Моисей Абрамович Вассергольц, Ида Вассергольц

Расскажи мне…

Эпизод 1

Родился мой папа в городе Гарволине (60 км от Варшавы) в 1898 году в семье краснодеревщика. Был он седьмым сыном и предпоследним.

Дедушку – папиного отца я видел только на портрете. Это был благообразный еврей с большой седой бородой и в ермолке. От вечной нужды, по словам папы, он был злой и, хотя брался обучать своему ремеслу по очереди всех своих сыновей, ни один не пошел по его стопам.

Бабушку я не видел даже на фотографии, но в папиных воспоминаниях, это была маленькая женщина, очень добрая, вечно в хлопотах, чтобы прокормить и одеть своих детей.

Каждый из папиных братьев, когда достигал 13–14 лет, уходил из дома, чтобы начать самостоятельную жизнь. Из-за вечной бедности детей не отдавали учиться, и мой папа ходил только два года в хейдер при синагоге.

Хейдер – это еврейская школа, где мальчиков обучали молитвам, но и читать и писать по-еврейски папа немножко научился.

Когда ему исполнилось 13 лет, что по еврейским обычаям соответствует совершеннолетию, он, как и его старшие братья, уехал из дома и пересек просторы государства Российского, чтобы добраться до центра еврейской оседлости – города Киева.

Киев в Российской империи был, как-бы, столицей евреев, так как в центральные города им въезд был запрещен.

В Киеве папа поступил учеником портного в мастерскую к богатому еврею.

Через два года он выписал к себе младшего брата (дядю Яшу), и это единственный папин родственник, которого я знал.

Сначала началась первая мировая война, потом революция, Польша отделилась от России, и все папины родные остались за границей. Он больше их не видел и не переписывался. И остался он вдвоем с младшим братом.

Моя мама родилась в 1900 году в местечке Хойники, в семье полу крестьянина, полу ремесленника. По законам Российской империи евреи не имели права владеть землей, и, поэтому в сельской местности, занимались извозом и ремеслами. Вот в такой семье и родилась мама. У нее было два брата и сестра Хана.

О маминых родителях я не знаю ничего, и даже фотографий не видел.

Мамина семья, по еврейским меркам, была маленькая – всего четверо детей. Их соседка имела 16 детей и, чтобы не тратить силы и время на перечисление их имен, обычно созывала их домой громким криком: «Эй, вы все, кого я родила!».

Уйти из родных мест девушке-подростку было трудно, но прокормиться в местечке было еще труднее.

В 14 лет мама поехала в г. Киев, где поступила ученицей портного в мастерскую, где уже работал папа. Там они познакомились, полюбили друг друга и поженились в 1916 году.

Сколько смогу помнить, ни разу не слышал я, чтобы папа с мамой ругались. Несмотря на то, что мама была совсем неграмотная, а папа малограмотный, они жили очень дружно и, как я теперь понимаю, нежно любили друг друга и детей.

Ремарка 1

Моего деда – папиного отца звали Абрам Вигдорович Вассергольц, а бабушку – Берта Моисеевна Куравская, хотя потом я узнала, что, по-настоящему, ее надо было бы звать Бася-Лоим, дочь Моше. На фото, которое мой дедушка подарил бабушке 12 июня 1916 года (перед свадьбой), он написал: «Дарю тому, кого люблю. На долгую добрую память Берте Куравской от Вашего друга Абрама Вассергольца».

Когда в России начались «беспорядки», мама и папа стали собирать деньги, чтобы выехать за границу. Но, в один «прекрасный день» все их деньги стали ничем и им пришлось остаться.

К февралю 1917 г. рубль на внутреннем рынке обесценился почти в 4 раза.

В 1924 году родители с моими сестрами – Аней и Любой (6 и 4 лет) решили переехали в Москву, где у них были знакомые.

Они купили квартиру в Марьиной роще.

Так как мама приехала в Москву беременной, то вскоре родился и я.

Родился я дома: в доме 105 по Александровской, а ныне Октябрьской улице, в кв. 4, где проживала моя семья и семья Слуцких.

До сих пор я не знаю дня своего рождения. Мама говорила, что я родился в 1924 году 31 августа, т. е. накануне учебного года, но метрику получили через семь месяцев и, чтобы избежать штрафа, записали меня неправильно. Когда я подрос и стал выяснять этот вопрос, то так ничего и не добился. И, хотя в семье отмечали мой день рождения 31 августа, я склонен думать, что фактически родился 30 января 1925 года, как и записано в метрике.

Папа очень хотел иметь сына, и мое рождение его очень обрадовало, но родился я, видно, не в добрый час. О первых годах своей жизни у меня остались смутные воспоминания. Но, начиная с семи лет, кое-что в моей памяти сохранилось.

Чтобы понять, откуда складывался мой характер, нужно знать Марьину рощу того времени, т. е. тридцатых годов. Сколько разных рассказов ходило про Марьину рощу, и даже в 1940 году ни такси, ни извозчик далее Марьинского универмага вечером не ехали. Я же вырос в Марьиной роще и очень ее любил.

Центральная улица Марьиной рощи – это Шереметьевская, которая пересекает ее из конца в конец. Параллельно ей с одной стороны шла Октябрьская улица, а с другой – 1, 2, 3 и 4 Марьинорощинские улицы. Перпендикулярно этим улицам шли проезды от 1-го до 14-го.

На углу Октябрьской улицы и 6-го проезда и стоял наш дом.

Марьина роща была застроена, в основном, деревянными домами в один-два этажа. Каждый дом имел со стороны улицы садик, а сзади – двор, застроенный сараями.

Точно посередине Марьина роща разделялась железной дорогой, проходившей по дну глубокой выемки, и поэтому жителей, живших по одну сторону, называли городскими, а других – залининскими.

Я принадлежал к городским.

Населяли Марьину рощу, в основном, ремесленники.

Кто там только не жил! Были там портные, сапожники, скорняки, печники, плотники, столяры, бондари, медники, лудильщики, пекари, колбасники, извозчики и еще сотня разных профессий. Еще перед Великой отечественной войной в Марьиной роще были частные пекарня, колбасная и парикмахерская.

В каждом доме жило много семей, поэтому каждый дом походил на улей. У нас был «большой» – двухэтажный деревянный дом, и в нем было восемь квартир.

Сейчас я точно не помню, но в первой квартире жило семь семей; во второй – три; в нашей – четвертой, как я уже говорил, – две; в пятой – тоже две; в восьмой – четыре.

Мы жили на первом этаже, и окна, выходившие во двор, были на полметра от земли.

У наших жильцов – Слуцких было двое сыновей, и поэтому, когда я пошел в школу, квартиру разделили. У нас получилась отдельная квартира за номером 4, а у Слуцких – 4а.

Папа с мамой работали портными в мастерской, которая находилась в шестом проезде по Шереметьевской улице. Но заработка, чтобы прокормить семью им не хватало, и они брали еще работу на дом. Это обстоятельство сыграло с нашей семьей нехорошую шутку.

В начале тридцатых годов была карточная система, а моих родителей, из-за т ого, что они работали на дому, отнесли в разряд лишенцев и не дали карточек.

Мне было лет семь, но я хорошо запомнил то время. Чтобы прокормить нас – детей мама с папой продали все из дома, а потом мама отнесла в Торгсин свои золотые сережки – свадебный подарок папы и обручальное кольцо.

Торгсин – это торговая организация, где за сданные золотые вещи можно было на выданные бонны купить любые продукты.

Я запомнил это время, потому что не только я, но и другие ребята нашего двора не отходили от своих мам в ожидании, когда их накормят. Видно от постоянного недоедания я плохо рос, и, когда папа в 1932 году отвел меня в школу, был самым маленьким в своем классе.

Из-за вечного недоедания я был не только маленьким, но и очень слабым, а в Марьиной роще это – беда, так как меня постоянно били и обижали. К счастью это продолжалось всего года три.

Летом в Марьиной роще благодать. Можно бегать и играть целый день на улице в одних трусиках. Покупных игрушек у нас в ту пору почти не было, но игр и так хватало. Мы играли и в прятки, и в салочки, и в чижика, и в фантики, но самая интересная была игра в войну.

Своими силами, кто как умел, мы изготовляли сабли, ружья, пистолеты, луки, стрелы и играли в войну до самозабвения. Частенько, во время игры получали шишки, синяки, не говоря о царапинах и ссадинах. В особенности доставалось мне, как слабосильному. Так что очень часто я приходил домой не только в рваных трусах, но и в крови. В таких случаях мама жаловалась папе, говоря: «Посмотри, в каком виде твой сын!» Папа же всегда отвечал, что все в полном порядке, а вот, когда мой сын придет с улицы чистым, то срочно нужно будет позвать врача.

Были у нас и другие игрушки.

Когда удавалось выпросить у мамы бутылку, то ее можно было выменять на игрушки у китайцев, живших в пятом проезде. Это были уди-уди, бумажный веер или даже оловянный наган. Обладатель оловянного нагана считался богачем.

Летом мы запускали на пустыре змеев и «монахов», во время дождя делали запруды и самодельные корабли.

Иногда, сестры брали меня на прогулку в выемку, где проходила железная дорога, и там мы собирали цветы, ловили бабочек. Так что летом было очень хорошо.

Но вот наступали холода, и выпадал снег.

Территорию улицы около дома убирали жильцы, для чего она была разбита на участки. И вот рано утром после снегопада, пока снег не утоптали, надо было его сгрести в кучи, а потом вывезти во двор.

Для вывозки снега в ход пускалось все: и санки, и корыта, и даже ведра.

В снежные зимы во дворах скапливалось столько снега, что старшие ребята строили целые дома и замки, а некоторые умельцы проводили туда даже электричество.

Вечерами все ребятишки собирались в какой-нибудь квартире на кухне. В каждой квартире кухни были большие, с русской печкой, так что было тепло и вместительно. Там старшие девочки, которые уже ходили в школу, читали нам сказки и учили читать и писать. Для этого у каждого из нас была фанерка, покрытая черной краской и белый грифель или кусочек мела. И хотя было бедно, но, все равно, вспоминается детство, как самое лучшее время.

Мне шел уже десятый год, когда родители смогли меня послать на весь летний сезон в пионерлагерь. После трехмесячного отдыха даже родители меня не узнали, так я поправился и подрос. Да и в нашей семье стало немного легче с едой, а аппетитом я не страдал и после обеда мог скушать еще тарелку пшенной каши с хлебом. Вот в эту осень и произошло мое первое «крещение».

Прямо напротив нашего дома находился завод МЗОЦМ (Московский завод обработки цветных металлов), а рядом с ним построили большой, в два этажа деревянный клуб.

Недавно я там проезжал и видел здание этого клуба: рядом с новыми домами он выглядит, как развалившийся сарай, но в то время он нас восхищал.

На втором этаже этого клуба показывали кино и, конечно, все ребята старались на него попасть.

Вход в клуб был из короткого коридора, в котором было несколько ступенек. Перед входом узкий тротуар, мостик через канаву с водой и мостовая.

Вот ребята при выходе из кино и устраивали такой порядок: они становились по обе стороны коридора и, когда выходил пацан, начинали толкать его от стенки к стенке, пока он не вылетал на улицу.

Еще хорошо, если падал на мостик или тротуар, а если в канаву с водой, то начинался всеобщий хохот, так как все остальные останавливались смотреть на эту забаву.

В свое время я не раз попадал в эту переделку, если не удавалось проскочить за спинами взрослых. В особенности доводил меня один мальчишка – Фима Киксман. У него было еще два брата, да и он был старше и сильнее меня.

Вот и в этот раз, приехав из пионерлагеря, я пошел в клуб смотреть кино. При выходе повторилась старая история, но с другим окончанием.

Когда меня толкнули, я налетел на Фимку Киксмана, но он не успел меня оттолкнуть. Я схватил его и еще одного пацана и, вылетев на улицу, обоих бросил в канаву.

Смеялась вся Марьина роща, а со мной стали более осторожны – я завоевал «авторитет».

Рассказал я об этом случае так подробно, потому что после этого случая меня уже не обижали и приняли в свою артель, как равноправного, все ребята.

С года 1935 наша семья стала жить нормально.

Я помню, как сейчас, когда мама с папой сделали ремонт и купили новую мебель.

Мои сестры были уже большими, а Аня считалась даже невестой.

Начиная с этого времени, мама стала покупать мне много игрушек, чтобы я меньше бывал на улице, так как, завоевав авторитет, я стал верховодить среди мальчишек и готов был пропадать на улице целыми днями.

В школе я учился очень хорошо, так как, обладая прекрасной памятью, почти не нуждался в домашних занятиях, да и сестры здорово помогали.

Память и способность рассказать прочитанное развились у меня благодаря библиотекарше, работающей при нашем клубе.

Когда я пошел в школу и научился читать, сестра Люба отвела и записала меня в библиотеку.

В это время папа работал в мастерской по пошиву кожаных пальто и костюмов для высшего комсостава, находившейся на Гоголевском бульваре. Но работал папа на дому, а мама ему помогала, так что заказчики приезжали к нам на примерку, и это сыграло свою роль и в моей жизни.

Один из заказчиков помог папе купить мне велосипед. В то время велосипед был «дороже» Жигулей, и я был на «седьмом небе» от счастья (все мальчишки завидовали мне) и только друзьям я давал кататься на нем.

На коньках я научился кататься рано.

Все мальчишки, когда наступала зима, привязывали веревками к валенкам или ботинкам коньки и гонялись по улицам.

Чтобы отучить меня от улицы, купили мне ботинки с коньками (гаги) и абонемент на каток в центральном парке Красной армии, находящемся на Екатерининской площади (ныне площадь Коммуны). Так что сразу после школы я переодевался, брал коньки и шел на каток, не пропуская ни одного дня.

Занятия спортом (летом – велосипед, зимой – коньки), хорошее питание быстро сделали свое дело – я очень сильно подрос и, главное, окреп.

В 1936 году моя старшая сестра Аня вышла замуж за брата нашего соседа – Матвея Слуцкого, и папа купил им комнату в Большом Кондратьевском переулке (около м. «Белорусская»). А 16 апреля 1937 года в возрасте 12 лет я стал дядей, так как Аня родила Фирочку.

К сожалению, память не совершена, и что было в свое время очень важным и значительным – забылось. Но очень хорошо я помню, как будучи маленьким, мы с мамой ездили с ней несколько раз к ней на родину – в Хойники.

Мы ехали до Гомеля, а там была пересадка на местный поезд.

В Хойниках жили мамина сестра Хана и брат Лева со своими семьями. К сожалению, я забыл даже имена своих двоюродных сестер и братьев.

В Хойниках не только дети евреев, которых было очень много, но и дети белорусов, говорили на белорусском и еврейском языках. Вот там я и научился понимать и говорить (немножко) по-еврейски.

Средний, любимый мамин брат погиб во время гражданской войны, и меня назвали его именем – Моше-Вейвл, так как его звали Володя.

Дядя Лева погиб во время Великой отечественной войны, а тетя Хана умерла.

Эпизод 2

ИТК – 400/2 г. Тула

24 мая 1964 года вместе с другими меня из Тульского изолятора (тюрьмы) привезли в «воронке» (машина для перевозки заключенных) в ИТК-400/2 (Исправительная трудовая колония). До конца срока наказания мне оставалось 10 лет 4 месяца и 1 день.

Я не знаю, кто первый лишил человека свободы, но думаю, что это было в доисторические времена. И удивительно, что в конце 20 века это положение осталось. Говорят, что пока есть преступники, останутся и тюрьмы. Я же попробую доказать обратное – пока есть тюрьмы, будут преступники. Но вернусь к 24 мая 1964 года.

Из тульской тюрьмы в ИТК 400/2 нас в количестве 22 голов (не человек, а именно голов: так там – в ИТК считают заключенных) привезли и поместили на КПП (контрольно-пропускной пункт).

Там с нашими личными делами ознакомились начальник спецчасти и зам. начальника колонии по оперативно-режимной работе, после чего двух заключенных отправили обратно в Тульский изолятор, как теперь называется тюрьма.

Там же, на КПП, мы прослушали первую лекцию о том, кто мы и как должны себя вести.

Привезли нас в ИТК часов в 9 утра в «вольной» одежде, а без малого в 12 часов с нарядчиком перевели в жилую зону для регистрации.

Мы, как стадо баранов, стояли в узком коридоре с тремя дверьми, одна из которых вела в нарядную, другая – в спальню, а третья – в туалет.

Когда мы так стояли, начался обеденный перерыв, и на нас налетела толпа в одинаковых черных спецовках с шапочками, как у немцев. Я не знаю, как другие (потом я выяснил, что все реагировали одинаково), но сам я не мог отличить одного от другого и стоял с мешком, прислонившись к стене.

И вдруг двоих, пришедших со мной, стали бить, бить зверски, как может бить только толпа. Мы стояли оцепеневшие, ожидая своей очереди. Когда драку остановили, эти двое были все в крови и синяках. Это было мое первое знакомство с колонией, но день еще не кончился.

После того, как нас записали и распределили по отрядам, повели обедать, а потом в кладовую, где мы переоделись в «форму».

Я попал во 2-ой отряд, и меня отвели в жилую секцию, где указали койку на 2-ом «этаже».

В то время в колонии не хватало заключенных, и нас всех – вновь прибывших вывели на работу во вторую смену для зарядки ремней.

Верстаки для сборки транспортерных лент стояли во дворе производственной зоны. Ремни для этих лент, которые мы должны были заряжать, т. е. вставлять заклепки, представляли собой прорезиненные ленты длиной 9,5 метра. В дальнейшем, на эти ленты клалось брезентовое полотно и деревянные рейки – так получалась транспортная лента для комбайна.

Часов в 9-10 вечера, когда стемнело, ко мне подошел один парень и сказал, чтобы завтра я отдал ему макинтош, сапоги и костюм, в котором привезли меня в ИТК, а иначе мне будет плохо.

Он не знал одного, что мне было уже так плохо, что хуже не бывает: я не мог себе представить, что смогу «прожить» в тех условиях более 10 лет.

В руках у меня был молоток, которым я клепал, поэтому я и ответил ему, что, если он сейчас же не уберется, проломлю ему голову, а там пусть будет, что будет. Как ни странно, но это подействовало, хотя сказано это было скорее от отчаяния.

Чувствовал я себя в то время, как говорят, хуже не бывает.

Уже год и восемь месяцев я находился в заключении, и какое это было время, и как оно пережито знал только я сам и удивлялся только одному – почему я в здравом уме.

Эпизод 3

Все началось 25 сентября 1962 года.

Рано утром Поля (жена) ушла на работу, а я с детьми – Идочкой и Витенькой хотел позавтракать и, проводив их в школу, идти на работу.

Я был в туалете, когда раздался звонок в дверь, и подумал, что вернулась Поля. Но, выйдя из туалета, увидел, что это посторонние люди.

Меня сразу схватили и, проведя на кухню, обыскали, предъявив ордер на обыск.

Один из них с сыном пошел за женой (она работала напротив дома), а мне предложили одеться.

Как только Поля зашла в комнату, меня вывели во двор и посадили в стоявшую там черную «волгу» на заднее сидение между двумя мужчинами.

Машина поехала к Савеловскому вокзалу, к магазину, в котором я работал.

Подъехав к магазину, мы зашли в него, т. е. я и трое приехавших со мной, шофер остался в машине.

Там меня еще раз обыскали и, забрав ключи и пломбир, посадили обратно в машину.

Развернувшись, машина поехала к центру. Через улицы Сретенку и Дзержинскую машина, со стороны последней, подъехала к подъезду дома, выходящему фасадом на площадь Дзержинского.

Меня ввели в подъезд и на первом этаже поместили в бокс.

Бокс – это шкаф высотой метра два и шириной 0,5 метра. Глубина этого шкафа, так же как и ширина, – сантиметров 50; напротив двери приделана доска для сиденья, а наверху двери – отверстия для воздуха. Несмотря на то, что в боксе есть для сидения доска, сидеть там можно только условно. Если всей спиной прижаться к задней стенке, а ноги развести в стороны и ступни поставить параллельно двери, то упершись коленями в дверь, можно присесть.

Сейчас часто говорят о стрессе, тогда я этого слова не знал. Но, видимо, я был именно в стрессовом состоянии, поэтому, несмотря на то, что прошло столько лет, все запомнил.

К «счастью» меня не долго держали в боксе и вскоре провели из него на третий этаж в большой кабинет.

В кабинете усадили меня за маленький столик, стоявший в углу, а за большим письменным столом, который стоял напротив, сидел человек в штатском.

Часы у меня забрали, и я не мог следить за временем, но, все-таки, было еще утро.

В карманах у меня, кроме носового платка, оставили две пачки папирос, две пачки сигарет и спички. Мне разрешили курить, поставив на столик пепельницу.

Прошло много времени, за окном стало темнеть.

За это время много раз за письменным столом менялись люди, и сколько их сменилось, я не помню, но ни один не разговаривал со мной.

Они делали так: заходил один, молча подходил к столу, сидевший вставал и уходил, а вновь пришедший занимал его место. Если таким способом они хотели меня расслабить, то добились противоположного.

Когда за окном совсем стемнело, я обратился к очередному сидевшему за письменным столом с просьбой отправить меня в тюрьму, если я арестован.

Тогда он со мной заговорил, и стал уговаривать рассказать ему всю правду о моих преступлениях, но, получив от меня ответ, что я очень устал, нажал у стола кнопку и вызвал конвой. Перед тем, как меня увели, он дал мне подписать ордер на мой арест.

Не зная здания, очень тяжело ориентироваться, но, как я думаю, проведя меня по многим коридорам, подняли на четвертый этаж и завели в темную комнату без окон. Там мне велели раздеться и провели в душ. Когда я вернулся, зашел врач и спросил, на что я жалуюсь, нет ли у меня каких-то болезней. Получив ответ, что я вполне здоров, врач ушел. Надзиратель (теперь он называется контролер) дал мне трусы, майку, носки, башмаки и то, что у меня оставалось от папирос и сигарет, а взамен моей верхней одежды – хлопчатобумажные брюки и курточку. Когда я оделся, он провел меня на этом же этаже в другую дверь, ведущую во внутреннюю тюрьму.

Внутренняя тюрьма представляла собой прямоугольное помещение в два этажа. Передняя стена, через которую мы вошли, была глухая, а в остальных трех виднелись двери, ведущие в камеры.

На уровне второго этажа вдоль всех стен шел узкий балкон с перилами, затянутыми до потолка металлическими сетками, а напротив входа лестница, ведущая вниз – на первый этаж.

Посередине стоял стол, за которым сидел военный.

Камеры, расположенные в виде буквы «П», начинались с правой стороны и с номера 75.

Я потом узнал, что нижнее помещение тюрьмы переделано в архив.

Итак, введя, меня поместили в камеру № 76, находящуюся с правой стороны.

Камера была прямоугольной формы, шириной чуть более одного метра и длиной около трех.

Напротив двери, у самого потолка, было маленькое окно, в которое вместо стекла были вставлены стеклоблоки, а снизу, с наружной стороны, приделан металлический ящик. Так что, наружный свет проникал в камеру через узкую полоску сверху, и ничего увидеть изнутри было невозможно.

С правой стороны стояла металлическая кровать, застеленная тюфяком, байковым одеялом и маленькой подушкой.

С той же стороны, между стеной и кроватью, стоял оцинкованный бачок (параша).

С другой стороны, при входе, в стену было вделано два крючка от вешалки, а между кроватью и стенкой стоял столик и табуретка, все окрашенное в серый цвет.

Кровать и столик были прикреплены к полу.

От столика до двери было три маленьких шага, а на двери прикреплены правила поведения заключенного.

В двери имелось маленькое четырехугольное отверстие (кормушка), закрытое дверкой, а посередине глазок.

Вот в эту камеру меня и ввели. И пробыл я там, в этой одиночной камере, в нарушение всех правил, три с половиной месяца.

Как только дверь камеры закрылась за мной, я почувствовал холод, я весь дрожал.

После принятого душа, в казенной одежде с мокрой головой, за весь день не имея крошки во рту, после перенесенного потрясения я «бегал» от столика к двери и обратно, чтобы согреться.

К «счастью» мне вскоре принесли в миске винегрет, кусочек селедки, черный хлеб и чай без сахара. Поев и попив, я немного согрелся и стал читать правила, приклеенные на дверях.

Я успел их прочесть раза два, когда открылась дверь, и надзиратель предложил мне книгу «Георгий Саакадзе», сказав, что завтра придет библиотекарь и выдаст мне книги по выбору.

Я не могу передать, как обрадовала меня книга, она помогла мне ни о чем не думать и собраться с мыслями.

Сев за столик, я начал читать, но тотчас открылась дверь, и меня предупредили, чтобы я сидел так, чтобы мое лицо было видно через глазок в двери, а ложиться в кровать до команды «отбой» не разрешалось.

Была такая тишина, что она оглушала.

Зажав руками уши и сев как мне велели – спиной к стене, а профилем к двери, я начал читать.

Немного почитав и замерзнув, я вставал, делал бег на месте, выкуривал папиросу и снова садился читать.

Наконец объявили отбой, и, раздевшись, я лег в холодную кровать.

Чтобы согреться, я натянул одеяло на голову, да и мешала горящая под потолком лампочка.

Но опять вошел надзиратель и приказал лежать так, чтобы голова была открыта и видима через глазок. Я лег так, как он велел.

Усталость взяла свое, но, когда немного согревшись, я стал засыпать, из соседней камеры послышались страшные крики. Я вскочил, а из соседней камеры неслись вопли с просьбами не бить и не мучить. И все это после ужасающей тишины.

Через некоторое время ко мне зашел надзиратель и велел ложиться спать, сказав, что мой сосед сошел с ума и сейчас у него врач. Действительно, вскоре вопли прекратились, и я уснул.

После этого много дней и ночей я провел в тюрьме, но первая ночь запомнилась ярче всех.

Я быстро привык к распорядку дня: подъем, оправка и мытье, завтрак, обед, ужин, отбой. В течение дня – часовая прогулка на крыше и вызовы на допрос. Один раз в неделю обмен книг и два раза ларек на деньги, переданные из дома, в сумме десяти рублей в месяц. Вечная тишина, когда не видишь никого, кроме конвоиров и следователя. Но все по порядку.

Первые три дня (на второй день мне отдали мою одежду) меня водили на снятие отпечатков пальцев, фотографировали в разных ракурсах, утром и вечером водили в туалет, а днем на прогулку.

Прежде чем вывести на прогулку, предупреждали, чтобы я оделся. Потом два надзирателя (один спереди, а другой сзади) выводили меня с руками, заложенными за спину, в коридор и на лифте поднимали на крышу. Выйдя из лифта, мы попадали в небольшой коридор, по бокам которого были двери в прогулочные «дворики», в один из которых меня и выпускали, закрыв за мною дверь.

