Егерь-3: Назад в СССР

Глава 1

Из-под земли, из тёмной глубины лисьей норы доносились яростный лай и рычание.

— Георгий Петрович, отнорок держите! — крикнул я генералу. — Встаньте так, чтобы удобно было стрелять!

Генерал без споров занял удобную позицию.

В моих руках рвался с поводка Серко. Он хрипел, захлёбывался сиплым лаем и норовил просунуть в нору лобастую голову. Целиком пёс в лаз не пролезал — лиса выкопала его под свои скромные габариты.

Владимир Вениаминович, стоя возле главного лаза с ружьём в руках, прислушивался к звукам, которые глухо доносились из-под земли.

Там шла битва не на жизнь, а на смерть!

Фокстерьер Беглова сцепился с лисой где-то в самой глубине тёмного лаза, и мы ничем не могли ему помочь.

Лиса была опытной, ушлой. Она, видно, сразу поняла, что уйти запасным ходом не удастся, и решила драться под землёй. Хитрый зверь понимал, что люди с ружьями туда не пролезут, а с собакой можно потягаться. Когти против когтей, зубы против зубов!

Лицо Беглова побелело от волнения. Пальцы крепко сжимали шейку приклада.

Мы не знали ширину норы. Если в пылу драки пёс и лиса развернутся — лисица может броситься наружу и через главный ход.

Звонкий лай фокстерьера перекрывал высокое тявканье разозлённой лисы.

— Какого чёрта я только Жеку взял? — корил себя Владимир Вениаминович. — Два пса мигом бы с ней управились!

Он был не прав. Две собаки могли только помешать друг другу в тесной норе. Да и главной задачей собаки было выгнать лисицу наружу, под выстрелы. Кто же знал, что лиса предпочтёт отбиваться под землёй?

Серко, изнывая от нетерпения, снова принялся копать лаз, расширяя его. Он тянул и дёргал поводок, я еле удерживал пса. По лицу из-под шапки текли струйки пота, спина взмокла.

Собака и лиса дрались под землёй уже больше получаса, и никто не мог сказать — когда это кончится. А шутка ли — полчаса удерживать на поводке здоровенного рвущегося пса?

Сухие ломкие листья громко хрустели под сапогами. Октябрь выдался сухой, без дождей. А сегодня утром, как специально, ударил первый лёгкий морозец.

В такую тихую погоду лиса лежит чутко. Малейший шорох, хруст ветки или мёрзлых листьев может её спугнуть. Поэтому мы понадеялись на быстроту. Зашли к норе с двух сторон и сразу спустили фокса. Он залился радостным лаем, исчез в тёмной глубине лаза, и почти сразу мы услышали тявканье лисы и рычание драки.

— Похоже, пёс зажал лису в угол! — крикнул я Владимиру Вениаминовичу. — Справится?

— Должен! — ответил психотерапевт, но уверенности в его голосе не было.

Ладно, поглядим! Охота — на то и охота, что полной уверенности здесь быть не может. Или ты обхитришь зверя, или он тебя.

Холодный ветерок пощипывал щёки и кисти рук. Но мы в азарте не замечали его. Только приплясывали от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу.

Нора была та самая, которую при нашей первой встрече мне показал Жмыхин. Лисята давно выросли и разошлись по участку, а мать осталась в этом овраге, который густо зарос березняком и ольхой. Нору она, как видно, выкопала сама — об этом говорил всего один запасной отнорок. У барсучьих нор отнорков и выходов куда больше. Иногда такие норы представляют собой целые лабиринты в несколько этажей, вырытые в песчаной почве.

Оно и понятно. Барсук зимой не выходит из норы — там у него обязательно должно быть тёплое гнездо и кладовая с запасами еды на долгую холодную зиму.

А лиса — это зверь-бродяга. Не в том смысле, что любит путешествовать. Но почти каждую ночь, если позволяет погода, лиса выходит на охоту. А днём отлёживается под ёлкой в корнях, или в утоптанном сугробе. Норой же пользуется от случая к случаю.

Только ближе к весне, когда лисы готовятся принести щенков, они снова активно ищут и занимают норы. Тогда и до драк доходит за удобное место для выведения потомства!

Но время от времени лиса, всё-таки отдыхает в норе, и мы застали её именно в этот момент.

Я убедился, что генерал и Владимир Вениаминович стоят наготове с ружьями. Отвёл Серко подальше и привязал его к дереву, чтобы не мешал. А сам взобрался на холм, под которым располагалась нора, лёг на землю и прислушался к лаю и рычанию, которые доносились снизу.

Я пытался определить — перемещаются звери, или нет. Сделать это было трудно из-за толщи земли. Минут через пять я убедился, что звуки доносятся из одного места.

Плохо дело!

Лисица окончательно решила не выходить наружу, и теперь вся надежда только на собаку. Фокстерьер упорен — он ни за что не бросит добычу. Отзывать его бесполезно. Остаётся только ждать, не ослабляя бдительности.

В октябре день не настолько короток, как зимой. Но всё же была опасность провозиться до темноты. Если в сумерках лиса всё же решится на бегство — стрелять по ней будет трудно. Скажутся усталость и плохая видимость.

Показалось или нет?!

Звуки немного сдвинулись, стали ближе к главному выходу из норы.

Я сделал знак Владимиру Вениаминовичу.

— Внимание! Вроде, на нас идёт!

Ещё через пять минут я убедился, что звук медленно движется. Похоже, собака тащила лису из норы наружу, а та упиралась изо всех сил. У фокстерьера мёртвая хватка челюстей. Жека способен часами висеть, вцепившись зубами в поднятую палку. В этом я убедился лично — Владимир Вениаминович вчера вечером хвастал, ради забавы.

Если пёс вцепился в лису — он её не выпустит. И похоже, собака, всё-таки, оказалась сильнее.

Ещё через несколько минут рычание слышалось у самого выхода. А затем из норы показался обрубленный курчавый собачий хвост. Хвост вытянулся и подрагивал от напряжения. Жека, изо всех сил упираясь крепкими лапами в землю, пятился и тащил лисицу наружу.

Я приготовил ружьё и крикнул Владимиру Вениаминовичу:

— Тащи пса!

Психотерапевт забросил своё ружьё за спину, ухватил Жеку за задние лапы и потащил из норы. Жека рычал, не разжимая челюстей.

Ничего себе! Так это мы не лису взяли, а матёрого лисовина, самца! И как только Жека умудрился с ним справиться? Понятно, почему лис не хотел выходить наружу — надеялся совладать с собакой и не подставиться под выстрелы.

Но Жека молодец — перебирая челюстями по густой лисьей шерсти, добрался-таки до горла и намертво вцепился в него.

Придушенная лиса слабо перебирала лапами. Плотно сжав губы, Владимир Вениаминович умело добил её палкой и принялся разжимать собачьи челюсти.

— Пусти, Жека, пусти! — приговаривал он, опустившись на колени. — Пусти, всё!

Пёс рычал, курчавая шерсть дыбилась на загривке.

Я почувствовал, как меня постепенно отпускает азарт охоты. Это всегда так. Пока зверь не загнан — не чувствуешь ни голода, ни жажды, ни холодного ветра. Только неистовое желание выследить, догнать и добыть.

Но едва охота закончена — все ощущения возвращаются с новой силой. И сразу чувствуешь, как бежит по вспотевшей спине холодок, как тоскливо урчит желудок, в котором с раннего утра побывала только чашка чая с бутербродом, как гудят натруженные за день ноги.

— Смотрите — какой красавец!

Владимир Вениаминович, наконец, выпрямился, держа в руках добытого лиса. Длинный рыжий мех с серебристой опушкой переливался при дневном свете. Широкая белая грудь и тёмные, почти чёрные передние лапы.

И правда — красавец!

Неутомимый Жека подпрыгивал и волчком крутился у ног хозяина, стараясь снова добраться до лисы.

— Отличный воротник получится, Володя! — одобрил, подходя, Георгий Петрович. — Подаришь своей Марине, чтобы почаще отпускала на охоту.

— Марина меня понимает, — протянул, почти пропел басом Владимир Вениаминович. — А вот дела, служба...

Он пошарил в кармане, вытащил кусок сахара и протянул его Жеке.

— Держи, неугомонный!

Жека, радостно крутя коротким хвостом, схрумкал сахар.

Георгий Петрович устало присел на поваленное бревно. Вытащил из кармана папиросы и закурил.

— Как ваша нога? — спросил я его.

— Да что ей сделается, — отмахнулся генерал. — Болит.

— Сейчас костёр разведём, чаю попьём, — сказал я. — Да и к дому.

Я принялся собирать дрова. Владимир Вениаминович подвесил лису на дерево — повыше, чтобы не дотянулись собаки — и тоже стал мне помогать.

Мы развели небольшой костёр, подвесили над огнём закопчённый котелок. За водой я не поленился сходить к озеру — в бочажинах на дне оврага вода была только стоялая, подёрнутая радужной плёнкой затхлого налёта.

Очень скоро в котелке забулькала вода. Я всыпал в кипяток горсть заварки, кинул для запаха несколько малиновых прутьев, которые сломал тут же, в овраге.

Дождался, пока чаинки осели на дно, и разлил по кружкам тёмно-коричневый горячий чай.

Владимир Вениаминович развернул промасленный свёрток с бутербродами.

— Жена собрала в дорогу, — улыбаясь, пророкотал он.

Шумно, обжигаясь, отхлебнул из чашки.

— Хорошо!

И впрямь, в лесу было хорошо. Наполовину сбросившие листву деревья стояли неподвижно. Каждая тонкая веточка отчётливо прорисовывалась в прозрачном воздухе. Только сосны упрямо зеленели, да по краю оврага стояли редкие тёмные ели.

Перекусив, мы залили костёр остатками чая и тщательно затоптали огонь сапогами.

— Пора идти, — сказал Георгий Петрович и со вздохом поднялся на ноги. Мы выбрались из оврага наверх и пошли берегом озера к базе.

Озеро казалось совершенно пустынным. Утки уже улетели. Ещё недавно на воде ночевали стаи запоздалых гусей, но и они ушли к югу. Я пригляделся и увидел, что ночью между стеблями тростника намёрзли первые тонкие ледяные забереги.

Наступило то самое межсезонье, когда охота по птице почти закончилась, а охота по первому снегу ещё не началась.

Охотники на базу наведывались редко — сейчас разве что зайца с гончими гонять. Но мало кто держал гончих собак в городе — эти псы не для тесной городской квартиры. А у сельских охотников были свои излюбленные места недалеко от дома.

По выходным заезжали рыбаки — выходили на лодках побросать блесну, половить тёмную озёрную щуку, у которой шёл осенний жор. Кроме щуки часто попадались увесистые горбатые окуни — почти чёрные от торфяной воды.

Поэтому в воскресенье вечером я с чистым сердцем закрывал базу на замок, садился в машину и уезжал в Черёмуховку, где и проводил всю неделю. С Тимофеевым мы договорились, что в случае чего-то неожиданного он предупредит меня по телефону.

Вот и база. Пока прогревался мотор «ЛуАЗа», я проверил — всё ли в порядке. Подёргал замки на дверях, по привычке покосился в сторону погреба.

Тогда, летом, во время обыска, даже бывалые милиционеры давались диву — сколько оружия припрятал Жмыхин под большим деревянным ящиком, в котором хранилась прошлогодняя картошка. А я даже не удивлялся, глядя, как в машину грузят автоматы и ящики с гранатами. Устал, не до удивления было.

А потом была бесконечная череда допросов и протоколов.

Дверь в дом пришлось устанавливать заново — старая ремонту не подлежала. Надо было её покрасить, да руки пока не доходили — то одно, то другое. Так дверь и белела свежей, уже начинающей желтеть древесиной.

К чёрту! Будет время — со всем разберусь.

— Давайте грузиться! — сказал я охотникам.

