент, когда они разворачивали огромное бревно, стоя на крыше. Находившийся ближе к нам молодой человек, значительно худощавее своего партнёра, услышав мой вопрос про Лесную, 17, бросил свой конец бревна на крышу и спрыгнул на землю, буквально атакуя нас восклицанием: «Вы к матушкам!» Это обнадёживало, тем более что молодые ребята вовсе не походили на милиционеров. И мы смело ответили: «Да!»

Оказалось, что банька служила постоянным жильём тем самым бывшим дивеевским послушницам. И ребята перекладывали крышу летом, чтобы дождь и снег не досаждали им в непогоду.

Через минуту юноша, назвавший себя Гошей, ввёл нас внутрь баньки. В ней перпендикулярно друг другу стояли две старые железные кровати, стол, три табуретки и огромных размеров храмовая икона преподобного Серафима, занимавшая всё пространство баньки от потолка до пола. Послушницы оказались родными сёстрами. Одну звали Марией, вторую Фросей. Только, вопреки евангельскому повествованию, хлопотуньей здесь оказалась Мария, а избравшей «благую часть» — Ефросинья. Рассказы последней — сплошь ярчайшие иллюстрации к теме «история русской Церкви в эпоху атеизма». В те лихие годы, рассказывала матушка Фрося, их постоянно ссылали в сибирскую глухомань, откуда они по окончании срока немедленно возвращались в Дивеево и вновь селились в деревнях вокруг родной обители. Через какое-то время их снова арестовывали и снова отправляли в ссылку.

Однажды при одном из таких переселений в дальние края они, как всегда, ехали в товарном вагоне на соломе, разбросанной по полу. На какой-то станции им подбросили в качестве попутчицы пьяную проститутку, изнемогавшую от голода и холода. Послушницы накормили её из скудных своих запасов, постелили на солому одеяло, уложили её и накрыли другим одеялом. Согревшись, она тут же провалилась в сон. А матушки продолжили путь, подбадривая себя пением псалмов. Когда на следующий день проститутку высаживали из вагона, она, не простившись со своими благодетельницами и «забыв» вернуть им одолженную ей для согрева шерстяную кофту, сказала пришедшим за ней милиционерам:

— Примите меры, эти монашки всю дорогу исступлённо молятся!

— А мы и правда, за неё, непутёвую, молились, — заключила свой рассказ матушка Фрося.

Подружились мы с матушками сразу и навсегда. Спустя десять лет я застал Ефросинью уже принявшей схиму с именем Маргарита и ставшей насельницей восстановленного Дивеевского монастыря.

А Гоша поначалу бомбардировал меня тысячами вопросов по тем или иным вероучительным темам, из которых, за неимением богословского образования, я способен был ответить не на все. Поэтому он утолял свою жажду знаний за счёт богатой по тем временам нашей домашней библиотеки, которая состояла из книг, напечатанных в парижском издательстве «ИМКА», в монастыре Джорданвилля и в прочих зарубежных религиозных центрах. Не зря же у меня столько родни и друзей, разбросанных по всему свету! Постепенно Гоша превращался в настоящего юного друга, который умилял нас своей непосредственностью, искренней верой, добросердечием, готовностью прийти на подмогу, весёлостью, бескорыстием, душевной открытостью и нравственной чистотой. И совсем вскоре я воспринимал его уже как младшего брата.

Никогда не забуду, как я привёз его в 1986 году в Тбилиси, чтобы познакомить со своей матерью. Мы прожили в её квартире три дня. И когда прощались перед вылетом в Москву, она, видавшая на своём веку немало моих друзей — уличных, школьных, университетских, товарищей по работе и по жизни, отвела меня в сторону и с очень серьёзным видом тихо сказала мне, указывая на Гошу: «Это твой единственный друг!»

Спустя два года она скончалась, и мы задумали похоронить её в семейной усыпальнице Кварельского храма. Гоша, бывший тогда уже послушником Псково-Печерского монастыря и сотрудником Издательского отдела патриархии, прилетел из Москвы на похороны вместе со мной. Мне предстояло на следующий день после прилёта идти к Святейшему Католикосу за благословением на отпевание мамы в кварельской церкви, в которой тогда размещалась картинная галерея.

Когда мы вошли в Сионский собор, где служил патриарх Илья, и я направился в сторону алтаря, Гоша остановил меня и сказал:

— Послушай, попроси Святейшего, чтобы он благословил священника, который будет отпевать, сначала отслужить литургию. Неважно, что там нет престола. Древние христиане служили литургии на гробах мучеников. Эти гробы и были антиминсами. Он это хорошо знает. Попроси!

Я вошёл в алтарь, когда Святейший принимал поздравления с причастием, сидя в своём троне справа от престола. Я встал в очередь и подошёл. Он обрадовался, поскольку мы не виделись уже лет пять. Узнав о кончине мамы, которую всегда тепло привечал, он перекрестился. И спросил, что нам нужно.

— Священника, который поедет в Кварели и не только отпоёт её, но и отслужит там литургию, вместо престола использовав гроб усопшей, — ответил я.

Патриарх задумался.

— К сожалению, литургию там служить нельзя, — сказал он. — Потому что литургия — это уже открытие храма. А я, по договоренности с правительством Грузии, имею право возрождать к жизни только два храма в год. И если они мне засчитают эту литургию открытием новой церкви, то я не смогу потом открыть приход там, где ближайший действующий храм находится на расстоянии сотни километров. А от Кварели огромный собор Алаверды расположен всего в полутора десятка километров.

Я уже было смирился, но когда вышел из алтаря и рассказал Гоше про отказ Католикоса благословить литургию, Гоша напористо затолкал меня обратно в алтарь со словами:

— Быстро возвращайся и скажи Святейшему, что местные власти, не переступавшие в жизни церковного порога, никогда не отличат литургию от отпевания. Мало того, скажи пусть благословит и великое водосвятие. Ведь отпевать-то будем на Крещение. Они же и литургию, и великое освящение воды примут за составные части отпевания!

Я вернулся в алтарь и снова обратился к Католикосу.

— Ваше Святейшество, я прилетел из Москвы на похороны с моим юным другом Георгием Шевкуновым, послушником Псково-Печерского монастыря и ближайшим сотрудником владыки Питирима. Он попросил передать вам, что, поскольку местные власти в Кварели разрешили отпевание, то вполне можно служить и литургию, потому что они не в состоянии отличить литургию от отпевания. Он даже считает, что хорошо было бы совершить и великое освящение воды, которое эти безбожники тоже примут за составную часть чина отпевания! Просто нужно Ваше благословение.

Католикос расхохотался с детской непосредственностью, обнял меня и сказал:

— Мудрый у вас друг! А главное — он стопроцентно прав. Отыщите, пожалуйста, отца Давида, я дам ему необходимые распоряжения.

Я обрадовался выбору Святейшего, потому что хорошо знал отца Давида ещё в бытность его студентом моего кузена-философа, который, собственно говоря, и направил его на духовную стезю. Когда мы с о. Давидом подошли к Католикосу, он сказал ему:

— Отец Давид, вы совершите в кварельском храме литургию на временном деревянном престоле, потом великое освящение воды, поскольку служить будете в день Богоявления, и только затем приступите к отпеванию. Но о литургии никому ни слова! Временный деревянный престол сожгите на обратном пути возле какой-нибудь речки, а пепел высыпьте в воду.

Я вышел от Католикоса торжествующим и сказал Гоше:

— Твоя идея сработала. Святейший благословил и литургию, и великое освящение воды! Только служить литургию батюшка будет не на гробе, а на временном престоле.

А ещё через три месяца я позвонил Гоше:

— Ты знаешь, что тебе удалось вернуть одной закрытой грузинской церкви статус действующего храма?

— Какой церкви? — удивился Гоша.

— А той самой — кварельской. Местные власти по собственной инициативе, не обращаясь к Католикосу за содействием, приняли такое решение. И всё это благодаря отслуженной там по твоему совету литургии…

В центре Гоша Шевкунов (будущий митрополит Псковский и Порховский Тихон), я справа от него в расстёгнутой шубе. Дивеево, источник преп. Серафима Саровского, 1984 год.

Так простой послушник ещё до принятия пострига и возведения в священный сан сумел повлиять на досрочное открытие Божьего храма! Все последовавшие свершения и подвиги будущего священника, а теперь и иерарха, на ниве служения Церкви Христовой представляются мне прямым продолжением того небольшого по масштабам, но великого по смыслу почина…

Принятие пострига у Гоши тормозилось серьёзным обстоятельством. Его духовник, старец-архимандрит Иоанн (Крестьянкин), не давал благословения на монашество, пока он не получит на то согласие матери. Елена Анатольевна, будучи крупным советским учёным-биологом, была в то время далека от Церкви и не одобряла избранный сыном путь церковного служения. Как-то раз она позвонила мне и попросила заехать к ней для беседы.

— Гоша относится к Вам, как к старшему брату, — сказала она, — и, по-моему, считается с Вашим мнением. Не могли бы вы отговорить его от монашества. Я его воспитывала одна и при этом вынуждена была отдавать работе львиную долю своего времени, всю жизнь мечтая выйти на пенсию и хоть внуков понянчить с полной отдачей!

Мне по-настоящему стало жалко эту добрую милую женщину, но утешить её я не мог. Равно как объяснить, что для Гоши уход с избранного пути означал бы жестокую личную катастрофу и утрату главного смысла жизни.

Но, по молитвам отца Иоанна (Крестьянкина), самого Гоши и его верующих друзей, очень скоро Елена Анатольевна не только благословила сына на монашеское делание, но и сама воцерковилась. Умерла она спустя много лет в душевном мире и христианском покаянии.

С того момента мне удавалось присутствовать на всех основных этапах духовного восхождения Гоши: на его монашеском постриге в Донском монастыре, когда он превратился из послушника Георгия в инока Тихона; затем на диаконском и священническом рукоположениях в 1991 году; а также при возведении его в сан игумена и архимандрита в Сретенском монастыре. О его архиерейской хиротонии в Калужской епархии осенью 2015 года я узнал накануне поздно вечером, но всё же не опоздал на неё, умчавшись на машине из Москвы в пять утра. И наконец, присутствовал в храме Христа Спасителя, когда патриарх Кирилл в праздник Вознесения Господня возложил на его главу белый митрополичий клобук.

«Послужной список» владыки Тихона с изложением его деяний на пользу Церкви и России занял бы много страниц. Поэтому ограничусь перечислением наиболее масштабных из них и кратким их содержанием.

При возвращении Русской Православной Церкви московского Донского монастыря его экономом был назначен послушник Георгий. Он много потрудился для зарабатывания средств на восстановление обители (отец Тихон создал монастырское издательство, а потребность в духовных книгах тогда была огромной) и, уже будучи в сане иеромонаха, добился обретения из-под спуда мощей своего небесного покровителя патриарха Тихона. Он непосредственно руководил работой по извлечению мощей, которые были искусно упрятаны внутри могилы, поскольку в 20-е годы ходили упорные слухи о намечавшемся их уничтожении богоборческой властью.

Получив послушание возрождать монашескую жизнь в московском Сретенском монастыре, иеромонах, игумен и архимандрит Тихон за двадцать лет проявил невероятную по масштабам активность:

• восстановил храм Сретенской иконы Божией Матери, отстроил с нуля несколько общежительных корпусов, «отвоевал» у города и отремонтировал множество окружающих обитель домов, некогда принадлежавших монастырю, а затем оказавшихся в ведении одного из самых грозных государственных ведомств;

• создал в древнем московском Сретенском монастыре прекрасное молодое монастырское братство. Тысячи москвичей обрели в нем своих духовников и свой родной духовный дом;

• выкорчевал опасные ростки ново-обновленчества, расцветавшие пышным цветом в Сретенском храме в бытность его городским приходом ещё до решения о возрождении здесь монашеской обители;

• добился перевода с монастырской территории средней школы и перестроил её в суперсовременную по учебному оборудованию Сретенскую семинарию, став в ней преподавателем и ректором и создав одну из лучших высших духовных школ в стране. Здесь предметы гуманитарного цикла преподавали известные профессора московских вузов, в том числе МГУ, а богословские дисциплины — педагоги из Сергиево-Посадских духовных школ. Большинство выпускников семинарии пополняют ряды священнослужителей во многих регионах России;

• организовал и возглавил в монастыре самое крупное в России издательство православной литературы с тиражами, сопоставимыми с суммарным тиражом всех прочих православных издательств;

• создал один из самых популярных в стране интернет-сайтов — портал «Православие. ру»;

• приобрёл в Рязанской области территорию и построил на месте бывшего скотного двора монастырский скит, в котором по принципу ротации живут и трудятся на пустующих колхозных землях сретенские монахи, обеспечивая монастырь плодами собственных трудов — овощами, молочными продуктами и мёдом;

• пробудил трудовой инстинкт у бывших колхозников этого села, отучив их от пьянства и уже зарождавшейся наркомании и сумев заинтересовать их в работе на брошенных землях и в пустующих фермах. Поднял, казалось, умерший навсегда колхоз и стал лауреатом Государственной премии по сельскому хозяйству;

• в той же Рязанской области в городе Михайлове создал приют на сто детей, в котором живут и учатся в приютской средней школе сироты, оставшиеся без родителей или брошенные ими. Школу и сам приют возглавляет и окормляет священник, преподающий детям Закон Божий. На Рождество и на Пасху детей привозят в Москву, поселяют в Сретенском монастыре и возят по святым местам Москвы и Подмосковья, а также организуют им посещение московских музеев и прочих культурных центров;

• изыскал средства, организовал сбор пожертвований и возглавил строительство на территории Сретенского монастыря по-настоящему прекрасного и едва ли не самого большого после храма Христа Спасителя собора, освящённого в честь Воскресения Христова и Новомучеников и Исповедников российских;

• написал самую популярную за последние десятилетия книгу о Православии «„Несвятые святые“ и другие рассказы», тираж которой перевалил за три миллиона. Весь гонорар и прибыль перечислил на строительство храма в Сретенском монастыре. А знаменитая книга переведена уже языков на двадцать. В 2021 году, к моей радости, вышел тираж грузинского перевода;

• как священник привел к вере множество людей и для части из них стал духовным отцом;

• и наконец, в ряду великих свершений владыки Тихона надо назвать его роль в воссоединении двух ветвей Русской Православной Церкви — Зарубежной и Московской. Он не только инициировал этот процесс, но и заранее много лет готовил почву для воссоединения, проделав немалую работу в среде как мирян, так и церковнослужителей Зарубежной Церкви всех уровней. Ему удалось и внутри нашей Церкви, в среде её Священноначалия, развеять сомнения в своевременности воссоединения с зарубежными православными братьями.

Митрополит Псковский и Порховский Тихон со мной у нас дома. Москва, 2018 год

Когда в Чечне возникла так называемая «независимая республика Ичкерия», архимандрит Тихон взвалил на себя нелёгкую миссию посланника мира для бедствовавшего после разрушительной войны коренного населения Чечни и гонимой русской паствы из числа прихожан взорванного храма архистратига Михаила в Грозном. Незадолго до Пасхи 1998 года он собрал обильную гуманитарную помощь и намеревался в Великий вторник вылететь в Чечню. При этом он не хотел, чтобы его кто-либо туда сопровождал, потому что это представлялось ему рискованным. Ведь царил масхадовский режим, а война, пусть и в скрытой фазе, но всё-таки продолжалась. За себя как за монаха, умершего для мира, он особо не опасался. Однако у него оставалась мать — Елена Анатольевна, и незадолго до отъезда он попросил: «Если что-то со мной случится, пожалуйста, не забудь мою маму».

После этих слов я решил, что поеду в Чечню вместе с ним. Отец Тихон уговаривал меня остаться и даже ругал: «Зураб, ты просто псих! У тебя же жена, ребёнок! Я сам со всем справлюсь». Но я убедил его, сказав, что моё кавказское происхождение может иметь решающее значение в случае возникновения там какой-нибудь непредвиденной ситуации.

Мы полетели в Грозный — в тот самый страшный, военный Грозный 1998 года, где мы действительно несколько раз могли попасть «в переплёт». В те суперинфляционные времена мы везли с собой собранные православным людом какие-то многомиллионные суммы рублей, пачки которых сретенские монахи связывали между собой резинками и превращали в длинные пояса. Нам с отцом Тихоном надлежало упрятать эти пояса, обмотав ими туловища под одеждой. Худоба и широкая ряса отца Тихона позволили ему обмотаться в два слоя. Мне хватило одного — и то пиджак сидел на мне как-то неестественно плотно. Расчёт наш был на то, что обыску нас не подвергнут. А мы ведь по прилёте проходили «государственную» границу с таможней и паспортным контролем! Обыскивать и ощупывать нас, к счастью, не стали, но в багаже таможенники обнаружили несколько бутылок «Кагора» для храма. И что тут началось! «Вы ввозите алкоголь в исламскую республику Ичкерия! Да это подсудное дело!!!»

Пришлось вызывать начальника таможни и объяснять ему, что близится Великий Четверг, когда отец Тихон будет служить литургию, которая не совершается без литургического вина. Начальник выслушал и куда-то ушёл. Видимо, пошёл созваниваться с начальством. Потом нас всё-таки отпустили, повелев спрятать бутылки в сумку. Выйдя наружу, мы попали в объятия генералов разных российских военных ведомств, проживавших в специальном поселении, прямо напротив здания аэропорта.

Пройти туда пешком они нам запретили. Мы расселись по машинам и, переехав небольшую площадь, тут же оказались перед открывшимися автоматически железными воротами. Дом, в котором жили генералы, представлявшие в Чечне правительство России, ФСБ, МВД, Минобороны и другие ведомства, пребывал на осадном положении. Нам объяснили, что каждое окно дома находится постоянно под прицелом, и в любой момент от дома может остаться гора строительного мусора с погребёнными под ним телами его жителей. Эти мужественные люди, находившиеся здесь уже в течение долгих месяцев, были, определённо, настоящими смертниками.

Нас завели в комнату без окон, где мы, наконец, избавились от обвивавших нас денежных поясов. Один из генералов кому-то приказал пересчитать возникшую на столе огромную кучу денежных пачек. И взял на себя труд под расписку выдавать те или иные суммы для помощи тем русским старикам и женщинам, оставшимся в Грозном, кто будет приходить к нему из города и ссылаться на отца Тихона. У бедных русских людей там в буквальном смысле не было никаких средств к существованию. Вскоре пришел и грузовик, наполненный собранными в Москве прихожанами Сретенского монастыря продуктами, медикаментами и одеждой.

Мы с настоятелем грозненского храма архистратига Михаила священником Евфимием на фоне церковных руин. Грозный, 1998 год.

Проведённые в Грозном три дня, хоть они и были связаны с определённым риском, оказались для нас весьма поучительными. В лице горемыки-батюшки, настоятеля храма Святого Михаила Архангела, отважных обитателей дома нашего представительства и немногочисленного русского контингента прихожан мы увидели столь яркие примеры стойкости духа, глубины веры и преданности любимой России, что на этом фоне звериная ненависть повсюду сопровождавших нас наглых нукеров-охранников казалась ничтожной и бессильной.

Ночь с Великого вторника на Великую среду отец Тихон решил провести в простой деревенской семье чеченцев, чтобы явить открытую солидарность с простым, безвинно страдающим от жестокой войны местным населением. Якобы «охранявшие» нас масхадовцы с автоматами наперевес привезли нас в глухое село на окраине Грозного и разместили на втором этаже деревенского дома. Здесь мы оказались, конечно, абсолютно беззащитными. Хозяева, занимавшие первый этаж, наверняка получили строжайшие инструкции не только не являть нам каких бы то ни было знаков гостеприимства, но даже не сметь вступать с нами в общение. Но и в том царившем в доме напряжённом молчании мы определённо ощущали, что хозяевам понятна наша искренность и сочувствие к их бедам. И в их лицах не читалось не только той «звериной ненависти», но даже и малейшего недоброжелательства. Единственной нашей защитой в добровольном плену была молитва Спасителю, уже ступившему на путь к Голгофе в ту Великую Среду.

Вечером нас все же вернули в расположение российских представителей. Но там нас ждало новое испытание!

Наши гостеприимные хозяева-генералы, которые, как оказалось, очень переживали во время нашего отсутствия, ввели нас в столовую, при виде которой мы ахнули. Стол был завален отварным, жареным, запечённым и тушёным… мясом! Это на Страстной-то седмице! Я взглянул на отца Тихона. Он тихо, но властно прошептал: «Смиряйся и не подавай вида, что постишься. Ешь немного, но не отказывайся ни от чего, что тебе будут предлагать!» Мы так и поступили, чтобы не обидеть наших сердобольных хозяев.

В Великий Четверг нас отвезли в почти разрушенный грозненский храм. Служба в воспоминание Тайной Вечери проходила на фоне всхлипываний, плача и вздохов остававшихся в Грозном православных христиан. Но то были вздохи облегчения и слёзы утешения. Потому что все ужасающие разрушения, страдания, лишения и беды войны растворялись в празднуемой «непобедимой победе» Христовой жертвы.

Вечером того же дня мы уже молились в Сретенском монастыре на утрене с чтением Страстных Евангелий и благодарили Бога за благополучное возвращение.

И лишь спустя полтора десятилетия выяснилось, что однажды в той поездке мы с отцом Тихоном оказались-таки напрямую перед лицом неминуемой гибели. Незадолго до отъезда из Грозного нам предстояла встреча на площади Минутка с представителями муфтията и городской власти, которые должны были вручить отцу Тихону документы со сведениями о том, куда и кому был распределён груз благотворительной помощи, прибывший с нами в Чечню. Наши заботливые генералы категорически противились этой встрече и отговаривали ехать на эту печальной памяти площадь, где всё время происходили теракты. Но отец Тихон, уже давший согласие на встречу, посчитал необходимым сдержать своё слово. И мы поехали туда. К счастью, всё обошлось.

А в 2010-х годах отец Тихон находился с визитом в Сербии. В посольстве к нему подошёл какой-то наш генерал, работавший там, и рассказал, что в 1998 году служил в том самом доме напротив грозненского аэропорта и хорошо помнит наш приезд в Чечню.

— Тогда я был совсем в другом звании, — сказал он. — Но именно у нас появились разведданные о том, что в ходе вашей встречи на площади Минутка вас собирались захватить в плен. Поэтому наши снайперы на протяжении всей встречи держали вас обоих на «мушке», чтобы, при первой же попытке пленить вас, облегчить вам будущие страдания мгновенной смертью двумя точными выстрелами в голову…

Тут я в очередной раз вспомнил о том, что моё чудесное спасение от расстрела немцами на шестом дне жизни в Париже было не единственным проявлением ко мне, многогрешному, неизреченной милости Божией!

В 2021 году мы с женой отметили тридцатилетнюю годовщину с того момента, когда мы стали духовными чадами теперешнего митрополита Псковского и Порховского Тихона. Друг, брат, наставник и духовник все эти тридцать лет всё время корит меня за то, что я то и дело публично высказываюсь с похвалой о его кипучей деятельности на ниве служения Церкви и Отечеству. Надеюсь, что он не очень осудит меня за предание гласности моего посвящения ему на 35-летие, которое я написал, узнав, что он родился в рекордно жаркое московское лето:

Не мела тогда пороша,

Когда в мир явился Гоша.

Только Ангел Божий тихо

Возвестил: родился Тихон…

И, умчав к нездешним далям,

По таинственным скрижалям

Начертал младенцу стих он:

«Ей, гряди, владыка Тихон!»

Великий князь

В 1970 году мою парижскую сестру Ирину прооперировали от рака. Врачи порекомендовали ей оставить всякую деловую активность. А она после успешной миссии в Москве в роли личной переводчицы жены де Голля продолжала переводить на переговорах в Париже Косыгину и другим советским министрам. Ей это давало возможность посылать мне приглашения, заверенные генеральным секретарём МИД Франции. Но когда, по совету врачей, она отошла от дел, на все её частные приглашения я уже неизменно получал из ОВИРа отказы. В результате в следующий раз мне удалось оказаться в Париже лишь двадцать лет спустя — в 1987 году, когда перестройка забила ключом, и из СССР не уезжал только ленивый.

Многих знакомых из среды старых эмигрантов в живых я там уже не застал. Но друзья из числа сверстников моих старших братьев были на месте. В частности, светлейший князь Борис Голицын, тогда ещё 50-летний бодрячок, неоднократно звал к себе, всякий раз являя знаки редкого гостеприимства. Я ему напоминал о весёлых кутежах, которые он устраивал в своём доме под Парижем в 1967 году.

— Это когда ты повздорил с моими гостями — двумя сёстрами Марины Влади за то, что они матерно выражались за столом? — спросил он.

Так действительно однажды случилось. Подвыпившие тогда Одиль Версуа и Элен Валье — две старшие сестры Марины Влади — громко демонстрировали виртуозное владение русскими бранными словечками, эпатируя ими остальных потомков эмигрантов, которые о мате не имели никакого представления, хотя прекрасно говорили по-русски. Но мне сквернословие сестричек резануло слух, и я дерзнул им заметить, что сегодня даже в стране победившего пролетариата подобного рода выражения за столом вслух не произносятся. На что они, ничтоже сумняшеся, отпарировали: «Считайте, что наша речь — верх куртуазности. А вот когда мы слушаем нашу младшую сестричку Марину, тут уж даже наши ушки вянут!»

«Хороша семейка», — подумал я. И вспомнил эпизод из ссыльного детства, когда мы с младшим братом Мишкой (мне — 10, а ему — 8 лет), полуголодные и полностью отданные улице, общались с дворовыми мальчишками исключительно на матерном языке, ничуть не подозревая, что делаем что-то предосудительное. И как-то раз затеяли на том же уличном наречии диалог в присутствии мамы. Мне крупно повезло, что в момент, когда мама вошла в комнату, я оказался в роли слушающего. Мишка был любимчиком мамы, но, услышав из его уст матерщину, она принялась хлестать его ремнём с такой безумной силой, что очень скоро пришла в полное изнеможение. Каждый удар сопровождался истошными угрозами, убить, четвертовать, проклясть. Бедный Мишка изворачивался и выл белугой. Обессилев, мама разрыдалась и сквозь слёзы произнесла:

— Запомните все: каждое произнесённое бранное слово — это выстрел прямо в папино сердце!

Имя папы, больного и осуждённого на 25 лет лагерей за Полярным кругом, было для нас священным. Поэтому произнесённые слова возымели должное действие — мы с Мишкой ни разу в жизни больше не произнесли с тех пор ни одного матерного слова.