«Дворик» был небольшой, метра четыре на четыре. Разговаривать или кричать категорически запрещалось (за этим следили часовые, находящиеся над коридором). Часовым сверху было все видно, и, в случае нарушений, прогулка прекращалась, а нарушителя отправляли в камеру.

Эти «прогулки» доставляли много радости и печали.

Как хорошо после камеры видеть небо (больше ничего не было видно), даже если идет дождь или снег, но шум улицы, доносившийся снизу, а в особенности бой часов на Спасской башне Кремля (слышимость была изумительной), вызывали тяжелые воспоминания.

Я старался ни о чем не думать, и только мысль, что впервые день рождения детей будет без меня, волновала.

Через несколько дней после моего ареста, меня после завтрака стали водить на допрос.

Камеры для допроса находились внизу, куда опускались на лифте.

Камера для допроса имела окно, забранное решеткой. В ней стоял письменный стол, загораживающий окно, за которым сидел следователь; сбоку стоял диван. В углу, при входе, к полу были прикреплены столик и табуретка, на которую сажали заключенного.

Сидя на табуретке и упираясь спиной в стену, а ноги держа под столиком, вскочить было невозможно.

Вот в такую камеру для допросов и стали меня ежедневно водить.

Я забыл еще сказать, что на столе у следователя был телефон с отводной трубкой, а расстояние между его столом и столиком было метра 2–3.

В первый допрос следователь сказал, что зовут его Иван Иванович, и он будет вести мое дело.

Не знаю для чего, но он сообщил мне, что сам он из Гомеля и это его первое дело, от исхода которого зависит его карьера.

И так начались допросы.

Первые допросы касались моей биографии, и скрывать тут было нечего.

Я уже знал, что арестован по делу Ройфмана, который был арестован и находился в Бутырской тюрьме. Мне прочитали его показания, касающиеся меня, так что ничего не оставалось, как повторить некоторые из них, признав свою вину. Но дальше, как говорят, дело застопорилось.

Повторяя сказанное раньше, я ничего нового не говорил и ни каких фамилий не называл. Тогда на одном из очередных допросов, в присутствии еще одного следователя, мне предъявили альбом с фотокарточками и попросили посмотреть их, назвав, кого я знаю.

Дня два я рассматривал альбомы, но признал из всех только одну фотокарточку, на которой был изображен я сам, но и то, высказав сомнение.

Тогда мой следователь прибег к другому методу.

Во время допроса он звонил по телефону моей жене и держал трубку, не прижимая к уху, так, что мне хорошо был слышан голос жены.

Он предлагал мне взять отводную трубку и поговорить с ней, но неизменно получал в ответ отказ.

К обеду меня уводили в камеру, потом на прогулку и, очень редко, опять на допрос.

Сейчас я сам не могу понять, откуда у меня брались силы держаться. И, все – таки, один раз я не выдержал и согласился в камере написать обо всем, что интересовало следователя.

Я запомнил этот день – день 21 октября 1962 года, день, когда моему сыну исполнилось десять лет, а следователь, после очередного разговора с моей женой и поздравления ее с рождением сына, стал говорить мне о детях. Я сломался и дал согласие.

Меня отвели обратно в камеру, дали бумагу, чернила, ручку, и я сел писать.

Лучше бы у меня была плохая память! Но, к сожалению, я помнил все и начал свое повествование с 1948 года, когда впервые пошел работать в торговлю.

Я был, как в тумане, и писал целый день, прерываясь на обед и ужин. И за весь день меня ни разу не побеспокоили, даже на прогулку не водили.

Я ничего не соображал. Только к вечеру, закурив и прохаживаясь по камере (три шага до двери, поворот и обратно), я ужаснулся тому, что написал.

Сколько еще семей попадут в такое положение, как моя? Сколько людей я сделаю несчастными, а себе не помогу и даже ухудшу свое положение.

Теперь у меня была только одна задача: как уничтожить все написанное.

Видно надзиратели получили указания не мешать мне и, видя, что я целый день писал, ослабили внимание.

Перед отбоем, как и каждый день, меня повели в туалет, а я спрятал на груди все мною написанное.

Обычно, в туалете меня держали минут десять-пятнадцать, так как я успевал выкурить сигарету.

В туалете не было обычных сливных бачков, а вода сливалась очень часто сама, так что за это время я успел, разорвав на мелкие кусочки все мною написанное за день, незаметно спустить в унитаз.

Когда на другой день меня привели на допрос, следователь первым делом потребовал, чтобы я отдал ему то, что написал.

Я никогда не видел его таким, когда он узнал правду. Если бы он мог, то убил бы меня.

И опять потянулись однообразные дни. Каждый день меня водили на допрос, но я молчал и не хотел говорить со следователем.

Он читал мне показания других, арестованных по делу Ройфмана, и спрашивал мое мнение, но я молчал, пока не наступало время отправить меня в камеру. Ни одного протокола я не подписывал. Так продолжалось много дней. Потом меня прекратили водить на допрос и несколько дней не беспокоили.

Проходили дни за днями, и, если бы не книги, я бы сошел с ума, но они меня выручали.

Я завел себе такое правило: прочитывал пятьдесят страниц, делал перерыв и ходил по камере туда и обратно, считая вслух, тысячу раз; потом курил сигарету и снова садился читать. На мое «счастье» библиотека была очень хорошая, и книг хватало.

Что было с моей семьей – женой и детьми я не знал, а мог только догадываться.

Ремарка 2

Лишнее знание – лишние слезы.

Когда папу везли на Лубянку, в нашем доме творился беспредел: в платяной шкаф складывались и опечатывались все наши вещи. Занимались этим сотрудники КГБ – майор Серегин, капитан Матвеев, капитан Громов и лейтенант Богусевич.

Когда начались холода, мама обратилась с заявлением к председателю комитета Государственной безопасности при Совете Министров СССР тов. Семичастному В.С. с просьбой выдать необходимые нам теплые вещи, которые не попали в опись имущества, но были опечатаны в шкафу. Из «Протокола о вскрытии шкафа» от 10 октября 1962 года можно узнать, что сотрудник КГБ при Совете Министров СССР капитан Матвеев в присутствии понятых вскрыл опечатанный шкаф и выдал разные вещи, не входящие в опись имущества, среди которых под номером 3 значится одна пионерская кофточка.

В нашей 20-ти метровой комнате в коммунальной квартире в тот день несколько часов подряд шло удивительное действо: усиленно искали спрятанные сокровища.

И мне, и маме запомнился один трудолюбивый сотрудник, который ковырялся ложкой в сахарнице, очевидно, ожидая найти бриллианты. Потом мы даже были благодарны ему за это поведение: эта ложка осталась вне описи имущества, хотя была серебряной и с позолотой (из комплекта чайных ложечек, подаренных маме на свадьбу).

Так как особых ценностей сотрудники КГБ найти не смогли, в опись имущества попали «предметы роскоши»: пылесос, холодильник, платяной шкаф, книжные полки, чайный сервиз, скатерть, полуботинки, мужские брюки…

Хорошо, что папа не знал о том, что было с нами потом. Как исключали из коммунистической партии маму за потерю бдительности, но еще более за отказ развестись с мужем; как соседи по коммунальной квартире писали доносы и устраивали истерики в товарищеских судах, требуя выселить нас из квартиры, выгнать маму с работы, а меня из советской школы; как много подлостей, несправедливостей и даже жестокости творили с нами. Но это тема слишком объемная, чтобы включать ее в это отступление от основного текста папиной рукописи.

Внутри у меня все умерло, жить не хотелось.

Так прошло несколько дней, пока однажды меня снова не повели на допрос.

Зайдя в камеру для допроса и сев на свое привычное место, я обратил внимание, что на диване сидит грузный пожилой мужчина, молчавший во все время допроса.

В этот допрос были опять только данные о моем происхождении и о родителях, поэтому я отвечал, и протокол допроса подписал.

На следующий день меня повели на допрос не вниз, в камеру, а на третий этаж и ввели в большой кабинет.

Два больших окна выходили на площадь Дзержинского, так что мне был виден памятник и вход в метро.

Около окон стояли три письменных стола, за которыми сидели следователи, отгородив меня от окон.

У входа стоял четвертый стол, а к нему был приставлен маленький столик, за который меня и посадили.

Один из следователей стал мне задавать анкетные вопросы и заносить их в протокол допроса, два других – сидели молча.

Когда он заполнил анкетные данные, в кабинет вошел мужчина, присутствовавший на моем допросе у Иван Ивановича. Назвавшись руководителем группы следователей, занятых расследованием дела Ройфмана, – полковником Сыщиковым, он, ходя по кабинету, начал просто кричать и угрожать мне.

Смысл его угроз в мой адрес сводился к одному: если сейчас же я не расскажу все, что знаю, то у них такая власть, что могут выпустить до суда, но могут и расстрелять.

Но он не знал, что я не хотел жить, и смерть для меня в тот момент казалась желанным избавлением от всех мук.

Сейчас я не могу понять, откуда у меня брались такие силы, чтобы оставаться спокойным? Для меня самого это загадка, но я думаю, что все время находился в стрессовом состоянии, когда мысли ясны и четки. Я провел в тюрьме уже около трех месяцев (был 1963 год), только этим я объясняю свой ответ.

А ответил я так, попросив следователя, писавшего протокол допроса, написать заголовок о чистосердечном и добровольном признании вины.

Я сообщил, что первое свое преступление совершил, вступив в сговор с людьми, совершившими покушение на В.И. Ленина, а то, что меня не было еще и в зачатие – это частность, на которую не стоит обращать внимание, но мое «признание» дает им возможность расстрелять меня.

Еще раз я повторяю, что в то время мне было на все наплевать.

Реакция, произошедшая после моего «признания», была для меня самого удивительна. Все следователи улыбнулись, а полковник, присев рядом со мной, стал меня уверять, что я его не так понял, что он мне не угрожал, и, если действительно я никаких больше преступлений не совершал, то очень хорошо.

После этого случая мне заменили следователя и назначили Семен Семеновича, который начал вести протокол допроса при Сыщикове, но не закончил.

На первом же допросе у нового следователя я узнал от него, что прежний мой следователь отправлен в Гомель, как не справившийся со своими обязанностями. Потом он мне сообщил, что старый следователь незаконно держал меня в одиночной камере, и это будет исправлено.

После моего ареста прошло три с половиной месяца, и все это время я находился в одиночке.

На другой день меня перевели в другую камеру, где находился заместитель командира дивизии, обвиняемый в получении взяток.

Я сейчас не помню, как звали моего сокамерника, хотя он много рассказывал о себе и о войне, которую прошел от начала до конца и был много раз ранен. Я сам видел на его теле множество шрамов, когда нас водили в «баню». Его очень удивляло, что я все время молчу и за весь день могу сказать только два-три слова. И, все-таки, в общении с ним, после одиночки, было легче.

Запомнился мне с ним и один интересный случай.

Каждый месяц мы получали передачи из дома.

Это были, обычно, продукты, одежда и табак. И, хотя записок мы не получали, сама посылка, которой касались родные, вызывала большое волнение.

Вот однажды в очередной передаче он получил апельсины и перед обедом предложил мне скушать по одной штуке. Я очень удивился, но, съев апельсин, понял хитрость: в апельсин при помощи шприца был налит коньяк, а отверстие замазано воском. После этого я из страха перестал совсем с ним говорить, но к «счастью» меня вскоре перевели в другую камеру.

Улучшились мои дела и у следователя.

Он не вызывал меня в камеру для допросов, а проводил их в кабинете, в котором мы с ним впервые встретились, а находящиеся там другие следователи не мешали нашей «беседе».

Там же в кабинете я имел три очных ставки с Браверманом Семеном (о нем я расскажу позже), с женой и с Шакирманом Сашей.

С Сашей мы были в очень хороших отношениях и уважали друг друга. Несмотря на то, что все «Дело» началось с него, я на него не был в обиде, но рассказать о нем немного хочу, чтобы объяснить с чего все началось.

Познакомил меня с ним в 1954 году весной Браверман, с которым я в то время работал.

Саша был среднего роста, худощав и моего возраста. Не знаю, что тут сыграло свою роль, но мы понравились друг другу и часто встречались с ним не только по работе, но и просто так. Так я узнал кое-что о нем.

Был он родом из Одессы, а одесситов я опасался и никаких дел с ними не имел, так как про них ходила дурная слава. А вот с ним мы сошлись.

Он учился в Московском медицинском институте, когда познакомился со своей будущей женой – студенткой того же института.

Это было сразу после войны, и время было тяжелое.

Когда он женился, и жена родила дочку, он, чтобы подработать стал заниматься перепродажей вещей на рынке.

Он окончил третий курс института, когда в 1948 году его арестовали и осудили за спекуляцию.

В 1953 году, отсидев пять лет, он освободился и вернулся в Москву. Все эти годы жена помогала ему и ждала его, и он очень любил ее и дочку. С ними жила и его теща.

Когда мы с ним познакомились, он заведовал мастерской, изготовлявшей женские резиновые сапоги, имевшие в то время громадный спрос. Я брал у него для продажи его продукцию, когда он работал в этой мастерской и потом, когда он перешел в общество «Рыболов-спортсмен», где так же выпускал резиновую обувь.

Сейчас я точно не помню в каком году, но, приблизительно, в 1958–1959, когда я работал зав. магазином у Савеловского вокзала от ОРСа Северной железной дороги, он пришел ко мне на работу.

Тогда я узнал, что он вместе с Ройфманом Борисом хотят открыть от Краснопресненского психоневро диспансера трикотажное производство.

Бориса Ройфмана и его двоюродного брата Петю Ордера я немного знал, так как получал у них нижний трикотаж в мастерской, где они работали, и которая находилась в Вешняках.

Я очень удивился, что Саша переходит в трикотажное производство, в котором ничего не понимает. Но он объяснил, что руководить будет Борис, а он заниматься снабжением и сбытом. Через некоторое время после этой встречи он заехал за мной, и мы поехали в мастерские.

Кабинет Бориса находился в помещении поликлиники, а мастерские в здании рядом.

Работали в мастерских люди, состоявшие на учете в диспансере. Раньше эти мастерские выпускали коробочки и конверты, но производство было убыточно, и его прикрыли.

Главный врач поликлиники – доктор медицинских наук – Иванова разработала систему трудотерапии и добивалась открытия мастерских, но средств для их открытия Министерство здравоохранения не давало.

Она очень обрадовалась, когда Борис предложил ей открыть мастерские без всяких средств, и дала свое согласие.

Борис знал все ходы в трикотажном производстве, поэтому ему удалось получить станки и сырье для производства.

Как я потом узнал, он истратил около двухсот тысяч (здесь и далее указаны суммы до денежной реформы 1961 года) на открытие мастерских.

Саша привез меня к Борису, чтобы договориться об изготовлении и сбыте продукции.

В те годы самым ходовым товаром были китайские пуховые платочки стоимостью в 100 рублей, и мы решили, что для начала они будут изготовлять шерстяные косынки с начесом, а я буду их реализовывать, т. е. продавать через магазин и ларьки, находящиеся у гостиниц ВДНХа. Если я не смогу реализовывать всю продукцию, выпускаемую ими, то они, с моего согласия, возьмут для этих целей еще одного или двух.

Первые образцы их продукции мне понравились, но окрашены они были в блеклые тона, и я сказал, что сбыт будет слабым. Тогда они нашли красильщика, который еще до революции занимался крашением. Этот старик знал тайны покраски шерстяных изделий, и окрашенные им платки имели сочную, яркую и ровную покраску.

Так как рабочие мастерских были психически неполноценны, и для того, чтобы не было претензий от покупателей, было решено выпускать продукцию только третьего сорта.

Так началась наша совместная деятельность.

Выпускаемые ими косынки шли нарасхват, и первое время вся продукция реализовывалась через меня, даже тогда, когда они стали выпускать вместе с косынками платки типа китайских.

Производство налаживалось, и выпуск готовой продукции увеличился намного.

Я не буду описывать подробности, но постепенно для реализации всей своей продукции, они вовлекли много людей, работающих в разных концах Москвы.

Я постепенно отходил от них и встречался все реже и реже, но что у них делалось, приблизительно знал, так как с Сашей иногда встречались, и он мне рассказывал.

Нужно еще сказать (это сыграло большую роль в нашем деле), Саша познакомился с генералом – начальником ОБХСС г. Москвы, и Борис совсем отпустил тормоза. Я еще вернусь к этому, но пока хочу рассказать о другом.

В 1961 году у Саши Шакермана случилось большое горе – умерла жена.

Он похоронил ее на Востряковском кладбище и поставил памятник стоимостью в шестьсот тысяч рублей. Это – бюст из белого мрамора.

Он очень горевал о своей жене, но ему не было еще и сорока лет. И вот в это время за него взялась теща. Она боялась, что Саша снова женится.

У нее было две дочери, одна – Сашина жена, а другая была замужем в г. Одессе и так же, как сестра, имела дочку.

Вот теща и решила, чтобы ее дочка из Одессы развелась с мужем, а Саша на ней женился, и тогда, как она говорила, обе ее внучки будут счастливы, а богатство останется в семье.

Саша поехал в Одессу, встретился с мужем свояченицы и объяснил ему ситуацию и решение тещи.

Я уже писал, что боялся связываться с одесситами, и что о них шла нехорошая слава. Они ради денег готовы на любую подлость.

Муж Сашиной свояченицы был настоящий одессит и, решив на этом деле «заработать», запросил с него один миллион отступного.

Саша был тоже одессит и давал только половину требуемого. Не договорившись, Саша уехал обратно в Москву.

Но теща продолжала действовать и написала своей дочери, чтобы она с ребенком приехала в Москву.

Получив от матери письмо, дочь выбрала момент, когда муж был на работе, забрала ребенка и поехала в Москву, к матери.

Ее муж, придя с работы и не найдя жену и дочку, понял все, и через несколько дней тоже приехал в Москву.

Он и Саша были оба одесситы, и, когда он попросил Сашу отдать ему деньги, хотя бы те, что тот ему предлагал, то Саша сказал: «Она сама легла ко мне в постель. За что же тебе платить?». Обиженный муж уехал в Одессу и написал в ОБХСС о кое-каких Сашиных «делах», о которых он немного знал. Но ОБХСС ни Саша, ни Борис не боялись.

В это же время случилось другое дело.

Борис с Сашей отпускали свою продукцию в магазин на Каланчевской улице, а от завмага эта продукция попадала в ларек на Казанском вокзале, который работал от этого магазина.

Продавщица этого ларька «зарабатывала» очень хорошо, но решила, кроме основного заработка, получаемого от магазина, заняться своим бизнесом.

Так как пропускная способность была большая, а покупатели, в основном, приезжие, то она, получая мужские носки по цене 1 руб. 20 коп. и 90 коп., срывала с дешевых носков ярлычки и продавала все по одной цене – 1 руб. 20 коп.

В ОБХСС вокзала пришла бандероль с носками, у которых продавщица просмотрела и не сорвала ярлычок; а также с показаниями в каком ларьке и по какой цене были куплены эти носки.

Когда работники ОБХСС пришли в ларек с проверкой, они обнаружили и продукцию Бориса в большем количестве, чем числилось по документам. Продавщицу арестовали, но обещали отпустить, если она расскажет все, что знает о махинациях, проделываемых в магазине.

К сожалению, она знала всю цепочку и все выложила.

Как ни странно, но ее отпустили, и, в дальнейшем, она была только свидетелем.

Просто так закрыть дело было невозможно, слишком многим оно стало известно, но Бориса предупредили, и он успел подготовиться.

Бориса арестовали, но никаких улик против него не было, в мастерских и в бухгалтерии был полный порядок.

К нему в Бутырскую тюрьму, где он содержался, пришел работник ОБХСС и предупредил его, чтобы он был спокоен, что скоро будет суд, но за отсутствием доказательств его отпустят.

Как узнал обо всем этом одессит можно только догадываться, но он написал подробное письмо в КГБ, где указал, что в ОБХСС все подкуплены.

Так дело попало в КГБ.

Начальник ОБХСС г. Москвы, его заместитель и многие другие работники были арестованы.

Потом я узнал, что начальника и некоторых других расстреляли после суда, а остальным дали большие сроки.

Арестовали кладовщицу (о ней еще будет речь), Шакермана, мастера мастерских, бухгалтера, и началось раскручивание всего дела.

Следователи КГБ сделали все очень просто: взяв все документы по реализации готовой продукции, арестовали всех, кто ее получал с момента открытия мастерских. Так был арестован и я.

Дело в том, что я уже много лет болел, но точно не знал чем.

Врачи говорили, что у меня бронхит, в чем я очень сомневался, но когда я ложился спать, меня душил кашель. Целый день я чувствовал себя хорошо, а ночью мучился от кашля.

В 1959 году со мной случился приступ, и меня на машине доставили домой.

Это был тяжелейший приступ, продолжавшийся около трех недель. Теперь ни у одного врача не вызывал сомнения поставленный диагноз: бронхиальная астма и сердечная недостаточность.

Как я чудом остался жив – это после, здесь же главное то, что после болезни я написал заявление с просьбой освободить меня от обязанностей завмага и уволить.

Мой начальник решил иначе: освободив меня от должности завмага, оставил в должности товароведа. Этот приказ сыграл большую роль в моей судьбе.

Ремарка 3

Григорий Мусеевич Турик спас моего отца и младшего брата: провел лечение бронхиальной астмы по своей методике (поставил эксперимент для сбора материала к диссертации).

Положение в то время было безнадежным: папе дали срок жизни не более двух недель, в больницу забирать отказались, а маме посоветовали поставить ширмочку перед кроватью, чтобы не видеть, как он будет умирать.

Но папа умирал не один. Напротив кровати, на которой лежал он, стоял детский диванчик, на котором лежал, задыхаясь, мой брат.

Мама обошла всех врачей – специалистов по бронхиальной астме, обращалась за помощью во все возможные организации, писала о ситуации в журнал «Здоровье». Никто не мог помочь. Дали рецепт на получение кислородных подушек и какие-то общие рекомендации по профилактике приступов удушья.

Днем, после занятий в школе, я шла в аптеку и приносила домой две кислородные подушки, чтобы у папы был шанс пережить еще одну ночь.

Когда наступала ночь, мама ложилась на раскладушку, которую ставила около диванчика, чтобы быть поближе к моему пятилетнему брату, а для меня оставалось только одно свободное место – под обеденным столом, на маминой шубе.

Каким образом нашелся молодой врач, рискнувший спасти безнадежного больного, не помню. Но помню, что он буквально сутками жил у нас, подбирая различные варианты лекарств для уколов, внутривенных вливаний, а, главное, для «промывания» бронхов с помощью изогнутого наконечника шприца. Процедура «промывания» была очень тяжелой, но спасла и папу, и брата, которому сделали ее только 1–2 раза.

Используя изогнутый наконечник, Григорий Мусеевич через рот больного вводил в бронхи лекарство, которое «размывало» слизь, забившую их, и раздражало. Кашляя и отхаркиваясь, можно было постепенно освобождать бронхи.

Григорий Мусеевич успешно защитился, показав живым безнадежного больного. Он даже некоторое время заведовал каким-то отделением какой-то больницы, но его методика была слишком индивидуальной: применять ее «на потоке» было невозможно.

С начала 1961 года в законную силу вступил «Указ по усилению наказания за особо крупные хищения государственных средств» – статья 93^1 – вплоть до высшей меры наказания – расстрела.

Когда у меня появился новый следователь, то по моей просьбе, он получил копию приказа об освобождении меня от должности завмага, для того, чтобы снять с меня обвинение по статье 93^1, а оставить статью 92 часть 3, т. е. просто хищение в крупных размерах (от 8 до 15 лет лишения свободы).

Хотя я и получал несколько раз товар из мастерских после 1961 года, но никаких темных дел с ними не имел.

По моей просьбе мне сделали очную ставку с Сашей Шакерманом. При «встрече» нам разрешили поговорить между собой.

Саша сказал мне, чтобы я не переживал, что все кончится хорошо, что ему в тюрьме не только лечили зубы, когда они заболели, но даже вставили золотые коронки. Правда, ему, наверное, придется отбывать два-три года, а меня отпустят из зала суда, и все это обещал ему начальник следователей.

В общем, настроение у него было отличное, и он подтвердил мои показания, несмотря на то, что я о себе ему ничего не сказал.

После этого я видел Сашу еще два раза, а говорил с ним – один раз, но об этом потом.

Несколько дней я был в камере с зам. командира дивизии, а затем меня перевели в камеру к Илье Гальперину, с которым я был более года, т. е. до окончания суда.

Еще до своего ареста я несколько раз видел Илью в кабинете Бориса и знал кто он, но знаком с ним не был.

Илья Гальперин был зам. директора магазина у Курского вокзала. Он, как и я, был арестован по делу Ройфмана.

Это был красивый, высокий мужчина с вьющимися волосами, 1930 года рождения – самый молодой из нашей группы. Через несколько дней я знал о нем, буквально, все.

С утра до вечера, или с подъема до отбоя он мог говорить, лишь бы был человек, который его слушал. Я с ним говорил только на отвлеченные темы, хотя это его иногда очень раздражало.

В камере из игр имелись: домино, шахматы и шашки. Очень быстро и шахматы, и шашки пришлось отложить в сторону, так как проигрывать Илья не любил, а выиграть не мог.

После сигнала подъема и до завтрака я ежедневно делал генеральную уборку, т. е. мыл полы, стены и убирался, где только возможно, а Илья, обычно, брал домино и начинал гадать про Лялю (жену), и, если получал нужный результат, был просто счастлив весь долгий день, и наоборот.

Любимой темой для разговора был разговор о Ляли: какая она красивая, какая она необыкновенная, какая она какая. К сожалению, эта необыкновенная Ляля сыграла свою роль в нашем процессе.

К тому времени, когда меня поместили в камеру вместе с Ильей, следствие почти закончилось, и на допросы меня не вызывали. А вот Илью вызывали на допросы довольно часто.

Мне не составило большого труда раскрыть эту «тайну».

Если он с допроса приходил веселый, или приносил какой-нибудь подарок в виде шоколада, пары апельсинов или яблок, или еще что-нибудь в этом роде, у меня замирало сердце. С его слов я знал как это происходило.

В кабинете следователь давал ему поговорить по телефону с Лялей только в том случае, когда он рассказывал что-то новое, и он старался.

Я сейчас, даже приблизительно, не могу сказать скольких людей он «присоединил» к делу, людей, не имеющих к нему отношения.