Собаки первыми запрыгнули в машину, обнюхались и мирно улеглись на резиновом ковре, который закрывал холодный металл кузова. Когда и как они успели подружиться — непонятно. Наверное, у собак, как и у людей, всё происходит по принципу «свой — чужой». Если видишь своего, то короткого взгляда достаточно для того, чтобы появилось доверие. Ну, а с чужим человеком сколько времени ни проведи рядом — понимания не будет.

И Серко, и Жеке хватило короткого обнюхивания, чтобы признать друг в друге родственную охотничью душу. И теперь собаки мирно лежали рядом, поглядывая на нас блестящими глазами и вывалив длинные розовые языки.

— Развалились! — с показным недовольством сказал Владимир Вениаминович.

Сгорбившись в три погибели в тесном низком кузове «ЛуАЗа», он искал, куда поставить ногу в огромном сапоге.

— Оттопчу лапы — будете знать!

Наконец, психотерапевт сумел пробраться к заднему сиденью и плюхнулся на него огромным телом, облегчённо вздыхая.

Я подал Владимиру Вениаминовичу ружья в чехлах, и он аккуратно уложил их вдоль заднего борта. Лису убрали в рюкзак, и псы то и дело принюхивались к нему, ловя запахи, незаметные для человеческого носа.

— Андрей Иванович! — просительно сказал Беглов. — Поможете с лисы шкуру снять? Сам боюсь испортить.

Я улыбнулся.

— Разберёмся, Владимир Вениаминович!

И тронул машину с места, бросив последний взгляд на базу.

Вечером мы варили уху на костре, на самом берегу Песенки.

Конечно, можно было воспользоваться и газовой плитой, и даже растопить печь. Тем более что ночь обещала быть холодной.

Но настоящая уха варится именно на открытом огне, она должна пахнуть дымом и свежестью.

Спешить нам было некуда. В этом есть особенная прелесть длинных осенних вечеров — чего-чего, а времени в них хватает.

Поэтому я вручил Владимиру Вениаминовичу удочку и отправил его на мостки — наловить окуней, плотвичек и любой другой мелкой рыбы.

Рустам, ожидая нас с охоты, переколол и сложил все оставшиеся дрова. Я показал ему лежавшие за домом кирпичи, которые частично уже вросли в землю. Они остались ещё от старого егеря.

Из этих кирпичей Рустам сложил что-то, вроде открытого очага. Развёл в нём огонь и поставил на кирпичи большой котёл с речной водой.

Это ещё одно непременное условие хорошей ухи — вода, по возможности, должна быть из того же водоёма, что и рыба.

Пока грелась вода, я выпотрошил и почистил пойманную вчера щуку. Отрезал голову, хвост и плавники, а похожую на торпеду тушку разрезал на порционные куски.

Голову и хвост я положил в котёл. Когда они сварились, деревянной ложкой на длинной ручке выловил из котла и выбросил. Есть там нечего — вся польза только в наваре.

К тому времени Владимир Вениаминович надёргал с десяток окуней. Их я чистить не стал — вырезал желчные пузыри, чтобы уха не стала горькой, завернул рыбёшек целиком в марлю и опустил на десять минут в кипящий бульон.

К тому времени над всей округой разнёсся умопомрачительный запах варёной рыбы. Откуда-то прилетела чайка и стала выписывать над костром круги. Временами птица хрипло и сварливо вскрикивала, словно жаловалась на несправедливость судьбы.

Я вытащил из котла марлевый узелок с завёрнутой рыбой и положил на траву остудиться. Чайка кружила чуть ли не над самой головой, требовательно крича.

— Погоди ты, — сказал я чайке. — Пусть остынет.

Бульон к этому времени стал мутным, белесоватым. Но так оно и должно быть.

Я посолил бульон, бросил в котёл мелко покрошенную картошку и разрезанную на половинки крупную луковицу. Добавил два листа лаврушки и несколько горошин чёрного перца.

Никакой крупы! Рис или перловка, конечно делают еду сытнее, наваристее. Но они превращают уху в обыкновенный рыбный суп.

Когда картошка наполовину сварилась, опустил в бульон куски щуки. Плотное бледно-розовое мясо на глазах побелело. Я отодвинул котёл от огня, чтобы уха только чуть-чуть побулькивала, а не кипела ключом. Иначе нежное рыбье мясо отстанет от костей и развалится.

Чайка изнемогала, стремительно выписывая в воздухе круги.

Я развернул марлю, взял одну рыбёшку и высоко подбросил. Птица спикировала и на лету подхватила добычу, не давая ей упасть в воду. Жека с задорным лаем помчался вдоль берега вслед за птицей.

Через десять минут я подцепил палкой с сучком проволочную дужку котелка и совсем снял его с огня.

Открыл приготовленную заранее бутылку «Московской особой» и влил стопку водки в горячую уху. Бульон посветлел, рыбная муть и мякоть осела на дно. На поверхности заиграли круглые, едва заметные лепестки жира. Зачерпнув ложку бульона, я осторожно попробовал обжигающе-горячее варево.

У-м-м!

Сладковато-солоноватый наваристый бульон расплескался по нёбу, чуть обжёг кончик языка перечной остротой, обдал запахом лука и лаврового листа.

— Готово! — громко объявил я.

Ели тут же, на улице. Вместо стола положили несколько широких досок на спинки двух стульев, а сидели на принесённых от дровяного сарая чурбаках. Разложили на газете толсто нарезанные ломти ржаного круглого хлеба, солёные огурчики, домашнее сало. Горкой насыпали соль, а рядом, на тарелке — луковицу, нарезанную толстыми кольцами.

Уху неторопливо хлебали из котелка, по очереди зачёрпывая ложками.

Владимир Вениаминович разлил водку по стопкам.

— За удачную охоту! — сказал Георгий Петрович.

Мы чокнулись и выпили. Я обмакнул кольцо лука в соль, торопливо хрустнул и закусил кусочком хлеба ядрёную горечь. Затем проглотил ложку горячего бульона.

— Хорошо! — улыбнулся генерал.

Он сидел, вытянув больную ногу, и с удовольствием смотрел на неторопливо текущую речку. Вода в Песенке уже стала холодной и по-осеннему прозрачной. Торчащий возле берега тростник пожелтел, пожух. Растущие на берегу ивы то и дело роняли в воду узкие жёлто-коричневые листья. Течение подхватывало их, и они уплывали, словно детские кораблики.

В нашем неторопливом пиршестве было что-то древнее, магическое, неподвластное быстрому бегу времени. Так первобытные люди собирались вокруг костра и хлебали из грубо вылепленного глиняного горшка горячую похлёбку.

Так ужинали наши предки и сто, и двести, и тысячу лет тому назад. И пока у нас есть время и возможность хоть изредка собираться у настоящего огня за общим столом — жизнь, несмотря на перемены, останется прежней, настоящей.

Ведь у стола собираешься только с теми, кому по-настоящему доверяешь. Неважно, какая опасность подкарауливает тебя за пределами освещённого костром пространства — саблезубый тигр, или житейские неурядицы. Когда ты не одинок, когда тебе есть, на кого положиться — ты запросто справишься, с чем угодно.

Вот только...

Если ты сам не до конца честен с близкими людьми — как ты можешь надеяться на них?

Я зачерпнул ещё ложку ухи. Неторопливо обсосал крупную щучью кость, положил её на край газеты.

— Георгий Петрович, — сказал я генералу. — Нам нужно поговорить. И... этот разговор будет долгим и серьёзным.

Владимир Вениаминович внимательно взглянул на меня.

— Мы договорились ни о чём вас не спрашивать. И договорённость остаётся в силе.

— Я знаю, — кивнул я. — Спасибо. Но бесконечно так продолжаться не может.

— Хорошо, Андрей Иваныч.

Генерал повернулся к водителю.

— Рустам, мы останемся в Черёмуховке до завтра. А потом Андрей Иванович отвезёт нас на автобус. Ты можешь ехать сегодня, а завтра у тебя выходной.

— Есть, товарищ генерал-лейтенант!

Рустам немедленно поднялся с места, но Георгий Петрович взмахом руки усадил его обратно.

— Сначала поешь спокойно, потом поедешь.

Он повернулся к нам.

— Давайте поедим, а потом поговорим за чаем.

Мы выпили ещё по стопке. Я сходил в дом, принёс чайник и поставил его на угли. В такой вечер неохота тесниться в душной кухне.

Не спеша, переговариваясь о чём-то незначительном, мы доели уху. Владимир Вениаминович сходил к речке и сполоснул котёл. Я смотрел, как он, присев на корточки, оттирает посудину песком. Психотерапевт был похож на большой серый валун, который неизвестно откуда взялся на берегу Песенки.

Для чая я наломал тонких веточек с куста смородины, который рос в дальнем углу огорода. Когда я бросил их в чайник — запахло детством, осенью и почему-то — солёными грибами.

А, вот почему!

Мама, когда солила грибы, всегда добавляла в них сушёный смородиновый лист.

Я подумал, что ещё могу успеть набрать грибов. Надо непременно это сделать и насушить их на зиму. Зимой нет ничего вкуснее пряного грибного супа, или картошки с коричневой подливой из сушёных грибов. Ешь, и вспоминаешь лето.

Рустам, не говоря лишних слов, попрощался с нами, сверкнул напоследок белозубой улыбкой и сел в «уазик». Затарахтел мотор, машина бойко рванула с места. Лежавший у ног хозяина Жека поднял курчавую морду и заливисто тявкнул. Ему из вольера ответили Бойкий и Серко.

Я поднялся и разлил по кружкам крепкий чай, пахнущий дымом и смородиновым листом.

Георгий Петрович сделал глоток чая, блаженно зажмурился. А потом посмотрел на меня.

— Так о чём ты хочешь поговорить, Андрей Иванович?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Скажите — вы пробовали как-то использовать те сведения, которые узнали от меня?

Теперь уже молчал Георгий Петрович, глядя мне в глаза и о чём-то раздумывая.

Мы с ним словно прощупывали друг друга, только генерал был куда опытнее меня.

Владимир Вениаминович молча наблюдал за нами обоими.

Даже фокстерьер Жека насторожился, переводя умный любопытный взгляд с меня на Георгия Петровича.

— Ладно, скажу честно, Андрей Иваныч, — ответил генерал. — Я попытался кое-кого прощупать. Даже не прощупать, просто приглядеться.

— И к каким выводам вы пришли?

Георгий Петрович сухо усмехнулся.

— Всё уже идёт под откос. И я не вижу возможностей глобально изменить ситуацию.

Он наклонился, вытянув вперёд больную ногу, подобрал ветку и пошевелил ею догорающие угли. Угли вспыхнули оранжевым пламенем, затрещали и выбросили небольшой сноп искр.

Я перевёл взгляд на психотерапевта.

— Владимир Вениаминович, вы согласны с Георгием Петровичем?

Тот незамедлительно кивнул.

— Да, — пророкотал он.

И сейчас же спросил:

— А вы можете что-то предложить, Андрей Иванович?

Не забудьте добавить книгу в библиотеку — так вы не пропустите обновления!

Глава 2

— Ну, что ты думаешь о предложении Андрея, Володя?

Генерал нетерпеливо наклонился к собеседнику.

За пыльным окном купе отъезжал назад выкрашенный жёлтой краской вокзал, немного похожий на готический собор.

По дороге из Черёмуховки в Волхов они почти не говорили. Да и вчера вечером тоже. Слушали Андрея, опасаясь перебить его и сбить с настроения. И Георгий Петрович и Беглов достаточно пожили на белом свете. И прекрасно знали, когда надо высказывать своё мнение, а когда лучше его попридержать.

А Андрей говорил. Неумело, сбиваясь, путаясь в мыслях и воспоминаниях, он рассказывал им о том, что случится с их страной в следующие сорок пять лет.

Огромный срок!

Но и предстоящие перемены огромны, даже невообразимы!

Кто в своём уме мог сейчас представить, под какой откос покатится сильная и великая страна?