Когда я рассказал об этом Борису Голицыну, он признался, что дома его тоже предупреждали о недопустимости нецензурной брани. «Но мне было несложно подчиниться этому запрету. Ведь я просто-напросто не владел этим способом самовыражения», — сказал Борис. И добавил:

— Кстати, мы недавно говорили об этом с Великим Князем. Оказалось, что он тоже не знает ни одного матерного слова!

— С каким это Великим Князем? — спросил я.

— С Великим Князем Владимиром Кирилловичем, главой Российского Императорского Дома, который несколько лет назад переехал сюда из Испании, — ответил Борис.

Это известие меня буквально оглоушило. В памяти ожили воспоминания отца, после освобождения приехавшего к нам в ссылку из лагеря. Он рассказывал про красивого, умного и весёлого мальчика, которого все обожали и который жил во Франции с родителями и двумя сёстрами. Про то, что этот мальчик был Великим Князем Владимиром и Наследником русского престола, и про то, как папа обучал его военному делу. Меня заинтересовало, сколько ему было лет, когда он изучал военное дело. «Тогда он был твоего возраста», — сказал мне папа. Такой ответ меня очень устроил: ведь папа нашёл что-то общее между мной и этим необыкновенным мальчиком!

Я взмолился перед Борисом, упрашивая устроить встречу с ним. Рассказал ему про все эти мои воспоминания и добавил, что у нас дома до сих пор хранится фотография, изъеденная по краям полевыми мышами, проникавшими в нашу ссыльную землянку. На ней юный Великий Князь стоит вместе с сестрой и родителями на фоне их дома в Сен-Бриаке. Фотография была подарена моему отцу в начале 1930-х годов, но на ней до сих пор ещё различимы автографы каждого из членов Семьи. Борис проникся моим рассказом и пообещал помочь.

Неделю спустя мы уже сидели втроём с Великим Князем в гостиной его дома, неподалёку от площади Согласия. Меня сразу впечатлила его породистая внешность. Говорил он на великолепном русском языке, в общении был невероятно прост и с каким-то особым удовольствием наливал нам с Борисом Голицыным аперитивы из многочисленных бутылок, стоявших на большом серебряном подносе.

Разговор шёл на самые разные темы. Великого Князя интересовали события в России, связанные с затеянной Горбачёвым перестройкой. В том 1987 году нам, живущим в СССР, ещё не было до конца ясно, куда на самом деле клонила эта перестройка, но надежду на избавление от идеологических шор она определённо подавала.

— А возможно ли, что государство поучаствует в праздновании тысячелетия крещения Руси, которое мы будем отмечать в будущем году? — спросил Великий Князь.

В те годы я тесно общался с митрополитом Питиримом, возглавлявшим Издательский отдел Церкви. Он с горечью говорил, что все старания нашего Священноначалия добиться от правительства решения отметить эту историческую годовщину совместно с Церковью упираются в глухую стену непонимания. Тогда я не мог знать, что в начале 1988 года, Горбачёв передумает, примет Патриарха с членами Синода и сообщит им о готовности отпраздновать юбилейную дату на государственном уровне.

— Во всяком случае, — сказал Великий Князь, — я хочу вас пригласить на торжества по случаю 1000-летия крещения Руси, которые пройдут в Париже осенью будущего года. Организует их Общество святого благоверного князя Владимира, созданное князем Константином Мурузи под моим попечительством.

Я поблагодарил и спросил, нельзя ли было бы пригласить на эти торжества ещё и Владимира Солоухина, моего большого друга, известного русского писателя и поэта, открыто декларирующего свои монархические чувства ещё с 1960-х годов.

— К сожалению, — ответил Великий Князь, — мне никогда не попадались в руки книги Солоухина, но я о нём слышал столько хорошего, что буду очень рад видеть его здесь. Поэтому прошу вас передать ему моё личное приглашение.

В тот день мы провели с Великим Князем несколько часов. За это время у меня сложилось чёткое мнение о нём как об умном и разносторонне образованном человеке, тонко разбиравшемся в мировой политике, великолепно знавшем отечественную историю, беззаветно любившем Россию и жаждущем послужить ей всеми своими силами и возможностями.

В какой-то момент Великий Князь поинтересовался, кем мне приходится князь Давид Чавчавадзе, написавший незадолго до этого книгу о нескольких членах Дома Романовых, в которой он плохо отзывался о его отце, провозгласившем себя в 1924 году Императором в изгнании. О книге, написанной по-английски, я ничего не знал, однако сразу признался, что Давид — мой четвероюродный брат, живущий в Америке, который, будучи по образованию военным человеком, вряд ли тонко разбирался в вопросах истории и по этой причине вполне мог делать ошибочные заключения. И добавил, что его мать была дочерью Великого Князя Георгия Михайловича.

— Поэтому, — сказал я, — если я не ошибаюсь в расчётах, Давид и с Вами состоит в четвероюродном родстве. Я, конечно, переговорю с ним об этом в Москве, куда он собирается скоро приехать, но уверен, что Ваше мнение окажется для него более авторитетным.

— Не думаю, что он к нему прислушается, хотя вы правы — он действительно тоже мой четвероюродный брат, — отреагировал Великий Князь и спросил: — А родственник ли вам князь Михаил Чавчавадзе, который обучал меня военному делу в 1930-е годы, приезжая к нам в Сен-Бриак из Парижа?

— Ваше Высочество, — ответил я, — мне было боязно поднимать этот вопрос, чтобы не разочароваться в своих ожиданиях, поскольку я думал, что Вы вполне могли забыть про него, ведь в ту пору были совсем ещё юным подростком. Но раз уж вы помните его, то для меня огромная радость сообщить вам, что это был мой отец. Он очень любил рассказывать о вас и о вашей семье, перед которой благоговел в самых верноподданнических чувствах.

Слева направо — Великий Князь Владимир Кириллович, мой отец Михаил Николаевич, первая дама в кокошнике — Великая Княжна Кира Кирилловна, вторая дама в кокошнике — моя мать Мария Львовна, перед ней с цветочным венком на голове — моя сестра по отцу Ирина. Франция, Бретань, Сен-Бриак, праздник цветов, 1933 год.

Великий Князь этого явно не ожидал.

— Это очень приятный для меня сюрприз, — признался он. — Я прекрасно помню и его, и то, как всегда охотно шёл к нему на занятия. Однако вместе с приятными воспоминаниями храню в себе и некоторое чувство вины перед ним.

Великий Князь поведал, что по заведённому порядку он вместе с моим отцом отправлялись после занятий на теннисные корты, где тогда полагалось играть не в шортах, а в белых брюках. После игры оба возвращались домой. Там на лужайке во дворе сервировался чай для всей семьи.

— В тот злополучный день, усаживаясь за стол рядом с вашим отцом, — продолжил рассказ Великий Князь, — я взял со стола шоколадный эклер и незаметно подложил его на стул вашего отца за секунду до того, как он на него сел. И, представив себе, во что превратились его белоснежные брюки, начал дико смеяться. Моя строгая мать сделала мне замечание, от чего мой приступ смеха только усилился. Тогда уже отец предупредил меня, что если я не объясню причину смеха, то немедленно буду выставлен из-за стола. Продолжая смеяться, я сказал родителям:

— А попросите князя встать со своего стула и повернуться к нам спиной. Тогда вы всё поймёте.

Когда папа встал и повернулся, Государыня Виктория Фёдоровна пришла в ярость. Она строго повелела сыну соскоблить с брюк налипший шоколад, извиниться перед моим отцом и после этого немедленно уйти в дом и запереться в своей комнате в ожидании отдельного разговора.

— Я понял, что мне несдобровать, — продолжил Великий Князь. — Соскоблив ножом шоколад с брюк вашего отца и попросив у него прощения, я удалился к себе. Наказание не заставило себя ждать: родители устроили мне хорошую «головомойку» и запретили выходить из дома в течение целой недели. А самое обидное — меня лишили долгожданного велосипеда, который был мне до этого обещан. Но я хорошо помню, что ваш отец искренне простил меня и даже переживал за строгость назначенного наказания, о чём говорил мне на следующих уроках.

— Мне думается, — сказал я, — что он хорошо вас понял, потому что в том же возрасте сам был не меньшим проказником!

Перед прощанием мы обменялись координатами — почтовыми адресами и телефонами. Отдельно он записал телефон моего брата Нико, у которого я остановился в Париже.

— Вы говорили, что пробудете здесь ещё две недели, — вспомнил Великий Князь. — Я хотел бы вас пригласить к нам в ближайшие дни, когда мы будем в сборе всей семьёй…

В результате за оставшиеся дни в Париже я побывал у него ещё трижды. Во второй раз мы обедали вместе с ним и Великой Княгиней Леонидой Георгиевной, которая много расспрашивала про её любимый Тифлис, откуда её увезли в эмиграцию молодой барышней. Позже появилась их очаровательная дочь Великая Княгиня Мария Владимировна с сыном — шестилетним наследником Великим Князем Георгием Михайловичем, который буквально не отлипал от сидевшего на диване дедушки. Мальчик приставал к нему с вопросами то по-испански, то по-французски, на что дед каждый раз отвечал ему исключительно по-русски. Однако было видно, что ребёнок всё понимал. А когда мы остались одни, Великий Князь сказал, что мальчик задавал вопросы не по-русски лишь потому, что стеснялся меня. Но он знал, что дома принято говорить только по-русски.

Я уезжал в Москву под огромным впечатлением от встречи с человеком, олицетворявшим для меня изысканность, одухотворённость и благородство целой эпохи, навсегда канувшей в Лету под натиском низменных страстей пошлого безвременья. Тогда я не мог себе представить, что наше знакомство и тесное сотрудничество продлятся всего пять лет, которые, однако, из-за множества произошедших событий сегодня кажутся мне растянувшимися во времени как минимум на десятилетие. Мы поначалу часто перезванивались, а потом я стал приезжать в Париж каждые два-три месяца, и всякий раз мы обсуждали динамично меняющуюся ситуацию в России, охваченной бурной перестройкой.

С ним искали встречи самые разные люди из Советского Союза — журналисты, учёные, деятели искусств, политики. Он часто запрашивал у меня информацию о тех, которые намеревались посетить его, интересуясь их репутацией, умонастроениями, политической ориентацией, отношением к православию и т. п. Если мне была известна та или иная персона, я сразу же выкладывал интересующую его информацию, а если нет, то в поисках нужных сведений приходилось обзванивать знакомых и друзей. Было немало случаев, когда я советовал Великому Князю уклониться от встреч с отдельными личностями с явно подмоченной репутацией, и он нередко прислушивался к моему мнению. Хорошо зная цену «объективности» западной прессы, особенно в освещении жизни в СССР, Великий Князь просил разъяснений о подлинном смысле и значении того или иного общественного или политического события в стране.

Однажды к нему обратились с просьбой дать интервью Невзорову, автору популярной в то время передачи ленинградского телеканала «600 секунд». Невзоров тогда был значительно менее одиозной фигурой, чем сейчас, когда он открыто богохульничает, попирает всё русское и упражняется в беспримерной пошлятине. Но всё равно ожидать от него можно было любого «фортеля». Поэтому я порекомендовал Великому Князю не спешить с ответом и подождать неделю, пока я не сумею убедиться, что Невзоров не таит каких-либо злостных планов с целью скомпрометировать его. В результате мне удалось найти человека, дружившего с Невзоровым, который сообщил, что, наоборот, Невзоров задумал панегирик, дабы «насолить» своему заклятому врагу, где-то когда-то нелестно отозвавшемуся о Великом Князе. Я сразу же позвонил по этому поводу в Париж, и съёмки состоялись. Телеинтервью получилось действительно на редкость удачным.

В другой раз мне позвонил помощник Станислава Говорухина, работавшего над ставшей впоследствии знаменитой документальной лентой «Так жить нельзя». И попросил помочь снять для этого фильма эпизод с рассказом Великого Князя о дореволюционной России. Я с большой радостью подключился к этому проекту, так как заочно уважал Станислава Сергеевича и знал о его подлинных патриотических чувствах. В результате удалось не только включить в фильм интересное интервью Великого Князя, но и завязать со Славой Говорухиным близкие дружеские отношения, которые продолжались у нас до самой его кончины. Кстати говоря, с ним подружились и Великий Князь с Великой Княгиней Леонидой Георгиевной. Однажды они даже помогли уберечь от гибели любимую собаку Говорухиных, срочно прислав из Парижа с пилотом Аэрофлота спасительное для неё лекарство.

А когда Великий Князь сообщил мне, что к нему обратился журнал «Огонёк» с предложением об интервью, я очень насторожился. Возглавлял этот журнал в то время некий «борзописец» Коротич — напрочь лишённый элементарного патриотического чувства либеральный демократ западного толка. И, соответственно, его издание не стеснялось изображать в карикатурном виде реалии дореволюционной России, издеваясь над её славными сынами, в том числе и над П. А. Столыпиным, которого называли бездарностью и «вешателем». С другой стороны, «Огонёк» выходил многомиллионным тиражом, что при объективной подаче интервью могло помочь в деле популяризации личности Главы Императорского Дома. Пришлось заручиться письменным договором с редакцией журнала, гарантирующим публикацию окончательного текста интервью только после одобрительной визы самого Великого Князя. После выхода в свет этого интервью на домашний адрес Великого Князя стали поступать письма со всех концов необъятного Советского Союза. Парижские почтальоны, принося на дом огромные мешки с корреспонденцией, в шутку говорили Великому Князю, что их почтовое отделение готово личным составом упаковать все его вещи и за свой счёт обеспечить их перевозку вместе с мебелью, если он надумает переехать жить в другой район Парижа!

В один из моих приездов я как раз застал Великого Князя за работой с этими письмами. Они полностью «оккупировали» его рабочий кабинет, высокими стойками располагаясь на полу за письменным столом. Причём на каждой стопке обозначалась тема писем — «Наука», «Экономика», «История», «Церковь», «Монархия», «Армия» и т. д. А на самом письменном столе лежали всего три почтовых конверта. Великий Князь передал их мне и попросил прочесть.

— Как? Прочесть чужие письма?! — пошутил я.

— Да, — засмеялся он, — именно так. Они адресованы мне, а вы прочтёте их по моей просьбе…

Я открыл сначала очень толковое письмо учёной дамы из МГУ, посвящённое проблемам школьных и вузовских учебников по истории России, написанных с «классовых» позиций и поэтому искажавших картину дореволюционной жизни в ней. Потом прочитал обращение к Великому Князю полковника из министерства обороны, который писал, что в армии практически исчезает идеология «победившего социализма» и, возможно, в будущем в воинских подразделениях даже могут появиться православные священнослужители. Но проблема в том, что армия не терпит идеологической пустоты, ей необходима вдохновляющая на ратный подвиг идея. И, по мнению автора письма, таковою могла бы стать монархическая идея. Он полагал, что достаточно было бы просто декларировать монархию как перспективную цель и взять на воспитание и обучение в один из военных вузов внука — Великого Князя Георгия Михайловича.

А третье письмо пришло от 15-летнего школьника. Оно произвело на меня самое сильное впечатление. Помимо того, что оно было не по годам умно написано, его пронизывало невероятно трогательное отношение к особе Великого Князя Владимира Кирилловича, чем-то напоминающее обожание и трепетный восторг Пети Ростова перед Государем Александром Павловичем. Очевидно, это отобразилось у меня на лице, потому что Великий Князь вдруг сказал мне:

— Я вижу, что вас тоже тронуло это письмо, и вы оценили по достоинству искренность и ум этого мальчика. Так вот, я написал ответ всем троим, но боюсь посылать их открытой почтой, чтобы не навредить их карьере. Ведь, насколько мне известно, проблема перлюстрации писем всё ещё актуальна в России.

— Пока, увы, да. Но о какой карьере школьника может идти речь? — удивился я.

— Нет, — ответил Великий Князь, — моё ответное письмо может подпортить карьеру не ему, а его родителям, которые, как он сообщает, занимаются наукой и живут в научном городке под Москвой. Поэтому я хочу вас попросить захватить эти письма с собой и передать им всем троим лично.

Подробно об этом школьнике из подмосковного наукограда речь идёт в главе «Persona non grata в стане „цивилизованных“ дикарей».

Предметом серьёзных переживаний для глубоко верующей души Великого Князя была разобщённость русских церквей в эмиграции. Когда его спрашивали, какую Церковь он считает истинной, он отвечал, что все три русские юрисдикции для него истинны, но сам он лично принадлежит Русской Зарубежной Церкви, которая традиционно окормляет его и его семью. Поэтому 1000-летие русского Православия ему довелось отмечать дважды. Один раз в Париже под сенью русской Церкви Константинопольской юрисдикции, а потом в Америке в лоне Русской Православной Церкви за границей.

Парижские торжества проходили под эгидой созданного князем Константином Мурузи благотворительного общества святого Владимира, в котором Великий Князь был главным попечителем. Мероприятия торжеств распределились на несколько дней и включали в себя выставку, конференцию и богослужения в храме святого благоверного князя Александра Невского на улице Дарю. В заключительный день участники торжеств во главе с Великим Князем направились в городок под Парижем под названием Санлис, в католическом соборе которого упокоена королевна Франции, дочь Ярослава Мудрого, Анна Ярославна. Здесь у могильного креста с надписью Anne de Russie (Анна Русская) протоиерей Алексей Князев с духовенством храма Александра Невского совершил панихиду, после которой в мэрии Санлиса был дан большой приём от имени Российского Императорского Дома.

На приёме присутствовали Августейшие представители практически всех европейских монархических Домов. Руководил застольем Великий Князь Владимир Кириллович. Речи и тосты были разными — более интересными и менее интересными, краткими и длинными, поверхностными и содержательными. Но когда Великий Князь предоставил слово своему личному гостю, писателю Владимиру Алексеевичу Солоухину, то обрадовались только русскоговорящие участники застолья, потому что остальным это имя мало что говорило. Поэтому Великий Князь предварил его выступление, сказав несколько слов о нём как об отважном поборнике дореволюционной России, который не боялся преследований со стороны коммунистической власти и говорил правду о тех сторонах жизни в царской России, которые подвергались особому очернительству со стороны этой власти, а заодно защищал гонимую в Советском Союзе Церковь. Переводить писателя Великий Князь попросил князя Андроникова, личного переводчика нескольких французских президентов, в том числе де Голля.

Владимир Солоухин начал с критики теории классовой борьбы. «Нас, советских людей, — сказал он, — со школьной скамьи приучали к тому, что на протяжении всей русской истории наше общество раздиралось острой классовой борьбой, вызванной межсословным антагонизмом, когда один класс или сословие стремилось погубить другое. Если бы это было действительно так, то у такого общества вообще не могло бы появиться никакого государства, а уж такого огромного, как Россия, и подавно! Нет, утверждаю я, не в атмосфере какого-то надуманного антагонизма, а в духе братского сотрудничества и взаимодействия всех сословий рождалось, крепло и расширялось наше великое государство Российское, то есть наш общий национальный дом — единый организм. Эта антагонистическая теория столь же вздорна, как если бы кто-то стал на полном серьёзе утверждать, что левая рука стремится уничтожить правую ногу одного и того же тела. Нет, у всех органов разные функции, но цель одна — служить благу единого общего организма.

Теория же классового антагонизма понадобилась тем, кто стремился разрушить наш общий национальный дом, которым была дореволюционная Россия. Пчеловоды хорошо знают, как устроен пчелиный улей с его уникальным цивилизованным и высокоструктурированным сообществом особей, каждая из которых имеет свою безупречно выполняемую функцию, при этом они спаяны общей целью — хранить и оберегать существующий в улье „миропорядок“. Но попробуйте внести в него, казалось бы, небольшое изменение: попробуйте удалить из улья пчелу-матку. Через очень короткое время все эти тысячи дисциплинированных и послушных особей вылетят из улья, мгновенно превратившись в одичавшую стаю растерянных и разобщённых насекомых. Вот и с Россией поступили схожим образом. Отняли у нас Царя, и одичали мы из народа в разобщённое, растерянное и одичавшее население.

Моё глубокое убеждение состоит в том, что населением должны править только президенты, генсеки или премьер-министры. А народом — только царь, король или император.

Спросите у меня — десятого сына многодетной крестьянской семьи из глубинки России и у нашего гостеприимного хозяина — де-юре русского Царя в изгнании Великого Князя Владимира Кирилловича, испытываем ли мы друг к другу какой-либо антагонизм? И мы вместе посмеёмся вам прямо в лицо!

Я поднимаю тост за Главу Российского Императорского Дома Его Императорское Высочество Великого Князя Владимира Кирилловича и за весь Императорский Дом! Их молитвами да дарует Господь русскому народонаселению чудо обращения в народ, дабы вернуть овдовевшему русскому престолу Помазанника Божия!»

Великий Князь подошёл к нашему столу специально, чтобы поблагодарить Владимира Алексеевича и чокнуться с ним. Всё это происходило под бурные овации всех присутствовавших, оценивших тост, блистательно прозвучавший в переводе князя Андроникова.

К 1989 году перестроечные процессы в СССР уже приближались к своему апогею, коммунистическая идеология шла к полному банкротству, всё больше людей сдавали свои партбилеты, а во внешней политике разыгрывались совершенно немыслимые ранее события, сопровождаемые сдачей одна за другой советских позиций как по вопросам территориальных уступок, так и по вопросам разоружения и межгосударственных связей внутри стран социалистического лагеря. Кульминацией всех этих процессов стало падение Берлинской стены.

Великий Князь с опаской взирал на происходящие изменения и с тревогой говорил, что «прорабы перестройки» явно переоценивают своих западных партнёров. Он спрашивал меня, есть ли вокруг Горбачёва люди, понимающие, что коллективному Западу доверять нельзя, что они презирают Россию и обязательно обманут её. К сожалению, похвастаться знакомствами в окружении Горбачёва я не мог никак. Был один хорошо мне знакомый и близкий по духу человек, да и тот сам убежал от Горбачёва через очень короткое время — великий русский писатель Валентин Распутин. В самом начале перестройки его специально выписали из далёкого Иркутска, обеспечили кабинетом в ЦК, номенклатурной квартирой в Москве и назначили советником Генсека. Но «не вынесла душа поэта» мерзкого предательства государственных интересов со стороны продажных людишек, и вернулся он в Иркутск, где вновь окунулся в литературное творчество. Я помню наш ужин с ним перед его отъездом к себе на Байкал, когда он сказал про людей из окружения Генсека: «У них нет ничего святого, ничего русского и скоро не останется ничего человеческого».

Особенно беспокоило Великого Князя нарастание центробежных тенденций внутри страны. Он считал, что внешнеполитическими вопросами следовало заниматься только после того, как будет надёжно обеспечена территориальная целостность СССР. Потому что в этом случае можно было бы обещать Западу кое-какие внешнеполитические уступки в обмен на гарантии невмешательства в разрушительные центробежные процессы внутри Советского государства. Увы, как теперь понятно, продажные «прорабы перестройки» сделали всё с точностью до наоборот — огромное государство развалилось, а внешнеполитические позорные уступки привели к тому, что войска НАТО вплотную приблизились к границам России. И русофобский Запад стал самым активным образом хозяйничать на всём постсоветском пространстве, где с помощью бесчисленных НКО финансирует деятельность антирусских общественных структур и через цветные революции старается привести к власти своих ставленников.

Великого Князя удивляла, кроме того, продовольственная зависимость Советского государства, не обходившегося без закупок на мировом рынке как многих сельхозпродуктов, так и зерна, что наносило стране серьёзный ущерб не только в экономическом, но и в политическом смысле.

«Многие мои собеседники, — говорил он, — объясняют эту зависимость вздорными утверждениями о неких заложенных в гены русского человека лени и неспособности по-настоящему трудиться. И беспомощно молчат, когда я спрашиваю: а чьим трудом Россия до революции обеспечивала себе заполняемость собственных закромов и одновременно экспорт зерна в европейские страны? Да и вообще, как мог от природы „ленивый“ русский человек освоить самую обширную территорию на нашей планете и создать на ней величайшее в мире государство?! Нет, причины в идеологическом пренебрежении к крестьянскому сословию и в политически преступном уничтожении так называемого кулачества, под категорию которого подпадали самые производительные и трудолюбивые крестьянские семьи. Однако сегодня сельскохозяйственные успехи зависят уже в меньшей степени от самого крестьянина, а в большей — от использования передовых технологий и современной сельхозтехники. И в этом смысле у меня есть конкретный план действий, который, я уверен, поможет России со временем вернуть себе статус передовой сельскохозяйственной державы».

Оказалось, что, проживая в Мадриде, Великий Князь познакомился с неким испанцем, который вместе с многочисленной группой соотечественников натурализовался в американском штате Флорида и организовал там большое и успешное фермерское хозяйство на основе самых современных технологий. Все эти испанцы, ставшие гражданами США, будучи монархистами, не переставали ощущать себя подданными испанского короля. Зная о дружбе Великого Князя с королевской семьёй, этот испанец проникся к нему большим уважением. И когда услышал от него просьбу помочь перенести их опыт на русскую землю, дал согласие и пригласил Великого Князя к себе в Майами, чтобы он выступил на эту тему перед испанскими фермерами. «Мне было обещано, — рассказывал Великий Князь, — не только поделиться технологиями и опытом с Россией, но и бесплатно снабдить какое-нибудь крупное российское фермерское хозяйство сельхозтехникой и семенным фондом. А это может стать толчком для перевода всего сельского хозяйства страны на передовой уровень развития».

Я столь подробно излагаю суть этого проекта, потому что он даёт мне право утверждать, что Великий Князь умер фактически на боевом посту в момент, когда старался послужить интересам Отечества. Дело в том, что весной 1992 года у него серьёзно осложнились проблемы с сердцем, и французские врачи даже прибегали к интенсивной терапии. В это время я готовил его визит в Москву — второй в Россию после исторического посещения Петербурга в ноябре 1991 года. Мне удалось договориться о встречах со Святейшим Патриархом Алексием II, вице-президентом России А. В. Руцким, председателем Конституционного суда В. Д. Зорькиным, мэром Москвы и другими высокопоставленными лицами. И тем не менее Великий Князь, по настоянию врачей, попросил меня сдвинуть сроки визита на более поздние. Но когда ему позвонил испанец из Майами и сообщил, что коллеги-фермеры с восторгом ждут его приезда и готовы обсудить с ним проект помощи России, он проигнорировал мнение врачей и, не раздумывая, принял решение лететь в США. На этот раз уже я просил его поберечь здоровье и отложить поездку. Но он возразил, сказав, что цена вопроса слишком высока, а «ковать железо надо, пока оно горячо». Когда после многочасового утомительного перелёта Великий Князь прибыл в Майами и вошёл в зал, где собрались испанские фермеры, раздались бурные аплодисменты. Он поднялся на трибуну, начал речь и упал замертво. Это случилось 21 апреля 1992 года.