На мои осторожные попытки внушить ему не делать подлостей, а говорить на эту тему можно было только на прогулке, он отвечал, что я глуп и ничего не понимаю в жизни, а вот он и его Ляля…

Кто же эта Ляля, из-за которой погибло столько людей?

В шестнадцать лет она стала любовницей Берии, и от него у нее осталась дочка.

После суда над Берией ей дали, как пострадавшей, квартиру и 100 тысяч рублей на воспитание ребенка.

Она не могла провести ни одной ночи без мужчины. Три раза в день она должна была кушать в ресторане и соответственно одеваться.

Ежедневно ее нужно было развлекать, а из транспорта она признавала, конечно, только машину.

Несколько раз она уходила от Ильи, но потом возвращалась.

Со слов Ильи, он пользовался ею только на 30 %, но, как он говорил, в хорошем деле 30 % лучше, чем в плохом 100 %.

Она родила от Ильи дочку после того, как он купил ей машину и норковую шубу.

Вот коротко все об этой необыкновенной Ляле, о которой Илья все время говорил.

После майских праздников нас перевели в Лефортовский изолятор.

Это – громадное четырехэтажное здание, построенное Екатериной II, в виде печатной буквы «К».

Это – настоящая тюрьма с карнизами на всех этажах, с сетками между карнизами, с мрачными двух-трехместными камерами.

Единственное «достоинство» этой тюрьмы в том, что в ее стенах, в свое время, отбывали наказание Туполев и Васька Сталин, а еще – в камерах был туалет.

Очень редко, но меня тоже водили на допрос.

Так у меня состоялась очная ставка с Борисом Ройфманом.

Наше дело назвали «Дело Ройфмана». Так кто же он – Борис Ройфман?

Мы с ним были в дружеских отношениях, но знаю я о нем мало.

Родом он из Румынии, где его отец владел большими заводами.

В 1940 году из Румынии, как и из Польши, много евреев, спасаясь от фашистов, бежало в СССР.

В Москве, через синагоги проходил сбор одежды, денег и продуктов для помощи беженцам. Большинство беженцев было раздето и разуто, но часть вывозила с собой и большие ценности.

Отец Бориса сумел вовремя продать свои предприятия, а вырученные деньги превратить в драгоценности, занимающие мало места.

Вот он с сыном и дочкой, захватив все ценности, бежал в Москву, где жил его брат.

Во время войны он умер, оставив Бориса и его сестру на брата.

Борис окончил неполную среднюю школу и вместе с двоюродным братом – Петей Ордером (его судили после нас и расстреляли) занялся трикотажем.

Я не хочу оправдывать Бориса в совершенных им преступлениях, но не могу не сказать и того, что он был по-своему справедлив, честен и добр.

Пишу я это потому, что смотрел кинокартину «Черный бизнес», сюжетом для которой послужило наше дело, где он выведен в другом свете.

Несмотря на то, что я уже долго находился в заключении, юриспруденцию я не знал и на очной ставке с Борисом прошляпил. Я знал Бориса, как умного и осторожного человека, поэтому поверил ему, а когда понял свою ошибку, было поздно.

Как и на очной ставке с Сашей, нам с Борисом разрешили сначала поговорить.

Тут я от него узнал, что его вызывал первый заместитель начальника КГБ (фамилию забыл) и имел с ним такой разговор: он сказал Борису, что ему известно о тех больших ценностях, которые ему оставил отец. Дальше он объяснил Борису, что, если он покроет тот убыток, который нанес, то дело будет вестись так, чтобы года через два-три он был снова дома. Часть же этих ценностей или их стоимость будет передана его жене с двумя детьми, ибо ее жалование учительницы математики недостаточно.

Борис повторил слова Саши, сказав, что мне, вообще, волноваться не стоит, во время суда я буду освобожден.

Только потом я вспомнил поговорку, что, если Бог хочет погубить человека, то сначала отнимает у него разум. А тогда, поверив Борису что это – формальность, подписал все документы.

Осталось рассказать еще немного.

В это время Петя Ордер находился на свободе, скрываясь от ареста. Вот ему Борис и передал свое решение о выдаче ценностей.

Утром одного дня в кабинете следователя раздался телефонный звонок, и по телефону сообщили, что следователь должен приехать на Казанский вокзал и получить в камере хранения два чемодана по квитанциям за №№… Это и будут ценности Ройфмана.

Об этом я узнал непосредственно от Бориса, как и то, что и Шакерман выдал свои ценности.

Но не только Ройфман, Шакерман и Гальперин выдали все, что имели. Другие арестованные по этому делу тоже выдали все. Остался один я.

Илья (Гальперин) начал убеждать меня, что этот факт может мне очень повредить, но у меня ничего не было, а, если бы и было, не отдал бы. К тому времени я стал прозревать.

До ареста не было ни одного дня, чтобы я не прочел газет, и все, что было в них написано, принимал, как самую чистую правду. Я был готов побить каждого, кто сомневался в том, что написано в газетах.

В тюрьме я очень редко получал газету, да и то с большим опозданием, и только «Правду». Но после того, как меня соединили с Гальпериным, он стал от следователя часто приносить и другие газеты.

Так в «Известиях» я прочел несколько фельетонов о нашем деле.

С тех пор я перестал верить газетам и почти не читаю их.

Это было для меня большое потрясение. Я высказал это Илье, но он меня только высмеял.

Наконец, нам объявили, что дело кончено, и мы должны с ним ознакомиться, после чего его передадут в суд.

В кабинете, куда меня начали ежедневно водить, находились еще пять заключенных по нашему делу и заходили адвокаты.

Надо было ознакомиться со ста сорока четырьмя томами, написанными по нашему делу, и за каждый расписаться. Кроме того, нам разрешалось делать выписки.

Все это отнимало много времени и тянулось около двух месяцев.

Мне лично хватило половины страницы для всех записей, а Илья исписал не одну тетрадь. Вечером он рассказывал о том, что было днем (он был в другой группе).

Мы, заключенные, во время чтения томов перебрасывались словами, да и адвокаты приносили новости. И тут я понял ясно, что процесс будет страшным. Но сколько я ни пытался поговорить об этом с Ильей, он не хотел меня слушать, он был в восхищении, получая ежедневно через адвоката Лялины подарки. Единственное, что его волновало, так это то, что адвокат молодой и, наверное, «живет» с Лялей. Но тут я напомнил ему его же 30 % и потом говорил, что не все ли ему равно, чем она расплачивается с адвокатом.

Ни поговорить, ни поделиться мне было не с кем. И опять меня выручали только книги.

Читая, я мог сосредоточиться и все обдумать. А подумать было о чем.

Всем нам, арестованным по делу Ройфмана, объявили, что мы обвиняемся по статье 93^1 и по этой статье пойдем в суд.

Эти дни, пока мы «закрывали дело», остались в памяти, как сплошной кошмар.

После ужина, когда мы встречались с Ильей и нас выводили на прогулку, я все еще пытался с ним поговорить, но это было все равно, что стучаться в глухую стену.

Следователи и адвокаты сказали нам, что наш процесс будет транслироваться по телевидению. Илья был на «седьмом небе», а, наблюдая и перебрасываясь словами с другими обвиняемыми, я видел, что они тоже почти также реагируют на это.

Теперь, по прошествии стольких лет, мне кажется, что все они были не в своем уме, а тогда мне казалось, что с ума сошел я сам.

Наконец, все осталось позади, дело пошло в Верховный суд РСФСР, а мне разрешили свидание.

Когда я пришел в комнату для свиданий с надзирателем и увидел жену, дочку и сына, то боялся только одного – потерять сознание и напугать их.

С разрешения надзирателя дети сели ко мне на колени и целовали меня, а больше я ничего не помню, да и вернувшись в камеру, тоже ничего не помнил.

Эпизод 4

В конце 1963 года в здании Верховного суда РСФСР начался наш процесс, продолжавшийся около трех месяцев.

До сих пор у меня перед глазами «стоит» зал, где происходил суд.

Наверное, этот зал служил для проведения концертов, показа кинокартин или больших заседаний, но ни в коем случае он не напоминал зал судебных заседаний.

На сцене стоял стол, за которым сидел судья и заседатели, с правой стороны от сцены дверь, ведущая в фойе.

С обеих сторон вдоль стен и перпендикулярно сцене стояли два длинных стола, за одним из которых сидел прокурор с помощником, а за другим – двадцать три адвоката.

Между столами, напротив сцены, стояла трибуна с тремя микрофонами. За трибуной – четыре ряда кресел для обвиняемых. Дальше, за проходом, остальные ряды кресел партера, где сидели во время всего процесса (как я узнал потом) артисты.

На бельэтаже находились родственники обвиняемых, но видеть их мы не могли, так как у барьера бельэтажа стояли солдаты.

Каждый день нас выводили после завтрака на первый этаж Лефортовской тюрьмы, где мы ожидали автомашины.

Каждый «воронок» имел внутри шесть боксов, в которые нас и запирали, сзади садилась охрана, и весь кортеж направлялся в суд.

Машины въезжали в закрытый двор суда, и нас по одному выводили из машин и выстраивали в строй – солдат, обвиняемый, солдат и т. д.

Потом нас вели в подвальное помещение, где стояли столы для пинг-понга. И, хотя там было полно солдат и офицеров, а разговаривать запрещалось, мы переговаривались. Впервые, каждый видел всех.

Дальше, построив нас в строй (солдат – обвиняемый – солдат), вели вверх по лестнице в зал заседаний через фойе, где толпились родственники, но их от нас отделял строй солдат.

Нас сажали по шесть человек в ряд, а кругом становились солдаты. Входил прокурор с помощником, адвокаты, судья с заседателями, и начинался суд.

Во время обеда нас уводили в подвал, где на столах от пинг-понга мы ели обед, привозимый из тюрьмы, курили, отдыхали. После перерыва нас снова вели в зал судебного заседания.

В конце дня нас вели вниз, размещали в «воронках» и везли обратно в тюрьму, где мы ужинали и спали.

И так изо дня в день почти три месяца.

После того, как нам зачитали обвинение, начался допрос обвиняемых, и вел его прокурор, заявивший, что, хотя он один против двадцати трех защитников, но надеется с ними справиться.

Допрос велся так: обвиняемый стоял на трибуне, прокурор задавал вопросы, обвиняемый отвечал. Даже судья не вмешивался в допрос, не говоря о других.

Ройфмана Бориса допрашивали таким образом в течении нескольких дней. Других обвиняемых допрашивали уже быстрее, но, все равно, на каждого тратился один-два дня.

Я был почти в самом конце списка обвиняемых, и моя очередь была не скоро, я сидел и слушал.

Несмотря на ежедневные поездки в суд, которые очень утомляли, и нервное напряжение во время судебного заседания, я как-то успокоился и собрался.

Наконец, пришла и моя очередь выйти на трибуну.

Я попросил судью о разрешении говорить самому, а уж потом отвечать на вопросы прокурора, если такие окажутся. Мне разрешили, и в течении пятнадцати – двадцати минут я рассказал то, что считал нужным.

Не знаю, что тут сыграло роль, но прокурор не стал задавать мне вопросы и отпустил на место.

Пришел день, когда всех обвиняемых допросили и начали вызывать свидетелей.

Первым свидетелем был Шакерман Саша, который в течение двух дней «разбирался» со всеми и отвечал на все вопросы, а потом пошли и другие.

Свидетелей было много, но ни один не удовлетворял прокурора.

В качестве свидетелей были вызваны рабочие мастерских, чтобы, как сказал прокурор, доказать эксплуатацию и обман их Ройфманом.

Как я уже говорил, это были люди, состоявшие на учете в психоневродиспансере и, поэтому, не совсем здоровые, но по заключению врача они могли быть допрошены в суде в качестве свидетелей.

Надо еще добавить, что все свидетели были вызваны по настоянию прокурора.

Я никогда не забуду, когда вызвали первую свидетельницу из числа рабочих.

Это была женщина средних лет, и, когда ее ввели в зал и провели к трибуне, она остановилась перед Борисом Ройфманом, сидевшим в первом ряду, поклонилась ему и сказала, что не знает какие злодеи могли его арестовать, а она с детьми ежедневно за него молится.

Когда же прокурор стал ей объяснять, что Ройфман обманывал ее и других рабочих, то она заявила, что жива только благодаря Борису Израйлевичу, что и она, и ее дети умерли бы с голоду, если бы не он.

На этом допрос ее прекратился, а она, снова, поклонившись Борису и благословляя его, вышла из зала.

Следующие два свидетеля почти в точности повторили ее действия и слова, и прокурор прекратил дальнейший вызов свидетелей.

Были и другие свидетели, но, несмотря на ухищрения прокурора, обратить их показания в пользу обвинения, он добился очень незначительных результатов.

Я не знаю как, но о нашем процессе узнали заграницей.

Международная организация адвокатов предложила прислать на процесс защитников для тех обвиняемых, которые не могли нанять адвоката, и взять на себя все расходы.

В этой просьбе международной организации было отказано, государство предоставило адвокатов за свой счет.

После допроса всех обвиняемых и свидетелей нам сделали перерыв несколько дней, чтобы мы, уже в качестве свидетелей, выступили на суде у Саши Шакермана.

Там я в последний раз говорил с ним и видел его.

Его судили также в Верховном суде РСФСР, но в маленькой комнате и одного.

Он слишком много знал о таких людях, про которых нельзя было говорить при свидетелях.

Его показания из «нашего дела» были изъяты, а суд над ним проходил при закрытых дверях.

Когда мне разрешили попрощаться с ним, я понял – он знает, что его ждет. Больше я его не видел.

После этого «перерыва» наш процесс продолжился.

Прокурор говорил в течение нескольких дней, обвиняя нашу преступную группу в хищении государственных средств в особо крупных размерах и нанесении государству больших материальных потерь.

Все мы обвинялись по статье 93^1, и в своей речи прокурор подтвердил правильность обвинения.

После прокурора начали выступать адвокаты.

Все адвокаты, за исключением одного (о нем расскажу позже), – шакалы, наживающиеся на несчастьях людей.

Каждый из них, говоря несколько часов, не сказал ни одного слова в защиту своего подзащитного, как потом они говорили, из боязни быть выгнанными из коллегии адвокатов.

А, ведь, они лучше других понимали, что обвинение не правильно, что весь процесс судопроизводства нарушается.

Борис Ройфман отказался от защитника, и ему за счет государства был дан адвокат Дунаева, так как по закону, если статья предусматривает высшую меру, защитник обязательно должен быть.

Об этом адвокате я хочу рассказать особо.

Как я потом узнал, у нее не было одной ноги и она ходила на протезе, опираясь на палочку. Ногу она потеряла во время войны, сражаясь в партизанском отряде.

Она была настоящим честным человеком – Человеком с большой буквы.

Сейчас я не могу воспроизвести полностью ее речь (да это и не к чему), но то о чем она говорила, запомнил хорошо, так как ее выступление произвело на всех присутствующих сильное впечатление: она говорила правду.

Начала она с того, что сказала:«Несмотря на то, что вот уже почти два месяца идет суд, в котором судят обвиняемых в хищении, выяснилось только то, что хищения никакого нет». И дальше она рассказала, как все было на самом деле.

Организовав мастерские за свой счет (деньги у него были от отца), так как Министерство здравоохранения средств не отпускало, Ройфман трудоустроил большое количество, практически нетрудоспособных людей.

Благодаря ему, люди начали работать и лечиться, получать за счет производства бесплатное питание; поликлиника смогла закупить современное оборудование, так необходимое для лечения.

По ГОСТу от колхозов принималась шерсть по гос. поставкам определенной длины, а короткая шла для производства технического войлока или выбрасывалась в отходы. Бухгалтер артели, перерабатывающей шерсть, изобрел станок, который мог переработать и короткую шерсть. Он сделал попытку официально внедрить свое изобретение в производство, но получил отказ от служб, которые должны были заинтересоваться этим. Тогда он сам построил станки (кустарным способом), и они отлично зарекомендовали себя в работе. Деньги на это он получил от Ройфмана.

Мастерские, выпускавшие пакеты и коробки, были убыточны и их закрыли.

Благодаря деятельности Ройфмана, они менее чем за три года принесли государству прибыль более тридцати пяти миллионов рублей, используя бросовое сырье. (По мнению прокурора, государству было бы лучше потерять эти миллионы, чем дать хотя бы одной копейке пристать к грязным рукам.)

Далее Дунаева говорила, что, затратив такие большие средства, Ройфман вынужден был искать пути их вернуть.

По государственным нормативам из некондиционной шерсти выпускалась продукция на 40 % от ее веса, а он довел выпуск до 80 %, фактически, использовалось 96 %. Вот эти 16 % и шли на выпуск неучтенной продукции для возврата истраченных средств, для дополнительной оплаты рабочим и для личных нужд.

На процессе разбирался вопрос о недоброкачественности выпускаемой продукции, а, следовательно, об обмане покупателей. Но есть заключение комиссии о том, что продукция полностью соответствует своему артиклю, и обмана покупателей не было.

Дунаева выступала не один день и разбивала одно обвинение за другим.

В заключении она сказала, что деятельность всей группы обвиняемых никак не может быть квалифицирована по статье 93^1.

Вся деятельность группы подходит под статью 153 УК РСФСР, которая гласит: «Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества или ссылкой».

И опять прокурор перебил ее, сказав, что если законы не удовлетворяют суд, их можно переделать.

А на ответ Дунаевой, что суд не имеет права нарушать законы, сообщил, что все в их власти и, если нужно, то он поступит так, как захочет.

Я наблюдал за артистами, сидевшими сзади меня, некоторых из них я знал.

По чьему-то замыслу они должны были сыграть в кинокартине, сюжетом для которой должен был послужить наш процесс.

Так вот, после речи Дунаевой они все встали и аплодировали ей.

Ремарка 4

В 1993 году в газете «Известия» появилась статья об адвокате Дунаевой – «Дело трикотажного короля».

Текст той статьи я набрала сама (у меня есть эта газета), так как не смогла найти в Интернете не только этой статьи, но даже информацию об адвокате Дунаевой. Говорили, что после статьи в «Известиях», Дунаева «исчезла», но правда ли это – не знаю.

Статью можно прочитать в Приложении.

После выступления Дунаевой нас отвели в подвал, хотя обеденное время еще не наступило. Когда же мы пообедали, нас не повели в зал судебного заседания, а продержав в подвале недолгое время, отвезли в тюрьму.

И опять несколько дней нас не возили в суд.

Когда через несколько дней нас привезли в суд и ввели в зал судебного заседания, я понял, что наше дело плохо.

Возле сцены поставили стол, на котором были выложены ценности и деньги, выданные обвиняемыми, но, якобы, изъятые органами следствия.

Западная печать и радио комментировали наш процесс, но я не знаю, как они узнавали все подробности (на процессе «случайных» людей не было, хотя разрешалось присутствие одного родственника обвиняемого).

Вокруг стола с ценностями крутились корреспонденты ТАСС с кинокамерами и со значками на пиджаках.

Когда нас свели в подвал на обед, то, кушая, я обратился к Борису (сидел я напротив него), чтобы он заявил суду, не откладывая, про то, что почти все ценности принадлежали его отцу и вывезены из Румынии, и пусть остальные скажут, что выдали все ценности сами.

Ко мне подскочил зам. начальника тюрьмы, возивший нас на суд, и запретил разговаривать.

Я ответил, что хочу от Ройфмана только одного – чтобы он сказал суду правду.

Борис же, держа душку очков в зубах (это была его привычка), ответил, что все идет, как должно, и чтобы я не волновался.

Я уже говорил, что он был не глуп, и это знали все. Поэтому все поддержали его, а меня, по возвращению в тюрьму вызвали для внушения.

Илья тоже сказал, что я неправ и все в полном порядке. Доказывать ему что – нибудь было бесполезно: он был глух к моим словам, доводы на него не действовали. Я был одинок.

Потом в суде были предоставлены «последние слова обвиняемым», и опять перерыв в несколько дней.

Оставалась речь прокурора, где он должен был сказать какое наказание кому он просит, и приговор суда.

Когда нас снова (после перерыва) привезли в суд, то в течение двух дней мы слушали речь прокурора.

Он требовал от суда самого сурового наказания – расстрела или длительного срока заключения.

Хотя я предчувствовал такой исход, я был потрясен его речью. К сожалению, ни Борис, ни другие не считали, что произошло что-то ужасное, и в один голос твердили, что так надо.

И опять перерыв, особенно длительный и тягостный, перед зачтением приговора.

Сейчас, по прошествии большого времени, я вспоминаю и поражаюсь поведению Ильи.

Несмотря на то, что прокурор требовал для него расстрела, он не думал о приговоре, а говорил только о Ляли: будет ли она его ждать. У меня от его разговоров сводило губы, а он смеялся и уверял, что года через два-три мы с ним встретимся, и тогда я пойму, какой я дурак.

Происходило что-то ужасное, я перестал верить самому себе.

Наконец наступило 25 февраля 1964 года – ровно один год и пять месяцев после ареста.

Утром нас привезли в суд и провели в зал судебного заседания. Судья начал читать приговор.

Хотя приговор напечатан на 67 листах, он прочел его в течение часа.

Прочитав приговор, судья с заседателями и прокурор с помощником моментально вышли.

Ремарка 5

Привожу отдельные фрагменты текста из приговора в подлиннике.

Приговор

21–25 февраля 1964 года Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в гор. Москве в составе:

Председательствующего члена Верховного Суда РСФСР

РОМАНОВА Н.С.

Народных заседателей Верховного Суда РСФСР т.т. КУШЛИСА Г.В. и КЛЮКИНА М.А.

При секретаре – СИНЧАГОВОЙ К.И.

Представителя

Государственного обвинения – старшего помощника Генерального Прокурора СССР Государственного Советника Юстиции 2 класса ТЕРЕХОВА Г.А.

Защиты в лице адвокатов

ДУНАЕВОЙ Л.И., ТРЕЙВИША М.С., НАЗАРОВА Л.Я., КУЗНЕЦОВОЙ Т.Г., СТЕЦОВСКОГО Ю.И., ВАСИЛЬЕВОЙ Г.С., ГОРБАЧЕВСКОЙ Р.С., ЧЕРНЯК М.М., САРРИ Ю.А., СИНАЙСКОГО Э.Д., БЕК И.Г., ШВЕЙСКОГО В.Я., ПИВОВАРОВА В.И., ВАТМАНА Д.П., ЮДОВИЧА Л.А., БЕЛКИНА В.А., БОРОДАВКИНА А.С., ШАВНЕРА М.Ю., РАТНЕРА М.Г., РОЗЕНФЕЛЬДА Ю.Э., МАЛКИНА Г.И. и ФАМИЛЯНТ М.А.,

рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело по обвинению…

Перечислены 23 фамилии с указанием имени, отчества, даты и места рождения, места проживания, национальности, образования, партийности, семейного положения, места работы и статьи обвинения.

УСТАНОВИЛА:

…

Далее на 55 страницах идет описание всех эпизодов, по которым выносится обвинение.

на основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 313–317 УПК РСФСР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР

ПРИГОВОРИЛА:

РОЙФМАНА Бенциона Израилевича признать виновным и подвергнуть наказанию:…

Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания по совокупности совершенных преступлений РОЙФМАНУ Б.И. определить по ст. 93-1 УК РСФСР смертную казнь – расстрел с конфискацией всего имущества и валютных ценностей.

ГОЛЬДЕНБЕРГА Александра Иосифовича признать виновным и подвергнуть наказанию:…

Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР по совокупности преступлений определить Гольденбергу А.И. по ст. 93-1 УК РСФСР смертную казнь – расстрел с конфискацией всего имущества.

ЛИВШИЦА Рувима Абрамовича, ПИНДРУСА Якова Абрамовича признать виновными и подвергнуть наказанию:…

Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания по совокупности совершенных преступлений определить Лившицу и Пиндрусу смертную казнь – расстрел с конфискацией имущества каждого.

НОСОВА Василия Ивановича признать виновным и подвергнуть наказанию:… Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания Носову определить по ст. 93-1 УК РСФСР – смертную казнь – расстрел с конфискацией всего имущества и всех валютных ценностей.

КЛЕЙМАНА Иошуа Яковлевича по ч.1 ст. 174 УК РСФСР оправдать, его же признать виновными и подвергнуть наказанию:…

Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания Клейману определить по ст. 93-1 УК РСФСР смертную казнь – расстрел с конфискацией всего имущества и валютных ценностей.

РОЗЕНБЛИТА Нуся Шниковича признать виновным и подвергнуть наказанию по ст. 93-1 УК РСФСР – смертной казни – расстрел с конфискацией всего имущества.

ГАЛЬПЕРИНА Илью Александровича признать виновным и подвергнуть наказанию:…

Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания Гальперину И.А. по ст. 93-1 УК РСФСР смертную казнь – расстрел с конфискацией всего имущества.

БОГУСЛАВСКОГО Моисея Лейбовича по ст. 25 Закона «Об уголовной ответственности за государственные преступления» – оправдать, его же по 93-1 УК РСФСР признать виновным и подвергнуть наказанию – смертной казни – расстрел с конфискацией всего имущества и валютных ценностей.

После 9 смертных приговоров огласили меру наказания еще для 14 человек.

Цинично прозвучали два следующих приговора, потому что предварительно было сказано:

В отношении подсудимых Кауфмана и Гая, которые также совершили исключительно тяжкие и опасные преступления, Судебная коллегия, учитывая чистосердечное раскаяние Гая, его активное участие в Великой Отечественной войне, а так же то, что он преступной деятельностью занимался в течение непродолжительного времени, его роль в совершенном преступлении; в отношении Кауфмана Судебная коллегия учитывает его участие в Великой Отечественной войне и то, что он сразу после вступления в силу Указа Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 года прекратил преступную деятельность, считает возможным сохранить им обоим жизнь.

КАУФМАНА Мордуха Иосифовича признать виновным и подвергнуть наказанию:…

Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания по совокупности совершенных преступлений определить Кауфману М.И. по ст. 93-1 УК РСФСР – пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии усиленного режима.

В год приговора Кауфману было 57 лет (родился 24 марта 1907 года).

ГАЯ Элю Гершковича признать виновным и подвергнуть наказанию:… Идет перечисление статей и сроков по ним

На основании ст. 40 УК РСФСР окончательную меру наказания по совокупности совершенных преступлений определить Гаю Э.Г. пятнадцать / 15/ лет лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии усиленного режима с конфискацией всего имущества.

В год приговора Гаю Э.Г. было 54 года (родился 22 марта 1911 года).

Поэтому я считаю, было бы более милосердно сразу приговорить Кауфмана и Гая к смерти, а не выносить такие издевательские приговоры.

Приговор последнему обвиняемому был особенный.