Сердце Георгия Петровича жгла невообразимая горечь. Горечь неминуемого поражения в заранее проигранной войне. Но генерал-лейтенант умел отбрасывать в сторону эмоции. Взглянув холодным взглядом на предложение Синицына, он был вынужден признать, что Андрей рассудил верно.

«Как ему это удаётся?» — подумал Георгий Петрович. — «Ведь совсем молодой парень ещё. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать четыре?»

И тут же одёрнул себя.

«В прошлой жизни ему было шестьдесят два. Побольше, чем тебе сейчас. И он наяву пережил всё то, о чём ты только слышал».

На вокзале генерал решительно двинулся в сторону касс дальнего следования. В скором поезде, который шёл из Котласа в Ленинград, нашлось свободное купе. Предъявив документы, Георгий Петрович забронировал все четыре места. Теперь у них с Володей были два часа, чтобы поговорить спокойно и откровенно.

— Так что ты думаешь? — повторил генерал, глядя на проплывающие мимо деревянные бараки Ленинградского тупика.

Прежде, чем ответить, Беглов повернул ручку на двери и запер купе изнутри.

— Я думаю, что Андрей нашёл наилучший возможный выход, — не колеблясь, сказал он.

— А не слишком он рассудителен? Понял, что в одиночку использовать свои знания не сможет, и предложил нам скооперироваться...

Владимир Вениаминович улыбнулся.

— Дело не в рассудительности, Жора. Просто Андрей — хороший человек, который не может спасаться сам, бросив в беде близких. Надвигающиеся перемены он воспринимает именно как катастрофу. И хочет защитить тех, кто ему так или иначе дорог. А мы с тобой попали в это число.

Владимир Вениаминович хлопнул ладонью по сиденью. Соскучившийся Жека воспринял хлопок, как сигнал. Он тут же запрыгнул к хозяину и попытался дотянуться мокрым языком до хозяйского носа.

— Пошёл прочь! — грозно пробасил Владимир Вениаминович, отпихивая пса.

Жека обиженно тявкнул и соскочил на пол.

Георгий Петрович рассеянно потянул из кармана пачку папирос. Вынул папиросу, сунул её в рот. Похлопал себя по карманам в поисках спичек. Потом опомнился, взглянул на друга и вынул папиросу изо рта.

— Да кури уже! — махнул рукой Владимир Вениаминович. — Окно откроем, проветрим.

В подтверждение своих слов он поднялся на ноги и дёрнул вверх створку длинной форточки, вдавив кнопки на ручках. В купе ворвался холодный октябрьский ветер. Ритмичный стук колёс стал громче, и даже покачивание вагона ощутилось отчётливо.

Привычным движением пальцев Георгий Петрович смял мундштук папиросы и закурил. В горле запершило — слишком много папирос он выкурил за последние сутки. Но дым успокоил, позволил соображать яснее.

— Да, Володя, ты был прав, когда сказал, что нам нужно только подождать, — кивнул генерал. — В который раз поражаюсь твоему умению читать людей.

— Это наука, — дёрнул плечом Владимир Вениаминович. — Точно такая же, как и все другие науки.

— Так что мы будем делать? — спросил Георгий Петрович.

— Помогать, — ответил психотерапевт. — По мере сил помогать Андрею и ждать. Собирать информацию. Играть не вслепую, а с полным пониманием ситуации.

В дверь купе властно постучали.

Владимир Вениаминович мгновенно обернулся на стук. Лицо его стало жёстким, настороженным.

Стук повторился.

Помедлив секунду, Беглов повернул ручку защёлки.

В коридоре стоял проводник.

— Что же вы делаете, товарищи? — укоризненно сказал он. — В купе курить не положено! Дым на весь вагон! Немедленно прекратите это, или...

Жека повернул голову и звонко тявкнул на проводника. Проводник запнулся, набирая в грудь воздуха.

Но тут Владимир Вениаминович достал из кармана красную книжечку удостоверения и махнул ею перед собой.

Лицо проводника побледнело, глаза расширились и дёрнулись в сторону, словно две пойманные мыши.

— Товарищ... э-э-э... товарищ... — забормотал он.

— Принесите, пожалуйста, чаю, — мягко сказал ему Владимир Вениаминович. — Только с сахаром. И пепельницу.

— Сейчас! — облегчённо выдохнул проводник, повернулся и исчез.

Через минуту он появился снова, держа в правой руке два гранёных стакана в алюминиевых подстаканниках. В стаканах плескался горячий чай.

Спросив взглядом разрешения, проводник вошёл в купе и поставил стаканы на стол. Достал из кармана металлическую пепельницу и поставил рядом.

— Что-нибудь ещё? — неживым голосом спросил он у Владимира Вениаминовича.

— Нет, спасибо, — строго нахмурил брови Беглов. — Очень вас прошу — не тревожьте нас до самого Ленинграда.

— Хорошо, конечно!

Проводник повернулся и вышел.

Владимир Вениаминович запер за ним дверь.

— Вот так вот, Жора, — криво улыбнулся он. — Боится нас народ. Боится и не любит. А знаешь, почему? Просто у этого засранца в служебном купе припрятано несколько бутылок водки, которые он продаёт пассажирам по тройной цене. Вот тебе и бизнес, о котором говорил Андрей Иваныч. Первые росточки, так сказать!

Он сел на своё место и посмотрел в окно.

— Кое-что нам нельзя делать категорически, Жора!

Генерал вопросительно поглядел на него.

— Светиться самим.

Владимир Вениаминович загнул толстый большой палец.

— Светить Андрея. Кому бы то ни было. И третье — давить на него.

Георгий Петрович согласно кивнул.

— Б...! — неожиданно выругался он. — В собственной стране придётся в Штирлица играть!

Генерал смял окурок папиросы. Хотел с досадой выбросить его в окно, но передумал и опустил в пепельницу.

— Посмотри на это с другой стороны, — улыбнулся Владимир Вениаминович. — Нам выпал уникальный шанс — знать будущее и иметь возможность подготовиться к нему. Андрей всё решил правильно. Если нельзя спасти страну — можно помочь хотя бы какому-то количеству людей. Собрать их вместе, объединить общими интересами. А потом — и общими задачами.

— Какая-то первобытная коммуна получается, — криво улыбнувшись, пошутил Георгий Петрович.

— Интересное сравнение, — кивнул Беглов. — Именно коммуна. Ну, так ведь и мы с тобой — коммунисты.

Владимир Вениаминович запрокинул назад крупную голову и гулко расхохотался.

А скорый поезд, мягко покачиваясь на стыках рельсов, всё ближе подъезжал к Ленинграду.

Бледный проводник в запертом на ключ служебном купе прятал на дно сумки с бельём бутылки «Московской» и пачки болгарских сигарет.

* * *

Я посмотрел вслед уходящему поезду. Железные круги буферов на заднем вагоне напомнили мне круглые любопытные глаза, а автосцепка между ними — угрожающе сжатый кулак.

Всё, обратного пути нет. Я рискнул довериться генералу и Владимиру Вениаминовичу, и теперь целиком завишу от них.

Утешает, что в случае провала их тоже не оставят на свободе. Мы окажемся в соседних лабораториях в качестве подопытных мышей. Слишком опасно наше знание.

Несмотря на эти мысли, я испытывал гигантское облегчение. Теперь не надо тащить этот груз одному и мучиться от невозможности что-то сделать. Со связями Георгия Петровича и Беглова всё становится намного проще.

Но Беглов! Вот жук!

— Вы согласитесь на новые сеансы гипноза Андрей Иванович? — как бы между делом спросил он. — Не подумайте, что я хочу нарушить своё слово. Но эти сеансы могут дать нам подробности, о которых вы забыли. А что, если они окажутся важными?

И когда я наотрез отказался, он сразу же отступил.

— Хорошо, конечно! И с той информацией, которая есть, мы можем горы свернуть!

Мы договорились всё хорошенько обдумать и встретиться через неделю в Черёмуховке — обсудить конкретный план действий.

В животе заурчало. Надо бы пообедать.

Я взглянул на часы на высокой вокзальной башне — без четверти три.

А поеду-ка я домой, к родителям! Отец и мама ещё на работе, но сестрёнка наверняка уже вернулась из школы. Да и Серёжка вот-вот придёт.

Я завёл машину и поехал в сторону дома.

— Андрей! Привет, братик!

Не успел я вылезти из-за руля, как сестрёнка бросилась мне на шею, болтая ногами.

— Я соскучилась! Прокатишь на машине? Серёжку катал, а меня — ни разу!

Олька обидчиво надула губы, а сама смотрела хитро, с прищуром.

— Давай, прокачу!

Я чмокнул сестру в нос и осторожно расцепил её руки, которые стиснули мою шею.

— Садись, поехали.

— Ух ты!

Олька мигом взобралась на переднее сиденье, с любопытством оглядела машину изнутри. Сморщила нос:

— Фу! Псиной воняет!

Я рассмеялся.

— Так это же охотничья машина! Извини, духами побрызгать забыл.

Я медленно тронул машину в сторону реки.

Олька искоса поглядывала на меня.

— А Серёжка девочку привёл! — громким шёпотом сообщила она.

От неожиданности я инстинктивно нажал на тормоз, и машина дёрнулась.

— Какую девочку?!

— Не знаю!

Сестра округлила глаза.

— Красивая такая. Серьёзная.

— Когда привёл? — спросил я.

— Утром. Мама с папой уже ушли, а я в школу собиралась. А Серёжка куда-то ушёл и вернулся с девочкой. Сказал, что она посидит у нас. Ой, смотри! Корабль!

По реке, в направлении шлюза медленно поднимался лесовоз. Смешная конструкция — вся палуба забита плотно увязанными штабелями брёвен, а на самой корме возвышается высокая надстройка. Наверное, не очень удобно смотреть вперёд через длинную палубу, да ещё и заваленную грузом.

Под широким тупым носом лесовоза поднимались невысокие буруны пены.

— Что за девочка? — спросил я Ольку, поворачивая налево, в сторону Ильинского сада.

— Я же сказала — красивая. Её Таней зовут.

Ну, Серёжка! Ну, обалдуй! Что он затеял? Ничего, сейчас вернёмся домой, я с ним разберусь!

— А ты меня на карусели сводишь? — спросила Олька.

— Непременно, — пообещал я. — В субботу.

— А мороженое купишь? — обрадовалась сестра.

— Конечно! Какие карусели без мороженого? А сейчас поехали домой — разберёмся с твоим братцем!

— Почему " с моим«? Он и твой брат тоже!

— Вот с нашим братцем и разберёмся.

Мы проехали по Расстанной улице мимо серого кирпичного здания школы-интерната, мимо деревянных домов частной застройки и вздымавшейся над ними телевизионной вышки. Я вспомнил, как однажды мы с ребятами залезли на эту вышку. Дома со стометровой высоты казались плоскими, словно были нарисованы на земле. А люди напоминали муравьёв.

Когда пришло время слезать вниз, я чуть не остался на вышке насовсем. Мощная ажурная металлическая конструкция совершенно не замечалась вблизи, и казалось, что хлипкая лестница висит в пустоте. Руки вцепились в ступеньки так, что побелели пальцы, и я с огромным трудом заставлял себя сделать каждый шаг.

Но какое же невыразимое чувство облегчения охватило меня, когда я снова очутился на земле!

На перекрёстке возле Дома Культуры железнодорожников я свернул на улицу Вали Голубевой. На этой тихой зелёной улочке находился магазин «Молоко», в который меня с самого детства отправляли... ну, понятно, за чем. За молоком, конечно!

У нас был высокий трёхлитровый бидон — жёлтый с красными маками на круглых боках. На проволочной ручке — деревянный крутящийся набалдашник, чтобы не резало пальцы.

Этим бидоном было очень удобно размахивать — конечно, когда он пустой. Только надо было снимать с него крышку, чтобы не улетела. Но потом я приспособился прижимать крышку резинками от маминых бигуди.

А вот обратно домой с полным бидоном приходилось идти осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться, и не разлить молоко.