А летом 1991 года Великий Князь получил приглашение от мэра тогда ещё Ленинграда А. А. Собчака приехать в бывшую имперскую столицу по торжественному случаю возвращения ей исторического имени. Отмечу, что в ходе предвыборной кампании Собчак открыто противился этому переименованию, желая заручиться голосами тех, кто дорожил советским периодом истории, а их среди горожан в то время было абсолютное большинство (см. интервью, данное им журналу «Огонёк» в апреле 1991 года). Однако сразу после избрания его мэром он передумал и превратился вдруг из пламенного противника в ярого сторонника переименования. Впрочем, эта метаморфоза имела свои весьма веские причины.

Дело в том, что ещё до своего выдвижения на пост мэра Ленинграда Собчак зарегистрировался в качестве кандидата на должность президента СССР. Это произошло, когда Горбачёва обвинили в нелегитимности его статуса президента Советского Союза на том основании, что он был избран не всенародным голосованием, а съездом народных депутатов. Я помню, как, взбешённый таким обвинением, Горбачёв прямо с трибуны съезда заявил, что официально объявляет о проведении в течение года всенародных прямых и тайных выборов президента СССР на альтернативной основе и предлагает всем, кто пожелает в них участвовать, выдвигать свои кандидатуры. С удивлением я наблюдал, как какой-то депутат из Карелии по фамилии Оболенский (не князь ли, подумалось мне) вышел из зала на трибуну, кратко изложил свою биографию и сказал, что предлагает себя на этот пост и поэтому требует немедленно включить его в список. Что и было сделано лично Горбачёвым. За ним последовали ещё несколько человек, среди которых предложил свою кандидатуру и А. А. Собчак.

Кто мог тогда предполагать, что Советскому Союзу оставалось просуществовать ещё всего лишь каких-то 7–8 месяцев?! И конечно, при той популярности, которую обрёл Собчак своими выступлениями на съездах народных депутатов, транслируемых круглосуточно на весь Советский Союз, он имел все шансы обыграть Горбачёва и стать главой Советского государства. А в делах столь крупного масштаба пиара, как говорится, мало не бывает. Тут-то мэр Питера и задумал гениальную идею: он как мэр города, возглавляющий пышные торжества по случаю возвращения исторического имени имперскому стольному граду, занимает на них центральные позиции. По правую руку его благословляет Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий, а по левую приветствует сам наследник русского престола и Глава Российского Императорского Дома Великий Князь Владимир Кириллович! Как же за такого не проголосовать на выборах главы государства?!

В качестве доверенного лица и советника Великого Князя я был задействован в подготовке его визита в Ленинград, намеченного на начало ноября 1991 года. Участвовал в решении вопросов по разным направлениям: подбор людей для участия в формировании сопровождающей свиты из числа представителей русского Зарубежья и людей из советских общественных кругов; определение тем для устных выступлений Великого Князя с учётом роста монархических настроений в стране; работа по расширению информационной поддержки визита (привлечение СМИ патриотической направленности); подготовка встречи в рамках визита с Патриархом Алексием II; организация приёма от имени Великого Князя в честь представителей общественных организаций (Дворянские собрания и творческие союзы) и по другим направлениям. Но за несколько дней до начала визита Великий Князь позвонил и озадачил меня вопросом такой сложности и важности, что мне пришлось честно признаться: «Сделать попытаюсь, но шансы на успех расцениваю, увы, как минимальные».

А вопрос заключался в том, что Великий Князь не мог не принимать во внимание печальный опыт румынского короля Михая I с его прилётом на родину из эмиграции. В аэропорту Бухареста короля встречала многолюдная толпа румынских монархистов. Выйдя из самолёта, Михай I направился к паспортному контролю, где у него попросили предъявить въездную визу, которой у него, естественно, не оказалось. И королю пришлось возвращаться обратно. Поскольку у Великого Князя никаких документов, кроме «нансенского» паспорта апатрида и личного приглашения на бланке мэра Ленинграда, не имелось, он вполне обоснованно опасался, что его может постигнуть та же судьба. При этом получать въездную визу на Родину он не менее обоснованно считал для себя если не унизительным, то во всяком случае оскорбительным. И поэтому от меня требовалось раздобыть желательно письменное или, на худой конец, хотя бы устное подтверждение того, что первое лицо государства (то бишь президент СССР М. С. Горбачёв) не против его безвизового въезда в Советский Союз для участия в торжествах по случаю переименования Ленинграда.

Мало того, что я не знал даже, как подступиться к столь неразрешимой задаче, но у меня на неё и времени-то было всего три дня! Обзвонив человек десять, мало-мальски вхожих в разные «высокие» кабинеты, всюду получал короткое и категорическое «нет». На следующее утро я помчался на всех парах к своему племяннику Александру Макарову — человеку из петербургской дворянской семьи, влиятельному и со связями, но он терпеть не мог Горбачёва, а людей из его окружения не подпускал к себе на расстояние пушечного выстрела. Расчёт мой был на то, что он, может быть, знает кого-нибудь, кто, наоборот, с этим окружением тесно якшается. Выслушав меня, Александр заметил:

— Конечно, Его Высочеству приезжать по визе на территорию, которую веками отстаивали и отстраивали его прямые предки, унизительно. Но, на мой взгляд, ещё более унизительно обращаться с личной просьбой к этому пустобрёху и предателю.

— Но в том-то всё и дело, что к Горбачёву Великий Князь обращаться не намеревается. Это должен сделать я как его доверенное лицо и представитель в России. Главное — получить одобрение главы государства на приезд без визы, — пояснил я.

— Сам понимаешь, дорогой дядюшка, — с сожалением на лице сказал Макаров, — для Великого Князя, да и для тебя, я сделал бы всё возможное, но нет у меня таких людей, я с ними просто не вожусь…

Тут он сделал паузу, о чём-то задумался и проговорил:

— Послушай, тут вот что пришло мне в голову… По вечерам я выгуливаю собаку во дворе дома, и часто встречаюсь с одним жильцом из нашего дома, который тоже гуляет с собакой. Знакомство, в общем, у нас шапочное, но не так давно он попросил об одном одолжении — помочь родственнику в каком-то ерундовом деле. Я помог. И теперь вспоминаю, что кто-то мне говорил, будто он работает в Кремле. У кого и кем — не имею никакого понятия. Но если правда в Кремле, вдруг он может нам сгодиться?

— Давай, Саша, давай — звони ему, звони быстро! — взвизгнул я.

Саша достал записную книжку и набрал номер.

— Привет, Виктор, — начал Макаров, — тут надобность возникла у моего дядюшки передать письмецо в руки одному ответственному кремлёвскому товарищу. Ты ведь, кажется, в Кремле трудишься, если я правильно помню?..

Макаров выслушивал ответ более минуты, которая показалась мне вечностью. Я ёрзал и пытался пристроиться ухом к трубке, но ничего не слышал. Наконец, заговорил Макаров:

— Да это не проблема, я могу дать дядюшке твой телефон или тебе его номер, вы созвонитесь и…

— Ресторан, — закричал я изо всех сил, — ресторан «Прага»!!! Сегодня вечером!!! Втроём!!!

— Виктор, ты, наверно, слышишь, — сквозь смех проговорил Макаров. — Дядюшка зовёт нас поужинать в «Прагу» сегодня вечером. Что скажешь?.. Да раньше и я не смогу. Хорошо, замётано! В 20.30 внизу в холле.

И, повесив трубку, громко захохотал:

— Ты не поверишь! Он и есть «окружение» Горбачёва. Входит в пресс-группу президента!

Впереди у меня был целый свободный день. Я помчался домой к пишущей машинке. Набросал текст.

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

К вам обращается Зураб Михайлович Чавчавадзе — советник и доверенное лицо Великого Князя Владимира Кирилловича, возглавляющего Российский Императорский Дом в изгнании и проживающего во Франции в г. Париже.

Великий Князь получил приглашение от мэра г. Ленинграда на предстоящие торжества по случаю возвращения городу исторического названия Санкт-Петербург. Он, как и его родители и потомство, никогда не принимал какого-либо иностранного гражданства, де-факто оставаясь подданным Российской Империи, а де-юре — апатридом с так называемым нансенским паспортом. Великий Князь дал согласие мэру прибыть на торжества, но с условием, что Глава государства в Вашем лице не будет против его безвизового въезда в нашу страну. При этом Великий Князь готов удовлетвориться не обязательно письменным, но хотя бы устным Вашим согласием». Далее следовала подпись, дата, мой почтовый адрес и телефон.

Напечатав письмо и перечитав, я понял, что, в силу важности вопроса, не имею права передавать его адресату, не согласовав текст с Великим Князем. Электронной почты тогда не существовало, поэтому я отправился на центральный телеграф, заказал там телефонный разговор с Парижем и зачитал письмо Великому Князю, опустив обращение, чтобы не вызывать лишних подозрений на случай прослушки. Великий Князь одобрил текст и спросил, найду ли я возможность оперативно передать письмо для получения быстрого ответа. Не вдаваясь в подробности, я ответил, что этот вопрос должен решиться сегодня поздно вечером.

А поздно вечером мы выходили втроём с Александром Макаровым и Виктором из ресторана «Прага» изрядно навеселе. Прощаясь с нами, Виктор уверенно подтвердил, что завтра в течение дня письмо окажется на столе Горбачёва, поскольку ему, Виктору, велено было явиться с докладом по результатам порученного ранее дела. «Как только я вернусь от шефа к себе в кабинет, сразу же вам позвоню, — сказал он мне. — Ориентируйтесь на вторую половину дня».

На следующий день я умолил моих домочадцев не занимать телефон ни входящими, ни исходящими звонками. Наконец, в 4 часа Виктор позвонил и спросил, успею ли я в течение часа добраться до Спасской башни Кремля. Я добрался за сорок минут и нервно прогуливался между башней и храмом Василия Блаженного. Ровно в пять часов Виктор вышел.

— Я передал Ваше письмо. Михаил Сергеевич прочитал его при мне. Потом вернул письмо, сказав, что это для него «перевёрнутая страница истории». То есть предпочёл не давать ни отрицательного, ни положительного ответа на вашу просьбу.

Оттуда я прямиком снова направился на центральный телеграф и по телефону доложил Великому Князю о полученном результате. На что он отреагировал моментально: «Я отменяю визит».

Всем звонившим мне журналистам я сообщал о принятом решении Великого Князя. В радио- и телеэфире зазвучали сенсационные сообщения об отмене визита. В 9 вечера позвонила Великая Княгиня Леонида Георгиевна.

— Что вы натворили?! — гневно сказала она. — Вы сильно подпортили дело Собчаку, который лично занимается вопросом безвизового въезда. Не давайте больше никаких интервью прессе вплоть до моих специальных распоряжений!

Я ответил, что выполнял личное поручение Великого Князя, который ни словом не обмолвился о том, что мне надлежит молчать по поводу принятого им решения. А в двенадцать часов ночи снова позвонила Великая Княгиня:

— По факсу нам пришло официальное письмо от Собчака. Вопрос улажен. Завтра утром вы сможете получить копию этого письма на ваш адрес в том почтовом отделении, куда раньше мы направляли вам факсы.

Этим почтовым отделением был центральный телеграф на улице Горького. На следующее утро я забрал этот факс. Он до сих пор хранится в моём архиве. В тексте письма А. А. Собчак извещает Великого Князя о том, что в разговоре с президентом СССР, «который состоялся сегодня, М. С. Горбачёв с большой радостью воспринял известие о Вашем приезде в Ленинград и пожелал Вам успешной поездки».

У меня лично не было никаких сомнений в том, что это письмо, как говорится, «полная липа», и никаких согласований с Горбачёвым Собчак не проводил. После недавней истории с провалом ГКЧП Горбачёва уже никто в «грош не ставил», и Собчак этим воспользовался, понимая, что ничем не рискует. Помимо прочего, о том, что это письмо было «состряпано на ходу», красноречиво свидетельствовала грубая ошибка, допущенная в его тексте. В правом верхнем углу письма на бланке мэра Ленинграда указывался адресат — «Его Высочеству Великому Князю Владимиру Кирилловичу», а двумя строчками ниже сам текст почему-то начинался со слов обращения — «Ваше Величество»!

Однако окончательное подтверждение моему предположению о вранье Собчака я получил три года спустя, что называется, «из первых уст». В 1994 году Станислав Говорухин снял нашумевший тогда документальный фильм «Великая криминальная революция» с разоблачениями ельцинской эпохи казнокрадства и беспредела. После премьеры он устроил небольшой фуршет человек на двадцать, куда пригласил М. С. Горбачёва с Раисой Максимовной. Там Слава Говорухин представил меня Горбачёву.

— Вы у меня четвёртый Зураб, — сказал мне Горбачёв.

— Понимаю, — отреагировал я. — Четвёртый после Церетели, Анджапаридзе и Соткилава?

— Именно так, — подтвердил он.

Потом вместе с женой они стали рассказывать нам со Славой о том, как трудно им обоим далось решение согласиться на пост генсека партии после смерти Черненко в 1985 году. Оказывается, они ночью обсуждали этот вопрос, выйдя из дома в сад, боясь прослушки. Затем зашла речь о кознях, которые им чинили радикалы из лагеря демократов. И тут я позволил себе вольность сказать:

— Жаль, что вы, Михаил Сергеевич, не пожелали в своё время опереться на людей, которые ориентировались, помимо общечеловеческих, ещё и на ценности тысячелетней России. В частности, не захотели дать добро на приезд в Россию три года назад Главы Дома Романовых, о чём я безответно писал вам в письме…

Горбачёв сделал вид, что пытается вспомнить эпизод с письмом, потом развёл руками и сказал:

— Про письмо не помню. Но я вам так скажу: для меня всё это — «перевёрнутая страница истории»!

Тогда я и понял, что Виктор мне определённо не наврал, а вот Собчак Великому Князю в своём письме наврал точно — никакого согласия на безвизовый въезд в страну Главы династии он с Горбачёвым не обсуждал! Однако в данном конкретном случае вранье Собчака сыграло положительную роль — Великий Князь всё-таки оказался в Петербурге! И визит его удался на славу, хотя принимающая сторона всячески оберегала его от прямых контактов с простыми людьми. Все музеи и памятные места Петербурга оказывались абсолютно безлюдными, когда мы туда приезжали большой делегацией в составе не менее 20–25 человек. А на большой пресс-конференции для советских и иностранных журналистов Великий Князь всех поразил тем, что отвечал на вопросы на том языке, на котором эти вопросы задавались. А задавались они на русском, французском, английском, немецком, испанском и итальянском языках!

Визит, рассчитанный на неделю, заканчивался воскресным днём, а утром в понедельник Великий Князь с Великой Княгиней и свитой вылетали обратно в Париж. В один из будних дней состоялась встреча Великого Князя с патриархом Алексием, после которой патриарх в присутствии Великокняжеской четы отслужил молебен в Исаакиевском соборе по случаю переименования города. На левом клиросе располагалась их свита в окружении членов городского правительства и высокопоставленных гостей из Москвы. Это была первая служба в знаменитом храме после многих десятилетий его пребывания исключительно в статусе музея.

Там я встретился с внуком отца Павла Флоренского — игуменом Андроником (Трубачёвым), которого знал ещё в бытность его студентом Московского архивного института. Он уже несколько месяцев возглавлял возвращённую Церкви Валаамскую обитель и только-только приступил к реставрации её петербургского подворья, куда настоятельно просил меня приехать посмотреть на ведущиеся работы. На следующий день я выкроил полчаса и приехал. Великолепный снаружи, храм выглядел внутри полной развалиной. Искорёженные стены, земляной пол с набросанными на него не подогнанными друг к другу досками, вместо иконостаса натянутая проволока со свисающей с неё тканью, к которой булавками крепились бумажные иконы. Но при этом уже шла реставрация, а главное — проводились богослужения!

Вот, что надо показать Великому Князю, подумалось мне. Ведь этот храм — настоящий символ тогдашней России, израненной духовно за годы атеизма, но начавшей возрождаться к жизни по Богу. Отец Андроник сказал, что с радостью примет его, встретит колокольным звоном и пением известного уже тогда хора Валаамского подворья. Но, увы, в программе визита воскресная литургия значилась в 10 утра в Преображенском соборе. Я переговорил с ключевыми фигурами в свите Великого Князя — князем Константином Андрониковым и графом Сергеем Паленом. Оба посчитали, что важнее и интереснее было бы поехать в Валаамское подворье, где служба начиналась в 9 утра. Нам втроём не составило никаких проблем убедить в этом Великого Князя, который к тому же вспомнил о давней и тесной духовной связи его семьи с Валаамским монастырём. И мы совершили дерзкий самочинный побег! В половине девятого утра несколько машин без сопровождения ГАИ и охраны выехали из резиденции и направились в Валаамское подворье.

На литургии по дореволюционному чину поминались члены Российского Императорского Дома, с проникновенной приветственной речью выступил отец Андроник, а Великий Князь растрогал многочисленных прихожан и гостей искренностью своего благодарственного слова. За трапезой хор Валаамского подворья пел старые русские военные песни. Молитвенное и по-настоящему праздничное настроение окрыляло души, многим не удавалось скрыть слёз умиления, звучали трогательные слова о милосердном попечении Божием над многострадальной возрождающейся Россией. Никому не хотелось расходиться, но программа визита неумолимо требовала возвращения в резиденцию.

Приезд Великого Князя Владимира Кирилловича и Великой Княгини Леониды Георгиевны в Ленинград по случаю его переименования в Санкт-Петербург. Во втором ряду слева направо — князь Андрей Кириллович Голицын, моя жена Елена Николаевна, жена А. К. Голицына Ирина Борисовна, Великая Княгиня Леонида Георгиевна, я, Великий Князь Владимир Кириллович. Во втором ряду — Николай Олегович Сампсидис (Шамшин-Трубецкой), моя дочь Настенька и Маша Голицына (дочь А. К. Голицына). Санкт-Петербург, 1991 год.

Здесь меня ждал грандиозный скандал, учинённый мне супругой мэра Людмилой Борисовной Нарусовой. Я не упорствовал в своей невиновности, но и не посыпал пеплом голову в покаянных чувствах. А просто извинился, что причинил организаторам визита непредвиденные хлопоты и волнения. Скандал завершился грозной фразой Людмилы Борисовны в мой адрес: «Вы ещё пожалеете о вашем дерзком самоуправстве!»

С тех пор прошло ровно тридцать лет, и я не только не пожалел, а, наоборот, не могу нарадоваться удавшемуся «заговору».

Потому что в тот же вечер, после прощального приёма от имени мэра, Великого Князя подвели к большой группе журналистов. Один из них спросил, «что сильнее всего впечатлило Великого Князя в ходе визита». Он ответил, что ему трудно что-либо выделить, ведь каждая встреча, каждое посещение того или иного исторического места по-своему памятны и значимы. Но журналист не унимался:

— А всё-таки, что было самым-самым волнующим?

— Ну раз уж вы так настаиваете, думаю, что это была сегодняшняя литургия в подворье Валаамского монастыря, — ответил Великий Князь.

Я посмотрел прямо в глаза стоявшей напротив меня Людмилы Борисовны. Она отвела взгляд в сторону…

На этом же заключительном приёме произошёл любопытный случай с моим другом-эмигрантом Владимиром Козловским, живущим в Швейцарии, для которого я выпросил приглашение на приём, чтобы представить его Великому Князю. Дело в том, что отец Владимира, будучи редким среди русских эмигрантов успешным бизнесменом, в 1930-е годы оказывал материальную поддержку отцу Великого Князя и был с ним знаком.

Приём шёл в формате фуршета, и в какой-то момент Великий Князь обходил с рюмкой присутствующих и чокался с каждым. Тут-то я и представил Владимира Козловского Великому Князю. Растроганный Козловский чуть позже подошёл ко мне и попросил переговорить с мэром Петербурга о своём решении перевести свои капиталы из Швейцарии в Россию, дабы они работали на пользу родины. «Ведь я эти капиталы не трогаю, а живу на проценты от них, — объяснил мне Козловский, — и готов получать те же проценты, но уже от России».

В это время мимо нас проходил А. А. Собчак. Я представил ему Владимира и рассказал о его просьбе. Собчак повернулся в сторону стоявшей неподалёку группы его коллег из мэрии и сказал:

— Владимир Владимирович, подойдите, пожалуйста, к нам… Познакомьтесь, это князь Чавчавадзе, у него к вам вопрос.

Мы поздоровались, и я объяснил смысл предложения Козловского.

— Это очень благородно с вашей стороны, — сказал Владимир Владимирович Козловскому. — Но, чтобы помочь осуществить задуманное вами и понять, к какой программе можно подключить ваши деньги, мне нужно знать, о какой сумме капитала идёт речь.

— У меня в банке хранятся три миллиона швейцарских франков, — ответил Козловский.

— Для программ мэрии этой суммы недостаточно. Вам надо либо скооперироваться с кем-нибудь, либо подождать, пока к нам начнут поступать аналогичные предложения. В этом случае мы сможем создать инвестиционный пул, в который войдёт и ваш капитал, — сказал Владимир Владимирович.

Козловский вежливо поблагодарил, но остался неудовлетворённым. Спустя восемь лет, в 1999 году, он позвонил мне из Женевы и спросил:

— Кто этот человек, которого назначили у вас премьер-министром и прочат в президенты?

— Ты должен его помнить, — ответил я. — Это — Путин, который не смог тогда принять твои швейцарские деньги.

— Да, это было ужасно, — с досадой произнёс Владимир.

— Не ужасно, — возразил ему я, — а спасительно! Если бы он их у тебя принял, сейчас ты сидел бы без единой копейки. Вспомни лихие 90-е годы! Так что бери бумагу и пиши Путину огромную, самую глубокую и самую сердечную благодарность.

Ответив на вопросы журналистов и поблагодарив устроителей заключительного приёма, Великий Князь начал прощаться с мэром, его сотрудниками и гостями. Когда очередь дошла до меня, он попросил поехать с ним в резиденцию на чашку чая, чтобы обсудить моё предложение о будущем визите в Москву.

Там он завёл речь о желательности привлечь к московскому визиту людей, присутствующих во власти, но не позволяющих себе использовать её в целях личного обогащения. «На нынешнем переходном этапе, — уверенно говорил Великий Князь, — когда коммунисты всё меньше и меньше влияют на ход государственного развития, Россию подстерегают две главные опасности: центробежные силы и коррупция во власти. И я надеюсь, что и в ныне действующей власти, и в той, которая способна прийти ей на смену, не может быть людей, которые хотят потакать центробежным тенденциям. Я имею в виду, конечно, центральную союзную власть, а не власть в республиках. А вот чиновники-коррупционеры — это реально серьёзная угроза. Ведь они неизбежно начнут служить не России, а её врагам, которые будут умело подыгрывать их алчным аппетитам. К сожалению, личное богатство в наше время стало главным мерилом достоинства личности, чего никогда не было в старой России, хотя в ней всегда изобиловало число богатых аристократов. Но славу себе и своей фамилии эти аристократы добывали всё-таки через служение — в ратном деле, в просвещении, в науках, в искусствах, в благотворительности, в государственном управлении».

— Ваше Высочество, — ответил я, — во-первых, хочу заметить, что и в центральной власти немало своих людей у республиканских сепаратистов. Ельцин, например, ради власти готов на всё. А по второму вопросу обещаю постоянно иметь в виду ваши пожелания. И постараюсь давать самую подробную информацию о всех лицах, с которыми будут намечаться встречи и контакты. К сожалению, в околовластных кругах коррупционеры уже присутствуют в изобилии. Эти нувориши обожают появляться на каналах телевидения, подспудно внушая зрителю мысль о том, что они и есть элита нации — живут в роскошных особняках, ездят с охраной, детей учат в Оксфорде. А ведь чаще всего — это сплошь алчные воришки и казнокрады!

— Расскажу вам про казнокрада, — рассмеялся Великий Князь. — У нас недалеко от Сен-Бриака, на Атлантическом побережье, купил себе гигантскую по площади усадьбу бывший президент одной из небольших республик Латинской Америки, изгнанный со своего поста после двухлетнего пребывания у власти. Весёлый, остроумный, жизнерадостный человек средних лет. Мы познакомились на каком-то местном региональном празднике. Он отнёсся ко мне с большим уважением, и мы много говорили с ним на разные темы по-испански. Потом кто-то, очевидно, сказал ему о моём происхождении. Он снова подошёл ко мне и спросил: «А сколько лет процарствовала ваша династия?» Я ответил ему, что, если говорить очень точно, то 304 года. Он всплеснул руками и сказал: «Боже мой, я находился во главе малюсенького латиноамериканского государства всего два года и обеспечил безбедную жизнь не только внукам, но и правнукам. А вы правили целых 304 года в богатейшей России и не напаслись для себя даже на сто лет?!.»

Это была наша последняя очная встреча с этим Великим и Князем, и Человеком. Потом до самой его кончины мы общались с ним только по телефону и письменно…

О смерти Великого Князя сообщили все российские СМИ. И началась великая перепалка в обществе победившей демократии, когда монархисты выдвинули идею похоронить его в великокняжеской усыпальнице Петропавловской крепости в Петербурге, а мэр А. А. Собчак её поддержал. На всех телеканалах замелькали фигуры российских либералов, с наигранным пафосом заговоривших о том, что «государство обязано охранять архитектурные памятники, а не копать в них новые могилы, варварски уродуя облик народного исторического наследия». Постепенно накал страстей нарастал, и мне стало ясно, что похоронить Великого Князя в усыпальнице его предков новые хозяева России не дадут. Последней решающей каплей стало выступление академика Д. С. Лихачёва. Либералы возвели этого глашатая самых отъявленных антирусских кругов в ранг «совести нации», и он не раз умудрялся напрямую влиять на решения президента Ельцина. Академик бесцеремонно заявил по телевидению, что не видит причин хоронить «эмигранта, прожившего всю жизнь на чужбине, на каких бы то ни было мемориальных кладбищах и уж тем более в Петропавловской крепости, когда в Петербурге и его окрестностях понастроено немало новых кладбищ». Это заявление, возмутительное по сути и наглое по форме, вполне могло сыграть роковую роль.