ОРДЕРА Соломона Гидальевича признать виновным и подвергнуть наказанию по ч.1 ст.189 УК РСФСР одному /1/ году исправительных работ по месту работы с удержанием из зарплаты ежемесячно по 20 %.

На основании ст.47 УК РСФСР зачесть время предварительного заключения в течение 45 суток и к отбытию определить 7 /семь/ месяцев и 15 дней.

Причина такого мягкого приговора заключается в том, что Ордер С.Г. работал главным врачом роддома № 3 Краснопресненского района города Москвы. Чтобы защитить своего врача, в суд пришли беременные женщины, пообещавшие рожать прямо в зале суда. К тому же в «трикотажном деле» он не участвовал, а только сохранял по просьбе брата – Петра (судили отдельно) ценности, принадлежавшие Ройфману.

Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ

Член Верховного Суда РСФСР /Н.Романов/

НАРОДНЫЕ ЗАСЕДАТЕЛИ

ВЕРХОВНОГО СУДА /Кушлис/

/Клюкин/

Я не могу передать словами того, что началось в зале.

Выкрики «фашисты» и истерики на галерке, где находились родные осужденных; плачь артистов и адвокатов; даже солдаты, которые нас конвоировали и слышали весь процесс, растерялись. И только мы – осужденные сидели спокойно.

Наконец, конвой спохватился и стал по одному выводить из зала осужденных к высшей мере наказания.

Их было девять человек, и каждого вели четыре солдата.

Одним из них был Илья Гальперин, с которым я провел в камере более года.

Шесть человек, приговоренных к 15 годам, выводили по принципу солдат – осужденный-солдат.

Остался я и еще шесть человек (мне дали 12 лет усиленного режима, заменив статью 93^1 на статью 92, часть 3).

С нами был только один конвоир, и, если бы мы в то время встали и ушли, он не стал бы нас задерживать, так как был тоже ошарашен приговором.

Пришел офицер – начальник конвоя и, велев вести нас вниз, убежал.

Мы – семеро оставшихся (среди нас были две женщины) пошли сами, а конвоир замыкал наше шествие.

Меня сразу, не заводя в подвал, провели и помогли сесть в воронок.

Пятеро, находящиеся в боксах воронка, были смертники, и только я – живой.

Не видя друг друга, мы разговаривали, и, впервые, конвой не мешал нам.

Они просили меня, если останусь жив, чтобы сходил на кладбище вспомнил их.

Это были ужасные минуты, пока нас довезли до тюрьмы. Но, как говорят, день еще не кончился.

Из «наших» я больше никого не видел, их увели раньше, а меня провели в мою камеру, где еще утром был и Илья Гальперин.

Принесли обед, но кушать я не мог и метался по камере, как очумелый. К вечеру пришли надзиратели и попросили помочь им собрать вещи Ильи, что я и сделал.

Впервые, даже книги мне не помогали, и я не спал всю ночь, а надзиратели не мешали.

Утром зашел начальник тюрьмы, много говорил, успокаивая меня, и обещал перевести в другую камеру.

Перед ужином мне велели собраться и перевели в другую камеру, где находился молодой и здоровый грузин, осужденный на восемь лет за спекуляцию золотом.

Или он был на самом деле ненормальным, или притворялся, но во время ужина, сидя за столом напротив меня, он начал класть в миску масло, сахар, соль, крошить хлеб и все, что у него было, а затем, залив всю эту смесь кипятком, начал есть.

Черт с ним, пусть бы ел молча и, хоть, подавился, но он, плача и причитая, начал жаловаться, что у него осталась жена и два сына, и что с ними будет.

Это было как раз для моего настроения.

Схватив миску, я одел ее ему на голову и стал избивать. Если бы моментально не появились надзиратели, то, наверное, убил бы его (это я, который не мог зарезать курицу!). Мне даже слова не сказали, а его сразу же увели. Потом, когда надзиратель пришел забрать его вещи, то смеялся и успокаивал меня.

После этого я пробыл в тюрьме еще почти три месяца и не помню с кем сидел. Сокамерников меняли каждые два-три дня, но ни с кем у меня конфликтов не было.

Сейчас, вспоминая то время, думаю, что разучился говорить и только читал с подъема до отбоя. Хотя один сокамерник мне запомнился, потому что посоветовал просить поскорее отправить меня в колонию.

Это был крепкий мужчина небольшого роста и, как я от него узнал, чемпион по велосипедным гонкам – Чижиков.

Он служил в части, которая располагалась на территории ГДР, имея звание старшего лейтенанта. Для того, чтобы купить английскую машину, он попытался провезти из СССР в ГДР кольца с камнями, попался и ждал суда.

Вот по его совету я и обратился к администрации тюрьмы отправить меня в колонию. Мне ответили, что я еще понадоблюсь в качестве свидетеля на процессах, которые шли параллельно с нашим и после нашего. Тогда я заявил, что меня могут отослать недалеко, а когда понадоблюсь – привезти.

Не знаю что здесь подействовало, но в двадцатых числах мая 1964 года, мне велели собрать вещи и в воронке отвезли на Курскую-товарную, где поместили в Столыпинский вагон.

Столыпинский вагон для перевозки заключенных – это обыкновенный пассажирский вагон, но окна расположены только с одной стороны и забранными решетками.

Со стороны окон – коридор вдоль всего вагона. а купе отделены от коридора не перегородками, а решетками, чтобы конвой из коридора мог видеть, что происходит в каждом купе-клетке.

Вот в таком вагоне, вечером я приехал в г. Тулу, где меня, пересадив в воронок, отвезли в Тульскую тюрьму.

В ней я пробыл два дня в общей камере, где находилось двадцать пять заключенных.

Там мне показали Тульскую колонию: она была видна из окна туалета, а в бане постригли наголо.

На третий день я, как уже рассказывал, попал в Тульскую ИТК 400/2.

Надеюсь, из моего рассказа можно, хотя бы приблизительно, понять какое у меня было настроение, чтобы объяснить мое поведение в первый день в ИТК.

Эпизод 2 (продолжение)

Итак, первая моя смена закончилась в час ночи 25 мая 1964 года. Нас повели в жилую зону.

Чтобы понять все последующее, надо представить территорию всей колонии и ее управление. Конечно, все это я понял не сразу, но разобрался довольно быстро.

Колония имела форму прямоугольника, занимала площадь около двух гектаров и была разделена на две, почти равные, половины.

Первая половина была рабочей зоной: в ней были КПП и ворота, ведущие в мир.

На территории этой зоны находились производственные здания, заводоуправление и склады.

Через ворота или проходную из рабочей зоны попадали в жилую зону.

В жилой зоне находились два двухэтажных барака, расположенных параллельно друг другу, где спали заключенные.

Между бараками в двухэтажном здании на первом этаже размещалась столовая, а на втором – клуб.

Рядом с этим зданием стояло одноэтажное, где были котельная, парикмахерская, баня и прачечная.

За вторым бараком и параллельно ему стояло одноэтажное здание, с одной стороны которого была школа, а с другой ПТУ.

Там же, но в сторону рабочей зоны, были ворота с проходной в областную больницу, в которую привозили больных заключенных со всей Тульской области.

Вся территория колонии была окружена высоким деревянным забором, изнутри – полосой вспаханной и проборонованной земли шириной метров десять, огражденной колючей проволокой в несколько рядов.

Кроме того, на вспаханной полосе находилась электрическая сигнализация.

Во главе колонии стоял начальник, и, когда меня туда привезли, им был подполковник Химин Иван Алексеевич.

Далее, по значению, были: заместитель начальника ИТК по режимно – оперативной работе, заместитель начальника ИТК по политической части; группа из трех человек, составляющая оперчасть, ДПНК (дежурный помощник начальника колонии) – четыре человека, начальник спецчасти со своим штатом и начальники отрядов.

Все эти начальники были офицерами и ходили в форме.

Ежедневно дежурили группы контролеров в звании старшин (раньше их называли надзирателями), которые под руководством ДПНК «вели» день колонии.

Кроме того, в рабочей зоне был директор завода, работники заводоуправления, начальники цехов, мастера, рабочие высокой квалификации, часть кладовщиков, цеховые бухгалтеры, экономисты и нормировщики, а в жилой зоне – начальник ЧИС (часть интендантского снабжения), начальник столовой, бухгалтерия (она находилась за зоной), глав. врач, сестры медсанчасти и учителя школы и ПТУ.

Численный состав заключенных составлял 1350 человек, но, иногда, снижался и довольно значительно.

Все заключенные, за исключением находящихся в областной больнице, были разбиты на отряды (всего было 8 отрядов).

Заключенные каждого отряда работали в определенных цехах, поэтому количественный состав отряда колебался от 100 до 200. Отряды были распределены так:

первый – хоз. обслуга,

второй – цех ширпотреба,

третий – прессовый цех,

четвертый – электро-сборочный цех,

пятый – механический цех,

шестой – цех ДШМ (детали швейных машин) и керамики,

седьмой – ОГМ (отдел главного механика) и гальваническое отделение,

восьмой – инструментальный цех и производственная обслуга.

Во главе отряда стоял начальник отряда (офицер), а руководил жизнью отряда завхоз (из числа заключенных), который был значительной фигурой, так как у него в подчинении находился весь отряд.

От завхоза зависело получение свиданий, передач и тех маленьких льгот, которые там начинаешь ценить.

Во главе всех отрядов была нарядная и, хотя главный нарядчик был таким же заключенным, как и все остальные, его боялись и уважали больше всех начальников вместе взятых.

Около десяти лет я проработал главным нарядчиком и, рассказывая о своей жизни, расскажу и о работе нарядной.

Завод, на котором мы работали, назывался «Тульский завод ЛЭТО (лабораторно-электротермического оборудования) и поставлял свою продукцию в 37 стран мира.

Я стал работать в цехе ширпотреба на сборке транспортерных лент для комбайнов.

Все, что было до того, как я попал в ИТК, ослабило меня физически так, что временами темнело в глазах, да и питание было такое, от которого не попрыгаешь.

На второй день я начал выполнять норму, хотя она была очень высока, и выполнить ее могли далеко не все.

Я очень соскучился по работе и работал самозабвенно, но через несколько дней случилось неизбежное: клепая, почувствовал себя плохо и ударил со всего размаха по большому пальцу руки.

Я обратился в медсанчасть, и… меня положили в областную больницу для удаления грыжи.

В 1962 году, незадолго до ареста мне делали такую операцию, но то, что было в дальнейшем, вызвало рецидив.

В ИТК делалось все быстро, и уже на следующий день я лежал в палате после операции.

Не знаю, есть ли телепатия, но в этот день ко мне неожиданно приехала жена и, хотя мы не могли встретиться, мне очень помогла ее передача и мысль, что меня помнят.

В первый день после операции мне пришлось сползать с кровати самому, ухода за больными не было.

В больнице, в которую свозили всех заключенных Тульской области, находились и заключенные из колонии для малолетних, и из колонии строгого режима.

Там я познакомился с одним настоящим рецидивистом (я его немного подкармливал).

Ему было лет двадцать пять – двадцать семь и сидел он за участие в вооруженной банде, которая занималась грабежами.

Он первый посоветовал мне, если хочу выжить, добиваться более высокого места в колонии.

Через две недели после операции меня снова вывели на работу.

Я обратился к начальнику цеха с просьбой о переводе на более легкую работу. Очевидно, вид у меня был такой, что он согласился и посадил меня шить рукавицы.

Хотя я и сын портного, но сам никогда за швейной машинкой не сидел, и мне пришлось учиться, а норму надо было выполнять. За смену надо было сшить и вывернуть 64 пары брезентовых рукавиц с наладонниками и вшитым пальцем. Это очень много, а, главное, сложно.

За те дни, что я провел в колонии, я ни с кем не сошелся, и друзей или, как там говорят, кентов у меня не было.

Швейные машины стояли по четыре в один ряд: одна машина лицом в одну сторону, другая в другую, так что заключенные, чаще всего, работали парами, делая попеременно все операции. Но я не мог рассчитывать на пару, так как работать не умел. И вот здесь я нашел своих первых кентов.

Один из них был механиком – Бырин Володя.

Он имел срок – пятнадцать лет, из которых пять лет отбывал непосредственно в тюрьме, где работал в швейном цеху.

Когда я с ним познакомился, ему было чуть за тридцать, а был он осужден по статье 102, т. е. за убийство.

Именно он отрегулировал мою машинку и научил работать на ней.

Второй – Миронов Лева, сидевший за машинкой напротив, предложил работать с ним вместе, сказав, что через несколько дней я наверстаю свое.

Миронов Лева был также осужден по статье 102, но его историю я знаю подробно и поэтому расскажу.

Будучи от рождения хромым и имея небольшой рост и слабое телосложение, он работал в парикмахерской г. Тулы.

Ему было лет двадцать, когда на танцплощадке, где он был со своей девушкой, его избил один знакомый ему парень.

Избил он его жестоко, так что Лева попал в больницу, а он, избегая наказания, уехал из Тулы.

Выйдя из больницы и опасаясь новой встречи, Лева купил морской кортик и всегда его с собой носил.

Приблизительно, через один год, вечером эта встреча состоялась, и Лева ударил своего обидчика кортиком в живот, а сам убежал.

Парень, зажав рану одной рукой и взяв нож в другую, решил подкараулить Леву у его дома, чтобы зарезать его.

Потеряв много крови, он упал, его отвезли в больницу, где он вскоре и умер.

Лева получил срок – двадцать лет, из которых пять лет должен был отбывать в тюрьме, где он и научился хорошо шить.

Через несколько лет, когда я работал нарядчиком, его дело пересмотрели и заменили статью 102 на 108, а, следовательно, и срок снизили с двадцати до двенадцати лет.

Отбыв свой срок, Лева вышел на свободу, а Бырин Володя умер в тюрьме, отравившись какой-то смесью.

Вот эти двое и были моими первыми друзьями в ИТК.

Начинался день в колонии с шести часов утра, когда объявляли подъем.

Надо было заправить койку, оправиться (это было не просто, так как более чем на 600 человек имелся туалет на 10), позавтракать и к семи часам быть на поверке.

В то время мой гардероб состоял из х/б костюма, трусов, майки, кирзовых сапог и шапочки, выданных в ЧИСе, и трусов, майки и двух пар носков, которые разрешили мне оставить «с воли». Так что одевание особо не затрудняло, а, научившись просыпаться в пять часов, я спокойно мог успеть все сделать и к семи часам быть на поверке.

К семи часам утра, не глядя ни на какую погоду (дождь, град, снег, мороз), все заключенные колоннами должны были выстроиться в жилой зоне по пяти в ряд.

В жилых секциях разрешалось оставаться завхозу, дневальным, дежурным по уборке и больным. Остальных всех выгоняли.

Начиналась поверка, когда одна смена контролеров сдавала, а другая принимала «по головам».

Контролеры в звании старшин (прапорщиков) были народом «грамотным» и было очень интересно наблюдать за подсчетом.

Вот вдоль строя идет старший контролер и считает: пятерка раз, пятерка два и т. д., и вдруг начинает, обращаясь к какому-нибудь заключенному: «Ты куда лезешь? Из-за тебя сбился, теперь снова считай». И все начиналось сначала.

В конце концов, очень часто так и не досчитав, контролер писал на специальной доске произвольное число.

Тогда между сдающими смену и принимающими ее происходил, примерно, такой разговор: «Что ты мне сдаешь десять лишних голов? Ну и что? В прошлый раз я у тебя принял, когда не хватало пятнадцати и то ничего!»

Но все это было хорошо в хорошую погоду.

В семь часов тридцать минут нарядчик начинал развод на работу.

Для этого открывались ворота между жилой и рабочей зоной, заключенные перестраивались по бригадам и по разрешению (после проверки) проходили в рабочую зону по цехам и службам.

Жилая секция представляла собой двухэтажный отштукатуренный барак и имела точно посередине входные двери.

Напротив входных дверей – лестница, ведущая на второй этаж.

По сторонам справа и слева – двери, ведущие в спальни с двухэтажными койками, с тумбочками и табуретками.

В коридорах кабинеты начальников по режимно-оперативной работе, политико-воспитательной работе, оперчасть и кабинеты начальников отрядов.

В каждом бараке было четыре секции, а в двух – восемь – по числу отрядов.

Надо сказать, что в то время начальником по оперативно-режимной работе был подполковник Кожемякин, очень любивший зелень. Поэтому все свободные места в колонии были усажены деревьями, кустами и цветами. После почти двухлетнего пребывания в тюрьме, на меня это произвело сильное впечатление.

Каждое воскресенье я шел в прачечную и стирал свой гардероб, а потом сидел, читая книгу на скамейке, и ждал, пока он высохнет.

После нескольких стирок, мой костюм стал мне мал: брючки до колен (но в сапогах не видно), курточка со стоячим воротником до пояса и рукава до локтей.

Приобрести новый костюм я не мог, так как денег я еще не заработал.

Раз в неделю дневальные собирали постельное белье и выдавали чистое, а мы отрядами шли в баню.

Когда я начал шить рукавицы, меня перевели спать на другую койку внизу, где спала моя бригада.

В первый раз, когда объявили о смене постельного белья, я, как всегда, сложил на кровати две простыни и наволочку. Белье собирал дневальный, а вечером выдавал другое. Дневальным у нас был Горелов Витя – бывший вор «в законе».

Надо объяснить, что до 1961 года была такая категория заключенных, которые считались в «законе».

Такие заключенные, попадая в колонию, не работали, а отбирали передачи, одежду, деньги у остальных, звавшихся «мужиками».

В колонии, обычно, их было немного, но они держались крепко, а в услужении у них находились «шестерки», т. е. начинающие воры, еще не имеющие клички.

Тех, кто им не подчинялся, они избивали, а бывало и убивали, так что их все боялись.

После выхода «Указа» 1961 года одних злостных «законников» расстреляли, других отослали в крытые тюрьма, а отказавшихся от «закона» и согласившихся работать, разослали по колониям.

Вот этот Витя и оскорбил меня, к чему-то придравшись.

Я ему ответил, и началась бы драка, а он был сильнее меня во много раз, но Бырин, Миронов и другие ребята, налетев на него, избили.

К вечеру он был уже моим «кентом», и я всегда имел по-настоящему чистое белье.

Как не удивительно, но моим другом он остался до своего освобождения.

Через несколько дней после того как я начал шить, мы вдвоем с Левой делали в смену три нормы.

Я стал понемногу успокаиваться, входить в ритм жизни колонии. Но проработал я на пошиве рукавиц меньше месяца.

Однажды, во время работы зашел в цех нарядчик и велел следовать за ним. Он провел меня на второй этаж заводоуправления и поставил лицом к стенке возле двери с вывеской «Главный бухгалтер», а сам, постучавшись, зашел.

Через несколько минут и меня вызвали в кабинет.

За столом сидел главный бухгалтер завода майор Рывкин Михаил Викторович. Он меня спросил, умею ли я работать на счетах и арифмометре, а услышав в ответ, что не умею, велел выйти.

Через несколько минут нарядчик, выйдя из кабинета главбуха, велел следовать за ним и провел меня в электро-сборочный цех, в бухгалтерию на второй этаж.

Он представил меня старшему бухгалтеру и сказал, что теперь я буду работать здесь.

В бухгалтерии электро-сборочного цеха было одно большое окно, выходившее на территорию областной больницы. Перпендикулярно окну стояли четыре письменных стола: один напротив другого и впритык друг к другу.

За первым столом сидела старший бухгалтер Тамара, рядом с ней экономист Вера, напротив Веры – нормировщик Надя, а напротив стола Тамары стоял мой стол. Возле каждого стола стоял несгораемый шкаф.

Впервые, после ареста, попав в общество вольных, да к тому же женщин, я сидел, как на иголках, не зная, что сказать или сделать.

Понять меня было можно.

Среди заключенных я чувствовал себя равноправным, а здесь – как пугало. Поэтому я растерялся. Я был уже два месяца в ИТК, начал понемногу привыкать и осваиваться, как снова перемена.

Вскоре раздался звонок на обед, и я пошел строиться к своей бригаде.

В столовой обед раздавали на бригаду, и получали его, обычно, дежурные по бригаде, так что опоздавший мог просто остаться голодным.

После обеда, вернувшись в бухгалтерию, я сидел за своим столом и молчал. Правда, меня и не беспокоили, давая время привыкнуть.

Когда после окончания работы я вышел из кабинета в цех, меня остановил один заключенный и попросил зайти в дверь напротив.

Это была цеховая кладовая, а остановивший меня – кладовщиком. Звали его Татаринов Игорь.

Игорь был сыном полковника КГБ в отставке и проживал в Туле.

Однажды вечером, гуляя с товарищем в городском парке в нетрезвом состоянии, они решили пошутить.

Увидев на аллее одну парочку, напали на нее, чтобы попугать, и сняли с парня часы.

Смеясь своей «шутке» они пошли к выходу из парка, где их уже ожидал этот парень с милиционерами.

За эту «шутку» Игорь получил восемь лет по ст. 146 ч.2 (бандитизм).

Я подружился с ним и многое от него узнал. Меня перевели в четвертый отряд.

Несколько дней я ходил на работу, сидел за столом и за все время не сказал женщинам ни одного слова.

Старший бухгалтер давала мне листок для подсчета и, если чисел было более десяти, то я мог их считать целый день, передвигая на счетах по одной косточке и одним пальцем.

Мне очень хотелось, чтобы меня отправили на прежнее место работы, где у меня были друзья и, работая, не надо было думать.

Как раз в этой время ввели новый учет: вместо нарядов – сменные рапорта.

В электро-сборочном цехе было восемь бригад, и все мастера (вольные) принесли написанные сменные рапорта, завалив весь стол старшего бухгалтера Тамары.

Хватаясь за голову, она бегала то к главному бухгалтеру – Михаилу Викторовичу, то к начальнику цеха.

Вместе с Верой и Надей обсуждала, что делать, чтобы справиться в срок.

Выхода они не находили и к обработке сменных рапортов в тот день так и не приступили.

Тамара сказала, что подаст заявление об уходе.

Когда кончился рабочий день, Игорь сказал мне, чтобы я не уходил в жилую зону, а остался.

Когда все ушли, он позвал меня в свою кладовую, где угостил меня выпивкой и закуской, а потом и чифирем.

Игорь ушел, а я, боясь в таком состоянии выйти в жилую зону, остался и зашел в кабинет бухгалтерии.

Времени до конца второй смены было много, делать мне было нечего, поэтому, собрав все рапорты, я их обсчитал, заполнил накопительные ведомости и, выйдя со второй сменой в жилую зону, пошел спать.

Когда назавтра я пришел на работу, Тамара, Вера и Надя от радости не знали, что делать.

Тамара дала мне рассчитать зарплату заключенным электро-сборочного цеха. Теперь отказываться я не мог и не хотел, а поэтому быстро рассчитал.

Тамара понесла все к главбуху, чтобы похвастаться, но получилось то, что мне пришлось работать со всеми цеховыми бухгалтериями.

К концу рабочего дня к нам зашел начальник цеха – Юрий Константинович, поздравил меня и пригласил в свой кабинет.

В кабинете я увидел несколько мастеров и понял, что меня пригласили выпить вместе с ними чифир.

И вольные, и заключенные в колонии имели пристрастие к чифиру (заварка чая), хотя чай в ИТК был строжайше запрещен.

Пока один мастер готовил чифир, Юрий Константинович играл в шашки с другим.

Он считался хорошим шашистом и обыгрывал всех мастеров и заключенных. Узнав, что я тоже играю в шашки, предложил сыграть.

Хотя он и считался хорошим шашистом, но был примитивен и знал только несколько приемов. Однако, он был очень азартным игроком.

Когда он выиграл у меня первую партию, очень радовался, но больше, не то чтобы выиграть, но и свести партию вничью, я ему не позволил.

После этого, почти ежедневно, мы с ним играли.

Один раз в три месяца ко мне приезжала жена и передавала передачи, которые разрешали брать, вопреки всем правилам (сам удивляюсь).

Когда я перешел в электро-сборочный цех, то все, что имел, положил в несгораемый шкаф и, наконец, стал спокоен.

Дело в том, что раз в месяц в колонии был генеральный шмон (т. е. обыск).

В такой день всех заключенных без исключения выгоняли из жилых секций и выстраивали в колонну, как на поверке.

В жилую зону входила рота охраны и вместе с нашими контролерами и оперативниками производила обыск.

Это был не обыск, а грабеж.

Солдаты, да и наши контролеры, брали не только запрещенные предметы, но и все, что им приглянется.

У меня была пара портянок из фланели, сшитых для меня дочкой, и я их берег. Они лежали у меня в тумбочке, и каждый день перед сном я целовал их, так они были для меня дороги. И вот их во время шмона у меня забрали.

Я ходил к оперативникам, к начальнику оперативно-режимной работы, к начальнику отряда, но вернуть их не смог.

Мне кажется, что даже после приговора суда, я страдал меньше, чем после этого случая. Но жизнь ломала меня, и мне предстояло привыкнуть еще к одной несправедливости и подлости.

Итак, я начал работать в электро-сборочном цехе.

По разрешению нарядчика, меня до развода пропускали в рабочую зону, а по окончанию работы, около 22 часов, выпускали. Таким образом, в течение дня я выходил в жилую зону только на обед.

«Мои женщины» обнаглели до предела, и всю работу взвалили на меня, а сами занимались чем угодно, только не работой.

Я был этому даже рад, так как во время работы ни о чем другом думать не приходилось, а это меня устраивало.

Я днем, когда было мало работы, выходил в цех и помогал ребятам собирать блоки управления, чтобы вечером, когда вольные уйдут домой, сделать свою работу.

Несмотря на то, что у меня появилось много знакомых, я старался как можно меньше бывать в жилой зоне.

В воскресенье (выходной день) завхоз отряда раздавал билеты в клуб на просмотр кинокартины, а перед просмотром послушать лекцию.

Всего за день было три сеанса, чтобы кинокартину могли посмотреть все заключенные, а клуб вмещал около четырехсот человек.

Постирать белье, помыться в бане, почитать книгу, сыграть в шахматы, шашки, домино – все это было в мой выходной день, так что он был полностью заполнен.

Надо сказать, что, несмотря на то, что я очень медленно входил в жизнь ИТК, пользовался у заключенных уважением, и вся молодежь называла меня дядей Мишей, а сверстники и старшие – Моисеем Абрамычем.

Около трех месяцев я работал в электро-сборочном цехе, когда снова пришел за мной нарядчик.

Дело в том, что по рабочей зоне хождение заключенных были категорически запрещены.

Он снова повел меня в заводоуправление к главному бухгалтеру.

На этот раз главный бухгалтер не стал со мной разговаривать, а просто провел в кабинет напротив и сказал, что отныне я – бухгалтер стройгруппы, а по заводской бухгалтерии буду вести «незавершенку» и то, что лично мне даст.