Деньги на молоко всегда лежали в бидоне — по причине отсутствия карманов в детской одежде. И нет, я ни разу не забыл их вынуть. Или один раз, всё-таки, было?

Продавщицу в магазине тоже звали Валя — как ту девушку-разведчицу, в честь которой была названа улица.

Тётя Валя была полной женщиной с добрым лицом. Всегда в белом халате и белом поварском колпаке, она наливала мне в бидон молоко литровым алюминиевым черпаком на длинной ручке.

Иногда мама, кроме молока, просила купить сметану. Тогда мне давали авоську, в которой лежала пол-литровая банка с полиэтиленовой крышкой, и денег побольше.

Я всегда пересчитывал сдачу, а тётя Валя умилялась:

— Ты и считать умеешь?

— Конечно, — с гордостью отвечал я. — Мне же шесть лет!

Сейчас за молоком наверняка ходит Олька.

— Олька, — спросил я, — ходишь за молоком?

— Конечно, — ответила сестра. — Вчера ходила. Хочешь? Там ещё осталось — папа не всё выпил.

Но вчерашнее молоко я тоже не любил с детства. За ночь на его поверхности скапливался желтоватый налёт сливок и потом комочками плавал в кружке.

Фу, брр!

Рядом с магазином, в соседнем здании находился городской комитет комсомола. В девяностые годы в помещении горкома откроют первый в городе видеосалон. В нём будут крутить «Коммандо» со Шварценеггером, «Зловещих мертвецов», в которых по полу бегает отрубленная рука, и бесчисленные боевики с Брюсом Ли в гнусавом малопонятном переводе.

Проезжая мимо красной таблички, я мимоходом подумал, что это не случайность — видеосалон с сомнительными фильмами в комсомольском комитете. Может, его и открыли те самые вчерашние комсомольские вожаки?

Возле пожарной части мы повернули к себе во двор. Я остановил машину прямо напротив подъезда. Надо же — никаких проблем с парковкой! А через пятнадцать-двадцать лет этот тихий зелёный двор в несколько рядов займут подержанные ржавые иномарки и «Жигули».

— Оля, ты обедала? — спросил я сестру.

— Нет, — Оля беспечно мотнула косичками. — Я не хочу.

— Так нельзя, — строго сказал я. — Испортишь желудок.

— Там, наверное, эта... Таня!

— Ну, и что? Пойдём, познакомимся. Она ведь человек, а не баба Яга.

Мы поднялись по лестнице, и я дважды позвонил в звонок.

За дверью послышались торопливые шаги и шёпот.

— Прячутся! — уверенно сказала Олька. — У меня ключ есть.

Она выудила из-под куртки плоский ключ на верёвочке.

— Давай откроем дверь и поймаем их!

— Погоди! — ответил я. — Давай лучше сделаем вид, что ничего не знаем. Пусть Серёжка сам проколется!

— Точно! — просияла сестра. — Только Серёжка поймёт, что я тебе всё рассказала.

— А ты спокойно иди в свою комнату и делай уроки. Наверняка Серёжка спрячет Таню в комнате родителей.

— Хорошо, — кивнула Олька.

Я ещё раз нажал кнопку звонка.

— Кто там? — тихо спросил из-за двери Серёжкин голос.

— Серёга, это я! Открывай!

— Андрюха? Сейчас!

Замок щёлкнул, и Серёжка выглянул из-за двери. Тревога на его лице мешалась с облегчением.

— А я думал, это мама пришла, — сказал он. — А ты что тут делаешь?

— Подвозил охотников на поезд и решил у вас пообедать. Накормишь?

— Да у нас еды нет. Мы же не ожидали, что ты приедешь. Я вот только последнюю котлету доел.

Тут Серёжка увидел, что в дверь из-за моей спины проскочила Олька, и в страхе уставился на неё.

Все эмоции так явно читались на лице брата, что я чуть не расхохотался.

Олька, не обращая никакого внимания на Серёжку, прошла в свою комнату и закрыла дверь. Я услышал, как грохнул о стол её ранец.

Серёжка перевёл взгляд на меня.

— Ничего, — ободряюще улыбнулся я. — Ты — растущий организм, тебе надо хорошо питаться. А я пожарю яичницу.

С этими словами я разулся и пошёл на кухню. Серёжка хвостиком шёл за мной.

Дверь в спальню родителей была плотно заперта. Я прислушался — оттуда не доносилось ни звука.

— Отец с мамой на работе? — как бы между прочим спросил я у брата.

— Ага, — кивнул он.

Я зажёг газ, поставил на него сковороду и полез в холодильник.

— Ого! Целых семь яиц! Ну, парочку-то я точно съем! Серёжка, ты хочешь яичницы?

— Я? Нет!

Серёжка растерянно крутил головой.

— Иди, спроси сестру. Она, наверное, голодная.

— Да их в школе обедом кормят! — возразил Серёжка. — Андрюха, а ты надолго?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Хотел заскочить на минутку, перекусить и ехать к себе. А теперь вот думаю маму дождаться. Она когда придёт? Через час?

На лице Серёжки промелькнуло выражение ужаса.

— Да мама сегодня поздно придёт! Она говорила, что у них там какое-то собрание.

— Понятно, — ответил я, разбивая яйца на сковороду. — Жаль. А ты чего стоишь? Садись.

Яйца зашипели в раскалённом масле.

Серёжка закрутил головой.

— А Олька тебе... Андрюха, я сейчас! И правда, спрошу Ольку — вдруг она голодная!

Он быстро выскочил из кухни.

Я подождал, пока яйца схватятся, посолил их и быстро перевернул деревянной лопаткой. Потом выключил газ. На горячей сковороде яичница дойдёт и так.

Осторожно ступая в носках по половицам, подкрался к двери Олькиной комнаты. Оттуда доносились голоса.

— Конечно, скажу! — звонко произнесла Олька. — А ты как думал?

— Да тише ты! — шипел Серёжка. — Она попозже уедет. Не говори! Я тебе свой пенал отдам!

— И фломастеры! — дерзко заявила маленькая вымогательница.

— Ишь, чего захотела! — возмутился Серёжка.

— И отдашь! Или прямо сейчас всё расскажу!

— Ладно, ладно! Только ты молчи! Как Андрюха уедет — я сразу её выпущу, и она уйдёт!

Я осторожно вернулся на кухню. Переложил яичницу в тарелку и отрезал кусок хлеба от буханки, которая лежала в деревянной хлебнице.

Через минуту вернулся огорчённый Серёжка.

— Олька есть не хочет, — сказал он. — Села уроки делать.

— А ты сделал? — спросил я.

— Давно уже! — отозвался Серёжка.

— Молодец! — похвалил я брата, и взялся за вилку. — Ты в институт-то поступать не передумал?

— А почему я должен был передумать? — огрызнулся Серёжка.

— Ну, мало ли... — миролюбиво протянул я. — Вдруг друзья отговорили. Или с какой-нибудь девочкой познакомился, и тебе теперь не до учёбы.

— Да иди ты! — вспыхнул брат, но тут же взял себя в руки.

— А с ребятами из экспедиции созваниваешься? — снова спросил я.

— С какими ребятами? — деланно удивился Серёжка.

— Ну, вот хоть с Таней.

— С Таней?

Брат сделал вид, что задумался.

— А, вспомнил! Нет, не созванивался.

— Что так? Ты же всего две недели тому назад её на вокзале провожал. Поссорились, что ли?

Серёжка беспомощно смотрел на меня. Да и мне надоело играть с ним в кошки-мышки. Я вздохнул, отодвинул тарелку и взглянул на часы.

— Серый, помнишь, я тебе говорил, что ты можешь на меня положиться?

— Ну!

Брат исподлобья смотрел на меня.

— Мама придёт через час. Позови, пожалуйста, Таню, и вместе обсудим — что у вас случилось.

Серёжка прикусил губу.

— Давай, Серый!

Дверь спальни родителей тихонько скрипнула. На пороге стояла Таня.

Она была одета в коричневое школьное платье и чёрный фартук. На груди крошечным алым пятнышком горел комсомольский значок.

— Здравствуйте! — тихо сказала Таня.

Глава 3

— Да нельзя ей домой! — отчаянно выкрикнул Серёжка. — Ты же ничего не понимаешь!

Я посмотрел на брата.

— Так объясните. Что вы собирались делать? Через пятьдесят минут вернётся мама — что ты собираешься ей сказать?

— Я, наверное, поеду, — вздохнула Таня.

Её руки нервно теребили подол передника.

— Я... просто не хотела идти в школу сегодня. Мне надо было подумать. Села в электричку и поехала к Серёже.

Таня встала с табуретки.

— Там моя куртка...

Чёрт! Детский сад какой-то.

— Таня, сядь, пожалуйста, — очень мягко сказал я.

Таня снова опустилась на табурет.

— Ребята, любую проблему можно решить. Но сначала надо её понять. А как понять, если вы молчите?

Я видел, что мои слова не убедили их. Глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и продолжил:

— У меня есть знакомые. Очень хорошие знакомые, которые смогут помочь. Но надо же сначала разобраться, верно?

Серёжка беспомощно смотрел на Таню. Ох, знаю я этот взгляд! Братишка влюбился по уши, и даже скрыть это не может.

Таня сидела, низко опустив голову. Уши её чуть покраснели.

— Моя мама... — с трудом сказала она. — Ну, в общем, она выпивает. И ещё...

— Приводит домой мужчин, — закончил я за Таню.

Она вскинула голову.

— Откуда вы знаете?

— Таня, если я ошибся, то прошу меня простить. Но...

— Вы не ошиблись, — еле слышно прошептала Таня.

— Понятно.

Я почесал переносицу.

И в самом деле, всё было понятно. Мать у девочки пьёт давно. Но если Таня убежала из дома — значит, случилось что-то ещё.

Я догадывался, что именно. Но какой смысл расспрашивать об этом девочку? И без того ясно, что ей нельзя возвращаться домой одной.

— Другие родственники у тебя есть? Такие, у которых можно пожить какое-то время?

— Бабушка, — кивнула Таня. — Но она уже старенькая. Если я к ней пойду — её мама будет ругать.

Голос Тани задрожал.

— А подруги? — торопливо спросил я. — Ты можешь у кого-нибудь переночевать?

— Да. У меня есть подруга, Ира. Мы вместе учимся. Иногда я у неё ночую, но...

— Но переехать к Ире насовсем ты не можешь.

Таня опустила голову ещё ниже.

— У Иры очень хорошие родители. Но у них двухкомнатная квартира, и ещё младшие брат и сестра.

Знакомая ситуация. Вот с чем в СССР до сих пор трудно — так это с жильём.

— Понятно, — снова сказал я. — Поэтому летом ты записалась в археологическую экспедицию.

— Не поэтому! — снова выкрикнул Серёжка. — Таня любит историю! И учится очень хорошо!

— Это правда? — поинтересовался я.

— Да, — кивнула Таня. — У меня одни пятёрки. Я уроки на продлёнке делаю с первого класса — всё равно там больше заниматься нечем.

— Одни пятёрки — это очень хорошо. Но сегодня ты школу прогуляла, так? Что завтра скажешь учителям?

— Я написала записку, как будто от мамы. Что заболела. И попросила Иру отнести её Валентине Михайловне.

— Валентина Михайловна — это ваш учитель?

— Классная руководительница.

— А что она преподаёт?

Я спросил это просто так, чтобы Таня хоть немного расслабилась.

— Русский язык и литературу.

— Так. Сегодня ты ночевала у Иры?

Таня молча кивнула.

— А телефон у твоей подруги есть?

— Есть у её соседки, бабы Веры.

— Ты можешь ей позвонить? Чтобы Ира и её родители не волновались?

— Да.

Таня опять хотела встать с табуретки, но я остановил её.

— Подожди.

И повернулся к Серёжке.

— Серёга, поставь-ка чайник! Попьём спокойно чаю и подумаем — как быть.

Серёжка молча поднялся, налил в чайник воды и поставил на плиту.