Едва прослушав выступление Д. С. Лихачёва, я помчался к Вячеславу Ивановичу Брагину — председателю комитета по СМИ Верховного Совета России, имевшему официальный статус доверенного лица Ельцина, рядом с которым он стоял на танке во время путча 1991 года. В качестве представителя российского парламента Вячеслав Иванович участвовал в петербургском визите Великого Князя и остался под большим впечатлением от его обаяния, эрудиции и державных позиций.

— Вячеслав Иванович, — взмолился я, оказавшись в его просторном кабинете, — ситуация критическая — наши «заклятые друзья» не унимаются. Все, как один, против захоронения Великого Князя в Петропавловке. Безапелляционно и грубо на эту тему только что высказался по ТВ академик Лихачёв. Никто, кроме вас, не отважится, а главное, не сможет убедить Ельцина принять правильное решение, которое, кстати сказать, помогло бы ему замять дело по обвинению за взрыв Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

В. И. Брагин, не отреагировав ни единым словом на мою тираду, подкатил на своём колёсном кресле к столику с телефонной батареей и снял трубку с телефона, у которого вместо крутящегося диска крупными буквами выделялась надпись — ПРЕЗИДЕНТ.

— Здравствуйте, Борис Николаевич, это Брагин, — голос Вячеслава Ивановича звучал твёрдо и решительно, — только ваши враги или крайние недоумки могут подталкивать вас к отказу от захоронения Великого Князя в родовой усыпальнице. Вам подвернулся исторический шанс раз и навсегда заткнуть глотки всем вашим недоброжелателям, утверждающим, будто Ипатьевский дом в Свердловске был взорван по вашей инициативе! Такой шанс упускать нельзя ни в коем случае. Кроме того, информирую вас, что Великий Князь умер во время исполнения благородной миссии. Он искал поддержку нашему сельскому хозяйству в кругах крупного американского агробизнеса.

Закончив разговор, Вячеслав Иванович вернулся к своему столу.

— Вопрос решён окончательно и бесповоротно! — торжествующим тоном объявил В. И. Брагин.

Впоследствии как я ни убеждал Великую Княгиню Леониду Георгиевну в том, что все мы обязаны тогдашним положительным решением Ельцина исключительно Вячеславу Ивановичу Брагину, она отказывалась мне верить. Потому что Л. Б. Нарусова, люто его ненавидевшая, сумела внушить Великой Княгине уверенность в том, что вопрос о захоронении был решён единолично её мужем А. А. Собчаком. А Великая Княгиня, увы, совсем не ведала, что Ельцин терпеть не мог Собчака и не подпускал его к себе на пушечный выстрел.

Накануне отъезда из Москвы на похороны Великого Князя мне позвонил владыка Арсений и сообщил, что Святейший Патриарх Алексий приглашает меня ехать в Петербург вместе с ним в его вагоне. Собравшееся на перроне у «Красной Стрелы» московское духовенство громогласно пропело напутственные молитвы, Патриарх благословил провожавших, поезд тронулся, и мы расположились в своих купе. Вскоре за мной пришёл владыка Арсений и повёл к Святейшему, который сидел у себя в удобном кресле и просматривал какие-то бумаги.

— Я тут набросал надгробное слово перед отпеванием и хотел бы показать его вам, чтобы вы проверили правильность биографических сведений о почившем, — сказал Патриарх и протянул мне два листа.

Я углубился в чтение. Прекрасно написанное слово, достойная оценка деяний покойного и всего его жизненного пути — преданность Церкви и Отечеству, верность идеалам многовековой монархии, честь и достоинство в исполнении своего династического долга. И ни одной погрешности в изложении биографических подробностей.

Я вернул бумаги Святейшему, сказав, что биографические данные безукоризненны, а за само великолепно изложенное слово совсем ещё недавно можно было бы схлопотать громкое дело по обвинению в монархической пропаганде.

— Вы находите? — улыбнулся Святейший. — Что ж, меня это только радует. Спасибо.

Я благословился и ушёл восвояси. Только переоделся в пижаму и лёг в накрахмаленные простыни, как кто-то постучал в дверь. Оказалось, владыка Арсений. Попросил снова зайти к Святейшему. Я быстро переоделся и явился.

— Совсем забыл вам сообщить, — сказал Патриарх, — что завтра мы служим первую за много десятилетий литургию в Исаакиевском соборе, за которой сразу последует чин отпевания. Поэтому народ к причастию допускаться не будет. Но я решил сделать исключение для Наследника. Поэтому прошу вас дать знать об этом Семье, чтобы она его подготовила. А вам поручаю подвести Наследника к Царским вратам к моменту выноса чаши.

К моменту выноса чаши Наследника повёл на солею не я, а, по моей просьбе, князь Константин Андроников. Я это сделал из уважения к его «священному сану». Князь Андроников был старейшим иподиаконом в парижском соборе Александра Невского на улице Дарю.

Но вот настал момент отпевания. Духовенство направилось к гробу в центр храма, а Святейший вышел на амвон, надел очки и взял в руки знакомые мне листы с текстом надгробного слова. Я помнил, что слово начиналось с правильного обращения — «Ваши Императорские Высочества!» И вдруг из уст Святейшего отчётливо прозвучало — «Ваши Императорские Величества!» А далее всё по тексту. Я был дико заинтригован. Неужели кто-то во время службы в алтаре подсказал Святейшему это формально неверное титулование? Ведь покойный Великий Князь в своё время отказался от провозглашения себя Императором, хотя имел на это полное династическое право, и скромно сохранил за собой только титул Великого Князя.

Лишь в конце поминальной трапезы мне удалось подойти к Святейшему, чтобы выяснить, почему он передумал и обратился к Семье иначе.

— Вы знаете, — громко засмеялся Патриарх, — я и сам не знаю, почему так выразился… Впрочем, можете считать, что я интуитивно пожелал усилить ту самую «монархическую пропаганду», которую вы вчера углядели в моём прощальном слове…

Persona non grata в стане «цивилизованных» дикарей

Возвращаясь из Парижа в Москву с тремя ответными письмами от Великого Князя, я размышлял в самолёте о бурных переменах, уже произошедших в стране за четыре года перестройки и продолжавших расшатывать привычную систему советского миропорядка. Мне казалось подозрительным, что пафос перестроечных процессов упрямо концентрировался исключительно на ниспровержении политико-идеологических основ государства и практически никак не затрагивал проблем его экономики — этого марксистского базиса общественных и производственных отношений. «Прорабы перестройки» выдавали придуманные ими кооперативы за прорывный способ раскрепостить частную инициативу людей, якобы способную увеличить производство и ликвидировать дефицит товаров и услуг в масштабах всей страны. На деле идея кооперативов оказалась мертворождённой. Никакого производства она не увеличила, а вылилась разве что в массовое открытие частных кафе и появление бесчисленных кооператоров-жуликов, торговавших «воздухом».

Зато не давали людям соскучиться политические распри и дрязги. Ельцин, всего лишь год назад моливший ЦК партии о политической реабилитации и о возвращении ему честного имени коммуниста, только что проклял эту партию и демонстративно вышвырнул свой партбилет. И, кажется, ради власти рвётся теперь на Запад в поисках новых хозяев. Легко можно было себе представить, во что обойдётся стране такой «лидер», если он действительно обретёт власть с помощью тамошних «заклятых друзей» России!

За Ельциным последовали другие высокопоставленные коммунисты (тоже вступавшие в партию не из искренних, а из карьерных побуждений), которые наперегонки бежали сдавать свои партийные мандаты. Значит, учуяли что-то и готовились продолжать карьеру, но уже на другой платформе. На какой? Конечно, на «демократической»!

Особенно удивлял А. А. Собчак. Всю жизнь был беспартийным, на всех трибунах разглагольствовал о великих демократических ценностях, а тут взял, да и вступил в изрядно поредевшие ряды КПСС! Это случилось в июне 1988 года. А через несколько месяцев, поняв, что партия доживает свой век и ей впереди ничего уже не светит, громко заявил о своём «принципиальном» неприятии коммунизма и ушёл из неё.

Я не исключал, что, кроме, конечно, 15-летнего юноши, двое из тех трёх авторов писем Великому Князю, с которыми мне предстояло встретиться по приезде, могли оказаться тоже членами партии. Один ведь полковник Генштаба, а вторая — профессор МГУ, доктор наук. Но они-то, если и вступали в партию, то, вполне возможно, искренне. Зато теперь, когда они прозрели, насмотревшись, наслушавшись и начитавшись разоблачений и обличений в адрес большевизма, в стан «демократов» их не загонишь и палкой. Потому что симпатии их уже безраздельно отданы, как это явствовало из их писем, традиционной русской монархической государственности.

Ну, хорошо, думал я, эти взрослые люди разобрались и поняли трагический смысл случившегося с Россией в 1917 году. Но каким образом удалось это понять восьмикласснику, который хорошо успевает в школе по всем предметам, много читает и вряд ли знакомится с разоблачительными материалами прессы? Правда, вспоминал я, в письме он сообщал Великому Князю, что увлекается историей вообще и русской особенно. Но достаточно ли этого, чтобы так умно и всесторонне обосновывать незаменимость монархического строя для подлинного процветания России? Мне так сильно хотелось поскорее получить ответы на эти вопросы, что, ещё не долетев до Москвы, я принял решение начать разносить письма Великого Князя с Кости Малофеева. Так звали этого восьмиклассника.

Проблема состояла в том, что, в отличие от взрослых корреспондентов Великого Князя, проживавших в Москве, Костя жил в ста километрах от неё, в городе Пущино. Я располагал только его почтовым адресом. Поэтому сразу же написал ему открытку с информацией о том, что привёз для него письмо из Парижа (без указания от кого) и прошу позвонить мне по моему домашнему телефону, чтобы сговориться о встрече. Костя позвонил и потом приехал.

Я был удивлён его естественностью. Никакой позы, отвечает на вопросы мгновенно, всегда обстоятельно и умно. Иногда я ловил себя на мысли, что когда-то где-то уже встречал его. А потом понял: он просто походил на положительных персонажей в иллюстрациях к повестям о героических советских юношах. Но, конечно, только внешне — стройный, высокий, голубоглазый с русыми волосами; комсомольского задора в нём не просматривалось ни на йоту.

С какой-то непосредственной, почти детской радостью он узнал, что Великий Князь из всей огромной массы писем, поступавших к нему из России, назвал его письмо лучшим. И поэтому не мог оставить его без ответа.

Костя Малофеев со мной у Ливадийского дворца в день Успения, 2022 год.

А вот когда разговор зашёл о главном — о том, как он превратился в убеждённого монархиста, — меня ждал поразительный сюрприз, во многом напомнивший мне пережитое ранее потрясение от встречи с московской православной молодёжью в начале 1970-х годов и чуть позже — с моей будущей женой. И тогда, и теперь у меня возникало совершенно чёткое ощущение соприкосновения с чудом! Никто и никогда не говорил Косте что-либо о монархии, или о Царской Семье, или о каком-то Государе. Эта тема не звучала ни дома, ни, тем более, в школе. Впечатлительному, умному и пытливому мальчику всё открылось в ходе изучения и погружения в отечественную историю.

— Вы понимаете, — объяснял он, — я не просто читал разных авторов по каждой конкретной исторической эпохе. Я мысленно проникал в эту эпоху, действовавшие персонажи которой становились настолько хорошо знакомыми мне людьми, что я угадывал ход их мыслей, ощущал их настроения, сочувствовал им или, наоборот, негодовал, одних обожал, а других люто ненавидел. И, в общем, так по каждой эпохе или по каждому отдельному периоду нашей истории. А когда я раздумывал обо всей отечественной истории в целом и перед моим взором невидимо выстраивались исторические фигуры — кто в доспехах, кто в боярских шубах, кто в камзолах, в париках и т. д., — то замечал, что персонажи из разных эпох, которые вызывали у меня особое восхищение, все без исключения дорожили: а) отечеством (Русью, Россией, Российской Империей) и б) монаршим (великокняжеским, царским, императорским) престолом. По другим чертам они могли быть абсолютными антиподами, но эти две всегда их роднили — они были патриотами и монархистами. И представление о подлинном национальном стержне русского человека в моём сознании неразрывно теперь связано с этими двумя характеристиками. Но я подчёркиваю — так случилось со мной, и именно поэтому я монархист. Думаю, со мной согласятся далеко не все. Поэтому у нас мало монархистов сегодня.

— Честно признаться, меня потрясли ваши слова, — сказал я.

Тут Костя смутился и прервал меня, попросив называть его на «ты». Я ответил, что предвижу время, когда мы с ним оба перейдём на «ты». Но это произойдёт только тогда, когда он начнёт пить вино. И я продолжил:

— Вы прекрасно обосновали один мой тезис, который я высказал в недавнем интервью, уточнив, что делаю это на чисто интуитивном уровне, без всяких доказательств. Речь шла о перефразировке известного высказывания Тертуллиана о том, что «душа по природе христианка». Я сказал в том интервью, что у меня ощущение, будто русская душа «по природе монархистка». Но ваши рассуждения — это констатация, а не интуиция. Вы утверждаете, а не предполагаете, что положительные национальные герои — всегда патриоты и монархисты. Однако доказательства-то всё равно понадобятся.

— Очень может быть, — согласился Костя, — но только не для меня. Мои сердце и ум их не требуют, они не сомневаются!

Костя начинал с того, что досконально изучал историю как учебный предмет, читая при этом не только разных, в том числе и разномыслящих, учёных-историков, но и писателей-беллетристов, писавших на исторические темы. Нередко те или иные события, действующие лица, а также внешние и внутренние условия, в которые они были погружены, становились ему до того близкими, что он ощущал себя их современником. Он как бы вживался в историю, примеряя себя на роль одного или другого персонажа, для которого продумывал такую линию поведения, которая, с его точки зрения, принесла бы максимальную пользу отечеству. А потом сравнивал, вписывался ли реальный поступок этого исторического деятеля в продуманную им линию поведения для себя или нет. Если нет, то этот персонаж сразу становился для Кости отрицательным, даже если все историки хором пели ему осанну.

Не существовало ни одного мало-мальски значимого периода отечественной истории, которая не была бы им досконально изучена, усвоена и мысленно пережита. Историческая эрудированность Кости поражала. Не сомневаюсь, что если бы в те советские времена практиковалась ныне действующая система школьных олимпиад по истории, то имя Кости прогремело бы на всю страну ещё в детские его годы.

Я попробовал перевести разговор в новую плоскость.

— Не кажется ли вам, — спросил я Костю, — что вашему утверждению о том, что положительные национальные герои всегда патриоты и монархисты, недостаёт одного важного компонента? А именно — что они всегда были верующими людьми, а если русскими, то, соответственно, глубоко православными?

— Я как-то не раздумывал по этому поводу, — ответил Костя. — Впрочем, готов согласиться, несмотря на мою очень скудную осведомлённость в вопросах веры, хотя, конечно же, я хорошо знаю, что все мои исторические любимцы были верующими людьми. Я лично с уважением отношусь к Церкви, хотя сам не крещён.

Пришлось немного просветить его на эту тему. Я объяснил Косте, что неверующий русский монархист — это нонсенс, бессмыслица. Потому что русский монархизм, в отличие от любого другого, например европейского, мыслится только в категориях «богоданности» монархической власти. Именно поэтому при коронации русский монарх удостаивается сугубых даров Святого Духа в акте миропомазания, после чего именуется Помазанником Божиим. Бог дарует монархию тому народу, который своим духовно-нравственным состоянием заслуживает для себя этой высшей формы государственного правления. А когда народ деградирует, отнимает её у него. Так было с древним богоизбранным народом, который только покаянием и отречением от греха удостоился царской власти, а после, вернувшись на порочный путь, снова её лишился. Многие русские святые и провидцы в течение всего XIX века предупреждали русских людей, всё более удалявшихся от жизни по Богу, что Господь отнимет у них Царя, если они не одумаются и не вернутся в лоно Церкви. Эти предупреждения не были услышаны большей частью общества, и результат не заставил себя ждать.

— Если у вас возникнет желание креститься, — сказал я, — дайте мне знать, я готов буду вам посодействовать. У меня много друзей среди умных, добрых и образованных священников, которые, кстати сказать, в большинстве своём тоже монархисты.

Уже будучи студентом Московского университета, он как-то позвонил мне по телефону, чтобы сообщить о том, что принял крещение:

— Мой крёстный отец, — радостно сказал Костя, — скоро, наверно, станет и моим духовником, поскольку готовится к рукоположению в иеромонахи. Его зовут отец Кронид, он принял монашеский постриг в Троице-Сергиевой лавре и там же сейчас проходит послушание.

Когда мы приблизительно через год оказались с Костей в храме на литургии, он в очередной раз поразил меня. Уже прекрасно знавший службу и полностью воцерковлённый, он был напрочь лишён какого-либо неофитского налёта. Никакой экзальтации, чрезмерной восторженности, внешней набожности, столь свойственных обычно новокрещённым, в нём не прослеживалось вовсе. А присущее от рождения умение схватывать всё новое налету помогло ему довольно быстро разобраться с основными догматическими вопросами христианского вероучения.

В отличие от многих других людей, вступающих в новую для них жизнь по требовательным православным канонам, Косте не приходилось мучительно избавляться от всякого рода вредных привычек и дурных наклонностей. Просто потому, что он сызмальства отличался скромностью, добродушием, благочестием и целомудрием. Познакомившись позже с его старшим братом Дмитрием, я вновь столкнулся с теми же личностными чертами. И только спустя как минимум пятнадцать лет, когда судьба впервые свела меня с их родителями, мне стало ясно, что достоинства двух братьев вовсе не врождённые, как я полагал поначалу. В атмосфере безукоризненной нравственности, честности, добропорядочности, прямодушия, скромности и сердечности, присущих их родителям, других детей вырасти не могло. Честь и хвала за это Раисе Зинуровне и Валерию Михайловичу, взрастившим сыновей без отрыва от успешной научной деятельности в живописном наукограде Пущино. Помню, как, поздравляя известного русского астрофизика и доктора наук Валерия Михайловича с присвоением его имени открытому им какому-то небесному телу, я сказал ему: «Это тебе награда за научный подвиг на ТВАРНОМ небе, а главная награда за сыновей ждёт тебя и Раису Зинуровну уже на НЕТВАРНЫХ Небесах»!

Первые два года с момента нашего знакомства мы с Костей общались главным образом по телефону, встречаясь, только когда он оказывался в Москве и имел достаточно свободного времени. А после его поступления на юридический факультет МГУ, который территориально располагался неподалёку от моего дома, мы уже виделись часто и подолгу. Кажется, в середине второго семестра студент первого курса сообщил мне, что на недавней вечеринке с однокурсниками ему довелось впервые в жизни отведать сухого вина. Я незамедлительно пригласил его поужинать, напомнив о своём обещании выпить с ним на брудершафт. Что мы и сделали по всем классическим правилам ритуала, хотя наша 30-летняя разница в возрасте поначалу очень мешала ему говорить мне «ты».

— Скажи, пожалуйста, Костя, — спросил я, — а у тебя есть дяди в семье?

— Да, — ответил Костя.

— Поскольку ты наверняка обращаешься к ним на «ты», — сказал я, — то просто считай, что у тебя появился новый дядька. Но величай меня только по имени, а если будешь сбиваться на «Вы», придётся тебе раскошеливаться на штрафы из своей тощей стипендии!

За все прошедшие с того момента тридцать лет Костя не ошибся ни разу…

Первые его студенческие годы совпали с возникновением в России молодёжных монархических групп, которые регистрировались под самыми разными названиями. Со свойственными молодым людям энтузиазмом, радикализмом и максимализмом эти группы исповедовали монархическую идею, без конца входя в конфронтацию друг с другом по разным формальным вопросам. Главный пункт расхождений сводился к признанию или непризнанию законности Российского Императорского Дома. Костя активно включился в борьбу, юридически обосновывая легитимность как единственный принцип наследования престола. На первой же монархической конференции легитимистов он присягнул на верность Российскому Императорскому Дому во главе с Великой Княгиней Марией Владимировной.

В это же время мне приходилось заниматься организацией Высочайших визитов в Россию. Великие Княгини Мария Владимировна и Леонида Георгиевна с Наследником Великим Князем Георгием Михайловичем приезжали тогда в среднем по два — три раза в год. И каждый раз — плотная интенсивная программа с бесконечными официальными встречами на разных уровнях. Бедный Наследник, которому было 11–12 лет, изнемогал от тоски и скуки, сидя и слушая непонятные многочасовые разговоры взрослых людей на совсем неинтересные темы. Тогда я предложил Великим Княгиням отдать Наследника на попечение одного юноши, который был всего на семь лет старше него и к тому же ещё школьником состоял в переписке с покойным Великим Князем Владимиром Кирилловичем.

Великие Княгини обрадовались такой возможности, потому что, конечно, тоже переживали за мальчика. Но о том, как обрадовался сам маленький Великий Князь, говорить излишне. Он просто влюбился в Костю, не отлипал от него и сиял при этом от счастья! В результате мы могли спокойно заниматься своими делами, а Наследник получал удовольствие от участия в специальных развлекательных программах, которые ему заботливо готовил Костя. Единственное, о чём Великие Княгини просили Костю, это не говорить с мальчиком по-английски и не слишком его баловать. А для меня эта помощь Кости была бесценна, потому что при каждой встрече с новыми людьми в новых помещениях и кабинетах мне уже не приходилось что-то придумывать, чтобы чем-нибудь занять Наследника. Теперь же, когда одному за сорок, а другому около сорока, разница в возрасте у них практически нивелировалась, и они стали просто «закадычными» друзьями с солидным дружеским стажем.

А в те годы Костя продолжал своё обучение на юридическом факультете Московского университета, специализируясь по разделу государственного права и исследуя в его рамках юридические основы монаршей власти. При этом он не прекращал посильно участвовать и в монархическом движении. В частности, много мне помогал, войдя в состав Высшего Монархического Совета, когда тот был воссоздан на объединительном съезде монархистов в 1995 году, избравшем меня его председателем. Этот Совет просуществовал всего несколько лет. Молодые люди, составлявшие основной костяк организации, поначалу согласились с моим предложением отставить в сторону разногласия по формальным вопросам и сосредоточиться на двух главных задачах: снимать многолетние наслоения лжи и клеветы, с помощью которых большевистская пропаганда дискредитировала саму идею монархии в глазах народа, и помогать русским людям вливаться в лоно Церкви. Я исходил из глубокого убеждения в том, что далёкому от Церкви обществу и, естественно, не понимающему сакрального смысла православной монархии, Бог не даст Царя. А если население сплотится в единый православный народ и окажется достойным монархии, все формальные проблемы, которые в тот момент вызывали разногласия, снимутся автоматически — Господь Сам определит и форму этой монархии, и кому быть на престоле. К сожалению, юношеский максимализм и излишняя горячность молодых членов организации привели к тому, что начали возникать неурядицы и раздоры, и благое дело постепенно сошло на нет.

С тех пор минуло четверть века, и в настоящее время флаг этого благого дела целиком и полностью перешёл в руки Кости, возглавившего просветительское общество «Царьград». Оно состоит из нескольких православных патриотических организаций, ориентирующихся на здоровые национальные силы русского народа. И, что особенно важно, активно действует во многих российских регионах. Однако к созданию столь широкого всероссийского движения Косте пришлось идти на протяжении всех этих двадцати пяти лет многосложным и тернистым путём преодоления и себя, и казавшихся непреодолимыми препятствий.

Жаль только, что, пока Костя выполняет свою программу перерождения России, сидящие в высоких кабинетах чиновники предпочитают не замечать «пророка в своём отечестве» и не спешат каким-то образом ему содействовать.

Зато их зарубежные коллеги из «передовых цивилизованных» стран «по достоинству» оценили и Костю, и его деятельность. Они присвоили ему «почётный статус» персоны нон грата аж сразу для двух континентов — Американского и Европейского! Впрочем, может быть, такое решение правильнее рассматривать как акт великого гуманизма с их стороны! Посудите сами: каково русскому православному традиционалисту и монархисту приезжать в страны, где храмы либо пусты, либо превращены в ночлежки, где семьи состоят из двух пап или двух мам, где ЛГБТ-сообщества возведены в ранг «общечеловеческих ценностей», где одни принципиально открещиваются от своих христианских корней (европейцы), а другие признают законными любые конфессиональные извращения (американцы), но при этом вместе одинаково одержимы разнузданной маниакальной русофобией?!

Всё правильно, дорогой Костя, незачем тебе отвлекаться и навещать эти одичавшие «цивилизации», дел у тебя и здесь невпроворот. Помни о святой Руси православной, она ведь никуда не делась — дремлет себе в глубинах русских душ и ждёт, когда придёт верный, любящий сын, чтобы пробудить её, вызволить на волю и поставить на новое тысячелетнее царство…

Вперёд, Костя!

Два эпизода из жизни наследника русского престола

В марте 1997 года Великому Князю Георгию Михайловичу исполнялось 16 лет. По законам Российской Империи этот возраст знаменовал наступление династического совершеннолетия для всех членов Императорского Дома, когда каждому из них вменялось в обязанность приносить торжественную клятву на верность Главе Династии, Церкви и Отечеству.

Августейшие мать и бабушка Великого Князя заранее начали готовиться к предстоящему событию и попросили меня помочь провести торжественное мероприятие непременно в России. Моё предложение организовать его в колыбели Романовых — Костромском Ипатьевском монастыре — вызвало у них восторженное одобрение.

В ту пору я хорошо был знаком и даже дружил с наместником Ипатьевской обители иеромонахом Павлом (Фокиным), который, став ныне митрополитом Ханты-Мансийским и Сургутским, одновременно управляет далёкой Филиппинско-Вьетнамской епархией. А в те годы иеромонах Павел много рассказывал мне о великих трудностях, с которыми он то и дело сталкивался как наместник исторической обители, находившейся тогда в статусе государственного музея, администрация коего бесцеремонно вмешивалась в церковные дела. Большим утешением ему служило явственное ощущение заступничества и поддержки чтимых им Царственных мучеников, к которым он постоянно молитвенно обращался за помощью, хотя до официальной канонизации Царской Семьи оставалось ещё целых три года. Узнав о намерении провести церемонию принесения клятвы юным Великим Князем у него в монастыре, отец наместник буквально засиял от радости.