По распоряжению нарядчика мне разрешили свободно ходить по рабочей зоне и входить в жилую зону, поэтому все свои вещи я перенес в свой кабинет (там у меня были два несгораемых шкафа) и приступил к новой работе.

Жить я продолжал в четвертом отряде, где начальником отряда был подполковник Засорин (кличка – «граф»), впоследствии ставший начальником спецчасти. Он мне и разрешил первое «суточное свидание».

По закону каждый заключенный имеет право каждые шесть месяцев получить «суточное свидание» от одной до трех суток.

В то время в нашей ИТК было три комнатки, где проходили «суточные свидания».

Это были мрачные комнатки с двумя узкими койками, застеленными сомнительно-чистым бельем, столиком и электроплиткой для приготовления пищи.

Сначала туда пропусками родственников, предварительно обыскав их, а потом и заключенного, проверив его.

В УК РСФСР сказано «Наказание не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства», и я прошу запомнить эти слова.

Я не говорю о заключенных, но и их родственники боялись жаловаться, так как свидание могло быть прекращено в любую минуту.

Простой арифметический подсчет (365*3=1095) показывает, что, даже давая заключенному по одному свиданию в течении года, нельзя обеспечить всех, поэтому их очень ценили.

Ко мне приехали жена, мама и дети. Впервые после ареста я был с ними наедине.

Вечером мама с детьми уехали, а я остался с женой.

Что приносили эти свидания передать словами невозможно.

Это было счастье, радость, горе и слезы, но, главное, встреча с самыми близкими и возможность поговорить без свидетелей.

Очень скоро главный бухгалтер Михаил Викторович, видя, что я работаю честно и хорошо, взвалил на меня столько работы, что, работая две смены, я не мог всю работу переделать. Тогда, зайдя к нему в кабинет, я сказал, что при таком питании, которое я получаю, не могу так напряженно работать.

Через час он провел меня в кабинет начальника колонии – подполковника Химина И.А., где находился начальник ЧИС.

В моем присутствии начальник колонии приказал начальнику ЧИСа выдавать мне диетпитание за счет производства.

После этого случая очень часто начальник колонии заходил ко мне в кабинет, разговаривал со мной, а иногда и пил со мной кофе, которое я приготовлял на плитке.

От этого я получил две большие выгоды: во-первых, мне разрешили свободно и в любое время передвигаться по всей территории ИТК, во-вторых, диетпитание, в которое входило 20 грамм сливочного масла, 0,5 литра молока и белый хлеб.

Были и другие преимущества.

Начиналась зима, погода испортилась, но остались ежедневные поверки утром и вечером, когда приходилось стоять в строю и ждать пока сосчитают по головам, или генеральные шмоны, при которых все заключенные в строю подвергались и личному обыску, а любой контролер имел право заставить тебя не только раздеться, но и разуться, несмотря ни на какую погоду.

Я мог избежать этого, уходя в рабочую зону. Это было большое преимущество.

Да и кабинет, в котором я работал, был теплый, а это было очень важно, так как, кроме перечисленной одежды, добавилась только телогрейка и шапка. Как говорили заключенные, наступило время – «смерть босякам», а мы – заключенные были босяками.

Михаил Викторович посадил ко мне в кабинет девочку, работающую на счетной машинке, подчинив ее мне, но дал столько работы, что и вместе с ней мне было очень трудно справляться: приходилось работать и в воскресенье. Но я был рад всему этому: работа освобождала меня от тяжелых дум, а в жизнь колонии я не вникал.

Появились новые знакомые.

Один из них – Синявин Саша, работающий сторожем в заводоуправлении и осужденный по Указу 2/2 сроком на двадцать пять лет.

Был он связным у бендеровцев и после войны, при задержании, убил двух офицеров.

Отбывал он наказание на Колыме, но, когда понял, что живым оттуда не уйти, сам себе топором отрубил кисть правой руки, и после лечения его отправили в нашу колонию.

Часто приезжали сотрудники КГБ из Москвы, вызывали его в оперчасть и уговаривали, чтобы он выдал местонахождение складов оружия, обещая, что тогда его отпустят домой.

Он говорил мне, что очень боится, и, если скажет хоть одно слово, то убьют сестру, проживающую в Киеве и его самого.

Он отсидел весь срок, а когда вышел, его забрала черная волга с сотрудниками КГБ.

Тогда я уже работал нарядчиком и знал об этом точно.

Другой знакомый был москвич – Персиянов Сережа. Он был осужден по статье 102 сроком на восемь лет. История его такая.

Был он студентом. Однажды, сдав зачеты и решив это отметить, он с друзьями купили бутылку портвейна и распили ее на четверых.

Конечно, захотелось добавить еще, но деньги были только у одного из них, который не хотел их тратить.

Сережа, сказав ему, чтобы не ломался, толкнул его в плечо.

Тот упал, поскользнувшись на корке от банана, ударился виском о бровку тротуара и умер.

Так Персиянов Сережа стал убийцей своего друга.

Еще одним парнем, с которым я познакомился, был Синицын Володя.

Он был осужден по статье 146 ч. 2 к десяти годам.

Он очень ко мне привязался, и поэтому рассказал о себе все.

Жил он с родителями в Туле, в собственном доме.

Володе было около шестнадцати лет, когда из заключения вернулся его старший брат. Поселившись с Володей во флигеле своего дома, старший брат начал постепенно приучать его к своей идеологии.

Володя очень любил своего брата и верил ему, как богу. А у брата Володи были свои планы: наученный опытом, он решил быть более осторожным и не привлекать к своей «деятельности» никого, кроме брата.

Прежде всего брат стал развивать его физически.

Я сам видел, что отбыв в ИТК много лет, Володя мог «ходить» на руках целый час, и не уставал.

После этого братья занялись подделкой чеков в магазинах. Делали они это так.

Володя выбивал в кассе чек на маленькую сумму и передавал его брату, а тот, подделав цифры, брал дорогостоящую вещь. Но вещи надо было где-то продавать, да и заходить в магазин во второй раз было опасно.

Тогда брат Володи сделал из охотничьих ружей два обреза, и братья занялись грабежами магазинов.

Они выезжали в какой-нибудь заранее разведенный населенный пункт, и перед закрытием местного магазина входили в него.

Володька становился у двери, держа всех находившихся в магазине под прицелом, а его брат, угрожая оружием, забирал кассу.

Убегая, чтобы запутать следы, они делали пробежку в несколько километров, прежде чем вернуться домой.

Так как брали они только деньги, найти их было очень трудно.

Как-то раз зимой, «взяв» очередную кассу и выбежав из магазина, они увидели, что их преследуют.

Недалеко стояла запряженная в сани лошадь, а в санях сидел мужик.

Брат Володьки, оглушив мужика обрезом, выкинул его из саней и по целине, чтобы их не могли преследовать на машине, они погнали к Туле.

Не доезжая до города, бросив лошадь и сани, они вернулись к себе во флигель. Но оставленный ими след привел оперативников в Тулу, где и начали искать преступников.

Володю забрали на работе: он был учеником слесаря. Брата взяли дома.

После суда брата Володьки расстреляли, а ему, как малолетке, дали десять лет.

После освобождения Володька женился на секретарше Химина И.А. и поступил работать на завод.

Это я узнал из его писем, присланных мне в ИТК.

Надо сказать, что более половины заключенных были осуждены по статье 206 – за хулиганство и имели сравнительно небольшие сроки. Поэтому они меньше запоминались.

Запомнился мне Мусатов Толик.

Я обратил на него внимание, потому что на голове у него волосы росли маленькими седыми и черными пучками.

До ареста жил он в рабочем поселке вблизи Тулы вместе с матерью. Отслужил в армии, вернулся домой, поступил на работу.

Однажды, сосед, такой же молодой парень, пригласил его на свою свадьбу.

Во время застолья, когда все перепились, жених со своим приятелем вспомнили о какой-то обиде, которую причинил им Толик.

Началась драка, и Толик, упав на стол, схватил в руки кухонный нож.

Дальше все было просто: жениха он убил ударом в горло, а его приятеля ранил в глаз.

Суд приговорил его к высшей мере наказания. Он находился в камере смертников более месяца.

Его бы расстреляли, если бы не вмешался его сводный брат, служивший в Советской Армии в чине полковника.

Когда я с ним познакомился, назвать его нормальным человеком было нельзя.

Даже через несколько лет он не был нормален, да и вряд ли когда-нибудь будет, но врачи считали его вменяемым, так как он был сравнительно тихим.

Я работал в бухгалтерии заводоуправления и день свой распределял так. Вставал в шесть утра и сразу шел в рабочую зону, где оправлялся, мылся, завтракал и, закурив, приступал к работе.

Все ДПНК и контролеры знали, что я в заводоуправлении.

Приходили вольные, я сдавал сделанную работу главбуху, получал другие задания и продолжал работать до обеда.

На обед выходил в жилую зону, но отдельно от строя.

Пока контролеры обыскивали заключенных при выходе из рабочей зоны в жилую, успевал пообедать и вернуться к работе.

Второй раз выходил из рабочей зоны в жилую на ужин, а в третий раз – после сигнала отбой, который в ИТК был в 22 часа.

Так что в жилой зоне я находился очень мало времени, проводя весь день на работе.

Главный бухгалтер установил такой порядок: все сотрудники бухгалтерии, уходя в отпуск (или еще куда-то) должны были передать мне свой участок работы.

Таким образом, несколько лет я рассчитывал зарплату всем вольнонаемным, выписывал счета для банка, вел учет основных средств, складов и всей заводской «незавершенки», а кроме этого выполнял полный объем работы бухгалтера стройгруппы и ОГМ.

Весь вольнонаемный состав и офицеры жили в Туле.

У многих из них было печное отопление, поэтому они писали заявления начальнику колонии с просьбой выдать им отходы производства на «дрова».

Подписав заявление у начальника колонии и главного бухгалтера, они приносили его мне.

Несмотря на занимаемый им пост, я выписывал им чек для оплаты, а после оплаты ставил в общую очередь и выписывал накладную и пропуск на вывоз.

Один куб. м «дров»-отходов стоил 2 рубля 80 копеек.

Все выписывали не более одного – полутора кубометра, хотя машины загружали полностью (это не менее 8 куб. м).

Часто под отходы просили положить хорошие доски, оконные и дверные блоки, краску и другие стройматериалы, а для расплаты с заключенными приносили несколько пачек чая, зная, что себе я ничего не возьму.

Однажды, меня вызвал начальник колонии Химин И.А. и велел составить калькуляцию на строительство беседки, чтобы было недорого.

Внутри беседки должна была быть полированная мебель, а на крыше три голубятни.

Вызвав мастера, я с ним долго «ломал голову», но дешевле 300 рублей никак не выходило.

Когда я с этой калькуляцией пришел к Химину, он, разорвав ее, сказал, что считал меня более умным и велел составить новую – не более чем на 15 рублей.

Пришлось составить калькуляцию на «собачью будку» за 12 рублей. За свою сообразительность я получил от Химина благодарность.

Эти мелочи постепенно просвещали меня.

Прошел почти год, как я попал в ИТК.

У меня была работа, занимавшая до шестнадцати часов в сутки, и это меня удовлетворяло.

Письма из дома от жены и детей, мамы и сестер, свидания с ними – успокаивали и поддерживали меня.

По-настоящему, я ни с кем из заключенных не сходился и порядков колонии, кроме тех, которые касались лично меня, не знал.

Весной 1965 года главный бухгалтер, вызвав меня к себе в кабинет, сказал, что меня переводят работать в нарядную, но оставляют за мной и всю бухгалтерскую работу. Что только на таких условиях он согласился меня отдать, хотя это приказ начальника колонии.

Теперь мне приходилось с утра бежать в нарядную, делать строевую записку, а потом – в бухгалтерию.

После обеда, когда я опять пришел в нарядную, Николай, который в то время был нарядчиком, спросил меня, пообедал ли я.

Хотя я пообедал, он велел идти вмести с ним в столовую. Обед уже кончился, и столовая была пуста.

Николай, вызвав заведующего столовой и главного повара, представил им меня и предупредил, что отныне кормить меня они должны «как положено», а мне велел приходить в столовую после всех.

Очень скоро я понял, что работать на два фронта невозможно.

Тогда, по приказу начальника колонии, всю мою бухгалтерию перенесли в нарядную, а все, кому было нужно, ходили ко мне туда же.

Сама работа в нарядной отнимала немного времени, но требовала постоянного моего присутствия. Буквально, с подъема до отбоя.

Кроме этого приходилось чертить очень много различных форм.

Главный бухгалтер, узнав, что черчение различных форм отнимает у меня много времени, велел дать ему все образцы, и через несколько дней я получил все «формы» отпечатанные типографским способом.

Теперь мой день проходил так.

В шесть часов утра я входил в нарядную, куда мне приносили строевые записки из областной больницы, из санитарной части и от ДПНК.

На основании этих записок я делал общую строевую записку для начальника ЧИСа: для выписки продуктов и выдачу питания всем заключенным по отрядам и бригадам.

К семи часам в нарядную приходил главный повар, приносил мне завтрак и забирал строевые записки.

В семь тридцать я давал старшему контролеру данные о количественном составе заключенных в ИТК, а нарядчику о количестве заключенных для вывода на работу по цехам и бригадам.

Пока происходила поверка и развод на работу я завтракал.

Кабинет, в котором размещалась нарядная, был маленький и темный, а ко мне весь день ходили из заводоуправления, поэтому по приказу начальника ИТК меня перевели в другой, расположенный над проходной из жилой зоны в областную больницу.

В новом кабинете мне поставили большой письменный стол, несгораемый шкаф, диван, простой шкаф, маленький стол и внутренний телефон номер 54.

Очень скоро я наладил работу нарядной, где работал, вплоть до освобождения, без малого почти десять лет.

Если до этого я не очень вникал в жизнь ИТК, то теперь должен был окунуться в нее с головой. Теперь я «вел» заключенного от начала до конца, т. е. от поступления в ИТК и до освобождения.

Один-два раза в неделю в ИТК привозили этап: от нескольких заключенных до двадцати.

Принимали их в таком же порядке, как когда-то меня, но после того, как я наладил работу нарядной, прием этапа изменился.

Теперь начальник спецчасти звонил мне в нарядную, и я, предупредив начальника ЧИСа, шел на вахту, где вместе с ним встречал этап.

Сначала я вел этап в помещение КПП, где начальник спецчасти проверял всех по личным делам, а я составлял список, в котором (на основании личного дела) указывал фамилию, имя, отчество, год рождения, статью, начало и конец срока, а также образование и специальность (на основании опроса самих заключенных).

После этого, вызвав контролера, я вел этап в баню.

Там заключенных раздевали, забирали все лишнее (для передачи родственникам), стригли и запускали в моечное отделение.

При выходе из бани они получали одежду заключенных, и я вел их в столовую, а потом фотографироваться.

После всех процедур я приводил заключенных в клуб, где им читали лекции или начальник оперативно-режимной, или политико-воспитательной работы, которых я предупреждал об этом.

Как правило, заключенных, пришедших с этапом, использовали в течение двух-трех дней на хозяйственных работах, а потом распределяли по отрядам.

От начальников цехов и отрядов я имел заявки на потребную им рабсилу, поэтому, приблизительно, мог распределить пришедших этапом заключенных, а потом утвердить это у начальника ИТК.

На каждого заключенного я составлял две карточки: одну с фотографией – для общей картотеки, а другую – для отрядной. На обратной стороне карточки писалась вся эпопея прибывших в ИТК.

Каждый раз после прибытия этапа приходили заведующий школой и ПТУ брать сведения об образовании и специальностях.

Итак, утром, получив строевые записки от областной больницы, где указывалось количества заключенных, находящихся на стационарном лечении; от санчасти, со сведениями о количестве заключенных, освобожденных (и на какой срок) от работы; о количестве заключенных, поставленных на диету; от ДПНК – о количественном составе ИТК, я шел на вахту, где от старшего контролера получал сведения о количестве заключенных, помещенных в ШИЗО (штрафной изолятор) и ПКТ (помещение камерного типа).

Когда я возвращался в нарядную, меня ожидали все восемь завхозов отрядов.

Они отдавали мне рапорта, подписанные начальниками отрядов и начальниками цехов, о перемещении заключенных по бригадам внутри отряда и получали от меня сведения: об освобождении заключенных по болезни, о количественном составе, о столах питания и других изменениях.

Получив и обработав все сведения, я составлял разработанную мной строевую записку, в которой были указаны все данные, т. е. и для выписки продуктов, и для выдачи их в столовой, и для вывода заключенных на работу, и для проведения поверки.

После этого я писал строевую записку на расконвоирование заключенных, которых, обычно, в колонии было десять – двенадцать, и, подписав ее у начальника или заместителя начальника, отдавал на вахту.

После завтрака я приступал к бухгалтерской работе.

Теперь я ежедневно встречался с десятками своих товарищей по несчастью и с руководством ИТК, так что вся жизнь колонии становилась мне понятней.

Ежедневно ко мне обращались за различными данными все службы ИТК и сами заключенные, а телефон звонил с утра до вечера почти без перерыва.

Нарядчик Николай освободился, и, по настоянию главного бухгалтера, мне разрешили взять двух помощников, чтобы освободить меня от «подсобной» работы.

В конце каждого месяца приходил начальник спецчасти со списками заключенных, подлежащих освобождению по отбытию срока наказания.

Я их обрабатывал: отмечал кто из какого отряда, цеха и бригады. Потом я возвращал ему списки, оставив копии себе для работы.

Ежедневно, по нескольку раз он звонил мне по телефону, чтобы я дал сведения на находящихся в ИТК и уже выбывших заключенных, на которых была составлена отдельная картотека из нескольких тысяч карточек, и которая все время пополнялась.

Ко мне обращались все бригадиры производственных бригад, а у нас их было около шестидесяти, для проверки и регистрации табелей на заключенных за прошедший месяц.

Я должен был составлять ведомость на зарплату для хоз. обслуги, а это более ста человек, т. к. штатное расписание находилось у меня.

А еще мне надо было: составить и передать в заводоуправление сведения о трудоиспользовании заключенных за месяц; сделать материальный отчет и зарплату по строй. группе, состоящей из двадцати – тридцати человек; начислить и разнести зарплату по карточкам вольнонаемным работникам завода, а их у нас было около двухсот человек, и каждый (или почти каждый) приходил выяснять, почему у него удержано столько, а не меньше.

Все заключенные, когда писали прошение о помиловании, должны были зайти ко мне для заполнения анкеты.

Работникам оперативно-режимной работы требовались свои сведения, работникам школы – свои.

И так далее, и тому подобное каждый день.

Ежедневно, общаясь с таким количеством людей, я многое узнавал, а меня узнала вся колония.

Теперь мой «кабинет» стал тем центром, из которого получали любые сведения все службы и завода, и колонии.

Дело в том, что в ИТК были две различные организации, с разными счетами в банке: завод и колония.

Их интересы не всегда совпадали, а я очутился на стыке.

Между колонией и заводом был договор, по которому колония была обязана обеспечить завод рабочей силой, а завод обеспечивал колонию работой.

Я перешел из четвертого отряда в первый, начальником которого был капитан, а в последствии майор, Маслеников по кличке «ж..», которую он честно заслуживал.

Проработав всю жизнь в рядах МВД с заключенными, он был, вежливо говоря, туп, как не знаю кто.

Читая перед отрядом лекцию «Об освободительной борьбе африканских народов», он приплел Вьетнам, Лаос, Чили и другие страны всех континентов. И это была еще самая маленькая глупость.

Единственное достоинство его лекций заключалось в том, что на них можно было (про себя) смеяться от всей души.

Ко всему прочему он был страшный трус и очень боялся всех заключенных.

И вот от такого человека зависела судьба целого отряда.

Став нарядчиком, я прежде всего занялся подбором кадров хоз. обслуги, т. к. жизнь в ИТК зависила от нее.

Так завхозом первого отряда стал Иванов Александр Иванович, которому в то время было лет пятьдесят.

Отбывал он наказание по статье 102 – за убийство соседа по деревне из охотничьего ружья. Через несколько лет его помиловали.

Став завхозом, Александр Иванович освободил для меня кровать в углу около окна, и надо мною никто не лежал.

По норме на одного заключенного положено 3 кв. м жилой площади, но у нас бывало и меньше. Можно представить, какой воздух был в спальне, когда там находилось полтораста заключенных. Особенно зимой, когда не открывали окон.

Я же всегда мог открыть форточку, т. к. имел два хороших одеяла и две подушки в нарушение всех правил, но с разрешения начальства.

Вот такие преимущества (о других расскажу дальше) и позволили мне выжить в колонии.

Как я говорил, штатное расписание на хоз. обслугу было у меня, и следить за хоз. обслугой поручили тоже мне. Поэтому я стал заменять все должности теми, с кем был знаком.

В хоз. обслугу входили: нарядная, столовая, баня, парикмахерская, прачечная, сапожная мастерская, санитары санчасти и областной больницы, дневальные общеобразовательной школы, ПТУ и отрядов, завхозы, рабочие по двору и рассыльные – все службы, от которых зависела жизнь в ИТК.

Во всем этом мне помогал и поощрял начальник ИТК.

Теперь я всегда ходил в чистом и спал на чистой постели, был сыт и прилично, с точки зрения заключенного, одет.

Несколько раз за все годы мне пришлось составлять ведомости для юридического института и Министерства.

Это были большие «простыни», в которых нужно было указать много разных данных на половину или на одну треть всех заключенных, находящихся в ИТК. Часть этих данных была у меня, остальные я собирал со всех служб.

Таким образом, выяснилось (и это проверялось неоднократно), что более 90 % заключенных – это люди в возрасте от 18 до 25 лет.

Более 60 %, освобожденных из колонии, в течение первого года на свободе снова совершают преступление, как правило, более тяжкое, и не в одиночку, а тащат за собой и своих друзей.

Подавляющее большинство заключенных в нашей колонии было с первой судимостью.

Они не имели никакого представления о жизни в ИТК, да и жизненного опыта, т. к. были молоды.

Первый «урок» они получали от следователя, который говорил им, что ко всем они должны обращаться со словами «гражданин начальник», т. к. их товарищ – брянский волк.

В общей камере тюрьмы, где были такие же, они старались показать себя героями, но весь их героизм проявлялся в цинизме.

Когда их привозили в колонию, а я принял таких около пяти тысяч, надо было видеть их глаза, чтобы понять, как они напуганы тем, что их ожидает.

Сначала у них забирают всю одежду, выдают «форму» заключенного и ведут в секцию отряда. Там, такие же, как они, но уже отбывшие какой-то срок заключенные, угощают чифирем или наркотиком, а потом забирают новую одежду и дают тряпье, предупреждая, что изобьют, если они проговорятся.

Когда я стал нарядчиком, то меня очень удивляло, что на следующий день, собирая этап, видел всех в тряпье. На мое недоумение мне отвечали, что так оделись для работы.

Через небольшое время, когда я понял эту «механику» и завоевал среди заключенных авторитет, принял меры через завхозов отрядов, и всех «умников», которые обижали новичков, отправил в ШИЗО на пятнадцать суток каждого.

И все же, в дальнейшем, пришлось этап держать отдельно, пока они не привыкали.

Чай, спиртные напитки и наркотики в ИТК были строжайше запрещены, и за их употребление наказывали ШИЗО (штрафной изолятор) или ПКТ (помещение камерного типа).

Большинство заключенных, находящихся в нашей ИТК, были из Тулы или Тульской области. На заводе работало около двухсот вольнонаемных, а еще и в колонии их было очень много: учителя, санитарки, бухгалтерия, и все жили в Туле.

Вот через них и проникали в ИТК спиртные напитки, наркотики, чай, а, главное, деньги, переданные родственниками.

Это был своеобразный «промысел».

За одну пачку чая, стоимостью в 48 копеек, сначала брали один рубль, а потом – два. За бутылку водки – в два раза больше ее стоимости, а за наркотики – даже трудно представить сколько.

Другая часть этих предметов попадала в ИТК путем «переброса».

Те, кто освободился из ИТК, или родственники заключенных, предупрежденные во время свиданий, набивали чулки чаем, а в грелку наливали водку и старались перебросить в ИТК в условленном месте.

Запрещенные предметы шли в ИТК и другими путями.

Вновь пришедший этапом заключенный, попадая в секцию и не желая показаться лопухом, попадался на удочку и в зависимость от вновь приобретенных друзей – кентов.

Если их угощали чифирем, водкой или анашой, то в худшем случае они для начала попадали в ШИЗО суток на пятнадцать, где у них было время подумать о своей дальнейшей судьбе.

У нас в колонии а ШИЗО было четыре камеры по 6 кв. м каждая.

Это были темные, сырые, железобетонные помещения без мебели, а нары для сна на день поднимались и запирались, т. ч. и сидеть можно было только на полу.

Питание в ШИЗО было трехразовое: завтрак – 100 грамм черного хлеба, 150 грамм каши без масла и кружка кипятка без сахара; обед – 200 грамм хлеба, 250 грамм супа без жира и мяса и 150 грамм каши без жира; ужин – 100 грамм хлеба и кружка кипятка.

Прогулок и курева в ШИЗО не полагалось.

Очень часто в ИТК попадали наркотики неизвестные «старым» заключенным.

Для того, чтобы определить «норму» они пользовались вновь прибывшими, которых называли «кроликами».

Тогда дело оборачивалось трагедией: в лучшем случае «кролик» и заключенные, использовавшие его, попадали в областную больницу, а несколько раз был смертельный исход.

Даже, если, вновь пришедший этапом прошел благополучно все преграды, нашел своих кентов, и начал работать, то новые испытания могут заставить его разуверится в справедливости и в лозунге, висящем при выходе из рабочей в жилую зону – «Человек человеку – друг, товарищ и брат».

Если посмотреть со стороны, то в ИТК все прекрасно, и сделано все для попавших в заключение, чтобы перевоспитать их и сделать честными людьми.

И правда, есть хорошо оборудованное производство, есть спальные корпуса; для заключенных, не имеющих среднего образования, школа, для не имеющих специальности – ПТУ; есть столовая с современным оборудованием, клуб, санчасть, баня, парикмахерская, прачечная, библиотека, ну, в общем все службы для нормальной работы и жизни. Статья 20 УК РСФСР гарантирует «человеческое отношение». Чего же надо еще?

По решению контролеров на развод заключенных на работу приводят двух парикмахеров с машинками для стрижки.

Пропуская заключенных на работу, контролеры отбирают всех, у кого, как им кажется, волосы длиннее нормы.

Два парикмахера, даже, если бы очень захотели, не могут остричь всю эту массу ручными машинками.