— Думаю, сегодня ты вполне можешь переночевать здесь, — наконец, сказал я. — Только предупреди Иру. А я поговорю с родителями. Серёжка, у вас к чаю что-нибудь есть?

Брат заглянул в полку, которая висела над холодильником.

— Печенье. Вот!

Он поставил на стол вазочку с изрядно подсохшим сухим печеньем.

— Не годится.

Я нашарил в кармане три рубля и протянул брату.

— Держи! Сгоняй в магазин, купи пряников. Возьми полкило колбасы, если будет. Хлеб с булкой. И картошки. А, погоди!

Я протянул ему ещё рубль.

— Десяток яиц.

Хлопнула, закрывшись за Серёжкой, входная дверь.

— Спасибо! — сказала Таня.

Я улыбнулся.

— Да не за что. Олька! Иди сюда!

Сестрёнка немедленно оказалась в кухне. Понятное дело — подслушивала в коридоре. На Таню она даже не взглянула, всем видом изображая равнодушие.

— Олька, ты фломастеры у Серёжки уже выпросила?

— Да больно надо! — фыркнула сестрёнка. — Они у него старые, засохшие уже!

— А новые хочешь? Тогда приюти хорошего человека на ночь в своей комнате, ладно? С папой и мамой я договорюсь.

Олька задумалась.

— Не надо фломастеров. Я и так приютю... приючу... Тьфу! А ты точно договоришься? Не влетит?

— Не влетит, — улыбнулся я. — Идите, пообщайтесь. А я маму с работы встречу.

Я вышел на улицу. Зябкий октябрьский ветер пробирал до костей. А Таня ещё собиралась на электричку! Мужественная девчонка!

В общих чертах в моей голове уже созрел план действий. Но не хватало кое-какой информации.

Темнело. Череда дворов возле трёхэтажек освещалась только лампочками, которые горели над каждым подъездом. Сейчас их никто не разбивал и не выкручивал, чтобы унести домой. Золотое время!

В конце улицы показалась невысокая женская фигура. Я сразу узнал её, и сердце защемило.

Это шла с работы мама.

В детстве я иногда поджидал её вот так, возле подъезда. Всегда замечал издали и бежал навстречу, чтобы помочь поднести сумку.

Почему не встречал возле работы? Да чёрт его знает. Наверное, потому, что забывал, забегавшись с пацанами.

Я быстрым шагом пошёл навстречу маме.

— Привет, мам! Давай сумку!

— Андрюша! Ты как здесь?

— Приехал по делам, и вот.

Мама радостно улыбнулась. Она всегда умела радоваться каждой мелочи — солнечному дню, встречному человеку, хорошей книжке.

Даже цветы у неё на окнах никогда не вяли — зеленели и цвели даже зимой, в морозы. Несколько раз я видел, как подруги приносили ей полуувядших задохликов в горшках. Но стоило им постоять у нас дома — и они на глазах крепли, пускали новые листья, а потом и бутоны.

— Слушай, мам! — внезапно сказал я. — А не хочешь в выходные приехать ко мне? Сходим за грибами вместе!

— Почему нет? — улыбнулась мама. — Только в субботу, ладно? Я и отца захвачу.

— Договорились. Слушай, тут такое дело... только вы Серёжку не ругайте, ладно? Я уже с ним поговорил. Не мог он по-другому поступить.

Внимательно поглядывая на мамино лицо, я рассказал ей про Таню.

— Пусть она сегодня у вас переночует, ладно? С Олькой я договорился. А завтра я постараюсь всё уладить.

— Как? — нахмурилась мама.

— Есть один план, — улыбнулся я. — Только мне придётся сегодня уехать. А вот и Серёжка!

— Серёжка? — удивилась мама. — Откуда?

— Я попросил его в магазин сбегать за продуктами.

Мама только покачала головой.

— И что вы там накупили? Совсем взрослые стали, сами хозяйничаете.

— А то! — гордо ответил я.

— Ты наверх-то поднимешься? — спросила мама.

— Поднимусь. Мне ещё позвонить надо.

— В квартире я снял трубку и набрал номер черёмуховского сельсовета.

— Фёдор Игнатьевич! Добрый вечер! Это Синицын. Фёдор Игнатьевич, очень важное дело! Вы можете найти Павла и Алексея Дмитриевича? Да, Воронцова! Я приеду через...

Я взглянул на наручные часы.

— Да, через два часа. Мне очень надо с ними встретиться. Можно в сельсовете, или у меня дома. Спасибо, Фёдор Игнатьевич!

Я положил трубку. На кухне уже лилась из крана вода — мама мыла картошку, которую принёс Серёжка.

— Андрюша! — окликнула она меня. — Ты поужинать-то успеешь? Картошка быстро сварится, а колбасу я поджарю. Серёжка «Любительской» взял, с жиром — на бутерброды вы такую всё равно не едите.

— Какая была — такую и взял! — возмущённо фыркнул Серёжка.

В дверь позвонили.

— Андрюша, открой — это отец! — сказала мама.

Я повернул ребристое колёсико замка.

— Привет, батя! А у нас гости. Точнее, гостья. Ты уж не пугай её, пожалуйста!

Отец, ничего не понимая, смотрел на меня.

— Да проходи, сам всё поймёшь!

Стол мы перенесли в комнату к дивану, чтобы все могли поместиться. Пока расставляли табуретки, я успел шепнуть Тане:

— Ничего не бойся и не стесняйся. А завтра утром поезжай прямо в школу. Всё будет хорошо. Поняла?

— Поняла, — серьёзно кивнула Таня.

И я подумал, что у неё не было детства. Или детство кончилось так давно, что девочка успела его забыть.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать. Позавчера исполнилось.

Вот тебе и раз!

* * *

Через час я выехал из города. На автозаправке возле Лисичек предъявил талон, который получил у Тимофеева, и залил в бак двадцать литров бензина.

Бензина тратилось много — охотобщество не могло снабжать меня в полном объёме. Выручил, как всегда, Георгий Петрович — он договорился с командиром соседней воинской части. Той самой, откуда приезжали солдаты строить охотничьи домики на озере.

Заправив машину, я неторопливо покатился по пустой дороге в сторону Киселёво. Наконец-то у меня было время обдумать всё, что произошло за день.

Если коротко — я предложил Георгию Петровичу сотрудничество. В одиночку, даже зная грядущие события, я мало, что мог. А вот вместе...

Вместе мы могли хоть как-то обезопасить наши семьи и близких от неминуемо грядущего краха. У генерала и Владимира Вениаминовича было куда больше возможностей, чем у меня. Да и головы у них соображали хорошо. Ведь не зря же они дослужились до своих постов.

А если так — то отчего бы не противостоять трудностям вместе?

Эта мысль пришла мне в голову не вчера. Я обдумывал её ещё с самого первого знакомства с Георгием Петровичем. Но тот инцидент с гипнозом чуть не заставил меня передумать.

Смешно! Я сам был почти готов рассказать всё. А когда сведения вытянули из меня против воли, случайно — разозлился и испугался. Всё-таки, человек — натура противоречивая.

Но, наблюдая за генералом, я убедился, что своё слово он держит. Ни Георгий Петрович, ни Владимир Вениаминович не пытались больше вызнать у меня хоть что-то о будущем. И когда я немного остыл — это стало последним решающим аргументом в их пользу.

Интересно, подумал я. А вдруг всё это — ловкий ход психотерапевта? Вероятно, именно он убедил Георгия Петровича, что давить на меня бесполезно. Возможно, Владимир Вениаминович понимал, что рано или поздно я буду вынужден открыться. И терпеливо дождался момента.

Ну, и пусть! Всё равно теперь я чувствовал себя увереннее. Теперь у меня было больше возможностей.

Я проехал засыпающее Киселёво и свернул на песчаную дорогу, которая вела в Черёмуховку. Ещё оставалось время, чтобы в деталях обдумать план на завтра.

— Рискованно!

Павел взъерошил светлые волосы. Он непринуждённо сидел на краю стола Фёдора Игнатьевича. Алексей Дмитриевич Воронцов устроился на стуле для посетителей, а сам председатель сидел за столом и неодобрительно косился на Павла. Точнее, на ту его часть, которую видел лучше всего.

— Паша! Ты мне стол сломаешь! Взгромоздился, как ворон на ветку! Ну-ка, давай — слезай!

Участковый встал со стола, сделал два шага к двери и обратно и снова повторил:

— Рискованно!

— Хорошо бы поговорить с директором школы, в которой учится девочка, — рассудительно заметил Алексей Дмитриевич. — Там десятилетка?

— В том-то и дело, что нет, — ответил я. — Восьмилетка. На следующий год надо либо поступать в училище, либо переводиться в другую школу.

— Ага!

Алексей Дмитриевич нахмурил лоб.

— Теоретически, можно предложить девочке перевестись к нам. Но как она будет добираться?

— Об этом рано говорить, Алексей Дмитриевич, — ответил я. — Девочку надо выручать уже сейчас. Иначе мать не даст ей спокойной жизни.

— Я не против, Андрей Иваныч! — улыбнулся Воронцов. — Хотя, план у вас, прямо скажу, авантюрный. С классной руководительницей разговаривать будем?

— Попробуем, — ответил я. — Вроде бы Таня отзывается о ней доброжелательно.

— Хорошо бы пригласить её с нами. Как представителя школы.

— Паша, а ты с мгинской милицией можешь договориться?

Я с надеждой посмотрел на участкового.

— Вряд ли, — с досадой ответил Павел. — Это уже не наш район, у них там своё начальство. Простого участкового никто и слушать не станет. А капитана я дёргать не хочу — он ещё после тех торговцев оружием в себя не пришёл.

Павел снова взъерошил волосы.

— Была — не была! Поедем сами, а там — как-нибудь выкрутимся! Во сколько старт?

— Мать Тани приходит с работы около шести часов вечера, — ответил я. — Вот к этому времени нам и надо успеть. Но поедем раньше, чтобы успеть переговорить с классной руководительницей Тани.

— Договорились!

— Алексей Дмитриевич, а вы сможете оставить школу? — спросил я Воронцова.

— А куда деваться? — с улыбкой ответил он. — Мы же к вечеру вернёмся?

— Обязательно, — пообещал я.

— Ну, вот и отлично!

* * *

Мга оказалась обычным рабочим посёлком. Несколько двух— и трёхэтажных домов возле станции, а в остальном — деревянная частная застройка. Плутая по улочкам, которые были неотличимы друг от друга, мы, наконец, выехали к школе.

— Кажется, здесь!

Я остановил машину. И сразу же увидел Таню.

Девочка стояла на крыльце школы вместе со светловолосой женщиной лет сорока. Женщина была одета в светлый болоньевый плащ.

— Валентина Михайловна, это Андрей, — сказала Таня.

Валентина Михайловна строго посмотрела на нас. Она чуть задержала взгляд на погонах Павла, потом переключилась на Алексея Дмитриевича. Брови учительницы чуть приподнялись.

— Здравствуйте! — официальным тоном сказала она.

— Здравствуйте, Валентина Михайловна! — улыбнулся ей Воронцов и чуть приподнял шляпу. — Я ваш коллега. Руковожу школой в Черёмуховке.

— Очень приятно, — вежливо ответила Валентина Михайловна. — Так что у вас за план?

Я посмотрел на Алексея Дмитриевича. Коллега с коллегой всегда договорятся быстрее. Воронцов поймал мой взгляд, кивнул и принялся объяснять Валентине Михайловне нашу задумку.

— Мне кажется, это авантюра чистой воды, — сказала учительница, выслушав Воронцова, и нахмурилась.

Вот вам и двойка по риторике, Алексей Дмитриевич, — невольно подумал я.

— Но я полностью согласна, — неожиданно добавила Валентина Михайловна, — что-то делать необходимо. Таня — очень способная девушка, а атмосфера в семье её просто губит.

— Так вы пойдёте с нами? — обрадовался я.

— А вы как думали, молодой человек?

Валентина Михайловна вздёрнула подбородок.