— Только, — доверительно произнёс он, — без благословения епархиального архиерея я такую требу совершить не смогу. Впрочем, и архиерей едва ли решится действовать самостоятельно в таком вопросе и наверняка запросит благословение у Святейшего. Поэтому советую вам, Зураб Михайлович, напрямую обратиться к патриарху. Вы же сами мне рассказывали, что его с детства воспитывали в монархических чувствах.

Я ответил, что благословение патриарха Алексия II мною уже получено. Но нас очень беспокоит, что администрация музея, столь авторитарно хозяйничающая в обители, может если не воспрепятствовать проведению церемонии, то подпортить её каким-либо недружелюбным актом в отношении Семьи.

— Что вы, что вы, Зураб Михайлович, — отреагировал отец Павел, — эти музейщики — враги только Церкви! А Романовых они почитают, это для них нечто вроде чести мундира. Вот не так давно приезжал к нам принц Майкл Кентский из Английского королевского дома. Так они поначалу даже не удосужились предоставить ему англоязычного гида для экскурсии по монастырю. Пусть, мол, погуляет сам и по храму, и по монастырскому двору. А когда его переводчик сообщил, что в жилах принца течёт романовская кровь, тут они сразу засуетились — и гида отыскали, и чаем напоили, и подарков надавали.

— Так что не волнуйтесь, с их стороны подвохов ожидать не стоит, — заверил меня наместник.

Тогда я ещё не ведал, что подвохи нагрянут совсем с другой стороны.

Надо сказать, что никакой тайны из предстоявшей церемонии принесения клятвы ни Семья, ни мы, помогавшие ей в организационных хлопотах, не делали. Впрочем, и специальных официальных сообщений, заявлений или интервью по этому поводу тоже нигде не публиковали, поскольку само событие носило сугубо внутрисемейный характер и означало всего лишь соблюдение Наследником древней благочестивой традиции, требовавшей от него в день вступления в династическое совершеннолетие поклясться перед крестом и Евангелием в верности Церкви, Отечеству и Главе Династии.

Так чем же обернулась попытка отметить это откровенно малозначимое для общественной жизни страны событие? Неожиданно, словно по мановению некоей волшебной «дирижёрской» палочки, за считанные дни до намеченной церемонии ВСЯ либеральная российская пресса, как печатная, так и электронная, затрубила в одну дуду о надвигающейся опасности… государственного переворота! Нелиберальные СМИ в ту пору у нас можно было пересчитать по пальцам, поскольку все газеты и центральные каналы ТВ и радио принадлежали банкирам-олигархам. Традиционно не приемлющие никаких «конспирологических» теорий, эти либеральные масс-медиа вдруг понесли несусветную ахинею о якобы готовящемся политическом заговоре. И рядовое событие внутри Императорского Дома в одночасье обрело «великий политический» смысл: оно было объявлено прелюдией к провозглашению утратившим популярность Ельциным отсроченной монархии с его пожизненным регентством при малолетнем будущем царе Георгии Михайловиче!

По сравнению с подобной фантасмагорической несусветицей все «масонские» и прочие конспирологические теории представляются мне правдивым, взвешенным и добротно аргументированным изложением исторических реалий. Однако либеральную прессу мало беспокоила вздорность её заговорщических выдумок, она давно усвоила для себя эффективность геббельской сентенции о том, что «чем крупнее ложь, тем она правдоподобнее». Ей важно было использовать намеченную в Ипатьевском монастыре церемонию как информационный повод для обвинений Императорского Дома в участии в политических дрязгах и заодно для очередного вбрасывания в общественное сознание всего набора лживых, порядком уже надоевших и давно опровергнутых честными профессиональными историками измышлений в адрес единственной легитимной линии Романовых. И вновь зазвучали мифы о красном банте Великого Князя Кирилла Владимировича (теперь уже научно доказано, что это наглая ложь); о незаконном (хотя на самом деле — в строгом соответствии с Имперскими Законами) превращении принца Гогенцоллерна в Романова; о призывах Великого Князя Владимира Кирилловича идти крестовым походом на Россию вместе с Гитлером (хотя он просто призывал советских людей освободиться от советской власти, опасаясь, что народ не захочет отстаивать Отечество ради большевистских идеалов); о якобы его морганатическом браке с княжной Леонидой Георгиевной Багратион-Мухранской (в то время как, не будучи ещё с ней знакомым, он, как Глава Династии, вернул специальным рескриптом незаконно отнятое у потомков Багратион-Мухранских царское достоинство); о том, что Императорский Дом занимается политической борьбой за трон (хотя его Глава неоднократно заявляла, что без общенародного волеизъявления этот вопрос решиться не может) и якобы претендует на возврат ему имущества, принадлежавшего до революции Царской Семье (что тоже не раз опровергалось Главой Дома). Я уже не говорю о низкопробном поддельном фотомонтаже, изображающем Великого Князя Владимира Кирилловича в форме «штурмбанфюрера СС», и о замалчивании его помощи советским военнопленным, содержавшимся в одном из немецких концлагерей на территории Франции.

Нет, либералы отлично знали, что все эти лживые измышления на самом деле не стоят выеденного яйца. Но они стремились дискредитировать Императорский Дом только потому, что самим своим существованием он символизировал, символизирует и будет продолжать символизировать в глазах народа монархическую идею. Не зря они, поливая грязью подлинных Романовых, одновременно всячески поддерживали и рекламировали их нелегитимных родственников — братьев Николая и Дмитрия Романовичей. Ведь эти последние без устали твердили налево и направо, что они против реставрации монархии в России, поскольку она, по их убеждению, окончательно изжила себя ещё в 1917 году.

Тем временем разгул прессы продолжал набирать обороты, и ядовитые стрелы полетели уже в сторону Церкви. Пестрили сообщения о том, что, по слухам, «сам патриарх благословил церемонию принесения клятвы в Ипатьевском монастыре, а это недвусмысленно свидетельствует о прямом участии Церкви и её предстоятеля в политическом заговоре». К счастью, эти сообщения так и остались на уровне «слухов», поскольку я нигде и ни разу не обмолвился публично о полученном ранее патриаршем благословении. Поздно вечером мне позвонил Святейший и, не вдаваясь в подробности, попросил приехать утром следующего дня к нему в Чистый переулок.

— Дело серьёзное, — сказал патриарх Алексий II, благословляя меня и приглашая сесть за большой переговорный стол. — Надо во что бы то ни стало защитить Церковь от возводимых напраслин и обвинений в какой-то политической деятельности. Я переговорил вчера с Иерусалимским патриархом Диодором. Он будет рад принять Семью у себя в патриархии, рядом с храмом Гроба Господня, для церемонии принесения присяги Наследником. Вот телефоны его секретарей. Попросите Великую Княгиню Марию Владимировну связаться с ними и подтвердить готовность воспользоваться их приглашением.

Уже на следующий день Великая Княгиня сообщила мне по телефону, что поговорила с викарным иерусалимским митрополитом Тимофеем, который ждёт моего звонка для уточнения технических и протокольных вопросов, поскольку патриарх Диодор именно ему поручил всю подготовительную работу.

— А на каком языке с ним разговаривать, ведь я по-гречески не говорю? — спросил я.

— Я с ним беседовала по-английски, — ответила Великая Княгиня, — но он мне сказал, что понимает и по-французски.

В том, что митрополит понимает французский язык, я убедился в тот же день, когда связался с ним по телефону. Хуже было то, что он не умел отвечать на этом наречии, поэтому я с большим трудом, лишь по произносимым цифрам понял, о какой дате и часе аудиенции у Святейшего Диодора шла речь. Впрочем, мне только это и нужно было знать.

Накануне назначенного дня мы прибыли в Иерусалим — Великие Княгини с Наследником из Мадрида, а я из Москвы. На следующее утро митрополит Тимофей приветствовал меня в здании Иерусалимского патриархата, расположенного впритык к территории храма Гроба Господня. И повёл показывать большую приёмную, из которой нам надлежало через считанные часы проследовать в примыкающий к ней тронный зал иерусалимского патриарха, где и должна была состояться церемония. Общение с митрополитом затруднялось языковыми проблемами и осуществлялось зачастую с помощью жестов. Я безуспешно спрашивал у владыки, нужно ли мне позаботиться о греческом переводчике для патриарха, поскольку по традиции Наследник произносит свою клятву на незнакомом Святейшему церковно-славянском языке. Ответить по-французски на этот вопрос митрополит был не в состоянии. Он только кивал мне в ответ и очень пространно объяснял что-то по-гречески. Отчаявшись что-либо понять, я откланялся и сказал, что поеду в гостиницу за Великокняжеским Семейством, которых доставлю к назначенному часу.

Когда мы вчетвером вскоре оказались в приёмной, нас встретили любезные сотрудники патриархии. Они рассадили нас в удобные кресла и стали предлагать кофе и прохладительные напитки. Я воспользовался моментом, чтобы выйти из приёмной и повесить на вешалку свой плащ. Вернувшись, неожиданно услышал беседовавшего с Великими Княгинями митрополита Тимофея, который при моём приближении к ним произнёс на безукоризненном русском языке:

— Ваши Высочества, объясните, пожалуйста, вашему помощнику, что для патриарха греческий перевод клятвы будет обеспечен. Переводить буду я. Я никак не мог ему это втолковать!

Потом мы долго смеялись над этим недоразумением. Ну откуда мне было знать, что владыка Тимофей больше пяти лет прожил в Троице-Сергиевой лавре, где за годы учёбы в Московской духовной академии в совершенстве овладел русским языком!

Вскоре нас пригласили в тронный зал, где уже восседал иерусалимский патриарх Диодор, которого незадолго до этого внесли сидящим в кресле на носилках. Святейший был серьёзно болен и не мог ходить. Он преподал всем нам благословение и дал знак к началу молитвы. По завершении краткого молебна митрополит Тимофей провёл Великого Князя Георгия Михайловича к аналою, стоявшему прямо напротив восседавшего на троне патриарха. На аналое лежал текст клятвы, и Наследник русского престола, осенив себя крестным знамением, приступил к её чтению, закончив которое, приложился к кресту и Евангелию, подошёл под благословение к патриарху и вернулся на своё место.

Слово взял Святейший Диодор. Его переводил на русский митрополит Тимофей. Патриарх выразил радостные чувства по поводу того, что Россия не только возвращается к вере Христовой после долгих лет богоборчества, но и открыто привечает уцелевших в изгнании потомков великой Династии, которые получили возможность приезжать на свою Родину и, даст Бог, когда-нибудь окончательно поселятся на родной земле. «Я буду молиться, — заключил патриарх Иерусалимский, — чтобы в обозримом будущем Господь сподобил Великого Князя Георгия Михайловича произнести подобную клятву в Московском Кремле»!

По прошествии без малого четверти века после этого торжественного акта на Святой земле теперь уже сорокалетний Наследник и Великий Князь Георгий Михайлович принял решение переселиться на постоянное местожительство в Россию. К этому моменту за его плечами оказался полный курс Оксфордского университета, многолетняя работа в Европарламенте и в департаменте Еврокомиссии по атомной энергетике и безопасности ядерного производства, а также немалый опыт в деле защиты прав российских производителей, приобретённый на посту советника Генерального директора крупной отечественной компании «ГМК „Норильский никель“», интересы которой он официально представлял в Европейском Союзе в рамках созданного им в Брюсселе собственного PR-агентства «Romanoff & Partners».

Занимаясь параллельно благотворительной деятельностью в Европе, он познакомился с Ребеккой Беттарини — очаровательной итальянской журналисткой, которая тоже занималась благотворительностью. Молодые люди решили пожениться. Намерение Великого Князя поселиться в Москве порадовало невесту, хорошо знакомую с русской литературой и с симпатией относившуюся к России. Из уважения к Наследнику русского престола Ребекка, воспитанная в католической семье известного итальянского дипломата, пожелала, однако, перейти в православие с именем Виктория Романовна. На семейном совете было решено провести обряд браковенчания в бывшей имперской столице — Санкт-Петербурге, а церемонию регистрации гражданского брака в первопрестольной Москве.

Всякая женитьба в первую очередь всегда является внутрисемейным делом. Но в данном конкретном случае в силу широких родственных связей Наследника с практически всеми владетельными и королевскими Домами Европы она невольно перерастала в крупное международное событие. Ведь на этой свадьбе выразили желание присутствовать десятки Августейших представителей европейских династий, как пребывающих на троне, так и утративших свои престолы, но сохранивших в своих странах ореол уважения и почитания. На приглашение поучаствовать в свадебных торжествах откликнулись и многие авторитетные и уважаемые люди из числа деловых, общественных, научных, культурных и даже властных кругов России. Несмотря на пандемийные ограничения, ожидаемое число гостей на предстоящей свадьбе превышало цифру в шестьсот человек.

Подготовка к столь масштабным мероприятиям началась заблаговременно и, понятно, стала достоянием гласности. Мировая пресса не скупилась на публикации, посвящённые брачующимся, рассказывая о них с симпатией и всегда доброжелательно. Вполне естественно было ожидать, что и российские масс-медиа не обойдут их своим вниманием. Так оно и случилось. Только вновь в адрес ни в чём не повинных молодых людей, решивших соединить свои судьбы, полились ушаты мерзопакостных обвинений. И вновь с дежурным набором давно опровергнутых добросовестными историками псевдонаучных аргументов о «красном банте» прадеда жениха, о «штурмбанфюрерстве» деда и «неравнородности» его брака с княжной Багратион-Мухранской, о якобы претензиях Императорского Дома на политический захват власти, на реституцию бывшего имущества Царской Семьи и т. д. и т. п.

К сожалению, не преминул поучаствовать в гнусной травле даже один уважаемый государственный телеканал. Его продажный журналист, пригласивший выступить в своём заказном фильме безграмотных и нечистых на руку деятелей русского Зарубежья и не менее сомнительных персонажей из России, предрёк с экрана полный крах предстоящей свадьбы, на которую, как он выразился, приедут «всего-то несколько второстепенных персонажей». Интересно, не стыдно ли ему за свои «пророчества» сейчас, когда стало известно о приезде на свадьбу в Петербург трёх Глав династий и десятков Августейших членов практически всех европейских королевских домов?!

Однако, как всегда, подлинными зачинщиками грязной кампании выступили наши доморощенные либералы-глобалисты, которым настолько ненавистна любая акция, мало-мальски связанная с монархическими перспективами, что они даже не побрезговали оказаться «заединщиками» с пробольшевистски настроенными антимонархистами и особенно с так называемыми монархистами-соборниками! Лютая ненависть к легитимному Императорскому Дому со стороны таких деятелей, как Крашенинникова, Егор Яковлев-второй, братья Чубайсы и прочие наши «либерасты», — красноречивое тому свидетельство.

Схожесть реакции либерал-глобалистского лобби в нашей стране на принесение клятвы Наследником русского престола и на его вступление в брак очевидна. Оба этих эпизода убеждают меня в том, что никакие природные, политические, военные катаклизмы, социальные потрясения, революции или даже идеологические атаки новоявленных лево-троцкистских деятелей не пугают так сильно наших горе-либералов, как опасность пробуждения в русском народе исконных монархических чувств, способных переродить его национальное сознание и подтолкнуть к возрождению монархии. Ведь они прекрасно понимают, что в этом случае угасающая ныне либеральная идея потерпит окончательное сокрушительное фиаско, а ненавистная им Россия обеспечит себе стабильное процветание под скипетром православного Государя.

«Водителя расстрелять, а машину сжечь…»

К концу 1980-х годов развитие перестроечных процессов выявило полную недееспособность КПСС как политической силы, на смену которой к власти с поистине большевистским напором и с идеей общечеловеческих ценностей рвались люди, перекрасившиеся из коммунистов в радикальные демократы и трубившие о том, что никакого национального пути у России нет и что нужно лишь, не изобретая велосипеда, просто установить в ней проверенную модель западного мироустройства. Такие призывы вкупе с тотальным развенчанием всего советского опыта свидетельствовали о том, что эти новые претенденты на власть готовили для будущей России роль наследницы не русской Империи и СССР, а «цивилизованных» стран Запада. Получившие безграничные права и полную свободу отечественные СМИ круглые сутки транслировали съезды народных депутатов, выпячивая выступления тех «общечеловеков», которые обзывали Столыпина «мракобесом и вешателем», дореволюционную Россию клеймили как отсталую «тюрьму народов», громили Сталина как главного виновника коммунистического террора, вовсе не упоминая о том, что он в первую очередь продолжал дело Ленина и его команды большевиков-интернационалистов.

В результате у меня сложилось чёткое представление обо всех этих деятелях как о новоявленных «нео-большевиках» — ярых врагах традиционной России, на фоне которых коммунисты из рядов обессилевшей КПСС казались невинными овечками и искренними патриотами. По этому поводу я постоянно вспоминал высказывание архиепископа Зарубежной Церкви Михаила (Донскова), который, услышав от одного верующего советского человека, состоявшего в КПСС, что он коммунист, остроумно отреагировал:

— Никакой вы не коммунист! Большевики и коммунисты перевелись в России уже после Великой Отечественной войны. И все, кто с тех пор вступает в КПСС, на самом деле всего лишь члены партии, а не коммунисты. В том числе и лично вы!

Прямым подтверждением этой гипотезы владыки Михаила прозвучало для меня заключение Владимира Алексеевича Солоухина, который позвонил мне в августе 1991 года, после провала так называемого путча ГКЧП, и сказал:

— Ну вот тебе, Зурабчик, и неоспоримое доказательство того, что не осталось уже у нас в стране большевиков и коммунистов. Те ведь были непревзойдёнными мастерами путчей и переворотов!

Все эти Сахаровы, Собчаки, Поповы и прочие «борцы за демократию», выдвинувшие себе в лидеры великого популиста и властолюбца Ельцина после его поездок за инструкциями в Англию и США, превратились для меня в демонические фигуры отъявленных врагов России. Именно поэтому я искренне печалился о неудавшейся, к сожалению, попытке укротить их пыл и не допустить к власти в августе 1991 года.

На тот самый день Преображения была заранее намечена у нас встреча в недавно созданном Российском Дворянском Собрании, на которой мы намеревались обсудить ближайшие планы работы. К тому моменту оно насчитывало уже несколько сот членов. Среди них были и такие, которые незадолго до вступления в Собрание демонстративно сдавали свои партбилеты в знак «принципиального несогласия с идеологическими установками КПСС».

Когда мы исчерпали намеченные вопросы повестки дня, слово попросил один из таких бывших членов КПСС. В его пламенной речи прозвучали призывы ко всем дворянам немедленно отправиться на защиту Белого дома, дабы отстоять этот оплот демократии от преступных коммунистов. В поддержку этой идеи выступили и другие, предлагая разъехаться сначала по домам, чтобы переодеться, а затем в назначенный час собраться всем у метро «Баррикадная» и стройными рядами прошагать к Белому дому.

От услышанного я пришёл в настоящее бешенство. «Ваш „оплот демократии“ — это самый настоящий рассадник злейших врагов России, — сказал я им. — К нему сейчас из всех западных посольств стекается „гуманитарная помощь“ в виде бутылок с горячительными напитками и бутербродов для приманки таких, как вы, обманутых прозападной пропагандой людей, не понимающих, что вся эта свора новых большевиков, засевших в Белом доме, готовит подрыв бомб замедленного действия, заложенных под единство нашей страны прямыми их предками — большевиками-интернационалистами. Я имею в виду искусственное разделение Российского государства на национальные республики. И тот факт, что эти подлые планы осуществляются под прикрытием антикоммунистических лозунгов, не собьёт меня с толку. Лично я не только не последую за вами, но буду надеяться на успех ГКЧП и предпринятой им попытки защитить государство от реальной угрозы развала!»

Как известно, этим надеждам, увы, не суждено было сбыться. А те самые бомбы замедленного действия, о которых я говорил, были взорваны всего три с половиной месяца спустя пьяными заговорщиками в Беловежской пуще. Примечательно, что в середине 1990-х годов, когда всем уже стало понятно, какие силы захватили власть в России, из всего созданного при моём участии Российского Дворянского Собрания только один человек подошёл ко мне, пожал мне руку и сказал, что я был прав, когда отговаривал людей идти на защиту Белого дома. Это был действительный член Собрания Виктор Васильевич Белов, родившийся в магаданском ГУЛАГе, куда незаконно интернировали его беременную мать. Я воспользовался уставом Дворянского Собрания и приостановил навсегда своё членство в этой общественной организации[1].

А к моменту нового кризиса власти в сентябре — октябре 1993 года, когда незаконным указом Ельцина был распущен названный «коммунистическим» тот самый Верховный Совет России, который выдвинул Ельцина на пост президента страны, уже я сам устремился в Белый дом. Но не в «оплот демократии», а в очаг сопротивления произволу ельцинской власти. К тому времени я уже был дружен с Александром Владимировичем Руцким, с которым познакомился в июне 1992 года в бытность его вице-президентом России. Тогда я занимался организацией визита в Москву семьи Великого Князя Владимира Кирилловича сразу после его похорон в Петербурге. И Никита Михалков, по моей просьбе, упросил А. В. Руцкого принять Семью в своём кремлёвском кабинете. Все мы были приятно удивлены необыкновенным почтением и искренним радушием, с которыми он нас встретил. В особенный восторг пришёл 11-летний Великий Князь Георгий Михайлович, когда боевой лётчик и генерал А. В. Руцкой достал из шкафа и подарил ему модель того военного самолёта, на котором он воевал в Афганистане, заслужив звание Героя Советского Союза.

В ходе приёма он сообщил нам о том, что Ельцин поручил ему заниматься подъёмом сельского хозяйства. Когда я заметил, что в советское время обычно отправляли на сельское хозяйство попавших в немилость партийных начальников, А. В. Руцкой рассмеялся и сказал, что в каком-то смысле так оно и есть, поскольку между ним и Ельциным возникли разногласия по части кадровой политики.

— Но я даже благодарен президенту, — добавил Руцкой, — потому что его поручение позволило мне познакомиться с идеями П. А. Столыпина по части оптимизации сельского хозяйства в России. Теперь я даже шучу с моими коллегами: берите всё написанное на эту тему Столыпиным, переводите со старой орфографии на новую, и вы получите готовую программу действий. Наше убыточное сельское хозяйство расцветёт пышным цветом!

Тема Столыпина положила начало нашей дружбе с ним. Дело в том, что за два года до этого я опубликовал подготовленный мной сборник материалов по следственному делу Богрова — убийцы Столыпина, который я назвал «Жизнь и смерть за Царя» и снабдил предисловием, написанным, по моей просьбе, Владимиром Солоухиным. А. В. Руцкого заинтриговало моё сообщение о том, что один из дознавателей по этому делу приводит в этой книге откровенный ответ Богрова на вопрос, почему в киевском театре он застрелил Столыпина, а не Государя, находившегося всего в двух шагах от него: «Потому что именно он может не дать свершиться революции в России», — ответил Богров.

Через неделю я уже ужинал у Александра Владимировича дома, неподалёку от храма Ильи Обыденного, куда привёз обещанную ему книгу о Столыпине. Потом он неоднократно приезжал с женой Людмилой Александровной к нам домой, и мы подружились по-настоящему. Поэтому, когда депутаты Верховного Совета России оказались пленниками в Белом доме вместе с избранным ими президентом России А. В. Руцким, я отчаянно пытался туда проникнуть и пару раз даже арестовывался бдительной внешней охраной. К счастью, оба раза мне удалось откупиться. И всё же накануне расстрела Белого дома я в него наконец попал под вечер, когда многолюдная демонстрация москвичей смела наружное оцепление здания.

А. В. Руцкой приютил меня в своём кабинете, налил две рюмки коньяка, и мы выпили за встречу. Эмоционально он был на подъёме, уверяя, что ждёт серьёзной военной поддержки от своих бывших сослуживцев, командовавших какими-то воинскими подразделениями. Время от времени он убегал из кабинета на короткие совещания то с Хасбулатовым, то с руководителями силовых ведомств. Когда на улице стемнело, Белый дом погрузился внутри в кромешный мрак, поскольку здание уже более десяти дней было отключено от электричества. В кабинетах зажигались стеариновые свечи и фонари, а ходить по коридорам приходилось практически наощупь. Вдруг кто-то сообщил, что в здание начали поступать раненые в боях у телестудии Останкино. Их размещали на первом этаже в просторном фойе на подстилках, перевязывая и оказывая первую медицинскую помощь. Около полуночи с очередной летучки к себе в кабинет вновь вернулся Руцкой с новеньким автоматом Калашникова в руках.

— Вот, вооружайся на всякий случай, — сказал он, протягивая мне автомат, — только протри его от внешней смазки.

— Я, конечно, протру его, — растерянно ответил я, — только вряд ли сумею им воспользоваться, поскольку никогда не держал в руках оружие.

— Это не беда, при крайней необходимости ты очень быстро его освоишь, — уверенно произнёс Руцкой, — а начальные азы владения им я преподам тебе сам. Но это позже. А сейчас скажи мне, ты приехал сюда на машине?

— Я оставил свой «Москвич» во дворе соседнего дома на набережной, — ответил я. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что хотел попросить тебя съездить в Архангельское и забрать оттуда Людмилу, мою жену. Мало ли что может приключиться этой ночью. Надо бы её обезопасить, чтобы к ней не приставали с лишними вопросами.

К счастью, при разговоре присутствовал Володя — начальник его охраны, которого я хорошо знал, поскольку он всякий раз сопровождал Руцкого, когда тот приезжал к нам в гости. Во-первых, Володя сказал, что ехать надо не в Архангельское с усадьбой-музеем князей Юсуповых, а на Калужское шоссе, и, во-вторых, подробно объяснил, как туда добраться. Дав мне бумажку с семизначным номером телефона, он предупредил, что в проходной на КПП надо набирать по внутреннему телефону только последние четыре цифры. А когда Людмила Александровна ответит, сообщить ей номер машины, чтобы она могла заказать пропуск на въезд.

Я прислонил свой автомат к стенке и направился выходу, когда меня вдруг окликнул Руцкой.

— Постой, а куда ты намереваешься повезти Людмилу, забрав её из Архангельского? — спросил он.