Тогда им велят выстригать спереди небольшую полосу, уродуя человека, что они и делают.

Как правило, таких «остриженных» набирается очень много, и им приходится в таком виде ходить не один день, пока они смогут постричься.

При выходе из рабочей в жилую зону на обед и после окончания работы контролеры начинают проводить «шмон», а, если кто-нибудь выскажет неудовольствие, отведут на вахту и изобьют.

Я не оговорился.

Контролеры ко мне относились очень хорошо, поэтому сотни раз я отнимал у них ребят, которых они избивали в кровь.

Вечером, после вывода на работу второй смены, контролеры отправлялись по цехам на «промысел».

Они забирали все, что им приглянется и что имеет ценность, чтобы «заработать» на выпивку или унести домой.

Горе тому заключенному, который вздумает сопротивляться или жаловаться.

Если «промысел» оказывался неудачным, а выпить хотелось, то приходили ко мне.

Я вызывал завхозов, они у своих подопечных собирали деньги и приносили мне.

В этом случае контролеры поступали «честно»: давали мне бутылку водки, из расчета десять рублей за бутылку, для расчета с завхозами.

Сам я выпивал редко, но у меня стало много друзей, которые знали, что получить от меня выпивку безопасно, только вести себя надо хорошо.

Контролеры, целый день шныряя по ИТК, знали многих заключенных, и от них было трудно скрыться.

Они могли делать все, что хотели.

Если заключенный сопротивлялся или грубо им отвечал, они вели его на вахту и, надев на него смирительную рубашку, избивали его, а потом составляли на заключенного акт о «сопротивлении».

Можете представить, что чувствовал парнишка, попавший в ИТК на два-три года за драку на воле, когда его беспомощного избивали ногами контролеры, а потом помещали в ШИЗО, только за одно слово?

В цеху на работе нужно было выполнять норму, а за невыполнение нормы можно было попасть в ШИЗО.

Нормы были высокие, а на обучение давали не более двух – трех дней.

Когда заключенный выходил из ШИЗО, его, в прямом смысле, шатало, а он должен был работать и выполнять норму, чтобы снова не попасть туда.

Формула работы была проста: не можешь – научим, не хочешь – заставим.

Если и ШИЗО не помогало, то такого заключенного помещали в ПКТ (это была маленькая тюрьма в тюрьме) сроком до трех месяцев, но находящиеся там заключенные обязаны были работать и выполнять норму.

У нас был в ИТК один заключенный – Сурен Абрамян, работающий в механическом цехе. Небольшого роста, но физически очень сильный, он очень хорошо играл в карты.

Картежная игра – одно из самых страшных зол в колонии, поэтому категорически запрещена. Но уследить за всеми игроками просто невозможно.

Например, игроки во время работы забираются внутрь верстака, а за верстаком кто-то стоит и работает.

Были и другие укромные места.

Обычно, игроки играют с вновь пришедшими и обыгрывают их на значительные суммы, но часто игра кончается трагедией.

Однажды вечером, придя на вахту, я увидел Абрамяна истекающего кровью. Его лицо было уже не белым, а земляным.

Контролеры, стоя вокруг него, смеялись, говоря, что, если он подохнет, то одним игроком будет меньше.

Когда я вызвал санитаров с носилками и отправил его в областную больницу, контролеры стали упрекать меня в мягкосердечности.

Недавно в «Литературной газете» я прочел статью под названием «Второй срок», где описывалась судьба молодого парня.

Попав первый раз в колонию, он после освобождения попал туда и во второй, и в третий раз.

Выхода из этого положения он не видит.

Такая статья в газете могла появиться только сейчас, когда разрешили гласность.

Но, как я уже говорил, более 60 % возвращаются в колонию после освобождения в первый же год пребывания на воле.

Если описывать все судьбы и трагедии, прошедшие перед моими глазами за время моего пребывания в ИТК, пришлось бы написать не один том.

Я старался помогать ребятам чем мог, но, к сожалению, мои возможности были слишком ограничены.

Заместителем начальника ИТК был Кожемякин, но при мне он работал не более двух лет. После него стал сначала заместителем начальника, а потом и начальником ИТК майор Дьяков, работавший раньше старшим опером.

Это был солдафон в самом худшем понимании этого слова.

Начал он с того, что заставил вырубить на всей территории ИТК деревья и кусты, якобы мешавшие обзору контролеров.

Колония, особенно жилая зона, стала походить на концлагерь.

В довершении сходства, жилая зона была разгорожена на маленькие зоны, чтобы заключенные не могли свободной по ней передвигаться.

Теперь уже нельзя было пойти в другой барак, столовую, парикмахерскую, санчасть, баню, библиотеку или куда-нибудь еще без особого разрешения и сопровождающего.

Если раньше заключенный мог писать письма без ограничения и кому хотел, то теперь он имел право на два письма в месяц и только ближайшим родственникам.

Я описал только «крупные» изменения, а были еще сотки мелких запретов и ограничений, введенных Дьяковым, чтобы отравить и так невыносимую жизнь заключенных в ИТК.

Вот несколько эпизодов.

Летом, когда жара доходила до 30 градусов, а территория ИТК, лишенная растительности, накалялась, как печка, ноги в сапогах прели до того, что слезала кожа, а тапочки были запрещены.

Наконец, дошло до того, что вмешался главный врач санчасти и начальнику ЧИСа дали указание привезти и продать тапочки заключенным, чтобы они могли переобуваться в жилой зоне.

Через несколько дней всем заключенным в ЧИСе продали тапочки по цене 3 рубля, примерно, 1300 пар.

А на завтра все тапочки по приказу начальника ИТК были отобраны, т. ч. их даже не успели один раз одеть, но деньги не вернули.

Вдруг объявили, что каждый отряд может иметь свой телевизор, но приобретенный за счет заключенных.

Заключенные отрядов написали заявления о согласии, чтобы у них сняли с лицевых счетов определенную сумму для приобретения телевизора.

Телевизоры закупили, но очень скоро они перекочевали в кабинеты начальников (в лучшем случае), а заключенные, заплатившие за них, остались с носом.

Если какой-нибудь заключенный решался пожаловаться на действия администрации, то, обычно, его судьба была печальна, а иногда и трагична.

Более десяти лет я провел в ИТК, ежедневно общаясь с руководством колонии и заводоуправления, но ни разу не слышал разговоров о судьбе заключенных.

Их – начальство интересовало все, кроме судеб заключенных, а заключенные – только как рабочая сила, которая обязана делать то, что им нужно.

Я много читал о крепостном праве и рабовладельцах, но, как мне кажется, даже самые жестокие из крепостников и рабовладельцах не обращались так со своими людьми, как руководство ИТК с заключенными.

Я уверен, что начальство предпринимало все, чтобы заключенный, вышедший из ИТК, был обозлен на весь мир.

К сожалению, это не пустые слова, а наблюдения в течение многих лет.

На территории ИТК находилась областная больница.

Это было изолированное, самостоятельное учреждение, куда свозились все заключенные из Тульской области, нуждающиеся в операции или серьезном лечении.

Там были подследственные и осужденные из тюрем, из колоний малолетних, строгого, усиленного и общего режима, т. е. из всех учреждений Тульской области, где содержались арестованные или осужденные. И, хотя численный состав больных был 30–40 человек, там одновременно могли находиться и ребенок четырнадцати лет (чаще всего случайно попавший в колонию), и рецидивист, имеющий за своими плечами несколько судимостей.

Больница представляла собой двухэтажный барак, сарай и маленький садик.

Обслуживали больницу главный врач – хирург, еще два врача, медсестры и санитары из числа заключенных. Так что на двух больных приходился один из обслуги. Кажется, что может быть лучше?

Работая в нарядной, я имел свободный доступ на территорию больницы, т. к. следил за ее численным составом, выписывал питание и, самое важное, наряды на изготовление гробов для захоронения умерших заключенных.

Чтобы не вдаваться в подробности о качестве лечения, приведу разговор главного врача с заключенными, ожидающими операции.

Обычно, он говорил им (меня он не стеснялся, считая «своим»): «Если вы не будете подчиняться режиму, то я могу вас во время операции зарезать, и мне за это ничего не будет».

Не знаю, исполнял он эту угрозу или нет, но ежемесячно было два – три покойника.

Территория областной больницы находилась в одном углу ИТК, а далее за проходной было одноэтажное здание, в одном конце которого была общеобразовательная средняя школа, а в другом – ПТУ.

Заведующие и учителя и в школе, и в ПТУ были из вольнонаемных, как правило, женщин.

Был еще инспектор – наблюдатель за обучением – Анна Сергеевна (фамилию я забыл).

Эта пожилая женщина раньше работала начальником колонии для женщин где-то далеко на востоке.

Каждый день она заходила в нарядную, чтобы узнать нужные ей сведения, и подолгу со мной разговаривала, рассказывая о жизни и порядках в колонии, где она работала раньше.

Слушать ее рассказы было интересно.

Очень часто заходили ко мне и учителя, т. ч. я знал их всех.

Ежегодно, по окончании учебного года было торжественное вручение заключенным дипломов об окончании средней школы или ПТУ.

Вся молодежь ИТК, не имеющая среднего образования была «охвачена» средней школой, а не имеющая специальность – ПТУ.

Со стороны это выглядело прекрасно, но только со стороны.

Я нисколько не преувеличиваю, но окончившие школу, в лучшем случае, знали таблицу умножения и могли писать, делая по нескольку ошибок в каждом предложении.

В ПТУ обучали специальностям электросварщика и слесаря инструментальщика, но за все годы моего пребывания в ИТК я знал только одного парня, который, окончив ПТУ смог работать электросварщиком.

И это происходило не от тупости ребят, а, в основном, и за тех условий, в которых мы находились.

В ИТК каждый заключенный имел право выписывать газеты и журналы, пользоваться библиотекой. Но только человек десять читали, а остальные искали в этих изданиях картинки с женщинами.

Как ни странно, но ИТК была наводнена порнографией, которая ходила в колонии наравне с валютой и наркотиками.

Лучше всего проявлялось лицемерие и «показуха» во время посещения колонии какой-либо комиссией.

При мне их было очень много, даже несколько иностранных.

О посещении комиссии знали заранее, поэтому подготавливались.

Спальни, а также и все остальные помещения, приводились в полный порядок.

Всех «неудобных» заключенных помещали в ШИЗО и ПКТ, а остальные были «заперты» в цехах. Только самые проверенные и доверенные стояли на отведенных им местах.

Комиссия, как правило, состоящая из двух – трех человек и предупрежденная о грозящей ей опасности со стороны заключенных, была для «безопасности» окружена администрацией колонии и завода.

Комиссии показывали спальные корпуса, школу, ПТУ, столовую, клуб и библиотеку, а потом в кабинете начальника ИТК устраивалось угощение и преподносились подарки.

В помещении заводоуправления была «подпольная» мастерская, в которой работали чеканщики, художники и те, кто мог делать что-нибудь оригинальное и красивое, всего человек пять.

Вот они и изготавливали подарки, которые вручались комиссии, начальству и другим нужным людям.

Все-таки несколько раз, несмотря на принятые меры, заключенные пытались прорваться к членам комиссии, чтобы передать им свои требования, но ни разу не достигли цели.

Их моментально хватали, скручивали руки и объявляли, что они задумали покушение на членов комиссии.

Члены комиссии были только благодарны своей «охране».

Вот так и получалось, что в ИТК сделано все для перевоспитания осужденных, и, если они не становятся порядочными людьми, то только по своей вине.

Нужно обладать стальными нервами, чтобы в атмосфере ИТК выжить и не сойти с ума.

Ежегодно двадцать – тридцать заключенных переводились из нашей колонии в колонии для умалишенных на излечение, а потом возвращались обратно.

Так что мое выражение «сойти с ума» – не для красного словца.

За мою бытность в ИТК несколько заключенных, сошедших с ума, покончили жизнь самоубийством, а одного, поместив в ШИЗО и, надев на него смирительную рубашку, закололи уколами, и к утру он скончался.

Было ему лет двадцать.

Сейчас в газетах начали печатать статьи о преступных действиях следователей, судей, прокуроров, начальников ИТК. Это, конечно, хорошо. Но кто может измерить зло причиненное ими? Из-за их действий пострадали сотни тысяч, а может и несколько миллионов человек, каждый из которых имел семью, также пострадавшую.

У меня нет слов, описать весь ужас пребывания в ИТК, но, что самое ужасное, заключенные привыкают к нему и начинают считать нормой жизни.

Этим, отчасти, объясняется то, что после освобождения они очень быстро возвращаются обратно.

И вот в этих условиях я провел более десяти лет.

За день до освобождения, которое произошло 25 сентября 1974 года, меня вызвал к себе в кабинет начальник оперативно – режимной работы.

Его интересовал единственный вопрос: как я, отбывший в заключении двенадцать лет, остаюсь спокойным, веселым, хотя мне завтра выходить «на волю». Он никак не мог этого понять.

Я постарался ему объяснить, что считаю себя порядочным человеком, т. к. никого не убил, не ограбил, не обидел и никогда не взял ничего чужого, стыдиться мне нечего. Я могу смело смотреть людям в глаза, а в тюрьмах «сидели» и великие люди.

Об этом периоде своей жизни я могу рассказать много, но, все равно, всего не расскажешь.

Эпизод 5

Не знаю почему, но мне очень захотелось рассказать о последних моих школьных годах, т. е. о времени, когда я учился в восьмом и девятом классах. Эти два года остались в моей памяти, как лучшее время моей жизни.

В 1939 году я перешел в восьмой класс.

Из нашего – седьмого «В» класса осталось всего несколько человек, т. к. за обучение в старших классах надо было платить.

Для укомплектования нашего класса нас соединили с классом «Б» и перевели к нам учеников из другой школы, где учились только до 8-го класса.

Так был образован наш восьмой «Б» класс, с нашим классным руководителем – Константином Александровичем.

Передо мной лежат две фотографии, на которых запечатлен наш класс.

На первой – 7 «В» класс с Константином Александровичем.

Нас много.

Я стою в последнем ряду, вторым слева, а первым стоит мой товарищ – Костя Горячев, с которым я вместе учился с 1-го класса.

Вторая фотография – 8-го класса «Б», но на ней сфотографированы не все, т. к. девочки из другой школы, переведенные к нам, не захотели сниматься.

На этой фотографии шесть ребят.

В последнем ряду слева – направо это я, Леня Баранов и Толя Дорогов, а четвертый в ряду ушел в первые же дни учебы, поэтому я его не помню.

В первом ряду – Баранов и Бирюлин Женя, а вот по какой причине отсутствует Костя Горячев я не помню.

Всего на фотографии 24 человека, а в нашем классе было сорок два.

Итак, я перешел в восьмой класс.

Наша 242 школа находилась на территории детского парка имени Дзержинского, на 4-ой Марьинской улице, что было довольно далеко от моего дома.

Когда 1-го сентября 1939 года мы собрались в классе, то оказалось, во-первых, что из сорока двух учеников только шесть – ребята, а, во-вторых, что мы почти не знаем друг друга.

Классным руководителем остался наш старый учитель литературы – Константин Александрович, и поэтому все согласились с его предложением выбрать меня старостой класса.

Первым моим заданием, как старосты, было составить список класса.

На первой же перемене я принялся за дело вместе с Костей, который сидел со мной за одной партой.

«Старых» учеников я переписал быстро, а вот «новых»…

Девочки, которые перешли со мной из седьмого класса, за исключением двух – трех, были скромными, и мы – ребята относились к ним, как к товарищам.

Девочки, пришедшие из другой школы, были иными: они чувствовали себя «женщинами» и одевались более ярко, чем наши. Поэтому мы их сторонились и, если сказать правду, робели перед ними.

Более месяца продолжалось разделение класса на своих и чужих, и на ребят и девочек.

В то время я, приходя из школы, обедал, а потом два часа читал книгу, лежа на диване и делал уроки.

Ежедневно, в шесть часов вечера я уходил в ЦПКА (Центральный парк Красной Армии) на каток или катался на велосипеде.

Однажды, когда я после обеда, как обычно, лежал с книгой на диване, раздался звонок в дверь.

Открыв ее, я к своему удивлению увидел «чужих» девочек из нашего класса. Хотя мы учились вместе уже более месяца, я даже не знал, как их зовут, поэтому растерялся.

Но тут к нам подошла моя сестра Люба (она в то время уже училась в Университете) и пригласила девочек зайти, а мне велела помочь им раздеться.

Любу я слушался беспрекословно, поэтому помог девочкам, и мы все прошли в комнату.

Сестра стала знакомиться с девочками (я же запоминал их имена), посадила их за стол и организовала чай.

Сначала нам всем было неловко, но очень скоро разговор стал общим и веселым.

Люба завела патефон (в то время это было интереснее видеомагнитофона), и начались танцы.

Я очень стеснялся, но по приказу сестры должен был танцевать со всеми девочками.

Так я познакомился с ними еще лучше и, главное, перестал стесняться и обрел себя.

Короче, вечер прошел прекрасно, и я пошел провожать всех девочек по домам.

В то время я пользовался в Марьиной роще большим авторитетом, поэтому ни один человек, ни словом, ни действием не обижал тех, с кем шел я. Это, как я потом узнал, еще больше подняло мой авторитет у девочек.

Тот вечер стал переломным в моей жизни, я почувствовал себя парнем.

До того вечера я стеснялся девочек, а танцевать учился, и танцевал только со своей сестрой и ее подругами.

Самое интересное началось на другой день, когда я пришел в школу.

Обычно, мы – ребята отделялись от девочек, образуя отдельную группу, а в тот раз девочки, которые накануне были у меня в гостях, окружили меня, оглушив разговорами и смехом.

Ребята были поражены и на первой же перемене потребовали объяснений, которые и получили от меня.

После уроков мы провели классное собрание, и, по инициативе девочек, для ускорения сплочения класса решили собираться по очереди друг у друга каждую субботу.

Очень быстро наш класс стал очень дружным.

Но, если в кино или театр мы шли почти всем классом, то собираться на квартире мы так не могли.

Девочки разделились на несколько групп (со своими вожаками) и, делая «субботники», старались «заполучить» нас – ребят.

Вскоре выяснилось, что и среди ребят нет полного единения.

Я, Костя Горячев и Толя Дорогов, учившиеся и до этого вместе, организовали одну группу, а Бирюлин Женя и Барановы, пришедшие к нам из 7 «Б», – другую.

Одна из девочек – Слащева Нина, возглавлявшая одну из групп, была очень хороша, и в нее были влюблены все мальчишки не только нашего, но и всех старших классов.

Я не помню всех девочек ее группы, а на фотографии их нет, но одну запомнил – Мельникову Веру, в которую тоже были многие влюблены.

В первом ряду справа на фотографии Соболева Зоя, с которой я учился несколько лет. Она возглавляла группу наших «старых» девочек.

Я не мог обижаться на невнимание девчат, т. к. все наперебой приглашали меня куда-нибудь.

Когда я шел в школу, то должен был идти по определенному маршруту, собирая по дороге ребят и девочек, ожидавших меня. Так что к школе мы подходили большой веселой компанией, а после уроков все повторялось в обратном порядке.

Несмотря на то, что ко мне тянулись все группы ребят и девочек, и я был тем центром, который объединял весь класс, я оставался настороженным, боясь насмешек из-за своей внешности.

С восьмого класса началась между девочками и ребятами, так называемая, «дружба», когда они предлагали друг другу «дружить».

И опять я не был обойден предложениями «дружить», но из-за своих опасений, отвечал всем, что дружу со всеми и пока не сделал окончательного выбора, хотя предлагали мне «дружбу» самые красивые девочки нашего класса.

На каток я ходил с одной девочкой, в кино – с другой, в театр – с третьей, танцевал со всеми подряд, а на «субботниках» бывал по очереди у всех.

Все дни сливались в бесконечный праздник со своими радостями и огорчениями.

Учился я хорошо, много читал, был хорошо одет и ни в чем не нуждался.

Цель у меня была ясная: после окончания 10-го класса поступить на физико-математический факультет Московского Университета.

Я получил несколько премий за участие в конкурсах по физике и математике, устраиваемых университетом для старших классов, что давало мне преимущество при поступлении.

Короче, жизнь была прекрасно, а цель – ясна.

В 1941 году я закончил 9-ый класс, и мне оставалось учиться в школе всего один год до поступления в университет, в котором училась моя сестра.

Но 22 июня по радио объявили о том, что началась война.

Как я помню, разговоры о войне не стихали все время, а в последние два года ждали ее каждый день, поэтому ее начало никого не удивило.

Настроение у всех было такое патриотическое, что все считали, что война кончится быстро, и мы разобьем фашистов. Ведь, недаром мы пели, что «красная армия всех сильней». Что было дальше известно всем. Война продолжалась четыре года. Всего четыре.

Когда она началась, мне было шестнадцать, а когда кончилась – двадцать лет.

Эпизод 6

Я постараюсь рассказать о страшных четырех годах моей жизни, когда из мальчика я стал мужчиной, о том, как кончилось мое счастливое бытие, и началась трудовая жизнь.

Время перестало идти нормально: то неслось, то ползло.

За четыре месяца с начала войны я успел побывать на трудовом фронте (строил крепления), поработать на заводе токарем (точил мины), а в конце октября вместе с семьей эвакуироваться из Москвы.

Два месяца я провел с семьей в поезде, пока нас не привезли в Коган (Новая Бухара).

Жизнь в эвакуации, начало работы, сама работа, отъезд семьи обратно в Москву – все это и многое другое я постараюсь, если смогу, описать, а пока прервусь, чтобы собраться с мыслями.

Невозможно по прошествию стольких лет восстановить все события точно, но основное так врезалось в память, что забыть невозможно, хотя подробности стерлись.

Сейчас написано много книг, снято много кинокартин о войне, но все они, в основном, рассказывают о десятках, сотнях судеб героев или предателей, а не о жизни простых людей того периода. Это и невозможно.

Когда началась война, наша семья состояла из восьми человек: папа, мама, я, старшая сестра – Аня с мужем Мотей и дочкой Фирочкой, которая родилась 16 апреля 1937 года; и сестра Люба с мужем Соломоном, за которого она вышла замуж 8 марта 1941 года.

В первые же дни после начала войны, ушли в армию мужья сестер – Мотя и Соломон.

Сестра Аня с дочкой перешли жить к нам (до этого она жила в Большом Кондратьевском переулке в районе Белорусского вокзала).

Очень скоро я с сестрой Любой добровольно пошли на трудовой фронт: она – со студентами, а я со старшими школьниками 9-10 классов.

Мы все были уверены, что успехи фашистов временные, и не сегодня, так завтра они покатятся назад. На призыв комсомола принять участие в строительстве укреплений отзывались с радостью, уверенные, что помогаем победе.

Из моего класса нас было трое ребят: я, мой друг – Костя Горячев и Женя Бирюлин, а всех – несколько тысяч ребят и студентов г. Москвы.

Сначала нас на поезде привезли под г. Вязьму и пешком привели в поле, где мы должны были рыть противотанковые рвы, что мы и стали делать с большим рвением.

Там я впервые увидел немцев: немецкие самолеты летали над нами так низко, что было видно летчиков.

Сначала они сбрасывали только листовки.

Текст некоторых я помню и сейчас, по прошествию стольких лет: «Дамочки, не копайте ямочки! Придут наши таночки, закопают ваши ямочки», «Бей жида – политрука, морда просит кирпича» и другие в том же духе.

Но очень скоро вместо листовок на нас посыпались бомбы и пули, так что во время налетов пришлось укрываться в тех же рвах, которые мы рыли.

Кроме этого, нас перестали снабжать едой, и приходилось питаться картошкой, которую мы выкапывали на огородах и полях.

Днем мы копали, а ночью делали переходы с одного места на другое и все ближе к Москве.

У нас были в руках только ломы и лопаты, а слухи о немецких десантах, высадившихся в нашем тылу, недоедание, ночные переходы очень изматывали и нервировали.

Костя и Женя курили и говорили мне, что это помогает от голода.

Там я тоже впервые закурил.

Эти полтора – два месяца были как кошмар, когда мы наконец пришли к Можайску, где копали опять рвы и делали блиндажи.

В один из дней нас собрали, и всех ребят рождения 1923–1924 годов отделили, а остальных ребят и девочек, снабдив хлебом и кусочком сахара, погрузили в товарные вагоны и отправили в Москву (моя сестра Люба тоже вернулась домой, но в очень плохом состоянии, больной).

Мои товарищи – Костя и Женя остались в Можайске, так как были старше меня.

После войны я узнал, что Костя погиб, а у Жени на учениях оторвало руку разорвавшейся гранатой.

Приехав домой, я поступил на завод, где изготовляли мины, учеником токаря.

Каждую ночь на Москву стали налетать немецкие самолеты, и мы, оставшиеся ребята, после работы дежурили на крыше дома или копали во дворе щели, где прятались женщины и дети во время воздушных тревог.

И несмотря ни на что, все верили, что вот-вот кончится отступление наших войск и начнется наступление.

Все ждали выступления Сталина: вот он скажет, и все встанет на свои места.

Так продолжалось до двадцатых чисел октября.

В конце октября, придя на работу, я застал на заводском дворе автомашины, на которые грузили станки.

Нас – ребят заставили носить во двор документы, которые там и сжигали. Больше на работу приходить не велели.

Когда я пришел домой, узнал, что папа тоже остался без работы: все предприятия г. Москвы эвакуировались.

Теперь немецкие самолеты летали и бомбили Москву и днем.

Мы уже знали, что немцы занимая город, прежде всего расстреливали евреев и коммунистов, не считаясь ни с полом, ни с возрастом. Надо было спасаться, потому что не было сомнений, что Москву сдадут.

Сталин не выступал, а, по слухам, правительство переехало в Свердловск.

Мы стали упаковывать в большие тюки все свои вещи и даже швейную машинку.

Мне папа сказал, что его могут забрать в армию, и тогда я останусь единственным мужчиной и должен буду сделать все для спасения мамы, сестер и племянницы.

Рано утром подъехал ломовой извозчик, с которым договорился папа, мы погрузили на телегу все вещи и отправились на Курский вокзал.

На Курском вокзале было столпотворение, и разобраться в нем, казалось, не было никакой возможности.

Как папе удалось договориться с начальником эшелона эвакуируемого завода, я не знаю, но нам разрешили грузиться.

Эшелон состоял из пригородных деревянных вагонов на двух осях, с сиденьями.

В туалет такого вагона мы и перетаскали свои вещи, а сами расположились у входа.

Вагоны были набиты так, что, буквально, повернуться было негде.

Целый день мы простояли на путях Курского вокзала и только ночью тронулись в путь, но покидать вагон никто не смел, боясь остаться.

Мы не знали куда едем, но все хотели уехать подальше.