— Таня, где ты живёшь?

Жила Таня в двухэтажном кирпичном доме недалеко от школы. Когда-то дом был выкрашен в жёлтый цвет, но краска уже местами облупилась, и из-под неё выглядывала серая штукатурка, а кое-где — и кирпичи.

Мы вошли в первый подъезд и поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Павел шёл впереди, я сразу за ним. За мной шла Таня, а замыкали нашу процессию Алексей Дмитриевич и Валентина Михайловна.

— Алексей Дмитриевич! — напомнил я. — Приготовьте папку!

По нашему замыслу Воронцов должен был изображать чиновника из органов опеки.

В квартире слышался визгливый женский смех. Ему вторил низкий неразборчивый мужской голос.

Павел поправил фуражку и нажал кнопку звонка.

— Не работает, — виновато сказала Таня. — Стучать надо.

Павел кулаком постучал в дверь.

Через минуту недовольный женский голос спросил:

— Кто там? Танька, ты?

— Это милиция, — строго ответил Павел. — Откройте!

Женщина за дверью сдавленно охнула.

— Коля! — услышали мы. — Там милиция!

Мужской голос снова что-то пробубнил.

— Иди и сам посмотри! — ответила ему женщина.

Павел снова постучал в дверь.

— Откройте!

Послышался скрип половиц, затем щёлкнул замок, и дверь распахнулась.

— Ну, и чего надо? — недовольно спросил нас крепкий краснолицый мужчина. Короткая стрижка делала его похожим на сердитого ежа.

Мужчина был не то, чтобы пьян, но навеселе. Его необъятный волосатый живот выступал из-под расстёгнутой рубашки. Ниже виднелись форменные серые брюки. А на плечах рубашки были погоны старшего лейтенанта милиции.

Глава 4

Старший лейтенант с подозрением смотрел на нашу компанию. Я услышал, как за моей спиной Таня шумно вдохнула. Да и сам ощутил холодок в груди. Чёрт! Приехали на арапа, называется!

Не растерялся только Павел. Он козырнул и официальным голосом сказал:

— Убийство, товарищ, старший лейтенант! Пройдёмте с нами!

Со старшего лейтенанта мгновенно слетела вся уверенность. Он выпучил глаза, крепкая челюсть отвисла от удивления.

— Где?

— Здесь. Идёмте, время не терпит.

— Б...! Щас, погодите!

Старший лейтенант повернулся и крикнул вглубь квартиры:

— Галя! Где мой китель? Быстрее!

Не закрывая дверь, он стал обуваться.

Таня прижалась к облупленной стене подъезда. Алесей Дмитриевич и Валентина Михайловна молчали. Я не понимал, что затеял Павел, и тоже помалкивал.

Через минуту старший лейтенант выскочил из квартиры. Китель его был застёгнут не на те пуговицы. Рубаха торчала, а пустая расстёгнутая кобура оттопыривалась. Подмышкой милиционер держал кожаную папку на молнии.

— А это кто? — спросил он Павла, кивая на нас. — Свидетели, понятые?

— Да, — ответил Павел и первым пошёл вниз по лестнице. Старший лейтенант — за ним. Проходя мимо Тани, он удивлённо взглянул на девочку, но ничего не сказал.

Мы вышли во двор дома.

— Ну, где? Кого убили, лейтенант?

— Не убили, а убивают прямо сейчас, — ответил Павел, — вот её.

Он кивнул на Таню.

— В смысле? — опешил старший лейтенант.

И тут в разговор вступила Валентина Михайловна.

— В том смысле, что девочка боится идти домой. Её мать пьёт, не даёт ребёнку нормально учиться. А вы, вместо того, чтобы пресечь это безобразие, сами в нём участвуете!

Старший лейтенант уставился на Валентину Михайловну.

— Вы кто?

— Учитель русского языка и литературы! — гордо ответила Валентина Михайловна.

— А я директор школы! — представился Алексей Дмитриевич.

Он не стал уточнять, что его школа находится в Черёмуховке.

Старший лейтенант оторопело обводил нас взглядом.

— Не понял. Слышишь, лейтенант — ты что за цирк тут устроил? Ты откуда вообще? Что-то я раньше тебя не видел.

— Никакого цирка, — твёрдо ответил Павел. — Лейтенант Вольнов, Волховский РОВД. Здесь нахожусь по личному делу. Ко мне за помощью обратилась девочка, которая боится идти домой, потому что там её мать пьёт с сожителем. Я узнал, где она учится, и вместе с учителями пошёл по домашнему адресу, чтобы провести беседу с матерью.

Павел вытащил из кармана удостоверение и показал его старшему лейтенанту.

— А тут вы, — с укором сказал он.

— Ну, ты это, — угрюмо ответил старший лейтенант, — Полегче, не загоняйся. Это ж не твоя земля.

— А какая разница? — спросил его Павел. — Порядок-то один.

На втором этаже распахнулось окно. Из него высунула встрёпанная женщина неопределённого возраста с опухшим лицом. Её обесцвеченные химией волосы стояли дыбом, груди чуть ли не вываливались из-под небрежно запахнутого халата.

— Коля! Что там? — закричала она, и вдруг увидела Таню.

— Танька! Ах ты, б...! Ты где шлялась? Живо домой!

В других окнах тоже замелькали любопытные лица. Таня покраснела от стыда.

— Закрой окно! — заорал на женщину старший лейтенант.

Женщина испуганно отпрянула и захлопнула створки.

— Может, в квартире поговорим? — недовольно пробурчал старший лейтенант.

— Хорошо, — согласился Павел.

— И без этих.

Старший лейтенант мотнул головой в нашу сторону.

— Это представители школы и общественности. Без них не получится.

— Я должна проверить условия, в которых живёт девочка! — снова вмешалась Валентина Михайловна. — Думаю, в районном отделе народного образования очень заинтересуются этой историей. И вашим в ней участием тоже.

Она с угрозой посмотрела на милиционера.

— Подождите! — остановил учительницу Павел. — Возможно, товарищ старший лейтенант тоже пришёл проверить условия, в которых живёт девочка. И давайте, действительно, пройдём в квартиру.

Мы снова поднялись по лестнице. Дверь в квартиру была заперта. Старший лейтенант с досадой треснул кулаком по хлипкой филёнке.

— Галя! Открой!

Оглянулся на нас и поправился:

— Гражданка Скворцова, откройте, пожалуйста!

Это была даже не бедность — разруха.

Лопнувшие обои на стенах, куча немытой посуды в эмалированной раковине, стол с порезанной клеёнкой — весь в крошках и остатках засохшей еды.

Перемотанный тряпкой кран на кухне подтекал. В туалете печально журчал бачком надколотый унитаз.

Павел остался на кухне договариваться со старшим лейтенантом. Мы прошли в комнату.

— А где Таня делает уроки? — спросил Алексей Дмитриевич, с удивлением оглядывая обстановку.

Колченогий сервант, в котором стояла разномастная посуда. Разложенный диван с неубранным постельным бельём. Древняя ширма, за которой виднелась односпальная кровать. Журнальный столик с кругами от бутылок на полированной поверхности.

И всё.

— В школе она их делает, — недовольно сказала мать Тани. — Здесь негде. Сами видите, как живём — теснота! Не повернуться!

Она стояла, уперев руки в бока, словно этой позой пыталась придать себе уверенности. Даже на расстоянии трёх шагов я ощущал запах спирта и немытого тела.

Странно, что нет запаха перегара. Хотя, она ведь недавно пришла с работы.

— Где вы работаете? — спросил я.

— Приёмщицей в «Стеклотаре». А что?

Женщина с вызовом уставилась на меня.

— Разрешите?

В комнату вошёл Павел. Быстро огляделся.

— Мы с товарищем участковым договорились полюбовно. Девочка сегодня же переедет к бабушке. А старший лейтенант проследит, чтобы мать не мешала ей учиться.

Павел сделал паузу и добавил:

— Ну, а мы скромно промолчим о том, что увидели.

— Значит, отбираете дочку? — вскипела женщина. — Родную дочь у матери? И ты с ними, Коля?!

— Остынь, Галя! — рявкнул на неё участковый. — Я с тобой ещё поговорю.

— Поговорит он! Нашёлся говорильщик!

Галя вдруг рухнула на диван лицом вниз и разразилась рыданиями.

Таня молча смотрела на мать.

— Собирай вещи, — сказал я девочке. — И постарайся ничего не забыть. Всё перевезём на машине.

Стараясь двигаться бесшумно, девочка принялась собираться.

— Николай Иванович! — сказал Павел мгинскому участковому. — Я очень прошу вас проследить, чтобы с девочкой всё было в порядке. Да и сам буду проверять. В ваши дела я лезть не хочу, меня волнует только судьба девочки.

— Ну, договорились же, лейтенант! — недовольно буркнул участковый. — Что я, не понимаю, что ли? Всё будет нормально.

— Ты ещё выпей с ними! — мгновенно прекратив рыдать, язвительно сказала Галя.

— Помолчи! — бросил ей участковый. — Тоже мозги-то надо иметь! Куда ты катишься?

Таня дёрнула меня за рукав.

— Я готова, — тихонько сказала она.

В правой руке у девочки была большая сумка, а левой она прижимала к груди плюшевого пса с длинными ушами и удивлённым выражением на морде.

— Идём!

Я взял у Тани сумку, и мы вышли на лестницу.

— Беги, доченька! Беги от родной матери! — кричала вслед Галя. — только потом обратно не просись — не пущу! Поняла, шалава?!

— Вообще, она хорошая, — тихо прошептала девочка.

По её лицу, словно сами собой, текли слёзы.

— Я знаю, — сказал я. — Просто сейчас ты ничем не сможешь ей помочь. Но, может быть, со временем что-то изменится. А тебе нужно учиться.

— Всё равно только год ещё, — ответила Таня. — А потом придётся искать другую школу. И на что-то жить. У бабушки пенсия маленькая.

Говоря это, Таня спускалась вслед за мной по ступенькам.

Я остановился и повернулся к ней.

— Мы всё решим, обещаю. Все вместе. И ты тоже будешь в этом участвовать.

Таня серьёзно посмотрела на меня.

— Зачем вам это, Андрей?

Я пожал плечами. Что тут скажешь?

— Затем, что мы — советские люди. Пока, сейчас — это правда. Да, запомни вот ещё что — это очень важно. Не нужно чувствовать себя обязанной за помощь. Просто когда сможешь — тоже помоги кому-то, вот и всё.

— Разве это так работает? — спросила Таня.

— Только так и работает, — подтвердил я. — И никак иначе.

Мы все вместе погрузились в машину. Валентину Михайловну посадили на переднее сиденье. Перед тем, как сесть, учительница скептически оглядела машину, но ничего не сказала.

— Таня, где живёт твоя бабушка? — спросил я, заводя двигатель.

— Видите магазин «Промтовары»? Поверните за ним направо, только осторожно. Там дорога грязная.

За магазином я свернул на улочку, которая тянулась между двумя рядами давно некрашеных деревянных заборов. Проезжая часть вся была в лужах и выбоинах. Кое-где лужи пытались засыпать щебнем и битым кирпичом, но бросили, не доделав. Кучи щебня торчали из грязной воды, словно унылые каменные острова.

За одним из заборов седой мужчина в фуфайке сжигал опавшие листья. Пряный дым костра метался на осеннем ветру и долетел даже до нашей машины. А мужчина, сгребая граблями листья в кучу, даже не взглянул на нас.

За одним из заборов лениво залаяла собака. Звеня цепью, она подбежала к забору и просунула между штакетин кудлатую голову.

В конце улицы я, по указанию Тани, свернул налево и остановил машину возле деревянного дома с фасадом в три окна и кирпичной трубой. На доме была прибита табличка «ул. Красина, 47», а рядом с табличкой — ржавая пятиконечная звезда, вырезанная из железного листа.

— У тебя в семье есть фронтовики? — спросил я Таню.

Она кивнула.

— Дедушка воевал. Но он умер десять лет назад. Я его почти не помню.