Когда я ответил, что повезу её к себе домой, он попросил оставить мой домашний номер телефона и протянул мне листок бумаги с ручкой. Я написал номер и пометил — Зураб Чавчавадзе. Эту бумажку с телефоном он засунул в нагрудный карман своего камуфляжа. Спустя несколько месяцев, приехав к нам поужинать после освобождения из Лефортово, он со смехом рассказывал, что при аресте у него забрали этот клочок бумаги с телефоном. И первым вопросом, предварившим всё долгое следствие, прозвучало — а кто такой Зураб Чавчавадзе? «Только ты не волнуйся, — доверительно сообщил мне бывший узник, — ничего компрометирующего тебя я им не поведал!»

Я вышел из кабинета Руцкого и спустился на первый этаж Белого дома. Пересекая фойе по направлению к выходу из здания, при каждом шаге я слышал хлюпанье моих башмаков, прилипавших к окровавленному полу, на котором только что перевязывали раненых. Весь путь по безлюдной Москве до Архангельского занял у меня чуть более получаса. Оказавшись перед въездными воротами посёлка на огромной пустой площади, обильно залитой ярким светом прожекторов, я припарковал машину рядом с воротами капотом к стенке. Вышел из машины и направился к проходной, в дверях которой неожиданно возник человек в камуфляже с жутко лаявшей собакой чудовищных размеров, рвавшейся у него с поводка.

Узнав, что мне нужно позвонить по внутреннему телефону, он открыл дверь проходной, показал на телефон, висящий на стене, и сказал, чтобы я вошёл после того, как он запрёт собаку. Я заметил, что он внимательно следил за моим пальцем, набиравшим последние четыре цифры номера. Но телефон не отвечал. Я выждал паузу и набрал снова. Тоже безрезультатно. Тогда я сказал охраннику, что человек, которому я звоню, очевидно, куда-то отошёл, поэтому я пойду покурить и вернусь через 10 минут.

— Куда-то отошёл?.. Это в час-то ночи! — с удивлением сказал он.

Сделав вид, будто его мнение меня ничуть не интересует, я вышел. Перекурил, вернулся и ещё в течение четверти часа крутил телефонный диск. Трубку никто не брал. Тогда у меня мелькнула мысль быстро вернуться и доложить Руцкому ситуацию, чтобы он посоветовал, как поступать дальше.

Покинув проходную, я с удивлением обнаружил, что вплотную к багажнику моей машины припаркована какая-то чёрная «Волга». «Странное дело, — подумал я, — на такой огромной пустой площади для этой „Волги“ не нашлось другого места?!» Когда я приблизился к своей машине, все четыре дверцы «Волги» открылись одновременно, и из неё вышли четверо военных в камуфляжной форме с автоматами наперевес. Едва подойдя к ним, я неожиданно услышал:

— Зураб Михайлович, а вы что тут делаете?

Я прикрыл глаза рукой от яркого света прожекторов и узнал в говорящем Сергея Зайцева — майора Службы безопасности Президента. Всего три месяца назад мы вместе с ним и его старшим коллегой полковником той же службы Вячеславом Федулеевым совершали большой месячный круиз на пароходе по Волге от Москвы до Астрахани, сопровождая Великокняжеское Семейство в поездке по приволжским регионам, Ростовской области и Краснодарскому краю.

Всякий раз, организуя визиты в Россию Великих Княгинь, я официально обращался в Службу безопасности Президента с просьбой предоставить на коммерческой основе офицеров охраны, лимузин для Семьи, автомобиль сопровождения ГАИ и резиденцию на Воробьёвых горах. В ответ мне выставлялся общий счёт на все услуги, который я передавал для оплаты спонсору визита. Поскольку Великие Княгини души не чаяли в Зайцеве и Федулееве — этих двух подтянутых, вежливых и заботливых офицерах, я всегда устно просил руководство Службы назначать в охрану именно их. Чаще всего мне шли в этом вопросе навстречу, если только в тот момент эти офицеры не оказывались занятыми на других объектах. Так что, конечно же, мы с ними были в самых добрых и даже дружеских отношениях. К тому же как раз в недавней летней поездке оба они попали в весьма неприятную конфликтную ситуацию, которую я помог им «разрулить», используя доверительные отношения, сложившиеся у меня с принимавшим нас мэром Ростова-на-Дону.

И вдруг такой вот конфуз! Машина заблокирована, автоматы наперевес… Но вопрос задан, значит, надо отвечать.

— Да я тут, Серёжа, приехал за человеком, чтобы увезти его в Москву, а он не только не выписал мне пропуска на машину, но даже на звонки мои не отвечает, — объяснил я майору.

— Ну и что собираетесь теперь делать? — спросил Сергей.

— Как что? Поеду домой, конечно, раз меня тут так «приветливо» встретили. Ведь уже второй час ночи, — ответил я.

— Зураб Михайлович, подождите, пожалуйста, минут десять, ладно? Мне надо переговорить, — попросил он.

И все четверо разом сели в свою «Волгу». Было понятно, что Сергей действовал тут за старшего. Через затонированные стёкла машины я разглядел, что Сергей держал у уха телефонную трубку. Я закурил и стал прохаживаться возле своей заблокированной машины. Прошло добрых двадцать минут, а Сергей всё не выходил. Наконец все четыре дверцы снова открылись, и бойцы вышли.

— Зураб Михайлович, вы даёте мне слово, что поедете действительно домой, а не куда-нибудь ещё? А то вы меня серьёзно подведёте, — то ли вопрошал, то ли предупреждал меня Сергей.

— Даю слово, Серёжа! — сказал я и стал открывать свою машину.

Сергей дал команду водителю отогнать «Волгу», я попрощался с майором и уехал, всю дорогу внимательно всматриваясь в зеркало заднего вида — за мной явно никто не следовал. И я взял курс прямиком на Белый дом.

В начале третьего ночи я уже поднимался по лестнице к Руцкому. У входа в его кабинет стоял Володя, который сообщил, что Александр Владимирович только что ушёл на совещание к Хасбулатову в связи с резко изменившимися обстоятельствами и просил не беспокоить его в течение как минимум двух часов. Тогда я рассказал Володе, что дозвониться до супруги Руцкого не удалось, поэтому я вернулся за новыми распоряжениями.

— Беда в том, — сказал Володя, — что у нас всего один радиотелефон на всё руководство, и звонить по нему по частным вопросам нельзя — он единственный канал связи с внешним миром. Поэтому оптимальный вариант — это поехать к кому-нибудь, кто живёт на пути отсюда в Архангельское, и звонить Людмиле Александровне по городскому телефону. Она ведь в этой тревожной ситуации вполне могла пойти к кому-нибудь из соседей за моральной поддержкой, но всё равно в какой-то момент вернётся к себе. Тогда вы и поедете за ней.

Володя всегда отличался умением мыслить конкретно и обстоятельно.

— Постойте, Зураб Михайлович, — вдруг воскликнул он, — так вы как раз и живёте на полпути отсюда в Архангельское! Езжайте к себе и звоните ей из дома! А через два часа возвращайтесь, если так и не дозвонитесь. Александр Владимирович уже вернётся к тому времени.

Я вышел из Белого дома, вокруг которого ополченцы сооружали баррикады из подручного материала — камни, доски, металлические брусья и прочий строительный хлам. Вдруг меня кто-то окликнул по имени. Я обернулся и увидел иеромонаха Никона (Белавенца) в серой рясе, широко развевавшейся на ветру. Он тоже участвовал в строительстве баррикад. Мы поздоровались, но я не стал задерживаться, сказав, что еду по заданию Руцкого и очень тороплюсь. В три часа ночи я приехал домой. Алёнушка моя была на грани нервного срыва, не имея от меня никаких известий на протяжении всего дня и почти всей ночи, хотя знала, что я с утра ушёл с целью проникнуть в Белый дом. А тут, как на зло, весь день по телевидению вещали о событиях вокруг него, о мощной манифестации с драками, его разблокировавшей, о кровавых стычках в Останкине… Фантазии рисовали ей самые мрачные картины.

Донской монастырь в Москве, приём по случаю перенесения праха писателя И. С. Шмелёва, 2000 год. Слева направо — я, моя жена Елена Николаевна, Никита Михалков, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II.

В двух словах я изложил ей ситуацию и кинулся к телефонному аппарату, набирая теперь уже все семь цифр телефона Людмилы. Но по-прежнему трубку никто не снимал. По телевизору, настроенному на американский канал CNN, показывали прямой репортаж о ситуации вокруг Белого дома с картинками, которые я только что наблюдал воочию. От усталости и нервного напряжения меня начал одолевать сон. Но я продолжал крутить телефонный диск. Спустя час Алёнушка предложила мне хоть немного вздремнуть прямо в кресле, сказав, что звонить будет сама. Я согласился и сразу отключился.

Проснулся я от громких её рыданий. По телевизору показывали пулемётные обстрелы палаточного городка, разбитого вокруг Белого дома его защитниками. В ответ звучали автоматные очереди из самого дома в направлении стрелявших пулемётчиков. Казалось, штурм здания начался. Я посмотрел на часы — было около шести утра. Сна уже не было ни в одном глазу. Мы, не отрываясь от экрана телевизора, наблюдали за развитием событий и продолжали безуспешно дозваниваться Людмиле, пока не увидели танковый обстрел Белого дома, прямо на глазах начинавшего превращаться в чёрный. Почему-то мы сделали вывод, что Людмила, скорее всего, сама уехала куда-то из дома. И только спустя неделю я узнал от Никиты Михалкова, что за час до моего приезда в Архангельское на своей машине её забрала оттуда и увезла к себе домой его жена Таня. А сообщить об этом самому Руцкому у неё не было никакой возможности…

С того драматичного момента расстрела российского парламента прошло почти пять месяцев, когда Святейший Патриарх Алексий отмечал 25 февраля в резиденции Данилова монастыря день своего тезоименитства, который отстоял всего на два дня от даты его рождения 23 февраля. Поэтому по традиции он принимал поздравления по обоим поводам. К тому же в 1994 году он отмечал ещё и своё 65-летие, поэтому на приём собралось особенно большое число высокопоставленных лиц. Я благодарен блаженной памяти Святейшему Патриарху, что он неизменно приглашал и меня.

В тот день, как всегда, гости патриарха располагались в нескольких залах, стоя у накрытых столов. Только у патриаршего стола были расставлены несколько кресел — для него самого и для первых лиц государства. В тот год Святейший ввёл новый обычай: после нескольких главных тостов и приветствий он с рюмкой в руках обходил все залы и чокался, принимая поздравления, с каждым гостем. Когда Патриарх вошёл в наш зал, все встрепенулись, замолкли, наполнили рюмки и замерли в ожидании. В это время мне помахал стоявший напротив наискосок скульптор Вячеслав Клыков, с которым мы давненько не виделись. Подойти к нему в этот момент я не осмелился и в ответ тоже приветственно ему помахал с намёком, что подойду к нему позже. Как только Святейший чокнулся со всеми нами и прошёл в следующий зал, я сразу устремился к Славе Клыкову. Но тут кто-то сзади тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел… майора Сергея Зайцева! С той памятной ночи с 3 на 4 октября я его не видел и не слышал.

— Вы сейчас не очень заняты, Зураб Михайлович? — спросил он. — Мне хотелось бы потолковать с вами, только не прямо здесь, а чуть в сторонке.

Я согласился, и Сергей повёл меня из зала в коридор, в котором открыл ключом какую-то дверь. Мы оказались в малюсенькой каморке, где умещался всего только один стол с наваленными на него рациями и оружием. Я понял, что это помещение было отдано в распоряжение Службы охраны. Майор Зайцев протянул руку под стол и достал оттуда початую бутылку коньяка и два гранёных стакана. Плеснув в каждый из них совсем по чуть-чуть, он чокнулся со мной и сказал, что большую дозу позволить себе не может, поскольку находится при исполнении служебных обязанностей.

— То есть вы здесь с охраняемым лицом? — спросил я.

— Да, — ответил Сергей, — с недавних пор я возглавляю службу охраны нового генерального прокурора России Казанника. Мы только что прибыли поздравлять Патриарха, и мне было сказано готовиться к отъезду через полчаса. Так что у нас с вами есть минут двадцать.

Я знал, что рядовые сотрудники СБП всегда с нетерпением ждали своего назначения начальником охраны к какому-либо высокопоставленному чиновнику. Это считалось большой удачей в продвижении по служебной лестнице. Поэтому я предложил Сергею выпить за такое важное событие в его карьере.

— Спасибо, конечно, — сказал Сергей, — но я всё же предлагаю другой тост. Своеобразный тост-пожелание… Чтобы хотя бы раз в год вы мне презентовали бутылочку коньяка не менее качественного, чем тот, который разлит в наших стаканах. Он ведь с патриаршего стола!

Мы чокнулись и выпили. Однако услышанное заинтриговало меня какой-то явной недосказанностью.

— Охотно приемлю вашу идею с поставкой вам коньяка, дорогой Серёжа, и готов всячески соответствовать, — сказал я. — Только хотелось бы знать причину такого вашего желания. Она, случайно, не связана с той нашей ночной встречей в Архангельском?

— Какой вы догадливый, Зураб Михайлович, — усмехнулся майор, — она действительно напрямую с ней связана…

Лицо Сергея Зайцева нахмурилось, он впился в меня напряжённым взглядом и взволнованно заговорил:

— В ту ночь, Зураб Михайлович, я получил из нашего штаба приказ выехать с мобильной группой к проходной посёлка в Архангельском, затолкать водителя припаркованного там «Москвича» на его водительское сиденье, отъехать вместе с ним в зону лесополосы, отделяющую посёлок от Калужского шоссе, отыскать в ней подходящее место среди деревьев и, расстреляв водителя прямо на его сиденье, поджечь машину…

Это был шок! Мысленно я мгновенно перенёсся на ту ночную площадку, залитую светом прожекторов… Волосы у меня встали дыбом, сердце заколотилось, лоб покрылся холодным потом.

— И вдруг, — продолжил Сергей, — я вижу вас, выходящим из проходной и подходящим к тому самому «Москвичу», который по моей команде заблокировал мой водитель. Что мне было делать? Не выполнять приказ я не имел никакого права. Вот я и засел за свой телефон спецсвязи, чтобы попытаться переубедить того, кто дал мне этот приказ. Я, конечно, рассказал ему всю историю нашего знакомства и уверял, что к политике вы не имеете никакого отношения, что, будучи монархистом, с коммунистами вы водиться не можете, что произошла явная ошибка и т. д. Но он приказ свой отменять не собирался, убеждая меня, что раз вы приехали среди ночи к Руцким, то, значит, являетесь врагом. Я не буду утомлять вас рассказом о том, кому я ещё звонил из вышестоящих начальников. Их было несколько. И только у одного из них я нашёл понимание. Он всё и порешал, взяв на себя ответственность за отмену приказа. Теперь вы понимаете, почему я в ту ночь так долго не выходил из машины…

В это время Сергею по рации сообщили, что Казанник прощается с Патриархом и намеревается уезжать. Мы поспешно выскочили из каморки, обнялись, и он умчался по коридору под мои крики: «Спасибо, Серёжа, спасибо, спасибо…»

С тех пор я неизменно вспоминаю моего спасителя, молюсь за него и переживаю, что так ни разу и не выполнил его желания ежегодно получать от меня качественный коньяк. Но это уже не по моей вине, а потому что сам Сергей очень скоро (до завершения одного календарного года) стал для всех недосягаемой фигурой.

Однако это уже другая история…

И вновь (в который уж раз!) из глубины души вырвалась благодарная молитва за очередное избавление от «напрасной смерти»!

Дивеевская Голгофа

У меня хранятся фотографии начала 1980-х годов, на которых запечатлены виды величественного когда-то Дивеевского монастыря с обезглавленной колокольней и с полуразрушенными соборами. Точно в таком же печальном состоянии монастырь оставался и к весне 1989 года, когда по всей России разнеслась радостная весть о его передаче Церкви. В Москве к тому времени стихийно возникла неформальная православная община дивеевских паломников из числа тех, кто любил, не без риска для себя, посещать святые места, связанные с памятью преподобного Серафима. Все члены этой общины хорошо друг друга знали, встречались, перезванивались, договаривались о совместных поездках в Дивеево. А тут как раз пронёсся клич о помощи. Оказалось, что многие десятки жителей окрестных сёл и деревень, разбросанных на далёкие километры от монастыря, узнав о возвращении обители в лоно Церкви, изъявили желание передать возрождающейся обители хранившиеся у них иконы и предметы церковной утвари, которые удалось спасти от поругания и уничтожения при закрытии монастыря в 1927 году.

Разрушенный Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский монастырь за пять лет до его возвращения Церкви. 1984 год.

Суть того клича о помощи сводилась к двум позициям — транспортные средства и трудоспособные мужики. Наша группа, раздобыв то ли вскладчину, то ли по знакомству какой-то старенький автобус ПАЗ с двумя боковыми дверями и открывающейся задней стенкой, отправилась в Дивеево. На дворе стоял март 1989 года — мокрый снег, распутица, ночью лёгкий морозец, а днём небольшая плюсовая температура. В одном из деревенских домов неподалёку от монастыря располагался руководящий штаб, раздававший наряды и адреса, по которым следовало ездить и забирать для погрузки и доставки те или иные предметы. В этом же доме располагалось некое подобие склада, куда эти предметы свозились на хранение.

Доставив на этот склад из нескольких близлежащих сёл первую партию храмовых икон, мы получили новый наряд. Нас предупредили, что ехать придётся недалеко — в деревушку на расстоянии примерно одного километра от Дивеева, но что нас должно быть не менее четырёх человек, потому что надлежало привезти большое храмовое распятие. А нас вместе с водителем получалось даже пять человек. Надо заметить, что водитель нашего ПАЗа хоть и был человеком далёким от церкви, но, окунувшись в атмосферу благочестивого энтузиазма, царившую среди приехавших на подмогу монастырю людей, он заразился общим духом и с неподдельным рвением занимался как погрузкой, так и разгрузкой.

Доехали мы до цели за каких-то 15 минут и остановились перед самой настоящей русской избёнкой. Войдя в открытую калитку, пересекли небольшой дворик и постучали. Дверь открыла женщина средних лет и пригласила войти. Изба состояла из крохотной кухоньки и двух комнат. В маленькой комнате стояли кровать и обеденный стол. Было ясно, что она служила одновременно спальней и столовой. А во второй, большей комнате, той, что именуется горницей, мебели не было вообще никакой. Потому что в ней от нижнего угла на полу до противоположного по диагонали верхнего потолочного угла располагалось огромное распятие с голгофой, которое занимало всё комнатное пространство. На стене у окна этой горницы висели иконы с горящей лампадкой, перед которыми стояла и молилась старушка в чёрных одеяниях.

Открывшая нам дверь женщина взяла под руку старушку и повела её во двор. Мы дружно решили, что старушка, скорее всего, была монахиней, а женщина служила ей келейницей. Келейница попросила, чтобы мы выносили распятие поаккуратнее. И действительно, громадность креста и крохотность избы создавали определённые трудности. Но мы их преодолели. И во многом благодаря полезным советам и подсказкам нашего водителя. Когда мы были уже во дворе, водитель попросил нас остановиться, а сам пошёл открывать заднюю дверцу автобуса, чтобы протащить крест вовнутрь и укрепить его на спинках сидений. Мы остановились в центре двора, держа крест вчетвером. Келейница с монахиней стояли в стороне от входной двери. И вдруг монахиня, как стрела, промчалась мимо нас к распятию, обхватила его обеими руками, упала на колени прямо в жижу из мокрого снега и грязи, и буквально завыла. Именно завыла! Она не стенала, не кричала, она выла и изредка выкрикивала: «Не отдам! Не отдам!»

Келейница бросилась вслед за старушкой в попытке оттащить её от креста, но тщетно. Мы с трудом удерживали распятие на весу, чтобы оно не плюхнулось в грязь.

— Ну что же ты в самом деле, — взывала келейница к старушке, поглаживая её по голове, — сама же попросила забрать крест для монастыря! Вот люди приехали, а ты не отдаёшь. Успокойся, миленькая, успокойся…

Под чёрными одеждами старушки тощее её тело судорожно вздрагивало от глухих рыданий. Прижавшись щекой к голгофе и обильно поливая её горючими слезами, старушка ещё всхлипывала, но постепенно начала успокаиваться. Наконец она поднялась во весь рост, осенила себя крестным знамением, сделала земной поклон и приложилась к распятию. Одежды её с толстыми слоями налипшей грязи являли печальное зрелище. Она отошла в сторону, сложила руки на груди, будто подходила к чаше, и замерла в покорном ожидании, низко склонив голову.

Мы загрузили крест и в нескольких местах привязали его верёвками к сиденьям. Водитель завёл мотор и готов был уже трогаться, когда мы вдруг увидели в окно бегущую по направлению к нам келейницу.

— Возьмите меня с собой, — попросила она, — матушка потребовала, чтобы я удостоверилась, что крест будет доставлен в монастырь, а не куда-нибудь ещё.

Келейница поднялась в автобус и села рядом со мной. В пути я не мог удержаться, чтобы не спросить, почему монахиня с таким горьким отчаянием расставалась с распятием.

— Она никакая не монахиня, — ответила мне келейница, — хотя всю жизнь прожила, как настоящая схимница. Но до сих пор считает себя недостойной пострига.

— А каким образом это огромное распятие оказалось в её избушке? — спросил я.

— О, это слишком долгая история, — ответила келейница, — я никак не успею рассказать её вам. Тем более что мы уже подъезжаем к монастырю…

Я попросил водителя прижаться к обочине и остановить автобус. Он охотно согласился и развернулся в своём кресле в нашу сторону. Келейница начала свой рассказ.

— Матушке было двадцать с небольшим, когда закрывался Дивеевский монастырь. В то время она была самой заядлой комсомолкой всего района и ярой зачинщицей борьбы с религией. Ещё задолго до закрытия монастыря, случившегося в день Рождества Богородицы в 1927 году, она принимала участие в актах глумления над Церковью. Вместе с другими безбожниками облачалась в монашеские одежды, в которых они устраивали на людях пьяные оргии и творили всякие непотребства. К тому же она активно проповедовала модную в те годы идею свободной любви, ведя развратный образ жизни.

И конечно же, день закрытия Дивеевской обители стал для неё и её безумных «сподвижников» настоящим праздником. Они весь этот день остервенело и в поте лица разоряли монастырские храмы, вынося из них храмовое убранство — распятия, иконы, хоругви, облачения, которые грузили на подводы и увозили на край села, где складывали в общую кучу. К вечеру в этом месте возникла целая гора церковных предметов. Именно здесь они и решили отметить свой праздник. Неподалёку от этой горы растянули на траве вместо скатерти платы и плащаницы, нарубили десятки икон для костра, натаскали водки, мяса и всякой снеди. Тут как раз стемнело. Они разожгли иконы, стали жарить на этом костре мясо, упиваться водкой, горланить, сквернословить и заниматься свальным грехом. Так продолжалось всю ночь.

Когда начало светать, вокруг затухавшего костра оставалось всего несколько бодрствовавших комсомольцев. Остальные спали пьяным сном прямо на траве, не чуя холода сентябрьской ночи. Кто-то из не спавших окликнул Василия, самого здоровенного из их компании «бугая», тупо смотревшего на догорающий костёр:

— Вась, возьми топор и наруби ещё дровишек, а то замёрзнем нафиг! Только выбери чего-нибудь потолще, а то эти дощечки прогорают, как спички. А толку-то…

Василий лениво поднялся, взял топор и, раскачиваясь в пьяной походке, побрёл к горе икон. Через минуту раздался сильный удар вонзившегося в дерево топора и сразу за ним — совершенно нечеловеческий, душераздирающий крик. Все спавшие мгновенно повскакали со своих мест и разом бросились в сторону этого крика.

Перед ними на фоне рассветного неба стоял, как вкопанный, обезумевший Василий, с ног до головы облитый кровью! Под ним лежало распятие с вонзённым в него топором, из-под которого сочилась самая настоящая кровь.

В одно мгновение, словно по команде, роем напуганных мух разбежались куда глаза глядят протрезвевшие вмиг комсомольцы. На месте остались только двое — охваченный паникой и потерявший дар речи Василий и одна остолбеневшая девица.

Этой девицей оказалась та самая активистка-богохульница, которую вы только что видели плакавшей во дворе своего дома. Но тогда ей было не до плача. Она не могла оторвать внутреннего взора от какого-то непривычно слепящего света, пронзавшего всё её существо. Постепенно этот свет уже не слепил, а просто светил и согревал. Она ушла глубоко в себя. И даже не заметила, как осталась одна, после того как сошедший с ума окровавленный Василий побрёл к себе, издавая громогласный и однотонно протяжный вой на всю округу. Его в тот же день забрали в психбольницу, где он вскоре умер, наложив на себя руки.

А матушка всё стояла у распятия с вонзённым топором и внимала себе. В реальность её возвратили первые лучи восходившего солнца. Она вынула топор из распятия. Взвалила на спину верхнюю часть креста и, волоча по земле голгофу, потащила распятие домой. И дотащила его ещё до пробуждения деревни, которая, как известно, просыпается с петухами. Никто из односельчан не увидел её, волочащую за собой такую махину! Потому что иначе это рассказывалось бы из поколения в поколение. Вот вы, здоровые мужики, выносившие крест аж впятером, вы можете поверить, что такое могла совершить в одиночку молодая девица? Но она действительно совершила такое!

Вчера она подсчитала, что прожила с этим распятием ровно 61 год и шесть месяцев, не расставаясь ни на день со спасительной святыней, исторгшей её из адова плена.

Келейница умолкла. Потом встала и, земно поклонившись, приложилась к распятию в том месте, где чётко просматривался след от удара топора. Мы последовали её примеру. И у всех глаза наполнились слезами, когда вставший со своего места водитель, неумело перекрестившись, прильнул ко кресту дрожащими губами…

Лейб-эриванец в добровольном самозаточении

Шёл 1957 год. После шести лет ссылки и года на свободе мы перебрались из Чимкента в Алма-Ату, где мой отец получил работу в Казахстанском епархиальном управлении Русской Православной Церкви. Там, среди не шибко многочисленной в ту пору русской паствы (уже приближалась пора хрущёвских гонений на Церковь), довольно быстро распространился слух о некоем «грузинском князе» — новоявленном сотруднике Алма-Атинской епархии.