В первую же ночь нас бомбили, но все обошлось благополучно, а потом мы узнали, что едем по направлению к Горькому.

Так началось наше путешествие в неизвестность, продолжавшиеся два месяца.

До Горького многие покинули вагон: те, у кого были родственники в деревнях. Так что мы смогли всей семьей кое-как расположиться внутри вагона.

В Горьком, при проверке, часть мужчин забрали в армию. В вагоне остались только женщины и дети, а из мужчин – папа и я.

Вагон был забит до отказа, но, все-таки, пришлось потесниться еще, чтобы в середине поставить печку-чугунку, так как начались холода.

Вскоре моей обязанностью стало снабжение нашего вагона топливом и молоком для маленьких детей, которых было более трех десятков.

Кроме этого надо было покупать продукты для своей семьи.

Горе быстро сближает людей, и все население вагона стало как бы одной семьей, а папу избрали (как единственного мужчину) начальником нашего вагона.

Впервые в жизни в этом вагоне я стал крестным отцом, когда одна из женщин родила двойню, а я достал им соски (к сожалению, через несколько дней они умерли).

От Горького нас повезли на север в Котлас, но потом повернули на юг, и мы поехали через Алма-Ату на Ташкент и далее до станции Коган, куда и прибыли под новый 1942 год.

Какими словами описать эти два месяца проведенных в вагоне я не знаю, да и нет таких слов.

Эти два месяца можно представить себе, как кошмарный сон.

Наш эшелон шел, как хотел: то вперед, то назад, он мог остановиться в степи и стоять пять минут или несколько суток, и ни на одной станции не могли сказать, когда и куда он пойдет.

Надо же было снабжать вагон и семью питанием, молоком и топливом, но как-то я успевал, и только один раз, уже за Ташкентом, отстал от эшелона, но в тот же день нагнал его.

В Ташкенте почти все сошли, хотели сойти и мы, так как папа узнал, что под Ташкент приехал и живет его брат Яша с семьей в городе Янгиюль, но потом решили ехать до конца, куда пойдет эшелон.

На станции Коган нам приказали разгружаться, так как эшелон расформировали, и мы отправились на эвакопункт, где распределяли эвакуированных.

Эвакопункт находился недалеко от станции в бывшем дворце эмира бухарского, окруженного большим садом.

Весь сад, дворец и близлежайшее пространство были забиты эвакуированными, из которых большинство было без вещей и денег, поэтому голодало, мерзло и воровало.

Находиться там было просто невозможно, тем более что сестра Аня была с ребенком, а Люба заболела и вся покрылась нарывами. Поэтому в тот же день на нанятой папой арбе мы выехали в колхоз, находящийся в четырех километрах от станции, где и разместились в предоставленной нам кибитке.

Кибитка, слепленная из глины, имела две комнаты: одна – большая, в которой разместились мы, а другая – маленькая, в которой размещался старик еврей со своей женой.

В кибитке не было окон, пол – земляной, дверь во дворик, окруженный дувалом и никакой мебели.

Мы застелили угол комнаты коврами и одеялами и спали на них все вместе, чтобы было теплее.

Как ни странно, но мы смогли сохранить все наши вещи, кроме колеса от станка швейной машинки. Это нас на первых порах и спасло.

Мы с папой ходили на базар в Коган и, продавая вещи, покупали продукты.

Потом, когда папа купил колесо для станка, из старья, купленного на базаре, он стал шить телогрейки, и мы кое-как выкручивались, но не голодали.

Коган – узловая станция с сортировочной горкой, имела только одно предприятие – хлопкозавод.

Маленькая ветка в двенадцать километров соединяла ее с Бухарой, другая – основная, вела на Красноводск, а третья – в Самарканд.

Сначала сестры пошли работать в колхоз, а папа на хлопкозавод, но из этого ничего не вышло.

В это время папа получил от своего брата письмо, в котором он писал, чтобы я приехал к нему, так как у них можно купить очень дешевый рис.

В начале февраля 1942 года я поехал к дяде Яше в Янгиюль.

Туда я добрался благополучно, купил пять пудов риса, который продавали корейцы, живущие там в колхозах, и собрался ехать обратно.

В то время в Янгиюле находился пункт по формированию польской андерсоновской армии, так что вечерами на улицах появляться было очень опасно, особенно с вещами.

Правда, я был не по годам здоровым парнем, но должен был нести пять пудов риса поздно вечером, так как поезд приходил только ночью.

Я попросил дядю Яшу проводить меня, но он отказался.

Пришлось мне одному добираться до вокзала, влезать с вещами в поезд, ехать до Когана, а потом идти четыре километра до дома.

Надо было видеть поезда того времени, чтобы понять этот подвиг.

На каждой станции с поезда снимали мертвецов, умерших от голода или тифа.

Когда я пришел домой, мама ужаснулась моему виду и, раздев меня, вымыла во дворе в тазике, а всю одежду сожгла из-за вшей, которыми она была покрыта.

На второй день после приезда, ночью я потерял сознание и начал бредить. Утром я очнулся и вместе с родителями пошел в больницу в Когане.

В больнице творился ад, она была переполнена до предела, а больных все несли и несли с поездов, с улицы, из домов…

Главным врачом больницы был старик еврей, эвакуированный из Киева.

Сначала он не обращал на нас внимание, а потом спросил о цели нашего прихода.

Узнав в чем дело, врач посмотрел на меня и велел, не купая (я был не в пример другим чистым), отвести в палату.

В палате стояли восемь коек, по четыре в ряд, напротив друг друга. Меня поместили на койку в правом углу у окна.

На улице был февраль, деревья стояли голыми.

Я поужинал и заснул.

Когда я проснулся, был уже день.

Мне захотелось в туалет, но я не сразу смог встать.

Собрав все силы, цепляясь за кровати и стену, я вышел в коридор и пошел в туалет, но на обратном пути мне пришлось остановиться из-за слабости.

Тут меня увидели врач и медсестры, которые бросились ко мне, схватили за руки и буквально отнесли в кровать.

Я спросил, что со мной случилось, почему я так ослаб за одну ночь. И врач рассказал, что ночь для меня тянулась ровно двадцать четыре дня.

Только тогда я обратил внимание, что лежу на другой койке, а за окном цветет урюк.

Вскоре за окном я увидел и всех своих родных, плакавших от радости.

Потом я узнал, что все эти дни моего беспамятства они дежурили под окном (семья перебралась из кишлака в город и жила в одной комнате недалеко от вокзала) и перетаскали много вещей в подарок няням и медсестрам, чтобы спасти меня.

Выйдя из больницы, я не много отдыхал и в начале апреля, увидев объявление, что в ШЧ-4 требуются старшие рабочие, пошел по адресу.

Принял меня полковник Шувалов (имя и отчество я забыл) и объяснил, что ШЧ – это служба связи на железной дороге, а узнав о моем образовании, предложил поехать в Ашхабад учиться на электромеханика.

Так в апреле 1942 года я оказался в Ашхабаде на учебе в техникуме СЦБ (сигнализация, централизация, блокировка) и связи, который был эвакуирован туда из Москвы.

Трехлетний курс обучения мы должны были пройти за три месяца. Но, в основном на курсе были девочки и местные ребята, плохо подготовленные в школе, и такая нагрузка оказалась им не по силам. Я же очень любил физику и математику, поэтому легко все усваивал.

Через три месяца я получил диплом электромеханика и вернулся домой.

С семьей я был только несколько дней, а потом поехал на место своей работы (разъезд № 71 Ашхабадской железной дороги) куда был назначен электромехаником, чтобы впервые применить на практике полученные знания.

Ашхабадская железная дорога была однопутная, и до войны на ней существовала жезловая система связи.

Жезл, который выдавался машинисту поезда для права проезда от одного раздельного пункта до другого, был металлическим стержнем длиной 200 и диаметром 15 миллиметров, имеющим несколько колец.

Жезловые аппараты, находящиеся на сопредельных станциях, были связаны между собой электрической схемой.

Если из одного жезлового аппарата вынимался жезл, второй жезл было невозможно вынуть, пока первый не возвращался в один из аппаратов.

Это позволяло быть уверенными, что на перегоне находится только один состав.

Перегон часто пустовал, если учесть, что до начала движения состава были запрос по телефону, передача жезла машинисту и работа с аппаратом: все это отнимало уйму времени.

Когда летом 1942 года немцы предприняли наступление на Кавказ и Сталинград, оказалось, что единственная железная дорога, по которой может быть подвезено горючие для фронта, – Ашхабадская.

Поэтому, очень быстро (как делалось все во время войны) для увеличения пропускной способности железной дороги, станции с жезловой системой связи переоборудовали на блокировочную с централизацией стрелок и сигналов.

Это позволило сначала вдвое, а потом в четыре раза увеличить пропуск поездов.

Кадров по полу автоблокировке в строительстве и эксплуатации не было. Поэтому я и попал на учебу, а потом сразу и на работу.

71 разъезд находился в самом центре пустыни Кара-Кум, в двухстах километрах от Когана, между городами Чарджоу и Мары.

Посередине разъезда находилось маленькое здание – станция. Вокруг станции на многие километры были песчаные барханы. Только по железной дороге можно было через 8 километров попасть на станцию Угчаджи, а, отправившись в другую сторону – к разъезду № 73.

Станция 71 разъезда стояла на каменных столбах, что позволило считать это сооружение двухэтажным, после возведения стенки вокруг основания.

На нижнем «этаже», где не было ни окон, ни дверей, ни полов, а для входа служил люк, находились шкивы для механической централизации стрелок и семафоров и входы для кабелей.

Верхний этаж был разделен на три комнаты и маленький коридор, в который с улицы вела входная дверь.

Передняя комната с большими окнами на три стороны была дежурной: там размещалось все оборудование, и находился дежурный по станции.

Две другие комнаты, отделенные от первой коридором, были кабинетом начальника станции и мастерской электромеханика.

Мастерская была самой маленькой (около 3 м^2) узкой комнаткой, но с окном.

В ней я и поселился.

Вдоль одной стены (как раз от дверей до окна) был установлен верстак, еще в мастерской были тумбочка и табуретка, а также находились инструменты и материалы для работы.

На северном конце разъезда находились три барака, где жил обслуживающий персонал станции, баня и склад дорожного мастера.

Почти все работники железной дороги были мордва или чуваши из бывших репрессированных Советской властью или их потомки.

В свой «семейный клан» они старались чужих не пускать, чтобы не потерять работу, которая освобождала их от службы в армии.

Приехав утром на разъезд и положив мешок с вещами в мастерской, я пошел, несмотря на ужасную жару, осматривать все наружные устройства.

С одной стороны от станции были два стрелочных перевода, два выходных (однокрылых) семафора, один входной (двукрылый), механизмы сцепления, предупредительные диски и изолированный рельс. Тоже было и с другой стороны, но с одним стрелочным переводом.

К каждому прибору от станции были протянуты на роликах провода для перевода стрелок или семафоров, а, приблизительно в центре, находились компенсаторы для постоянной натяжки всей гибкой системы.

Если учесть расстояние между предупредительными дисками в три километра, то станет понятным, что осмотреть все, как следует, я не мог, тем более что основная аппаратура находилась в дежурке, и ее тоже было нужно проверить.

71 разъезд был только недавно оборудован полу автоблокировкой, и качество работ было неважным, а запасных деталей не хватало.

В течение двух недель я спал урывками, так как стоило мне только прилечь, стучал дежурный и говорил о каком-нибудь повреждении: то не переводится стрелка, то не закрылся предупредительный диск, то не сработала защелка изолированного рельса, то…

Целый день и ночь я метался по станции, а исправить все, о чем говорили дежурные, не мог.

Очень быстро я понял, что надо мной просто издеваются.

Диск не работает из-за того, что не подняли гирю (это была обязанность стрелочника); стрелки переводятся нормально, а семафоры не срабатывают из-за того, что стрелочник неправильно поднял и укрепил керосиновые лампы, которыми освещался семафор.

Короче, в две-три недели я навел на станции полный порядок в своем хозяйстве.

Ежедневно, когда я заступал на дежурство, дежурный по станции расписывался вместе со мной в журнале, что приборы работают, находятся в исправном состоянии и запломбированы.

Надо еще рассказать о питании, что для меня при такой работе было очень важно.

Каждый пятый день к нам на станцию приходил хлебо-водяной поезд, где я покупал по карточкам четыре килограмма черного хлеба (5х800 г).

Иногда у меня бывала крупа (чаще всего пшеничная). Сказать, что я был вечно голоден, это ничего не сказать.

Я все время ощущал головокружение и сосущие позывы желудка, а мне было всего семнадцать лет.

Именно тогда появилась у меня привычка читать во время еды, чтобы хотя бы немного продлить процесс насыщения.

Надо учесть, что климат там очень резкий и, если днем температура на солнце достигала 50 градусов, то ночью опускалась до 5.

Отдыхать можно было только во сне.

Железная дорога работала по московскому времени, несмотря на то, что у нас с Москвой была разница в два часа.

Смены начинались в шесть и восемнадцать часов, т. е. в 8 и 20 часов по московскому времени.

Прошло столько лет, а этот день, или вернее ночь, до сих пор у меня в памяти, как будто все случилось вчера. Поэтому я и запомнил имя и фамилию дежурного – Степан Пивкин.

Как обычно, вечером заступив на дежурство, он проверил все устройства и расписался в журнале, а я пошел в свою мастерскую, где спал на верстаке и заснул «мертвым» сном, так как все предыдущие дни не досыпал и был очень утомлен.

Часа через два он постучал в мою дверь, а когда я, с трудом поднявшись, вышел в дежурку, он мне сказал, что у селекторного аппарата выпала кнопка, включающая микрофон, и он не может говорить с диспетчером.

Я взял инструменты, исправил кнопку, сделал запись в журнале, а потом, держа в руке молоток, доложил диспетчеру, что отстраняю от дежурства по станции Пивкина, за умышленную порчу аппаратуры, и до прихода следующей смены буду дежурить сам.

Наверное, у меня был страшный вид, так как Пивкин, когда я повернулся к нему, выскочил из дежурки и пустился бежать к баракам.

Заперев входную дверь, я приступил к дежурству, зная, что ночью из здания станции лучше не выходить.

Буквально через считанные минуты все население станции во главе с начальником стояло на коленях против дежурки и вопило, чтобы я простил Пивкина и не оставлял его детей сиротами.

Тогда было жестокое время и за умышленную порчу оборудования Пивкину грозило самое маленькое – восемь лет тюрьмы или штрафная рота.

Сейчас я не помню, что побудило меня простить его, но с тех пор ни одного конфликта у меня ни с кем не было.

За четыре года мне пришлось сменить много станций и на всех меня встречали хорошо, так как о случае на 71 разъезде знали все.

Начальник ШЧ-4 – полковник Шувалов, звавший меня крестником, начал перебрасывать меня с одной станции на другую, чтобы я наладил на каждой нормальную работу.

Мне пришлось работать на станциях Караул-Кую, Репетек, Баба-Дурмаз, Алонка, Чарджоу и других, название которых я забыл.

Мне эта практика многое дала: я прекрасно изучил аппаратуру. Я не только занимался обслуживанием, но и оборудовал станции полу автоблокировкой.

В то время кроме вещевого мешка с бельем и котелка у меня ничего не было, так как я имел приписное свидетельство (военный билет) и ждал, когда мне исполнится 18 лет и меня призовут в армию.

Это случилось в начале 1943 года, когда я работал на станции Караул-Кую электромехаником СЦБ и связи.

Получив повестку из военкомата о призыве меня в армию, я в тот же день сел на товарный поезд и поехал в Коган, чтобы сдать документы, а, главное, попрощаться с семьей.

Приехав в Коган, я пошел в контору ШЧ-4.

Начальника не было, но его заместитель все оформил, и, сдав хлебные карточки и получив расчет, я отправился домой.

Утром, попрощавшись с родными, вместе с папой я пошел на станцию и на товарном поезде (пассажирские ходили очень редко) выехал на станцию Чарджоу.

От Чарджоу я шел 4 километра пешком до г. Кагановича, где в местной школе собирали всех допризывников.

В военкомате я сдал паспорт и призывное свидетельство с повесткой, но у меня, вопреки всем правилам, остались в гимнастерке удостоверение личности, проездной билет на право проезда во всех поездах, кроме спец. назначения, и локомотивах по всей Ашхабадской железной дороге и удостоверение на право работы на границе и в запретных зонах.

Четыре дня я вместе с другими допризывниками прожил в школе, а собралось нас там более восьмисот человек, и все это время нас не кормили, так что мы здорово отощали.

Наконец, на пятый день рано утром нас всех вывели на площадь, построили и сказали, что сейчас будут распределять по частям.

За вынесенным на площадь письменным столом сидел военком, а возле него стояли офицеры («покупатели»).

Начали выкликать фамилии и строить вызванных в отдельную колону.

Потом несколько офицеров, забрав у военкома документы, уводили сформированную колону по направлению к станции Чарджоу.

Так продолжалось почти до вечера, а я стоял голодный и усталый и боялся только одного, чтобы не упасть.

Но всему приходит конец. Пришел конец и этому испытанию.

На всей площади из допризывников остался я один, и военком подозвал меня.

Когда я подошел, он вручил мне документы и велел ехать на прежнее место работы, сказав, что из-за меня получил выговор.

Как я дошел до станции не помню, но там я встретил знакомого машиниста, с которым доехал до Когана.

Когда на другой день я пришел в контору (прежде всего, чтобы получить хлебные карточки), меня сразу же пригласили в кабинет к начальнику.

Он отобрал у меня паспорт и приписное свидетельство и сказал, что в следующий раз за самовольное оставление работы отдаст меня под суд, а все повестки велел пересылать ему лично, и не слушал никаких моих оправданий.

Так закончилась моя служба в армии: больше меня не призывали.

На станцию Караул-Кую я уже не вернулся.

По приказу начальника я принял станцию Алонка, находящуюся в четырех километрах от Когана.

Мне запомнились несколько случаев, происшедших на этой станции и сыгравших определенную роль в моей судьбе.

Один из этих случаев – мое заболевание малярией, когда меня срочно отправили в больницу, где я провалялся около месяца с очень высокой температурой.

Другой случай – когда я приезжал в Коган за зап. частями на ослике, принадлежавшим нашему стрелочнику, и катал на нем свою племянницу – Фирочку.

И еще один случай, из-за которого мне пришлось расстаться с этой станцией.

Одной из дежурных по станции была Мария Злыткова – молодая одинокая женщина. Вот в ее дежурство и случилось это происшествие, потому что она тогда не могла думать о работе из-за своих любовных переживаний.

Возвращаясь после осмотра оборудования на станцию, я видел, что на главный путь был принят со стороны Ашхабада нефтеналивной маршрут, а, подходя к станции, увидел по семафору, что на этот же путь со стороны Когана принимается порожняк.

Как я заскочил на станцию, как сорвал пломбы, как переделал маршрут – не помню, но все время слышал гудки подходящего нефтеналивного маршрута, который мне удалось пропустить по обходному пути.

Увидев, что я предотвратил аварию, Злыкова упала мне в ноги и, обхватив их руками, стала целовать, умоляя никому не рассказывать о том, что случилось. Я ей пообещал, запломбировал аппаратуру и ушел.

Но на следующий же день меня вызвали в железнодорожную прокуратуру, где после «громкого» разговора со мной, прокурор назвал меня мальчишкой и дураком.

Оказалось, что машинисты обоих поездов все рассказали.

Злыкову Марию арестовали, и она тоже рассказала, что произошло.

Так что вместо награды за предотвращение крушения, я был переведен в прорабы на строительство воздушного шлейфа на телефоно – телеграфную станцию.

В течение двух месяцев шлейф был построен, и я опять (в который уже раз) был направлен на станцию Чарджоу. Там я и работал в качестве электромеханика, а потом старшего электромеханика до конца, то есть до того времени, когда уехал обратно в Москву.

Изредка я находил возможность приезжать домой в Коган, где жила моя семья.

В один из моих приездов в 1943 году (дату я не могу вспомнить) я узнал, что папа призван в армию, так что я даже не смог его проводить.

Эпизод 7

Как жаль, что я не имею таланта излагать на бумаге то, что все время мучает меня и не дает покоя.

Но в память о погибших моих подельниках, все же постараюсь изложить все, как было на самом деле.

Уже в конце 50-х и начале 60-х годов экономика СССР была плачевной.

Это не важно, по чьей вине это произошло, но нужно было найти «козла отпущения».

Никита Хрущев, осудив Сталина и начав реабилитацию осужденных по 58 статье, уже не мог опять ее возродить.

В это время была арестована группа евреев во главе с Рокотовым, занимавшаяся валютными операциями. И тогда «изобрели» новую статью УК – 93^1. И, несмотря на то, что закон не имеет обратной силы, Рокотов был расстрелян.

Это был «пробный шар». Действия Рокотова были названы экономической диверсией, но осужден он был, как уголовник.

Теперь надо было найти большую группу и осудить показательным судом, чтобы весь народ видел и знал, кто подорвал экономику СССР и по чьей вине он плохо живет.

Обычно, уголовными делами занималась прокуратура и МВД, но этим делом, названным впоследствии «делом Ройфмана», поручили заняться КГБ, чтобы оно стало «политическим».

Аресты начались в сентябре.

Здесь рукопись обрывается.

Ремарка 6

Я сохранила весь текст папиной рукописи за исключением небольших фрагментов, которые считаю не интересными для посторонних читателей.

Я могла бы добавить то, что слышала от папы, и что не вошло в его рукопись, но не хочу изменять стиль его изложения.

Однако, чтобы пояснить о чем он хотел рассказать в последнем эпизоде, я привожу информацию из Интернета.

После смерти Сталина к власти в стране пришел Никита Сергеевич Хрущев. Развенчав культ личности Сталина, Хрущев приступил к многочисленным экспериментам над народным хозяйством страны, зачастую совершенно непродуманным. Это привело в конечном итоге к длительным очередям за хлебом, а во внешней политике – к угрозе третьей мировой войны.

Наступление на теневых предпринимателей началось в последние годы правления Н.С. Хрущева.

С начала 60-х годов, а точнее, в преддверии XXII съезда КПСС (октябрь 1961 г.), в практику правоохранительных органов была возвращена жесткая репрессивная политика по отношению к «цеховикам», валютчикам и спекулянтам, в простонародье именуемым расхитителями социалистической собственности. По стране прокатились громкие судебные процессы над данной категорией преступников, завершившиеся расстрельными приговорами.

В этом сыграли свою роль постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 17 августа 1962 г. «О мерах по улучшению деятельности советской милиции» и закрытое письмо ЦК КПСС от 22 марта 1962 г. «Об усилении борьбы с взяточничеством и разворовыванием народного добра».

Самым беспрецедентным убийством государством своих сограждан в хрущевское время по приговору суда явилось так называемое «дело валютчиков», или дело Яна Рокотова и Владислава Файбишенко. Произошло это в середине 1961 года.

Ян Тимофеевич Рокотов родился в 1929 году в интеллигентной семье. Отец его был директором крупного ленинградского предприятия.

Во время учебы в институте на юридическом факультете в конце 40-х годов Яна арестовали органы МГБ и, обвинив его в антисоветской деятельности, отправили на 8 лет в лагерь. Но хрущевская «оттепель» освободила молодого человека из заключения, и Рокотов переехал в Москву, где у него проживала тетя. Этот переезд стал роковым событием в жизни Рокотова.

Летом 1957 года в Москве состоялся Всемирный фестиваль молодежи и студентов, во время которого Рокотов впервые стал свидетелем скупки валюты у иностранных туристов его товарищем по лагерной отсидке. С этого момента и он вполне сознательно выбрал для себя новое поле деятельности – стал валютчиком.

Валютные комбинации Яна были столь умело продуманы и настолько эффектны, что ходили слухи, будто в Западной Германии ему была присуждена премия за лучшую финансовую сделку последних десятилетий, а один из городов сделал его своим почетным гражданином. Если это даже легенда, то она сама по себе свидетельствует о той дани уважения, которое его финансовые способности вызвали в деловых кругах.

Добрались до Рокотова лишь в мае 1961 года, когда КГБ провел широкие аресты в среде московских валютчиков.

Столь удивительную неуловимость Рокотова вполне можно объяснить, если принять в расчет тот факт, что он был негласным агентом МВД и состоял в приятельских отношениях с самим начальником валютного отдела Петровки, 38. В мае 1961 года эта «дружба» закончилась, когда начальник – майор, почувствовав, что запахло жареным, сдал своего агента КГБ.

19 мая все центральные газеты поместили информацию из КГБ СССР и союзной Прокуратуры об аресте группы валютчиков.

Вместе с Рокотовым были арестованы: 23-летний Владислав Файбишенко, искусствовед Надежда Эдлис и ее муж музыкант Сергей Попов, ученый Иустин Лагун, москвичка Мушибиря Ризванова и три брата Паписмедовы из Тбилиси.

К этому делу было приковано самое пристальное внимание со стороны руководства союзного КГБ, с каждым из арестованных лично повидался председатель КГБ СССР Александр Шелепин.

Огромный резонанс в обществе вызвал и суд над валютчиками, который состоялся в июне 1961 года в здании Мосгорсуда, что на Каланчевке. «Комсомольская правда» и «Известия» напечатали на своих страницах обличительные статьи с убийственными названиями: «Стервятники», «Стервятники держат ответ». Эпитеты типа «мерзостное отвратительное впечатление», «мерзкие подонки» и т. д. обильно усыпали эти статьи.

Однако, несмотря на всю истерию, поднятую газетами вокруг этого дела, подсудимые держали себя в зале суда довольно раскованно, не чувствуя за собой слишком большой вины. Они пока не догадывались, какую директиву относительно их судьбы в скором времени спустят сверху кремлевские руководители.

Все подсудимые прекрасно знали: в период совершения ими преступления действовал закон, по которому им полагалось всего три года лишения свободы с конфискацией имущества. И даже появление 5 мая 1961 года Указа Президиума Верховного Совета СССР о борьбе с расхитителями социалистической собственности и нарушителями правил о валютных операциях, по которому им могли «влепить»15 лет тюрьмы, не насторожило их настолько, чтобы они испугались

Со 2 по 5 июня 1961 года Н. Хрущев находился в Вене, где встречался с президентом США Дж. Кеннеди.

И вот во время одного из разговоров с журналистами Хрущев принялся гневно обличать господ капиталистов, тыча им в нос убийственные, на его взгляд, факты возмутительных порядков, царящих на Западе. В ответ он услышал, что, оказывается, коммунистическая Москва отнюдь не лучше капиталистического Западного Берлина и, к примеру, черный валютный рынок Москвы чуть ли не Мекка спекуляции в Европе.