Открыв крепкую калитку, мы вошли в запущенный палисадник. Клумба из вкопанных наискось кирпичей была завалена мокрыми жёлтыми листьями, которые слетели с растущей под окнами берёзы. С другой стороны калитки, вдоль заросшего травой двора тянулись кусты смородины и крыжовника. Кое-где на крыжовнике висели исклёванные птицами жёлтые ягоды.

Навстречу нам из дома вышла крепкая старуха. Высокая, чуть сутулая от работы, она молча смотрела на нас. Вязаная кофта мешком висела на её широких плечах, голову охватывал цветастый платок, из-под которого выбивалась седая прядь.

Мы по очереди поздоровались, но старуха ничего не ответила. Внимательно рассмотрев каждого, она повернулась к Тане.

— Опять мамка выгнала?

— Я сама ушла, — ответила девочка.

Было видно, что она едва держится на ногах от усталости. Я запоздало подумал, что надо было её накормить, хотя бы в столовой возле станции. Должна же здесь быть какая-то столовая?

Старуха покачала головой. Суровая, с крепко поджатыми губами, она была похожа на лик с иконы.

— Ну, идём, — сказала она девочке.

— Подождите! — вмешался я. — Как вас зовут?

— Нина Егоровна, — вместо старухи ответила Таня.

— Послушайте, Нина Егоровна! Таня больше не может жить дома, с матерью. Можно она поживёт у вас?

— А вы кто? — вместо ответа спросил старуха.

— Я — Танина учительница, — ответила Валентина Михайловна.

— Директор школы, Воронцов Алексей Дмитриевич.

— Участковый, Павел Сергеевич Вольнов.

— Власть, значит? — старуха снова обвела нас взглядом, и в её глазах блеснула усмешка. — Ну, раз уж привели — так пусть живёт. Куда же ей деваться?

— У вас пенсия небольшая? — снова спросил я. — Может, надо чем-нибудь помочь?

— Справимся, — сурово отрезала Нина Егоровна. — Идите уже, своими делами занимайтесь. Они ведь у вас важные.

И снова в голосе Нины Егоровны послышались усмешка и горечь.

Она сухой рукой властно обняла Таню за плечи.

— Идём в дом.

— Да подождите вы!

Я вытащил из внутреннего кармана куртки пять рублей.

— Вот, возьмите на первое время. И скажите — какая помощь нужна? Ведь вы же одна живёте? Может, дров нужно привезти, или ремонт сделать?

Нина Егоровна пристально посмотрела на меня.

— А тебе какой интерес нам помогать? Идите отсюда. Нет у меня времени с вами разговаривать.

— Честно говоря, не понимаю — правильно ли мы сделали? — задумчиво сказал Алексей Дмитриевич.

Он подпрыгивал на сиденье и растерянно смотрел на меня.

— А что мы ещё могли? — спросил его Павел. — Оставить девочку с пьющей матерью?

— Тоже верно. Но теперь получается, что мы посадили её на шею пенсионерки, а сами умыли руки.

— Ну почему сразу «умыли руки»? Будем приезжать, помогать. Проверять, как учится девочка.

Особой убеждённости в голосе Павла не было. Я его понимал — за восемьдесят километров часто мотаться не будешь.

— Ну, ничего, — успокаивая сам себя, сказал Алексей Дмитриевич. — Через год девочка, если не передумает, переведётся в другую школу. Можно за это время подобрать хороший интернат с проживанием. Там, конечно, сложно договориться. Но мы попробуем.

У меня после поездки тоже осталось чувство неудовлетворённости. Как будто взялся делать важное дело, и не доделал, бросил на половине.

Машинально следя за дорогой, я перебирал в голове все возможные варианты.

Забрать девочку у родственников невозможно. Никто не оформит на неё документы, прописку. Даже милиция здесь не поможет — для таких случаев существует заведённый порядок, который никто не станет нарушать.

Оставалось только надеяться, что с Таней всё будет в порядке, и она выдержит ещё один год учёбы.

Ладно! Всё, что могли, мы сделали. По крайней мере, теперь Тане не придётся каждый вечер наблюдать выходки пьяной матери. И даже если уроки она по-прежнему будет делать в школе — то хотя бы сможет спокойно отдыхать дома.

— Ну, как слетали, голуби? — спросил нас Фёдор Игнатьевич, когда мы вернулись в Черёмуховку.

Он сидел за своим столом, устало вытирая лицо крепкими ладонями.

— Добился, наконец, щебня! — поделился с нами председатель. — ещё бы немного, и снег выпал. Отсыпали бы дорогу по льду. А ведь прошу с самой весны — дайте щебня на ремонт улиц!

— Мы что-то не заметили, чтобы дорога лучше стала, — улыбнулся Павел и снова плюхнулся на стол председателя.

— Паша! — возмутился Фёдор Игнатьевич. — Опять ты за своё? Тебя в детстве мало пороли, что ли? А ну брысь со стола сейчас же!

— Да ладно, ладно — засмеялся участковый. — Что вы со мной, как с кошкой-то?

— Да кошка умнее тебя! Её один раз сгонишь, второй раз сгонишь — а на третий она и сама не полезет. А тебя сколько ни гоняй — всё без толку. Слезай, кому говорю!

Фёдор Игнатьевич, не шутя, толкнул Павла в поясницу.

— Это нападение на представителя власти! — заливался смехом участковый.

— Я здесь сам представитель власти! Вот доведёшь ты меня — попрошу нам другого участкового поставить, посерёзнее, да посолиднее.

— Не надо, Фёдор Игнатьевич! — взмолился Павел и мигом вскочил на ноги.

— Вот, другое дело! Ну? Как съездили? Рассказывайте!

Перебивая друг друга, мы рассказали Фёдору Игнатьевичу о результате своей поездки во Мгу.

— Значит, и там участковые так себе? — усмехнулся Фёдор Игнатьевич. — Что же за напасть-то такая? Как станет человек участковым — так пиши пропало!

— Фёдор Игнатьевич! — возмутился Павел.

— Шучу я, Паша, шучу! Ты молодец — грамотно всё решил. А то ведь могли и на неприятности нарваться, архаровцы. Поехали они — без документов, без разрешения в чужом селе свои порядки наводить!

— Не свои, а законные, — заметил я. — Официально действовать — слишком долго. А девочка за это время могла вообще школу бросить.

— Да я вас не ругаю, Андрей Иваныч! Что смогли — то и сделали. И на том спасибо, как говорится. Ладно, идите! Дайте подумать, как следует. Или тебе, Андрей Иваныч, позвонить надо?

Я только сейчас вспомнил, что дома ждут моего звонка родители и волнуется Серёжка. Я ведь обещал им рассказать, как устроится судьба Тани.

— Я недолго, Фёдор Игнатьевич! Своим позвоню, и всё.

Председатель пожал широкими плечами.

— А по мне — хоть и долго. Телефона не жалко. Звони, сколько нужно, а я покурю пока.

Фёдор Игнатьевич достал из лежавшей на столе пачки папиросу, дунул в неё и привычно смял мундштук.

— Пойду пока, на крыльце покурю. И вы, голуби, давайте за мной!

Фёдор Игнатьевич вышел на крыльцо. Павел и Алексей Дмитриевич потянулись за ним.

Я через стол подтащил к себе телефон и набрал номер, который с детства помнил наизусть.

— Привет, мам! Нет, всё хорошо. Приедете с отцом за грибами? Хорошо, буду ждать. Позови Серёжку, пожалуйста! Да, с Таней всё хорошо. Серёжка тебе расскажет, ладно?

Брату я подробно рассказал, как Таня переехала к бабушке. Иначе он всё равно бы от меня не отстал. Умолчал я только про мгинского участкового — не хватало ещё, чтобы пошли не нужные слухи.

Серёжка ещё что-то спрашивал, но я прервал его:

— Всё, Серый, хватит! Хочешь подробностей — приезжай вместе с родителями за грибами в выходные.

Серёжка замолчал, а потом тихо сказал:

— Я в выходные к Тане поеду. Посмотрю — как она там.

Тут вернулся Фёдор Игнатьевич. Удобно устроился за столом.

— Андрей Иваныч! А запиши-ка ты мне адресок этой Тани!

— Зачем вам, Фёдор Игнатьевич? — удивился я.

— Да больно у её бабушки фамилия знакомая — Скворченко. Как, говоришь, её зовут?

— Нина Егоровна.

— Нина? Была у нас в госпитале медсестра Нина. И, кажись, фамилия — Скворченко.

— Думаете, это ваша знакомая?

— Да кто ж её знает. В жизни всякие неожиданности случаются. Запиши, запиши адресок, на всякий случай.

* * *

Когда Андрей ушёл, Фёдор Игнатьевич долго сидел, о чём-то размышляя. Потом хлопнул ладонью по столу.

— Молодёжь! Возьмутся за дело, а до ума не доведут. Расхлёбывай потом за ними.

Он снял со стены приколотый скрепками план деревни и стал пристально его изучать.

— Вот здесь если? За Меньшовыми... — бормотал себе под нос председатель. — Тут и дорога есть — улицу ещё когда продлили. Но до колодца далеко. А если тут, на погорелом месте? И к магазину ближе. Да там, вроде, и яблони сохранились — в прошлом году видел, как цвели.

Фёдор Игнатьевич широко зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Совсем вымотался с этим щебнем. Да ладно, пройтись-то недолго! Посмотрю своими глазами, как следует.

Он приколол план на место, вышел и запер за собой дверь сельсовета. Вытащил из кармана очередную папиросу, прикурил и пошёл по улице в сторону магазина.

Глава 5

— Смотри, какой крепыш!

Мама радостно улыбнулась, показывая найденный белый.

Гриб, и вправду, был хорош! На толстой, словно бочонок, ножке плотно сидела крепкая шоколадная шляпка с жёлтой подкладкой. Шляпка сидела чуть набекрень, словно гриб залихватски сдвинул её, оглядываясь по сторонам.

Я достал нож и срезал гриб под самый корешок. Мякоть у ножки была плотная, упругая. Ни следа червей.

До сих пор среди грибников идут споры о том, как правильно собирать грибы. Одни считают, что их нужно срезать только ножом, чтобы не повредить грибницу. Мол, если потревожить эти тонкие белые нити, выдернуть их из земли — то на будущий год грибы в этом месте расти уже не будут.

Другие, напротив, уверяют, что гриб надо выкручивать из земли с корнем, и не оставлять кусочек ножки. Этот кусочек гниёт, и грибница начинает болеть и перестаёт давать грибы.

Если честно — я не знаю, как правильно. Но с детства привык ходить в лес с ножом, вот и пользуюсь им.

Я поднёс гриб к лицу и понюхал.

— А пахнет-то как!

В этом запахе словно сконцентрировались все ароматы осеннего леса — тонкая горечь опавшей сухой хвои, сладость прелой листвы, свежесть холодной дождевой воды в луже под еловым выворотнем.

— Посидим, дождёмся отца? — предложила мама.

Отец, как всегда, нарезал большие круги от края до края лесной гривы. Он не столько искал грибы, сколько исследовал, разглядывал новое место. Извечный мужской инстинкт!

Будь я сегодня в лесу один — поступил бы точно так же. Тоже шёл бы то в самой гуще ельника, где под тугими ветвями высыпали стаи ярко-оранжевых рыжиков. То выбирался бы на простор, к самому краю широкого клюквенного болота, где растут крепкие коричневые подберёзовики.

Посмотришь под ноги — словно одна широкая шляпка лежит на бледно-зелёной поросли мха. А захочешь срезать и поймёшь, что вглубь, к земле уходит длинная тонкая ножка. Да какая! Сантиметров двадцать, а то и тридцать!

Но подберёзовики мы сегодня не брали. Слишком уж они напитались сыростью. В корзине вроде бы крепкая шляпка быстро превратится в бесформенное липкое желе.

Зато нарезали целый рюкзак чёрных груздей на засолку, да и рыжиков набрали столько, что можно будет засолить их в отдельной посуде, не перемешивая с другими грибами.