Как-то однажды в дверь нашего небольшого домика раздался энергичный стук. Было около полуночи. Наученные горьким опытом, мы встревожились, боясь вновь столкнуться с очередным обыском, арестом, ссылкой. Тем более что на пороге увидели человека в форме. Правда, он был пожилым, на вид лет семидесяти. И хотя на нём просматривались и фуражка, и гимнастёрка, и галифе, и офицерские сапоги, нас сильно обнадёживало отсутствие на военной форме каких бы то ни было знаков отличий: ни погон, ни звёздочки на фуражке. Но всё равно «условный рефлекс» сработал — мы вышли на порог в лёгком волнении.

— Миша, ты сын «патара Нико»? — неожиданно спросил посетитель у открывшего дверь отца.

Мне уже приходилось говорить, что этим именем (по-русски — Нико младший) величали моего деда Николая Михайловича, генерала Тверского драгунского полка. Упоминание семейного прозвища отца настолько успокоило папу, что он даже не отреагировал на фамильярное обращение незнакомца на «ты» и сразу пригласил его войти.

— Я ждал этого момента почти сорок лет, — начал свой рассказ незнакомец, усевшись за стол. — Все эти страшные годы я никому, ни одной живой душе — даже членам семьи, не поведал подлинной истории моей жизни.

Старик умолк. У него затряслись плечи, и он зарыдал, как ребёнок. Мне показалось, что пауза затянулась на целую вечность. Но, взяв себя в руки, он продолжил:

— Меня зовут Борис Равтопуло. Тебе, Миша, должна быть знакома эта фамилия старого греческого дворянского рода, обрусевшего за долгую военную службу у нескольких русских государей. Все мои предки служили на Кавказе. Поэтому неудивительно, что я хорошо знал твоего отца в пору его службы в Тверском драгунском полку. Ведь моя военная карьера связана с лейб-Эриванским Царя Михаила Фёдоровича полком, который, как ты должен помнить, квартировал в Манглиси и в котором служило немало твоих сородичей Чавчавадзе.

Офицер лейб-Эриванского Царя Михаила Феодоровича полка Борис Владимирович Равтопуло. 1915 год.

Папа утвердительно кивнул в ответ.

— В 1913 году тебе было, наверно, лет десять? — спросил Равтопуло.

— Пятнадцать, — поправил его отец.

— Ну вот, а я тогда уже 25-летним лейб-эриванцем удостоился чести участвовать в торжествах по случаю 300-летия Дома Романовых. И на одном из балов в Высочайшем присутствии дерзнул пригласить на танец Великую Княжну Татьяну Николаевну, в которую был тайно влюблён ещё по фотографиям, увиденным в юности. Мне показалось, что Царевне понравилось танцевать со мной. И, в нарушение всякого этикета, я обнаглел настолько, что позволил себе пригласить её ещё раз, вполне отдавая себе отчёт, что рискую нарваться на естественный отказ. Но…

Тут старик разрыдался снова, и в этот раз на добрые четверть часа. Моя мать, сама едва сдерживая слёзы, накапала ему «лошадиную» дозу валерьянки. Увлажнились глаза и у папы. А я в свои тринадцать лет никак не мог взять в толк, что с ними со всеми стряслось. И с нетерпением ждал продолжения увлекательного рассказа. Наконец, оно последовало:

— Но и на второе приглашение Великая Княжна благосклонно ответила согласием. После танца я проводил её на место и, благодарно поцеловав руку, сказал: «Клянусь Вашему Императорскому Высочеству честью русского офицера, что больше никогда и ни с кем, кроме Вашего Высочества, не станцую ни единого танца. До самой гробовой доски!»

Тут лейб-эриванец сам запросил новую порцию валерьянки.

— И я сдержал, Миша, своё слово! Более того, я долгие двадцать с лишним лет был верен и другой своей клятве, данной, правда, уже только самому себе: никогда не жениться, храня верность глубокому трепетному чувству обожания к моей Августейшей избраннице. Твёрдо знаю, что я исполнил бы и эту клятву, если бы не чудовищное екатеринбургское злодеяние, которое формально освободило меня от неё. И всё же двадцать с лишним лет я сознательно отказывал себе в праве завести семью.

По ходу дальнейшего изложения, затянувшегося до рассвета, выяснилось, что, доблестно отвоевав на фронтах Первой мировой войны, лейб-эриванец Борис Владимирович Равтопуло участвовал в безуспешных попытках дать отпор большевикам, наступавшим на Грузию. Исполнив до конца и с оружием в руках свой долг офицера, он оказался перед выбором — либо эмигрировать, либо остаться в России, что, разумеется, влекло за собой серьёзные риски.

И он принял «промежуточное» решение — он добровольно ушёл во «внутреннюю эмиграцию», сослав самого себя в казахстанские степи! Там он попеременно то работал конюхом в совхозе, то разводил лошадей в глухих сельских уголках, полностью изменив «легенду» своей жизни и выдавая себя за выходца из рабочей среды причерноморских греков.

— Таким образом, я остался в России. Жил в нищете и несыто, но на родной земле и вместе с народом, деля с ним все тяготы и невзгоды. Правда, в отличие от всего народа, я пребывал под постоянным страхом разоблачения, с которым постепенно как-то уже свыкся. Хотя даже сейчас, в пору хрущёвской оттепели, продолжаю ещё побаиваться. Но самым трудным для меня всегда и везде было жестокое, мучительное одиночество. Когда никому, ни единой душе на свете, я не мог открыться в течение почти сорока лет. И вдруг у себя в приходе я узнаю о твоём появлении в Алма-Ате! В епархиальном управлении под каким-то предлогом я выклянчил твой адрес и, узнав, что ты по отчеству «Николаевич», сразу подумал о «патара Нико». Для пущей конспирации решил идти к тебе ближе к полуночи. Я понял, что, если ты действительно сын «патара Нико», то у меня возникал шанс. Шанс сбросить с себя страшный груз одиночества после стольких лет гнетущего молчания и, наконец, выговориться, излить всё, что накопилось на душе…

Мой отец обнял старика и крепко прижал его к себе. В это время мама позвала их в кухню, где на скорую руку приготовила поздний ужин. Дверь в кухню не закрывалась, так что я мог продолжать слушать. Папа недоумевал по поводу военного покроя его одежды, которая обнаруживала в нём осанку и выправку не совсем советского офицера. А ведь это могло выдать его с головой.

— На этот счёт не беспокойся, Мишенька дорогой, «великий конспиратор» всё предусмотрел, — торжествующе произнёс Равтопуло. — Дело в том, что в предвоенные годы я работал в колхозе, неподалёку от размещённой там воинской части. А её командир, узнав, что я веду в местном клубе музыкальный кружок, попросил меня организовать в его части военный оркестр. Я наладил дело, и оркестр завоевал на окружном конкурсе главную премию. В благодарность за это командир выписал мне именную грамоту, присовокупив к ней в качестве «материального поощрения» офицерское обмундирование (без погон, конечно) и сапоги. Позже я заказал в ателье новую форму, которую ты видишь на мне. И ношу её, прикрываясь официальной бумагой командира той части. Так что тут никакой опасности нет. Но!

При этом «но» старик разразился гомерическим хохотом.

— …Но реальная опасность таилась совсем в другом! Готовя оркестр к окружному смотру, я убедил командира в необходимости обогатить репертуар военных маршей, который в те годы был до крайности беден в Красной армии. Всего-то несколько военных маршей, уже набивших оскомину. Я предложил разучить новый марш, который якобы слышал от какого-то заезжего музыканта, постоянно его насвистывавшего. Командир пришёл в восторг, когда я напел ему мелодию. Именно этот марш, отрепетированный до совершенства, и привёл к победе на конкурсе с формулировкой — «за расширенный музыкальный репертуар»! Ты, надеюсь, догадался, Мишенька, что мои бравые солдаты-оркестранты исполнили тогда марш лейб-Эриванского Царя Михаила Фёдоровича полка?!. Риск, конечно, был. Мало ли кто там у них на смотре мог случайно присутствовать. Но Господь миловал.

Излишне говорить, что за целый год, прожитый в Алма-Ате, мы реально срослись в единую семью с поразившим нас лейб-эриванцем. И хотя меня воспитывали родители-дворяне, и я с ранних лет навидался многих достойных людей из этого сословия, образ Бориса Владимировича Равтопуло неизменно представляется мне эталоном русского аристократа — человека, не сломленного духом вопреки лихим испытаниям, блиставшего безукоризненностью внешнего поведения и сохранившего на всю жизнь верность однажды усвоенным идеалам. Идеалам православной веры, великодушия, милосердия, благородства, преданной любви к Отечеству и преклонения перед его воинской славой и вековыми армейскими традициями.

Удивительно, но спустя более пятидесяти лет после его прихода в наше алма-атинское жилище кто-то из знакомых позвонил и сообщил, что меня разыскивает его внучка. Я отреагировал с большой радостью и связался с Татьяной Владимировной по мобильному телефону. Она как раз собиралась ехать в Москву из Гатчины, где живёт и работает терапевтом в местной поликлинике. Мы встретились, и я услышал немало нового про незабвенного Бориса Владимировича.

Разумеется, меня интересовало, каким образом Татьяне Владимировне удалось узнать о моём знакомстве с её дедом. Ведь в Алма-Ате он старательно избегал моих встреч с его домочадцами, а жил он с женой, которая, как он рассказывал, пела в хоре алма-атинского оперного театра, и с сыном Владимиром — курсантом какого-то военного училища. Он, очевидно, опасался, что при знакомстве с ними я мог бы случайно проговориться о тех подробностях его биографии, которые он нам открыл, но которые тщательно скрывал от собственной семьи. Однако выяснилось, что Татьяна Владимировна услышала про меня вовсе не от него. Ей просто кто-то из друзей сообщил, что прочитал мой рассказ о её деде, который я включил в своё предисловие к книге моего друга князя Андрея Кирилловича Голицына о российских дворянских родах, вышедшей из печати в самом начале 2000-х годов. Бедной Татьяне пришлось немало потрудиться, но в конце концов ей удалось отыскать меня.

И слава Богу! Потому что она обогатила меня массой новых интереснейших сведений о нём. Впрочем, и самой милейшей внучке лейб-эриванца небезынтересно было услышать от меня подтверждение тому, что имя своё она получила в честь Великой Княжны Татьяны Николаевны. Родители ей намекали про это в детстве, но полной уверенности у неё по этому поводу не было. Смею предположить, что именно появление на свет первой своей внучки и вынудило Бориса Равтопуло поведать сыну Владимиру историю своих отношений с Великой Княжной. Только таким образом, должно быть, он рассчитывал уговорить его назвать дочь именно Татьяной. И он добился своего!

А я про лейб-эриванца узнал, что в 12-летнем возрасте он остался без отца, служившего в лейб-Эриванском полку и скоропостижно скончавшегося от сердечного приступа, когда его жена, мать Бориса, была беременна третьим ребёнком. Спустя год после его появления на свет овдовевшей матери троих детей предложил руку и сердце сослуживец покойного отца — капитан Лев Захарьевич Силаев. Он усыновил всех троих детей и благородно — из уважения к памяти скончавшегося однополчанина — сохранил за детьми их родовую фамилию Равтопуло. Борис души не чаял в своём отчиме, и тот отвечал ему взаимностью. Настолько, что, когда в 1911 году Льву Силаеву было доверено командование Его Величества ротой Эриванского полка, он незамедлительно включил в её состав своего 22-летнего пасынка, тоже ставшего лейб-эриванцем.

И вот тут-то начинается самое интересное. Оказывается, ещё Александром II была заложена традиция, по которой именно Его Величества роте лейб-Эриванского полка вменялось в обязанность нести караульную службу при Ливадийском дворце на период пребывания в нём Царской Семьи. Поэтому осенью 1911 года командир роты Лев Силаев, получивший к тому времени звание флигель-адъютанта, вместе с офицером роты Борисом Равтопуло прибыл в Ливадию, где, по всей вероятности, и произошло знакомство молодого лейб-эриванца с его Августейшей возлюбленной.

А с началом Первой мировой войны полковник Лев Захарьевич Силаев дослужился до звания офицера Свиты Его Величества и стал командиром лейб-Эриванского Царя Михаила Фёдоровича полка. В качестве офицера Свиты ему неоднократно приходилось бывать в Царском Селе, куда он неизменно приезжал со своим пасынком. Множество фотографий того времени добыты сегодня стараниями Татьяны Владимировны, не оставившей без своего пристального внимания ни одного российского военно-исторического архива. На них фигурируют члены Царской Семьи в окружении бравых эриванцев. И повсюду неизменно лейб-эриванец Борис Равтопуло оказывается у ног Великой Княжны Татьяны Николаевны! Я не сомневаюсь, что без помощи самой Великой Княжны Борису Равтопуло не удалось бы каждый раз пробираться на такие «выгодные» позиции при групповом фотографировании. Ведь рядом с Царской Семьёй всегда находились люди из службы протокола.

Получив эти бесценные сведения о Борисе Равтопуло, я принялся изучать ныне опубликованные дневники членов Царской Семьи, особенно те, которые относились к пребыванию их в Ливадии. И то и дело наталкивался на лаконичные записи — «гуляли в парке и встретили Равтопуло», «во время верховой прогулки увидели Равтопуло», «Равтопуло приветливо помахал нам рукой», «простились с уезжавшим Равтопуло» и т. п. Тогда мне стало ясно, что я глубоко заблуждался, полагая, что всё общение лейб-Эриванца с Великой Княжной Татьяной Николаевной свелось всего лишь к двум танцам на праздновании 300-летия Дома Романовых.

А когда Татьяна Владимировна показала обнаруженное ею письмо Бориса Равтопуло, отправленное им Великой Княжне в Екатеринбургское заточение и вернувшееся обратно уже после расстрела Царской Семьи с надписью «адресат выбыл», я готов был разрыдаться. Содержание этого письма поражает и много говорит о трепетной и тонкой душе этого благородного рыцаря!

И почему-то мне думается: а не сам ли он с небес подстроил мне встречу со своей внучкой Татьяной? Ну хотя бы, во-первых, чтобы дополнить новыми бесценными штрихами моё представление о его собственном образе. Во-вторых, чтобы этой внучке, в отличие от шестерых (как минимум!) других врачей-кардиологов, удалось справиться с моей гипертонией. И главное, в-третьих, чтобы мы с ним наконец породнились… Потому что три года назад я стал восприемником на крестинах Мирона — внука его внучки Татьяны, то есть его пра-правнука!

Эпилог

Предвижу неудовольствие читателей, как просто далёких от православия, так и принципиально его не приемлющих. Но завершить своё повествование мне хотелось бы разговором на тему о христианской духовности и о её значении не только в деле спасения человека, обречённого на временное пребывание в земной юдоли, но и в судьбах государства, официально признавшего наконец свои православные корни.

Мне доводилось уже упоминать о горьких для меня годах отрочества и юности, когда я не находил единомышленников среди сверстников и с великой печалью размышлял о неизбежном воцарении тотального атеизма не только у нас в стране, но и во всём мире. Правда, печаль та была далека от чувства безысходности. Ведь именно так всё нам и заповедано изначально. Сказано же Христом — увижу ли веру, когда приду вновь?

Поэтому, кто бы мне ни напророчил в 1960-е годы, что через каких-то 20–25 лет Россия будет охвачена массовым вхождением русских людей в лоно Церкви, а главе моего государства придёт в голову мысль благодарить церковное священноначалие за… молитвы (!)[2], я бы либо не поверил такому пророчеству, либо заподозрил в умопомешательстве любого, кто дерзнул бы его произнести.

Как раз в те самые 60-е годы по всей стране шёл нашумевший фильм «Всё остаётся людям». В нём впервые за долгую историю советской кинематографии был явлен внешне положительный образ православного священника, который не карикатурен, не алчен, не двуличен, не примитивен, не развратен и даже не алкоголик. Он, напротив, добропорядочен, рассудителен и образован. Но какие ахинеи вкладывали ему в уста авторы фильма! Умный зритель понимал, что это делалось только ради того, чтобы победителем в принципиальном философском споре о Боге оказался не он, а его оппонент — гуманный советский учёный-материалист, блистательно сыгранный Николаем Черкасовым. «Побеждает» он в том споре как раз этими самыми словами — «всё остаётся людям»! Помню мои недоумения, которые я высказывал тем, кто считал, что якобы спор в том фильме всё-таки выявил истину — Бога нет!

— Помилуйте, — протестовал я, — а разве священник где-нибудь хоть раз обмолвился о том, что на земле ничего не остаётся, потому что, умирая, люди всё забирают с собой на тот свет? Нет, ни разу! Так о чём же тогда эта финальная фраза атеиста — «всё остаётся людям»? Кому он её адресует? Не священнику же!

Деятельный, самоотверженный, благородный советский учёный-материалист из того фильма напоминал мне многих достойнейших людей из числа моих знакомых, уходивших из жизни после по-настоящему праведных трудов (в том числе и по части забот о ближних), но, увы, так и не уверовав в Бога. Мне думалось тогда, что за таких надо особенно усердно молиться, потому что казалось слишком уж несправедливым, чтобы Царствия Небесного лишались столь благородные и добрые души! Впрочем, я и теперь считаю необходимым за них молиться. Но почему я тогда решил, что суд Божий может оказаться к ним «слишком несправедливым»? Этого я не мог объяснить даже самому себе!

Хотя, если бы рассуждал не поверхностно, то, наверно, всё-таки смог бы. Только для этого мне понадобилось бы честно признаться себе, что, во-первых, мой подход к вопросу был чисто фарисейским. Ведь мыслил я примерно так: «Ну и что из того, что эти неуверовавшие люди всю жизнь честно трудились, жили достойно, были милостивы к ближним, то есть, сами того не сознавая, исполняли все ветхо- и новозаветные заповеди? Всё это, конечно, хорошо. Но раз не уверовали формально, судьба их — геенна огненная». Фарисейство моё состояло в полной уверенности в том, что суд Божий всегда справедлив: раз сказано, что без веры нет спасения, значит неверующий справедливо предаётся осуждению. Неведомо мне было тогда, что «ин суд человеческий и ин суд Божий». Блудный сын и благоразумный разбойник получили воздаяние совсем не по «справедливому», а по «иному» — особому, Божьему суду!

Ну, и во-вторых, мне следовало бы заодно признаться себе в том, что я вконец обнаглел, наделив себя правом делать заключение вместо Бога…

Все эти заблуждения открылись мне устами нашего выдающегося богослова Алексея Ильича Осипова, который, опираясь на толкование святоотеческого учения святителем Игнатием Брянчаниновым, убедительно показал, что все наши беды происходят от тотального непонимания собственной ничтожности, не только усыпляющего в нас покаянное чувство, но и порождающего иллюзию безошибочности наших рассуждений, оценок и мнений. Не пойми я тогда этого, то сейчас неминуемо оказался бы со всеми своими фарисейскими подходами в стане тех людей, которые с пеной у рта сражаются против «мистических» ИНН, против подкожного чипирования под видом прививки от коронавируса, против паспортов с кодом из трёх дьявольских шестёрок и прочих надуманных козней врага рода человеческого, напрочь позабыв о том, что единственная реальная опасность для нашего спасения в нераскаянности личных грехов, коими исполнены все грешники, «от них же первый есмь аз».

Алексей Ильич не был услышан теми псевдопоборниками веры, которые пафосно возглашали, что не прийти из-за пандемии в храм и не причаститься в нём на Пасху — равносильно предательству Христа. А ведь профессор-богослов предельно ясно разъяснил, что можно прийти на Пасху не просто в храм, а в храм-прообраз всех без исключения будущих храмов, в котором Христос присутствует физически, причаститься там Его Тела и Крови и тут же по-настоящему предать Его, как это сделал Иуда! А можно вообще ни разу не причаститься и войти в Царствие Небесное, как это случилось с благоразумным разбойником. Или причаститься лишь дважды за довольно долгую жизнь и удостоиться великой святости (Мария Египетская). Поэтому добровольное лишение самого себя радости присутствия на ночной пасхальной службе в храме ради того, чтобы обезопасить не только себя, но и окружающих людей от возможного заражения опасным вирусом, ни в коей мере не может расцениваться как предательство Христа!

Современные неофиты в своей горячности атакуют лукавого с открытым забралом вовсе не на том поле брани, на котором тот воюет с нами. Ну, предположим, добьются они, что уберут наконец из «таинственного» кода ИНН или электронного паспорта три шестёрки. И что? Великий ли урон понесёт лукавый? Да никакого! Ему ведь важно только одно: чтобы мы от всего сердца поклонились числу зверя как его символу! А какое отношение имеют ИНН вместе с электронным паспортом к нашему сердцу? Нет, господа, вспоминайте Фёдора Михайловича: поле боя дьявола — наши сердца. И на этом поле урон ему можно нанести только двумя способами — либо не допустив греха в своё сердце, либо извергнув его оттуда через покаяние.

К чему горделиво и с апломбом утверждать, что никакие микробы, вирусы и бактерии не могут пребывать в сакральном веществе Тела и Крови Христовых, когда это открыто опровергают в своих творениях святые отцы? Не кажется ли нашим горе-неофитам, что таким образом они фактически почти кощунствуют, приписывая Святым Таинствам некие антивирусные и антибактериальные свойства? А если они уповают не на эти свойства, а на чудо Божие, не попускающее вирусу передаваться с причастием, то и в этом случае согрешают, но только уже против заповеди «не искушай Господа Бога твоего».

Осуждаю ли я псевдопоборников веры? Отнюдь нет. Тем более что среди них немало людей, которые близки мне по жизни и которых я искренне люблю. Но это не мешает мне осуждать их позицию, которая, даже с моей не шибко авторитетной «кочки» зрения, противоречит не только духу православного учения, но даже его букве. А осуждать кого-либо я вообще не имею никакого права. Поэтому очень хочу надеяться, что эти люди поймут моё искреннее желание не уязвить их, а помочь разобраться и избавиться от явно превратного толкования христианских истин.

Ещё одна предосудительная тенденция у неофитов связана с каким-то страстным и неудержимым стремлением «проверить алгеброй гармонию». Помню, как в конце 80-х и начале 90-х годов минувшего века, названных Владимиром Солоухиным эпохой «нового крещения Руси», некоторые чистосердечно и искренне уверовавшие люди с восторгом говорили мне о некоем уникальном эксперименте, проведённом на суперсовременных чувствительных электронных весах. На них якобы взгромоздили кровать, в которой лежал умирающий человек. Проводившие эксперимент учёные — в основном врачи и физики — самым внимательным образом наблюдали за показаниями электронного счётчика, фиксировавшего вес кровати вместе с умиравшим на ней человеком. И когда экспериментаторы констатировали наступление смерти больного, то показания счётчика якобы уменьшились на какие-то десятые доли грамма. Эти доли и были объявлены физическим весом покинувшей тело души!

Не успел я выразить своего крайне скептического отношения к подобного рода экспериментам, как меня сразу же провозгласили «Фомой неверующим». Мне показалось, что в возникшем споре я с выгодой для себя использовал такое сравнение с апостолом Фомой, заметив, что Христос как раз и призывал этого ученика не стремиться подвергать проверке то, что следует принимать на веру. Но мне было сказано, что достижения научного прогресса всё равно неминуемо приведут к доказательству бытия Божьего, а это будто бы «так важно для укрепления нашей веры». Тут я не согласился уже категорически. Ведь каждое очередное открытие в научном познании мира всегда порождает лишь возникновение новых, доселе неведомых тайн мироздания. И похоже, так будет до бесконечности.

— И вообще, зачем вы умаляете таким образом спасительное значение подвига веры? — вопрошал я. — Какой толк в том, что мы будем не верить, а знать, что Бог существует? Известно ведь, что лукавый и знает, и даже трепещет, но разве это приближает его к Богу? Не разумнее ли вспомнить знаменитое «верую, Господи, помоги моему неверию!» и вместе со святыми отцами помолиться Богу не о знании, а о вере, которая «да отвещает, да оправдит и да покажет нас причастниками славы Его вечныя»?

И наконец, несколько слов о явно гипертрофированном увлечении греческим православием, столь широко распространённом в среде «новых поборников веры». Надо, конечно, иметь в виду, что не уважать греков и не испытывать к ним признательности за свет Христовой истины, который они нам передали и помогли распространить по всей Древней Руси, было бы не просто верхом неблагодарности, но и крайней несправедливостью. От себя лично замечу, что для моей семьи исторически обоснованное уважение к греческому народу усилилось ещё и великим благодарным чувством к ссыльным «понтийским» грекам за их неоценимую помощь, избавившую нас от голодной смерти в первые месяцы казахстанской ссылки.

Однако здесь я веду речь не о греках, а о греческом православии, в котором, как в опыте любой другой поместной Церкви, присутствуют отличительные особенности, касающиеся своеобразия богослужебной практики, церковных традиций и народных обычаев. Все они интересны, поучительны и по-своему раскрывают общий для всех смысл православного вероучения. Но означает ли это, что следует непременно абсолютизировать и идеализировать своеобразие именно греческой поместной Церкви?

Можно ли, например, считать оправданной и приемлемой позицию современного русского интеллектуала, который, воцерковившись после крушения богоборческой власти, ездит ежегодно по два, а иногда даже по три раза на Афон и в другие святые места Греции, но при этом до сих пор так и не посетил ни одного раза ни Валаам, ни Соловки, ни Дивеево, ни Оптину Пустынь? Ни одного раза! Утверждаю это со знанием дела, потому что хорошо и давно с ним знаком. Кстати говоря, на моё личное отношение к этому человеку подобная странность никак не влияет — я продолжаю испытывать к нему дружеские чувства и ценю за многие качества и достоинства, но этого его выбора ни в коей мере не разделяю.

К сожалению, именно идеализация современного греческого православия вводит в заблуждение наших неофитов, восторженно повествующих о святости тех или иных греческих священнослужителей, которые потом на поверку нередко оказываются далёкими не только от святости, но даже от простой человеческой порядочности! Она же мешает им разглядеть не прекращающиеся в Греции ещё с 20-х годов минувшего века откровенно недружественные действия по отношению к русской Церкви. А ведь церковными историками написаны и опубликованы многие исследования о несправедливых захватах российской монастырской собственности на Афонской горе, о присвоении её Вселенским Патриархатом (Андреевский и Ильинский скиты), а также о противодействии заселению русского Свято-Пантелеимонова монастыря иноками из России в расчёте на будущее его превращение тоже в греческую обитель. О том же свидетельствует, конечно, и неблаговидная роль Вселенской греческой Церкви в недавних раскольнических акциях, связанных с антиканоничным предоставлением автокефалии украинским самосвятам.