Хрущев был явно ошарашен такой информацией. По приезде в Москву он вызвал к себе Председателя КГБ Александра Шелепина и поинтересовался, правду ли ему сказали капиталисты.

Шелепин в ответ развел руками и доложил: органы КГБ делают все от них зависящее, чтобы прикрыть это грязное гнездо спекуляции в Москве. «Вот на днях будут судить большую группу валютчиков», – сообщил Шелепин Хрущеву в свое оправдание.

И с этого момента Хрущев стал лично следить за развитием событий в Мосгорсуде.

15 июня суд приговорил главных обвиняемых – Рокотова, Н.Э. Эдлис и В.П. Файбышенко – к 15 годам заключения (из них первые 5 лет им предстояло провести в тюрьме), ещё четверых – к 8 и ещё одного – к 6 годам заключения. Причём особо оговаривалось, что в соответствии с указом от 5 мая с.г. к ним не может быть применено условно-досрочное освобождение и замена не отбытой части наказания наказанием более мягким. Но этот приговор вызвал на самом верху нешуточный гнев.

– Я возмущён, – говорил Н.С.Хрущёв на заседании Президиума ЦК КПСС 17 июня 1961 года. Товарищ прокурор, вы что, будите свою политику проводить или будете слушать ЦК?

Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко, которого он обещал наказать вместе с председателем Верховного суда А.Г. Горкиным («новых людей назначим!»), напомнил ему: – Как бы вы меня не ругали, но если закон не установил смертной казни, мы не можем её применить.

– Хотите я общественным обвинителем выступлю с требованием расстрела? – спросил Н.С.Хрущев. И предложил: – Законодательство надо пересмотреть.

Именно Хрущёв был инициатором возобновления смертной казни в начале 50-х годов.

Сам он так отозвался об этом: – Сталин в этих вопросах правильную занимал позицию. Он перегибал палку, но преступников мы никогда не жалели.

Его конкретное предложение заключалось в следующем: – Пусть печать выступит и разделает приговор суда.

Председатель Мосгорсуда Л.А. Громов был снят со своей должности, а статья УК о нарушении правил, связанных с валютными операциями, была 6 июля снова изменена – она теперь, как и статьи о взятках и об особо крупных хищениях, предусматривала исключительную меру – смертную казнь.

21 июля было опубликовано сообщение о том, что генеральный прокурор внёс кассационный протест на мягкость приговора по делу Рокотова и Файбышенко, и о том, что судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР, удовлетворив этот протест, 18–19 июля сама рассмотрела его заново.

Приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию, был таков: «К расстрелу с конфискацией всех изъятых ценностей и имущества».

27 июля Рокотов и Файбышенко были расстреляны.

Юристы в своём кругу говорили о явном беззаконии. Зарубежные радиоголоса нашли новую тему для атак на советскую систему.

Этот беспрецедентный в советской уголовной практике процесс послужил сигналом к возбуждению других подобного рода судебных дел о расхищении социалистической собственности. Они стали печься как блины, людей расстреливали не десятками, а сотнями.

С теми, кто, нарушая монополию государства на производство и распределение, доказывал её неэффективность, власть боролась не на жизнь, а на смерть. Только с ноября 1962 по июль 1963 года, то есть всего за 9 месяцев, в СССР состоялось более 80 «хозяйственных процессов» и на них было вынесено 163 смертных приговора.

Наиболее крупным из них стало дело Бориса Ройфмана и 25 его сообщников. Одиннадцать из них расстреляли.

Ремарка 7

В Интернете немного информации по делу Ройфмана, но некоторая повторяется и, возможно, достоверна.

Все, что нашла достойным внимания, привожу ниже.

***

В ответ на чистосердечные признания Ройфмана КГБ обещал сохранить ему жизнь, учитывая, что был он фронтовиком и на свободе у него остались двое малолетних детей, один из которых был психически неполноценен. По работе Ройфман характеризовался весьма положительно, его коллеги отзывались о нем как о порядочном и честном человеке.

Однако суд, исполняя директиву об ужесточении наказания за подобные преступления, приговорил Ройфмана и еще нескольких обвиняемых к расстрелу.

КГБ пытался было заступиться за несчастного, но Хрущев, лично курировавший это дело, грозным окриком: «Одним жидом будет меньше!» – поставил точку в этом деле.

***

Заведующий производством Шая Шакерман (кстати, племянник знаменитого в своё время одесского налётчика Мишки Япончика) родился в 1919 году. Он имел незаконченное высшее медицинское образование.

Воровать начал с 1946 года. В 1953 году попался и был осужден по закону от 7 августа 1932 года за хищение государственной собственности к десяти годам лишения свободы. Однако в тюрьме он находился всего лишь один год. Освободился по амнистии в 1954 году.

При расследовании дела Ройфмана – Шакермана КГБ вскрыл более шокирующие вещи. Дело в том, что Шая Шакерман в юности являлся негласным агентом МВД. Затем, став преуспевающим бизнесменом, Шакерман начал расплачиваться с сотрудниками МУРа не ценными сведениями, а натурой.

По причине связи Шакермана с МУРом, судили его отдельно от других (закрытым судом) и тоже расстреляли.

Приложение

Ирина Круглянская, «Известия» (№ 28 от 13 февраля 1993 года)

Дело трикотажного короля

В ведомстве госбезопасности дела мне не дали. Но поинтересовались: а какой повод вспомнить о нем?

Повод? Да посмотрите на прилавки магазинов – вот вам и будет повод. Сейчас вроде бы свобода предпринимательства, а ворчим, что наши бизнесмены ничего не хотят производить, предпочитая спекуляции. А тогда, в начале шестидесятых годов, преступная группа, как называли ее газеты, умудрилась создать производство, обеспечивающее трикотажными изделиями чуть ли не всю Москву. Так как же им это удалось? И какова с нынешних позиций степень преступности их деяний?

Но сколь бы значительными ни казались перемены в нашей жизни, а здесь, на Лубянке, как скрывали свои тайны, так и продолжают скрывать.

Ну что ж, будем считать, что чекисты таким образом даже облегчили нам задачу: избавили от ответственности за неточности. Документов нет – значит доверимся памяти. И в первую очередь памяти Людмилы Ивановны Дунаевой, адвоката, душа и мысли которого были сосредоточены на судьбе подзащитного почти год. Последний год «трикотажного короля».

Началось с того, что меня вызвали и предложили принять на себя защиту Ройфмана, вора и валютчика. Я всегда была человеком дисциплинированным и, получив специальный ордер, отправилась в Лефортовскую тюрьму. Могла ли предположить, что дело, участвовать в клотором собиралась чисто формально, останется в моей душе незаживающей раной? Столько лет прошло, а не стираются из памяти цифры, имена и даже мелкие детали, не имеющие никакого значения.

Прежде я не была в тюрьме КГБ, и меня там многое поразило. Начиная с пропускной системы. Ни надписей, ни заметного входа. Наконец, идя вдоль стенки, я увидела какую-то дверь. Не успела постучаться, как она сама открылась, и я вошла в какой-то коридорчик. Откуда-то раздается: «Адвокат Дунаева? Идите прямо». Иду. Опять дверь. И эта открылась. Потом еще дверь. В полной растерянности я оказалась во внутреннем дворе. До сих пор не могу без смеха вспоминать, как перепугалась.

Какой-то офицер провел меня в следственный изолятор. Там ждали двое. Как после выяснилось, следователи. Сразу предупредили, что КГБ – это не милиция или прокуратура, тут все серьезнее. И дали бумагу: расписаться.

Там было написано, что я не имею права распространяться о деле, переправлять сведения за пределы страны, много других предупреждений, о которых от волнения я тут же забыла. Кстати, потом, в процессе работы с подзащитным, секретность ужесточалась. В результате сейчас ни одной записи по этому делу у меня нет. Из тюрьмы нам ни листка нельзя выло вынести. А после процесса пришли из КГБ, сгребли все с моего стола, заколотили в ящики и вывезли.

Честно говоря, мне с самого начала хотелось из этого дела уйти. Друзья предупреждали: с КГБ надо быть бдительной, могут подловить. Да и профессионально делать нечего: если обвиняет КГБ, значит упаси Бог всерьез оспаривать обвинение. Кроме того, было похоже, что готовится какой-то показательный процесс. То ли для начала борьбы с хищениями (тогда много говорили об экономических реформах, требовали свобод, и надо было в очередной раз приструнить хозяйственников). Или хуже того, разжигали антисемитские страсти (по делу Ройфмана проходило много евреев).

Но когда я увидела своего будущего подзащитного, то мне захотелось не уйти, а убежать. В моем сознании сложился образ врага, матерого хищника. А ввели Ройфмана, и я почувствовала, что попала в какую-то западню. Передо мною стоял красивый, обаятельный человек. Высокий, подтянутый, с седеющими висками, в прекрасно сшитом костюме, который делал его еще более элегантным. Я обратила внимание на хорошую обувь, белоснежную сорочку, ухоженные ногти, что совсем не свойственно контингенту, с которым мы работаем в обычных тюрьмах. Но дело даже не в приятной внешности. Я уже была опытным адвокатом и знала, что преступники тоже бывают обаятельными. Меня поразили умные глаза этого человека и приветливое, свойственное лишь добрым, сильным, интеллигентным людям, выражение лица.

Желая выпутаться, я сразу же сказала Ройфману, что он имеет право пригласить другого адвоката. Он улыбнулся: это не проблема, у него много знакомых. Назвал несколько именитых адвокатских фамилий. А потом посмотрел на меня твердо и сказал: «Но я хочу, чтобы меня защищали вы».

Так рухнула моя надежда уйти из этого процесса.

Слушаю Людмилу Ивановну и представляю себе комнату в Лефортовской тюрьме и их, адвоката и обвиняемого, сидящих за двумя близко составленными столами лицом друг к другу. Они ровесники, им по тридцать восемь. У нее большие глаза, золотая коса вокруг головы, сдержанная строгая речь.

Что в этот день адвокат Дунаева могла знать о Борисе Ройфмане? Может быть прочла уже обвинительное заключение, где на десятках страниц описывались его преступления – взятки, хищения, валютные операции. Наверняка читала газетные статьи. Сейчас, спустя годы, и я нашла их в старых подшивках. Поразилась сходству с публикациями тридцатых годов о врагах народа – тот же оголтелый обвинительный тон задолго до судебного разбирательства, та же терминология. Действительно, будто готовились не к уголовному, а к политическому процессу, в котором обычно адвокату отводилась чисто декоративная роль. И не случайно, видимо, на эту роль выбрали ее. К тому времени уже пятнадцать лет адвокатской практики. Партийный стаж с фронта (сразу после выпускного бала они всем классом пошли на войну). Служила в пехоте, в стрелковом батальоне. Была тяжело ранена – и сейчас, кажется, узнает того немца, который автоматической очередью прошил ей обе ноги.

Одна зажила, а вторую после одиннадцати операций пришлось отнять. Потом училась ходить с палочкой.

Так начались рабочие будни в Лефортовской тюрьме, изучение материалов дела. Борис Ройфман и его сообщники обвинялись в хищении более двух миллионов рублей. У них было трикотажное производство. Не подпольное, как писали газеты, а законное, организованное в лечебно-трудовых мастерских при психоневрологическом диспансере Краснопресненского района. Там работали люди, страдающие нервными и психическими расстройствами. Труд в мастерских давал им возможность заработать, и был своего рода лечебной процедурой, предупреждающей развитие болезни. До Ройфмана в мастерских клеили коробки, конверты, шили мешочки для мелочи. А пришел он – стали выпускать трикотажные изделия: свитера, рейтузы, детские костюмы, рукавички, платки… Я их видела. Эти вещи для многих были предметом зависти.

Но параллельно с легальной продукцией изготавливали и, так называемую, неучтенную, «левую». Сейчас любой хозяйственник смело скажет вам, как еще недавно вынужден был нарушать законы. Борис на наших свиданиях в тюрьме тоже объяснил, почему без «левого» товара ему нельзя было. Дело в том, что, организовывая трикотажное производство на пустом месте, из ничего, заново оборудуя подвалы, арендованные в домоуправлении, Борис однажды преступил закон: ему представилась возможность получить хотя и списанное, но хорошее оборудование. И он купил его. На свои деньги, конечно: тогда банковский кредит ему бы не дали.

Однако, система законов выстроена так, что нарушив один, встаешь перед необходимостью нарушать другие. Затраченные деньги он должен был вернуть себе хотя бы с небольшими процентами. Иначе не смог бы продолжать дело, не на что. Как, например, на законном основании достать сырье для новых машин? На рынке? На бирже? Прямых договоров тогда тоже нельзя было заключать. Остается взятка. А на взятку где взять? Но даже если есть сырье. Это ведь необработанная шерсть. Ее еще надо мыть, чесать, красить, делать нить, из нити – полотно, и только после всего этого – изделие. Требовались большие затраты, не укладывающиеся в общепринятые нормы и расценки. Нужны были наличные, чтобы заплатить рабочим (Борис повышал им зарплату вдвое-втрое). Заплатить торговым работникам, которые за спасибо продавать не будут. «А если не тратить свои деньги, – объяснял мне Борис, – то лучше коробочки клеить и не думать о производстве».

Сейчас фабула их преступления легко укладывается в схему, по которой работают товарищества, кооперативы, акционерные предприятия. Взятки сегодня мы бы назвали взаимовыгодными расчетами. Трату личных денег сочли бы похвальной. А «левый» товар в прежнем понимании частному сектору и вовсе нет нужды производить. Выходит, тридцать лет назад Борис Ройфман стал работать по законам рынка. И правы были газеты, называя его деятельность экономической и идеологический диверсией. «Цеховики», как позже стали именовать такого рода преступников, действительно представляли опасность для уродливой системы. Выявляя ее беспомощность, демонстрируя высокую рентабельность теневой экономики с ее рыночными принципами, личной заинтересованностью участников. А этого жестокая государственная монополия простить не могла. И адвокат Дунаева прекрасно понимала, что те опоры, которые она нашла в законодательстве для защиты Ройфмана, очень ненадежны.

Я считала, что преступление «трикотажников» соответствует статье «Частнопредпринимательская деятельность». Наказание – до пяти лет лишения свободы. Но их обвинили в особо крупном хищении. Тут кара – вплоть до смертной казни. Почему «хищение»? Считалось, что сумму, которую они получили от реализации «левой» продукции, могло получить государство. Но в том-то и дело, что государство не могло. На государственных фабриках уничтожали отходы, которые Ройфман использовал как сырье. Эти отходы (так называемый очес) вывозили из цеха, и когда скапливалась гора – поджигали. Ройфман стал забирать эти отбросы, что-то кому-то за это платить… Помню бухгалтера Пехорской фабрики, который тоже потом предстал перед судом. Я его очень жалела. Он остался вдовцом с маленькими детьми. Называл себя «мапа» – мама и папа в одном лице. Нуждался. И все-таки на свои деньги нанял конструкторов, которые тоже выступали в суде и рассказывали, какой это талантливый изобретатель– самоучка. Это он придумал машины, которые превращали некондиционную шерсть в полноценную нитку. И знаете, о чем он говорил в последнем слове? Его, как и Ройфмана, приговорили к расстрелу. И он просил отсрочить исполнение приговора, дать ему закончить работу над последним изобретением – безопорным куполом для стадиона.

За те два года, что мы пытались получить доступ к ройфмановскому делу, на моем столе тоже образовался «том» собственных «следственных материалов». Помимо копий бесчисленных писем, посланных на Лубянку, в этом «томе» – рассказ единственного, кажется, чудом оставшегося в живых человека, который не только работал, но и дружил с Ройфманом. Рядом с ним он был и на скамье подсудимых, отсидел в лагерях двенадцать лет. Но не хочет, чтобы об этом знали внуки, поэтому просил фамилии не называть.

Меня в его рассказе интересовала не столько криминальная, сколько производственная сторона. И, расспрашивая его, я ловила себя на том, что невольно примеряю их опыт к сегодняшним, работающим по-новому «фирмам».

«Я заведовал небольшим магазином у Савеловского вокзала. Продавал Борькину продукцию и… участвовал в ее изготовлении. Каким образом? Ну, например, появились у нас в продаже импортные кофточки. Покупатели с ума сходили, так им нравилось. Я к Борису: можешь такие выпускать? Вместе пошли в цех, тут же скроили, сшили, свои же девушки померили и назавтра уже выпускали. Никакой фантастики, сейчас весь мир так работает. В другой раз идем по улице, а навстречу девушка. Видим – брошка на ней потрясающая. Металл с пластмассой. А у Бориса в мастерских была возможность такие делать. Мы взмолились: девушка, продайте. Она возмутилась: вы с ума сошли, брошка тридцать рублей стоит. Тридцать? Борис дал ей тысячу. И через неделю такие брошки продавались в моем магазине. Или китайские платки – не помните? Были такие: пуховые, с начесом, очень яркие, гладкой окраски, шести цветов. Красные, желтые, зеленые, белые, розовые, голубые. Я опять к Борису: давай выпускать. Правда, я опасался, что должной окраски не получится. Наш трикотаж – заметили? – и сейчас какой-то блеклый. Но у Бориса был изумительный красильщик, Василий Иванович Носов. Кстати, среди нас на скамье подсудимых он был самым старшим, шестьдесят два года. Помню, как на процессе я все смотрел на его руки, изъеденные краской. Вы бы видели его цвета! Красильщик от Бога. Нос и язык заменяли ему лабораторию. Крашением шерсти занимались и отец его и дед. Тоже расстреляли. Теперь, наверное, никто его секретов не знает».

Много еще рассказывал этот «свидетель» о работе с Ройфманом. И выходило, что верным был вывод адвоката: вряд ли государство, с его жесткой регламентацией в экономике, могло получить доход, который извлекал из своего производства Борис Ройфман.

Сейчас много говорят о том, что плановая социалистическая экономика неэффективна, неповоротлива и так далее. А я после ройфмановского дела знаю, что она еще и жестока, кровава, бесчеловечна. И, честно говоря, всякий раз удивляюсь, когда слышу о каком-то новом талантливом бизнесмене. По-моему, это чудо, что после всех репрессий против предпринимателей наша земля еще может рожать…

Впрочем, о бизнесе, который по масштабам, по роли на потребительском рынке мог бы сравниться с трикотажным делом Ройфмана, я что-то не слышала. Если не изменяет память, более пятидесяти фабрик, артелей, колхозов были так или иначе вовлечены в него. Десятки магазинов. Грузы возили сотни грузовиков. И даже с милицейской охраной.

Тогда, готовясь к процессу, я спрашивала у Ройфмана, зачем ему надо было создавать такое огромное производство. В средствах он не нуждался, родом был из богатой семьи, которая до войны жила в Румынии, на границе с Бессарабией. Отец Бориса владел мыловаренными заводами. Он и сыну передал деловые способности. Даже учил его в коммерческом колледже. Мне же казалось, что Борис закончил не колледж в Румынии, а пять западноевропейских университетов, так был умен. Даже следователи восхищались: вот это голова, ему бы в министры. Или Березняковским комбинатом руководить… Тогда об этом гиганте индустрии, у которого были какие-то трудности, много говорили.

Но ум его был не только практическим. Признаюсь, что, готовясь к очередной встрече с ним, я листала какую-нибудь книжку об Рембрандте или Шекспире, чтобы в перерыве, во время отдыха, иметь тему для разговора. И хотя я тоже интересовалась театром, музыкой, искусством, но чувствовала, что для общения с ним моих знаний не хватает.

И знаете, как он объяснял свою преступную деятельность? Говорил, что ему стыдно платить гроши больным людям, которые трудились в мастерских. И потом, если знаешь, как делать больше товаров и лучшего качества, как же можно не делать их? Предпринимательский азарт, одним словом.

Еще мучила загадка, но спросить у него я не могла. За все время, пока я с ним работала, нас никогда не оставляли одних, обязательно кого-то подсаживали. И я по сей день не понимаю, почему вообще Ройфман признался. Почему сам поехал на Воробьевы горы, к сестре, у которой хранил ценности, и сдал всю «кладовку». Его поначалу обвинили в изготовлении совсем малого количества «левой» продукции. Никаких улик не обнаружили, да и не могли обнаружить, потому что документации на «левый» товар Ройфман не вел, все держал в памяти, голова его работала, как классный компьютер. Почему он вдруг все рассказал? Некоторые мои коллеги уверены, что под действием психотропных препаратов. Или просто устал? Хотя был сильным человеком. Я наблюдала. Как он держался: делал зарядку, защищал себя от нервных расстройств, следил за собой, тщательно убирал камеру…

Выходит, даже ей, своему адвокату, Борис не сказал правды?… Впрочем, как теперь проверишь? В моем ройфмановском «томе» есть рассказ его друга, которому следователи, как и всем арестованным, предлагали: признайтесь, сдайте ценности – взамен получите жизнь. И Борис поверил.

«Потом, когда мы встретились с ним на очной ставке, я сказал ему: «Боря, ты же видишь, к чему идет, опомнись, еще не поздно». Я хотел, чтобы он сказал правду. О том, что ценности, которые он им сдал, никакого отношения к трикотажному производству не имеют. Все, полученное за трикотаж, Борис вкладывал в дело, свободных средству него не было. Ценности достались ему в наследство от отца. Перед войной в Румынии, где они жили, начались гонения на евреев, страшные погромы. Оттуда был поток беженцев, и я, мальчишка в то время, помню, как им помогали. Они бежали разутые, раздетые, и москвичи возили в синагогу старые вещи, продукты. Отец Ройфмана успел ликвидировать свои предприятия, купить драгоценности, мне сам Борис рассказывал, это многие знали. Но ему внушили, что ценности должны быть переданы только в качестве возмещения ущерба, иначе это не повлияет на смягчение приговора. Так и в Уголовном кодексе сказано. И Борис на допросах стал говорить, что покупал золото, отсюда и статья «Валютные операции». А получив драгоценности, чекисты устроили громкую выставку. Пригласили фоторепортеров. В газетах появились статьи: ну и молодец КГБ, сумел изъять награбленное. И в тех же статьях – требование Ройфману от имени народа смертной казни».

Я говорила Борису о шуме в газетах. Но он отнесся спокойно. Заверял меня, что получил гарантию: ему обещали сохранить жизнь.

Но я по каким-то признакам понимала, что приговор будет самым суровым. А тут еще мировая общественность подняла шум, нобелевские лауреаты возмутились: в СССР готовится акция антисемитской направленности. Хрущев им ответил (это даже где-то было опубликовано), что в СССР судят не евреев, а матерых преступников, шайку воров, грабителей народа.

Мне было страшно представить, что убьют, физически уничтожат человека, создавая которого природа так постаралась. И когда пришла моя очередь выступать в суде, я защищала его, как могла. Анализировала каждый эпизод, убеждая суд не путать хищение с доходами от частнопредпринимательской деятельности. Говорила: да, он виноват, он нарушал законы, но расстреливать его – преступление, ибо он с молоком матери впитал предпринимательский талант и в конце концов принес пользу государству, людям, давая им нужные товары, возвращая в производство сырье, которое иначе было бы уничтожено.

Когда я кончила, в зале была гробовая тишина. А потом вдруг галерка, где сидели родственники, захлопала. Старый адвокат Синайский подошел ко мне: «Я бы так не смог». Борис прямо там, в зале Верховного суда РСФСР, встал передо мною на колени.

Боже, что я пережила из-за той речи. Меня вызвали в горком КПСС, потребовали партийный билет: дескать, не может быть членом партии человек, который из валютчика и расхитителя сделал чуть ли не национального героя.

Спасал меня Н.С. Романов, член Верховного суда РСФСР, председательствующий в том процессе. Он же, помню, в день чтения приговора, проходя мимо меня к судейскому креслу, шепнул мне: «Держись».

Но я не сдержалась. И врач, присутствовавший в зале, вынужден был сделать мне укол.

А Борис до самого конца верил, что ему сохранят жизнь. На процессе был спокоен. Даже слушая прокурора, который требовал главарям, и ему в первую очередь, смертной казни. Когда Романов прочел приговор, кто-то впал в истерику, кто-то потерял сознание. А Борис молчал с каменным лицом. И даже когда после всего этого я, вся черная от переживаний, пришла к нему в тюрьму, он же меня утешал. При нашем свидании тогда присутствовал начальник следственного изолятора Троян. Наверное, сильно удивился. Приговоренный к смерти утешал своего адвоката: «Ну зачем вы так нервничаете? Я знаю. Все будет хорошо».

Мы вместе писали прошение о помиловании. Получили отказ. Не помню, было ли в газетах о том, что приговор приведен в исполнение. Помню, что узнав об этом, я тяжело заболела и надолго слегла.

С тех пор эта трагедия живет во мне. Иногда я думаю: а случись так, что отец Ройфмана убежал бы от погромов не в СССР, а в другую страну? Наверняка Борис был бы теперь крупным промышленником, настоящим трикотажным королем. И имя его люди произносили бы с почтением. А иногда приходит в голову, что смертный приговор – естественное завершение его жизни. Потому что только недавно, уже в эти, постперестроечные дни, перестали наказывать за частное предпринимательство. Только сейчас отменили высшую меру за экономические преступления. Существовать в тех рамках, в каких находились тогда хозяйственники, Ройфману предстояло еще три десятилетия. И предлагался ему только один законный путь – изнасиловать свою природу, убить дарованную ему деловую активность, ходить по струнке, выполнять чужие указания – чаще всего не самые умные. Разве это не более суровое наказание для человека его склада?

…Потом я долго избегала дел, которые вел КГБ: страшно было переступить порог Лефортовской тюрьмы. Но однажды все же пришлось. И вот иду знакомым коридором, а навстречу конвоир, который знал меня по ройфмановскому делу. И он шепотом рассказал мне, как Борис уходил на расстрел. Пришли за ним, он спросил: «Исполнение?» Снял со стенки фотографию жены с детьми, положил во внутренний карман пиджака, попрощался со всеми и сказал с улыбкой: «Надеюсь, я вам не очень надоел?»

И все. Больше его ник то не видел.

На том судебном процессе обвинялись по «трикотажному делу» двадцать три человека. Девять приговорено к смертной казни. Тринадцать – к большим срокам в лагерях. Один избежал наказания – главный врач родильного дома № 3 Краснопресненского района, для которого Ройфман на свои деньги покупал оборудование.

Content

Моисей Абрамович Вассергольц, Ида Вассергольц
Расскажи мне…

Эпизод 1

Ремарка 1

Эпизод 2

Эпизод 3

Ремарка 2

Ремарка 3

Эпизод 4

Ремарка 4

Ремарка 5

Эпизод 2 (продолжение)

Эпизод 5

Эпизод 6

Эпизод 7

Ремарка 6

Ремарка 7

Приложение