Может быть, я ошибаюсь, но мне думается, что отмеченные выше досадные отклонения от святоотеческого понимания христианской духовности характерны не для всего нашего православного сообщества, а преимущественно только для рефлексирующей и образованной его части, представленной выходцами из интеллигентных неверующих семей. Хотелось бы надеяться, что хотя бы их дети, воспитывающиеся в лоне Церкви с пелёнок, будут свободны от таких заблуждений. А моё обращение к этой теме вызвано возникшим во мне чувством досады, когда, обнаружив, к великой своей радости, массовое приобщение русских людей к православию, я вдруг столкнулся с проявлениями у некоторых из них явного неофитства. Получился в каком-то смысле эффект «ложки дёгтя в бочке мёда»! Вот и решился я обратить внимание на отмеченные изъяны тех, кто способен их в себе разглядеть. И посоветовать заодно извлечь урок из моих собственных изъянов, о которых я упомянул выше, когда говорил о своём фарисейском подходе к посмертной судьбе некрещёных праведников и о присвоенном себе праве судить за Бога.

Хоть, увы, и на закате своей жизни, но лично для себя я сделал непреложный вывод о том, что пытаться искать ответ на любой, даже кажущийся несложным, вопрос, касающийся духовной жизни, без обращения к святоотеческому наследию крайне опасно. Это грозит впадением в самые глубокие заблуждения с риском утраты способности здравого рассуждения, которое святые отцы именуют величайшей добродетелью. А эта добродетель, по мысли современных богомудрых наставников, в нынешних условиях крайнего дефицита подлинных духовных пастырей обретает особое значение в деле нашего спасения.

Я говорил о целом ряде чудес, явленных нам в многосложной жизни нашей семьи. Но сколько раз я ловил себя на мысли, что, рассказывая об этих чудесах, я горделиво подразумевал некую нашу исключительность, якобы чем-то или в чём-то «заслужившую» такую милость от Бога. А если бы знал мнение святых отцов по этому поводу, то ничего, кроме дополнительного стыда за свою греховность, не испытал бы. Одно дело грешить маловерием, поддавшись дьявольскому внушению о нашей богооставленности в этом мире, и совсем другое, когда в явленном чуде ниспосылается реальное свидетельство неизбывного попечения о нас Божьего Промысла! Чудо в нашей жизни — вовсе не награда за мнимые «заслуги», а милосердная помощь в трудных житейских обстоятельствах ради укрепления в нас христианского духа веры, надежды и любви.

Великий пример на эту тему был преподан мне в рассказе моего друга Сергея Исакова, о котором я выше упоминал совсем в другом контексте (в комичной истории с его затеей использовать мои мусульманские корни для сугубо делового проекта). Иногда по жизни он вспоминал, как его, четырёхлетнего сына неверующих родителей, баюкала тайно крестившая его бабушка и нашёптывала при этом на ухо какие-то непонятные слова. К этому и сводился весь его «православный опыт», когда в начале 1990-х годов он, интеллигентный 30-летний человек с высшим образованием, сумел преуспеть в бизнесе.

В то насыщенное бурными политическими событиями время Сергей проявил незаурядное человеколюбие по отношению к гонимому новой властью крупному советскому чиновнику, которого он сначала спас от неминуемого ареста, а затем успешно профинансировал его предвыборную кампанию на высокий государственный пост. Как порой случается, спасённый и возведённый на крупную должность чиновник в знак «благодарности» сразу же арестовал своего спасителя, а заодно ещё и другого помогавшего ему человека. Оба они сидели в одной тюрьме, но в разных одиночных камерах. Вскоре Сергей узнал, что этот другой помогавший человек умер в заключении якобы от «случайного» пищевого отравления. Верные Сергею люди сообщали с воли, что ему грозит та же судьба и просили не прикасаться к тюремной пище.

С этого момента в его жизни началась целая серия чудес. Сергей вдруг стал нещадно корить себя за то, что досаждал жене, когда упрямо запрещал ей крестить родившихся у них детей. Покаянное чувство породило потребность в молитве. Но он не знал, как это делать. Тут он вспомнил бабушку с её нашёптыванием неясных слов перед засыпанием. Безуспешно силясь восстановить в памяти эти слова, он попросил Бога помочь ему. И помощь пришла — молитва «Отче наш», вдруг зазвучавшая в его голове в полном объёме со всеми неведомыми ему доселе славянизмами, была им немедленно перенесена на бумагу! Он непрестанно читал её, мысленно предстоя перед иконой Божией Матери с Младенцем, которую смутно помнил висевшей в изголовье бабушкиной кровати.

Сергей рассказывал, что восстановление в памяти молитвы не вызвало в нём особого удивления, потому что на самом деле никакого процесса вспоминания в нём не происходило. Если бы он действительно напрягал память, вспоминал слово за словом и добился того же результата, то в этом случае, конечно же, удивился бы. Ну хотя бы своим мнемоническим способностям. Но тут было полное осознание происшедшего чуда, которое не удивляло, а наполняло всё его существо невыразимой радостью и одновременно снимало с души страхи за свою судьбу. Он плакал от умиления за явленную помощь, которую, как он хорошо понимал, не только ничем не заслуживал, а, наоборот, всегда только отгонял от себя. Он уверовал, уверовал всем сердцем и всем помышлением. И в тот же день, засыпая с молитвой и благодаря Бога, попросил:

— Господи, пошли мне икону, как у бабушки!

На следующее утро за ним пришли тюремные надзиратели, приказавшие собрать вещи и следовать за ними. Выяснилось, что его переводят в другую одиночку этажом выше. После полученных предупреждений о готовящейся над ним расправе такое перемещение вполне можно было посчитать её началом. Но Сергей был спокоен. А когда он переступил порог новой камеры, то спокойствие это обернулось полной уверенностью в том, что теперь его мытарствам пришёл конец. Потому что на левой от входа стене, в центре углублённой ниши он увидел изображение Божией Матери с Младенцем, процарапанное прямо по штукатурке каким-то острым предметом рукой настоящего художника!

Сергей пробыл в той камере трое суток, истово молясь иконе и слёзно благодаря Бога. Он написал длинное покаянное письмо любимой жене, умоляя простить его и прося побыстрее окрестить детишек. Письмо, посланное по «платному» тюремному каналу, дошло до жены, когда Сергей был уже дома, рядом с ней. По свидетельству компетентных людей, его освобождение стало ещё одним, может быть, самым главным чудом, ведь грозному начальнику вовсе не хотелось иметь на воле состоятельного врага, который наверняка пожелает свести с ним счёты. О том, что Сергей давно простил его, он узнал лишь спустя много лет — в конце 90-х годов.

А рассказ свой Сергей заключил следующими словами:

— Я ведь не каялся ни в своих грехах, ни в своём упёртом неверии, ни в нежелании крестить детей, ни в том, что не открывал дверей своего сердца, постоянно, как я теперь понимаю, стучавшемуся в них Христу. А только лишь сожалел о том, что огорчал бедную жену. Благоразумный разбойник удостоился чуда, потому что узнал Бога во Христе и покаялся в содеянном. А мне за что?! Не иначе как авансом! Сумею ли оказаться достойным такой Любви?..

Вот оно — правильное отношение христианина к чуду Божьему. Благодарное и смиренное!

Не сомневаюсь, что тема преизобильного чудотворения, ниспосланного на русскую землю Промыслом Божиим после освобождения её от пут атеизма, найдёт достойное отражение в трудах будущих церковных историков. Конечно же, в этих трудах будет исследован и противоестественный на первый взгляд феномен, когда задуманный богоборцами коварный план антирелигиозного воспитания молодёжи через введение в программу высшей школы курса «Научного атеизма» дал диаметрально противоположный результат. Изложенные в этом курсе в марксистско-негативном контексте основы христианского вероучения неожиданно породили во многих молодых умах серьёзный интерес к гонимой религии вообще и к христианству в частности.

Сама идея введения в вузы такого предмета возникла на пике хрущёвской антирелигиозной кампании, а практически реализовалась где-то в середине 1960-х годов. Как раз в это время мне предстояло сдавать экзамен по «Основам научного атеизма» в Тбилисском университете. Я принципиально не только не посещал лекций по этому предмету, но даже не брал в руки учебника. Об этом я прямо на экзамене честно сообщил профессору. На его удивление и возмущение я ответил, что «научный атеизм» ущемляет мои религиозные убеждения как верующего христианина. Профессор немедленно потребовал мою зачётную книжку и, внеся в неё какую-то пометку, вернул её мне, сказав: «Вы свободны». Я вышел из аудитории, открыл зачётку и ахнул: в ней красовалась жирная «пятёрка»! В те времена такое могло случиться только в Грузии…

Относить этот эпизод к разряду чудес моё сознание отказывалось категорически. «Не мог же Господь сделать меня отличником по безбожному предмету!» — думалось мне. Но в подсознании закрадывалась мысль о том, что послано было мне не чудо, а назидательный урок — «коль назвал себя верующим христианином, то изволь и жить по-божески»!

Мысленно обращаясь в прошлое, я вспоминаю, что всегда с животрепещущим интересом наблюдал за положением Церкви в сложнейших условиях и следил за изменениями, происходившими в её жизни в разные времена. Я видел, что в 50-е и 60-е годы минувшего века ограниченное число действующих храмов посещали по праздникам в подавляющем большинстве люди пенсионного возраста — от 65 лет и выше. Приблизительно треть была представлена прихожанами от 50 до 60 лет. Юных и молодых людей можно было пересчитать по пальцам, что всегда огорчало и тревожило меня. Помню, как утешительно для меня прозвучал тогда чей-то рассказ о празднике в Троице-Сергиевой лавре, куда на «летнего Сергия» 18 июля регулярно съезжались люди не только из местной округи, но и из дальних городов и сёл. Лавра настолько заполнялась народом, что приходилось протискиваться не только в храмах, но и по всей её территории. Как обычно, абсолютное большинство — старушки, старики и люди пожилого возраста. Из молодёжи в основном только местные комсомольские работники и общественники — люди 25–30 лет, зорко следившие за школьниками и студентами. Если таковые обнаруживались, то их сразу изгоняли из монастыря, предварительно записав имена, фамилии и место учёбы, чтобы затем незамедлительно проинформировать их школьное или институтское начальство для принятия соответствующих мер воздействия.

И вот, в такой праздничный день гулявшие по территории лавры комсомольские активисты окружили после службы направлявшегося из храма в свою келью седовласого старца в клобуке и принялись досаждать ему всякими ехидными вопросами:

— Ну на что вы, попы, рассчитываете?! Оглянитесь, вы же видите — вокруг одни старушки да старички! На что вы жить будете, когда они лет через двадцать все поумирают? Одни будете молиться в пустых храмах?

— Что вы, миленькие, Господь с вами… — ответил им старец. — Ведь к тому времени и вы уже старичками и старушками станете! С вами и будем молиться…

Эта история подействовала на меня невероятно ободряюще. Очень хотелось верить в правоту слов монаха, хотя червь сомнений не переставал внушать мысль о том, что старец излишне оптимистичен и выдаёт желаемое за действительное. Однако по прошествии десяти лет я стал убеждаться в обоснованности его высказываний. Уже в начале 1970-х годов в немногочисленных и поэтому переполненных храмах Москвы я с радостью разглядывал множество молодых людей явно студенческого возраста, выделявшихся в толпе старичков и старушек. А вскоре мне посчастливилось познакомиться с целой группой московских студентов, не просто интересовавшихся вопросами веры, но принявших крещение и полнокровно живших в лоне Церкви. В дальнейшем этот процесс воцерковления молодых людей шёл по нарастающей вплоть до самых перестроечных времён. А конец 80-х и начало 90-х годов ознаменовались уже вообще массовым и повсеместным приходом в Церковь русских людей всех возрастов. Повторюсь здесь, что такое массовое воцерковление Владимир Солоухин вполне справедливо назвал «новым крещением Руси».

В этот период я приближался к своему пятидесятилетию. За все прожитые полвека мне никогда не доводилось испытывать подобных радостных чувств. Потому что не оставалось уже никаких сомнений в том, что Святая Русь вышла победительницей из жесточайшей схватки с инфернальными силами мирового зла, пытавшимися покончить с ней в течение почти целого века. Социальные и экономические беды 90-х годов теперь представляются мне всего лишь издержками той духовной победы, которая, однако, сумела стяжать для нас на пороге уходящего тысячелетия величайшее и истинное чудо — приход Путина. Он принял у этой победы эстафету и распространил её целительную мощь на все сферы нашего государственного бытия. В связи с этим, напрочь игнорируя трафаретное мнение о том, что у истории нет сослагательного наклонения, выскажу не предположение, а твёрдое убеждение в том, что, если бы в последние пятнадцать лет XX века вместо Горбачёва и Ельцина в России правил Путин, суммарные экономические и военные потенциалы США и Китая даже вместе не дотягивали бы сегодня до российских. Впрочем, это тема, конечно, для совсем другой главы. А в этом завершающем воспоминания эпилоге хотелось бы кратко коснуться темы православного монархизма.

С самых первых своих раздумий о смысле государственной власти понятие демократии (то есть в буквальном переводе — народовластия) представлялось мне абсолютным нонсенсом. Народ не в состоянии осуществлять государственную власть никоим образом и ни в каком обществе, что подтверждается тысячелетней практикой её существования во все эпохи и у всех народов. Даже в тех случаях, когда при осуществлении выборного права власть формируется из представителей народа, она всецело принадлежит не народу, а лишь этим его представителям, которые вовсе не идентичны ему.

Христианское же свидетельство о том, что «нет власти, еже не от Бога», говорит о божественном происхождении власти и о Боге как её источнике. Поэтому для православного сознания единственно приемлемый идеал государственной власти — это власть помазанника Божьего в лице Монарха, несущего тяжкое бремя служения государству и своим подданным, за каждого из которых он лично ответствен перед Богом.

Великое, среди многих прочих, преимущество такой власти заключается в её наследственности, обеспечивающей подготовку наследника с самых ранних этапов его воспитания, что позволяет привить ему знания, умения и навыки, необходимые для эффективного управления государством. А формирование его глубоко верующим православным христианином становится залогом того, что, придя к власти, он будет заботиться не только о материальном благополучии своих подданных, но и об их духовно-нравственном состоянии.

Никто не сможет переубедить меня в том, что с таким властителем — живым символом православного Отечества в глазах всего народа — может сравниться какой-либо временщик, избранный от какой-либо партии на должность президента. «Президенты могут править населением, а народом — только монарх», — говорил Владимир Солоухин, подразумевая под народом людей, спаянных любовью к Родине и единой национальной идеей.

А тем, кто склонен опасаться «недемократичности» монархической власти, хочу сказать: при демократичности Основных Законов государства монархия не может не быть демократичной, потому что одна из самых главных функций монарха — это строжайший контроль за неукоснительным соблюдением государственных законов. А принимать и утверждать он может только «демократичные» (а правильнее сказать — «народосберегающие») законы. Иное никакому православному монарху не может прийти в голову хотя бы из соображений собственного престижа, не говоря уже о привитых ему с младых ногтей высоких нравственных принципах.

Однако, вновь обратившись к Солоухинскому высказыванию, сегодня ещё нельзя утверждать, что мы в России уже стали народом, спаянным единой национальной идеей. Недостаёт нам пока среди русских людей по-настоящему воцерковлённых соотечественников, да и не вывелись ещё в достаточном числе представители так называемого поколения, выбравшего пепси. Но я пишу эти строки в мае 2022 года, в разгар военной операции на Украине, когда решается судьбоносный вопрос — быть или не быть России. И с огромным воодушевлением наблюдаю за восхитительным процессом сплочения и единения русских людей на основе неколебимой веры в то, что России — быть! Это вселяет в меня надежду на пересмотр нашего государственного бытия после того, как христолюбивое воинство одолеет ополчившуюся на Святую Русь коллективную империю мирового зла.

На мой взгляд, ни разу в истории России с периода Смутного времени российское общество не оказывалось столь разобщённым и аморфным, как на протяжении всей постсоветской эпохи. Возвращение нашего государства на путь монархического правления, обеспечивавшего ему в веках неуклонное поступательное развитие вопреки бесчисленным негативным историческим обстоятельствам, приведёт к такой консолидации русского народа, которая сцементирует его в единый общественный организм, сплочённый вокруг православного Государя — живого символа нации и её державного Отца. В этом смысле появление у руля государства Путина представляется мне реальным шагом в возможном будущем преобразовании нашего государственного бытия. Именно поэтому я назвал его приход к власти чудом.

Но чудом, конечно, исключительно в духовном смысле. Потому что спустя 83 года после крушения монархии в России Путин, оказавшись девятым по счёту главой нашего государства, стал первым и единственным его лидером истинно русским по духу и православным по вере. Он встал на защиту национальных интересов страны, когда она практически уже была приговорена к раздроблению и, как следствие, к неминуемому уничтожению. И не «будь на то Господней воли», в тех конкретных исторических обстоятельствах никаких его выдающихся талантов не хватило бы ни для того, чтобы прийти к власти, ни для того, чтобы эффективно ею воспользоваться и отстоять Россию. Немало злых сил, как внутренних, так и внешних, было задействовано, чтобы воспрепятствовать ему в этом подвиге. Но кому дано противиться воле Божией?! Точно так же никто не сумеет помешать, если победитель современного неонацизма и коллективного русофобствующего Запада решится вернуть Россию на путь её многовековой традиционной государственности.

Святой Руси, отошедшей в своё время от поступательного пути развития и духовного возрастания, удалось-таки выбраться из водных пучин, словно Граду Китежу со дна мифического озера. Она вновь служит православному народу лучезарным маяком, помогающим ему не сбиться с верной дороги, ведущей ко спасению. И мне представляется, что если Град Китеж — это образ гонимой Святой Руси, то защитившие его на время от врага водные пучины суть души не только прославленных ныне новомучеников и исповедников российских, но вообще все души православных русских людей, которые в образе «малого стада Христова» самоотверженно отстаивали молитвой и подвижнической жизнью веру и высокие христианские идеалы наперекор лютому и тотальному богоборчеству.

Ныне это «малое стадо» существенно возросло числом. И пусть многим кажется, что это число всё ещё весьма незначительно, я хочу верить, что в качестве закваски его более чем достаточно, и с каждым новым поколением оно несомненно будет расти. Главное только, чтобы росло оно не столько количественно, сколько качественно, потому что опасность таится как раз в этой плоскости. А именно — в отходе от строгой и неколебимой верности духу и букве того православного вероучения, которое завещали нам великие учители и святые отцы Церкви Христовой. Только по этой причине я и позволил себе коснуться тех досадных и опасных отклонений от святоотеческого толкования духовных истин, которые, на мой взгляд, прослеживаются в среде не в меру усердствующих «новоиспечённых» ревнителей веры. Надо помнить, что непараллельность линий почти незаметна в их начале, поэтому вносить исправления следует именно на начальном этапе, поскольку потом уже ничего не откорректировать. Слишком дорогой ценой обошлось России её возвращение ко Христу, чтобы позволять сорным травам глушить нежные, ещё не окрепшие ростки народной веры. Тем более что именно этой вере надлежит исполнить великую миссию духовного сплочения русских людей во имя избавления Святой Руси от новых посягательств того мира, который, как известно, «лежит во зле».

И здесь уместно было бы высказаться о непрекращающихся попытках искусственно разработать и внедрить в наше общество национальную идею. На мой взгляд, разрабатывать тут ничего не надо. Эта идея с давних времён подспудно живёт в душах русских людей. Только не надо бояться это признать: православные духовные ценности — вот вечные высшие идеалы русского народа, которые равно значимы не только для православных русских, но и для всех народностей и конфессий России. Ведь милость, доброта, справедливость, жертвенность, кротость, любовь к Творцу, служение ближнему и Отечеству и все прочие христианские добродетели суть универсальные ценности. И поэтому смысл как национальной идеи, так и основанной на ней государственной идеологии, должен сводиться к всеобъемлющему отстаиванию именно этих ценностей.

А что касается высказанных выше критических наблюдений относительно перекосов в неофитской трактовке православного вероучения, то хочу предостеречь читателя от мысли, что они каким-либо образом продиктованы моим личным духовным опытом. Мой опыт, увы, сводится к сплошному грехопадению, не дающему мне никакого права кого-либо поучать. И такой горький вывод я делаю вовсе не потому, что «кроток и смирен сердцем» — нет, это тоже, к сожалению, не про меня. Главным подспорьем для тех умозаключений мне послужило святоотеческое наследие как в его оригинальных публикациях, так и в трактовках признанных богословов, в том числе, конечно, и А. И. Осипова. Оно открыло глаза и на собственную греховность, и на опасные тенденции в понимании церковных традиций среди новообращённых членов Церкви.

Оглядываюсь на долгую свою жизнь. Сколько же в ней было переживаний — тяжёлых, горьких, печальных. Но и радостных, добрых, светлых. Однако ничто не вспоминается столь сокровенно, как очень редкие и поэтому незабываемые моменты умиротворяющего и согревающего ощущения присутствия Божьего в глубинах грешной моей души. Сколько их было? Всего три, из коих два в детстве и один в раннем отрочестве. Все три связаны с освобождением от ощущения катастрофы совершённого греха. Да, именно катастрофы! Потому что ещё не погрязшая в греховном болоте детская душа воспринимает грех как настоящую беду. Заливаясь горючими слезами и уткнувшись дважды в материнскую грудь и однажды в отцовскую, я просил прощения за какие-то совершённые провинности. Ответная родительская ласка сигнализировала мне, что я прощён. Удивительно, но сколько я не силюсь вспомнить, в чём конкретно состояли те мои грехи, сделать это мне не удаётся (почему-то думается, что именно так и Господь «забывает» о раскаянных людских грехах). А вот какое-то неземное и очень сокровенное чувство торжества от получаемого прощения помню так, будто испытал его только что.

Это было такое состояние души, которое поразительно совпадало с ощущением присутствия Божьего, поразившим Мотовилова во время его беседы с преподобным Серафимом Саровским. Тогда они оба почувствовали на зимней стуже прилив внутренне согревающего тепла и «такую тишину и мир в душе, что никакими словами не выразить».

Хорошо помню своё потрясение при первом знакомстве с «Записками Н. А. Мотовилова». Не только потому, что узнавал в них те самые до боли знакомые ощущения тепла, мира, тишины и тихой радости, которые получал от родительского прощения. Но ещё и потому, что на протяжении всей своей жизни всегда явственно помнил о них в самых мельчайших деталях. А ведь на вопрос Мотовилова, сумеет ли он не забыть «теперешнее явление неизреченной милости Божией», батюшка Серафим ответил: «Я мню, что Господь поможет вам навсегда удержать (выделено мной. — З. Ч.) это в памяти вашей».

Вот и вопрошаю самого себя на закате своих дней: имел ли я право жить греховно после столь очевидно явленной мне близости Божией как в тех трёх эпизодах моего детства, так и при всех прочих спасительных чудесах, сопровождавших меня по жизни?

Боже, милостив буди мне грешному…

Некоторые сохранившиеся документы из семейного архива

Выписка из Высочайшего приказа о переводе моего отца из Пажеского корпуса в гвардейский Конно-гренадерский полк (6 строка снизу).

Уведомительное письмо на имя моей бабки по материнской линии Надежды Геннадьевны Казем-Бек о награждении ее брошью с вензелевым изображением Государыни Императрицы Александры Федоровны.

Удостоверение о предоставлении месячного отпуска моему деду по материнской линии Льву Александровичу Казем-беку, занимавшему должность управляющего Ревельским отделением Крестьянского поземельного банка.

Справка о реабилитации моего отца и меня.

Примечания

1

У меня поначалу была мысль посвятить воссозданию в России Дворянского собрания отдельную главу. Но разочарование от массового наплыва в него людей, не имевших ничего общего с дворянским духом, охладило мой пыл. В памяти только восстают образы носителей подлинных дворянских идеалов, которые оставались им преданными на протяжении всей многотрудной жизни вопреки постоянным гонениям и лишениям. В первую очередь назову большого и давнего своего друга князя Андрея Кирилловича Голицына — тонкого эстета, талантливого художника-графика, убеждённого монархиста и человека самых высоких нравственных принципов. Бок о бок с ним трудились над возрождением благородных традиций незабвенные граф Николай Николаевич Бобринский, княжна Ирина Владимировна Трубецкая, Елизавета Владимировна Селиванова, ныне здравствующие Оксана Сергеевна Константинова, тот самый Виктор Васильевич Белов, родившийся в ГУЛАГе, и некоторые другие. Они-то и стали инициаторами создания общественной организации под названием «Дворянское собрание».

2

В 2000 году, когда вся страна переживала трагедию с подводной лодкой «Курск», в Москве проходила встреча глав поместных православных Церквей, в ходе которой неоднократно возносились молитвы о спасении русских моряков. Позже, во время приёма В. В. Путиным предстоятелей Церквей, президент России поблагодарил их… «за молитвы»!

Content

Зураб Чавчавадзе
Из огня да в полымя. История одной семьи

Предисловие

Знамя победы над Парижем

Предки

О Чавчавадзе

О Казем-Беках

Мой дед Лев Александрович Казем-Бек

Мой дед князь Николай Михайлович Чавчавадзе

«Неосторожно сказанная французская фраза»

«Коммерция — не моё дело»

Лиля Толстая

Младороссы

«Шехерезада»

Возвращение

Спиридон Чавчавадзе

Арест отца

Ссылка

Побег сестры

Злоключения отца

Сбор хлопка

Дарико

Как я стал на родине внутренним эмигрантом

Лучше прийти на три часа позже…

Кому оттепель, а кому заморозки

Вологда

«А ты еще жив, скотина?!»

Выездная виза во Францию

Париж

Отец Серафим

Лазурная пелена

Край солнца и роз (Мзис да вардэбис мхарэ)

Гиганты русского духа

Прямых призывов к восстановлению монархии не прозвучало

«УВИДЕТЬ ВОЗРОЖДЁННЫЙ ХРАМ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ и УМЕРЕТЬ!»

Сашка

Мама и Мишка

Гоша

Великий князь

Persona non grata в стане «цивилизованных» дикарей

Два эпизода из жизни наследника русского престола

«Водителя расстрелять, а машину сжечь…»

Дивеевская Голгофа

Лейб-эриванец в добровольном самозаточении

Эпилог

Некоторые сохранившиеся документы из семейного архива

Примечания