Да и на сушку грибов хватит. Белые и подосиновики попадались часто — всё-таки, не зря я повёз родителей в Вязник. Этот лес далеко от деревни, местные сюда ходят редко, да и приезжие почти не добираются. Предпочитают собирать грибы и ягоды поближе к деревне.

За грибами в Черёмуховку приезжали часто. Грибники-одиночки добирались утренним рейсовым автобусом, целый день бродили и аукали вокруг деревни, а вечером, возле магазина пили остывший чай из термосов и жевали прихваченные из дому бутерброды.

Но приезжали и организованно. Часто предприятия нанимали для своих сотрудников целый автобус и везли желающих отдохнуть и побаловаться дарами леса.

Такие автобусы приезжали, как правило, только на полдня — им ведь ещё нужно было добраться до Ленинграда и высадить грибников у станции метро.

Приезжали не только за грибами, но и за клюквой. Я прекрасно понимал горожан — после рабочей недели в душной конторе или заводском цеху хорошо неторопливо побродить по лесу, или болоту, набрать корзинку крепких красных ягод. А потом, зимой, варить из клюквы кисло-сладкий розовый морс, который замечательно помогает сбивать температуру при простуде.

— Давай, посидим, — согласился я и стал оглядываться в поисках подходящего места для привала.

Видно было, что мама изрядно устала. Шутка ли — несколько часов мы уже бродим по лесу. Корзинки почти полны, пора и в обратную дорогу собираться.

Мы присели на упавшее дерево. Я развязал рюкзак и достал оттуда большой полуторалитровый термос с чаем, свёрток с бутербродами и сваренные вкрутую яйца. С костром решил не возиться — зачем, если родители прихватили термос?

Чай из термоса по вкусу очень отличается от любого другого чая. Н получается не свежезаваренный, а настоявшийся. Поэтому к терпкому чайному вкусу примешивается вкус и запах запаренного банного листа и душистой травы. Можно с завязанными глазами определить на вкус, откуда тебе налили чай — из чайника, из термоса, или из котелка, который кипел на костре. Это совершенно разные напитки, и каждый из них по-своему хорош.

Я очистил яйцо, по привычке бросая скорлупу прямо на землю.

— Что же ты мусоришь, Андрюша? — укоризненно спросила мама. — Это ведь твой лес. Ты его беречь должен.

— Мам, яичная скорлупа — это не мусор, а удобрение, — улыбнулся я. — Дожди смоют с неё защитную плёнку, бактерии переработают и удобрят почву. И лесу будет хорошо. Уже весной от скорлупы ничего не останется.

— Всё равно, — вздохнула мама. — Некрасиво. Если каждый грибник будет так чистить яйца — скоро весь лес окажется завален яичной скорлупой.

Ну, что тут поделаешь? Ты можешь сколько угодно знать биологию, понимать, что в лесу ежегодно выводятся из яиц тысячи птенцов, оставляя за собой скорлупу. И лесу это только пользу. Но с родителями не поспоришь.

Я наклонился и молча собрал скорлупу в ладонь, а потом завернул в промасленную бумагу, которая осталась от бутербродов. Бумага была серая и шершавая — в такую заворачивают покупки в магазине.

— Молодец, — улыбнулась мама.

Сзади затрещали ветки, словно через подлесок ломился крупный зверь. Вот только ни один зверь не носит резиновые сапоги сорок пятого размера. И корзинкой за кусты не задевает.

— Чай пьёте? — укоризненно сказал отец, подходя к нам. — А меня не позвали?

Он плюхнул на мох тяжёлую корзину, полную грибов.

— Ох, до чего лес богатый! И человеческих следов нет, грибы нетронутые. А клюквы сколько в болоте! Как будто кто-то рассыпал.

Отец присел на дерево, вытянув длинные ноги с болотных сапогах со скрученными голенищами.

— Андрюха, плесни-ка мне чайку! Пить хочется. Мать, бутерброды ещё остались, или этот проглот всё слопал?

— Держи, — я протянул отцу крышку от термоса, до краёв полную горячим коричневым чаем.

Отец откусил бутерброд с варёной колбасой, сделал несколько торопливых глотков и шумно выдохнул.

— Хорошо! Нашёл же ты себе, Андрюха, работу! Благодать! И за это ещё деньги платят. А другие за такую зарплату на заводе вкалывают.

— Кто на что учился, — улыбнулся я.

— Слушай, а что тут у вас взрывали?

— Когда? — не понял я.

— Да недавно совсем. Там, — отец махнул рукой в сторону озера, — в лесу землянка разворочена взрывом. И деревья вокруг повалены, совсем недавно.

Чёрт! Отец с его неуёмным любопытством умудрился добраться до развалин схрона с оружием.

— Не знаю.

Я правдоподобно пожал плечами.

Историю с бандитами я родителям не рассказывал, чтобы не тревожить маму.

— Может, геодезисты баловались? — с сомнением протянул отец.

Он взял яйцо, покатал его по стволу. Скорлупа лопалась с еле слышным хрустом.

— И ты туда же, — укоризненно сказала мама, глядя, как он бросает скорлупу прямо на землю.

— Батя, с нами сегодня инспектор по чистоте леса, — пошутил я, подбирая скорлупу в мусорный свёрток.

— Мальчишки! — вздохнула мама. — Намусорят и бросят. Заставить бы вас квартиру прибирать почаще — так помнили бы про чистоту.

— А мы что, не прибираем? — возмутился отец.

Уборкой у нас, и вправду, занималась вся семья. Отец пылесосил или выколачивал ковры, мама вытирала пыль, перемывала посуду из серванта, мыла ванну и туалет.

А мне доставалось мыть полы.

Как ни странно, я очень любил это занятие. И не шваброй возюкать, а на коленочках, с тряпкой проползти всю квартиру, заглядывая в самые дальние углы — и под кровати, и под шкафы, и под диван в гостиной.

Когда я подрос, то сам взялся выколачивать ковры. Ковёр надо вернуть в тугой рулон, вынести на улицу и повесить на турник во дворе. А потом что есть силы лупить по нему палкой, пока вся пыль не выбьется, и ковёр не станет чистым.

Зимой ковёр полагалось ещё расстелить, накидать на него снега и смести метёлкой. И только потом скатать обратно и занести в квартиру.

После чистки ковра на снег уставался серый вдавленный прямоугольник.

— Ну, что? — спросил я. — Идём к машине? Грибов набрали столько, что вытащить бы теперь.

— Да уж, — вздохнула мама. — А сколько их чистить и мыть? Да ещё солить и замачивать!

— Давай поделим, — предложил я. — Ты забери те, что на засолку, а мне оставь те, которые на сушку. В доме у печки сушить удобнее.

Я завязал рюкзак и закинул его на спину. Подхватил свою корзинку и мамину.

Отец тоже пересыпал грибы в рюкзак освобождая корзину.

— По дороге ещё пособираю, — объяснил он. — Жалко, если пропадут без толку.

— Лоси съедят, — ответил я.

— А лосей тут, и вправду, много, — оживился отец. — И следы кругом, и помёт. По краю болота все осины обглоданы. Загонную охоту устраивать не собираетесь? Я бы подъехал.

— Начальство пока не звонило, — ответил я. — Но если соберутся, я тебя предупрежу.

В деревне возле остановки скучал пыльный «ЛиАЗ» — синий, с красной полосой по борту. Водителя за рулём не было, но передняя дверь автобуса осталась открытой.

На остановке, весело переговариваясь, сидели грибники. Видно, самые обязательные вышли из леса пораньше и теперь дожидались остальных, прежде, чем ехать в город.

Чтобы не терять времени, грибники достали свои припасы. Обменивались бутербродами и помидорами, наливали друг другу чай. Весело ходила по рукам бутылка водки.

Самые хозяйственные, чтобы не терять времени в городе, уже чистили и перебирали собранные грибы.

Урна, сделанная из обрезанной топливной бочки, была переполнена мусором. Один из грибников, разлил по стаканам остатки водки и бросил бутылку в траву возле дороги.

— Андрюша, останови машину, пожалуйста, — сказала мама.

— Зачем, мам? — не понял я. — Нет времени. Надо Таню встречать — она на двухчасовой электричке приедет.

— Останови, пожалуйста, машину.

Голос у мамы был такой расстроенный, что я понял — остановиться всё же придётся.

Чтобы не разворачиваться, я просто сдал машину задним ходом, затормозил возле остановки и выпрыгнул из-за руля.

Мама вылезла, держа в руках матерчатую сумку. Ни на кого не обращая внимания, она принялась собирать в сумку мусор, который набросали возле остановки грибники. Те с удивлением смотрели на неё.

Я покачал головой и присоединился к матери. Это был самый простой способ укоротить неожиданную заминку.

Грибники переглянулись, и стали неохотно подбирать за собой мусор. Никто не говорил ни слова, как будто не происходило ничего особенного.

Через десять минут вокруг остановки было чисто. Только заполненная мусором урна портила картину.

— Где у вас помойка, Андрюша? — спросила мама. — А то подъедет следующий автобус, а урна полная. Снова мусор на землю накидают.

Я покачал головой и открыл задний борт машины.

— Батя, помоги урну загрузить! Отвезём на помойку, вытряхнем.

С травы неохотно поднялись двое мужчин. Они подхватили урну и с усилием потащили её к машине. Я помог мужчинам впихнуть урну в кузов и закрыл борт.

Когда мы вернулись к остановке, автобуса уже не было. Мы с отцом выгрузили из машины пустую урну, и поставили её на место.

— Довольна, мать? — с усмешкой спросил отец.

— Спасибо! — улыбнулась мама.

— Ну, мам, ты даёшь! — рассмеялся я, трогая машину с места. — И в Черёмуховке умудрилась уборку затеять! Здесь совхоз убирает.

— А зачем переваливать работу на кого-то, если можно сделать самим? — спросила мама.

— Вот чёрт! — хлопнул я себя по лбу.

— Что?

— Наш мусор забыл выкинуть! Так и болтается в рюкзаке.

— Вот теперь и вези до дома, — улыбаясь, сказала мама.

* * *

Электричка подошла вовремя. Я стоял возле первого вагона, высматривая Катю в толпе приезжих. И откуда столько людей едет на каждой электричке? Не сидится им дома!

Пассажиры переговаривались, ловили детей, тащили сумки, свёртки и даже тележки. Я крутил головой во все стороны, чтобы не пропустить Катю в этой толчее. Конечно, мы не потеряемся, Катя знает, что я её встречаю, да и машину заметит. Но...

— Андрюша!

Я увидел Катю, которая махал мне рукой. Рядом с ней стояли двое парней, по виду чуть моложе меня. В руках у них были сумки.

— Привет!

Я хотел поцеловать Катю в губы, но она подставила щёку.

— Привет! Знакомься — это Кирилл и Слава. Мы вместе учимся, и они живут здесь, в Волхове. Правда, здорово?

— Конечно, — вежливо ответил я.

Парни не вызвали у меня симпатии. Просто самим фактом своего наличия рядом с Катей.

— Ребята, а это Андрей. Знакомьтесь!

— Тот самый егерь, который живёт в лесу с медведями? — прищурился один из парней.

— И с медведицами! — захохотал второй.

— Вы чего, ребята?

Катя с недоумением уставилась на своих попутчиков.

— Мы просто шутим — улыбнулся тот, которого звали Кириллом.

Лицо у него было открытое, с высоким лбом и зачёсанными назад светлыми волосами. Уверенный взгляд говорил о том, что парень привык быть лидером. И сейчас он с юношеским задором прощупывал меня.

Я ответил ему спокойным взглядом и протянул руку.

— Дай, пожалуйста, Катину сумку. Большое спасибо, что проводили её, но сейчас нам пора.

— А как же насчёт того, чтобы заехать в гости?

Кирилл, улыбаясь, повернулся к Кате.

— Отметим выходной, послушаем музыку.

— Твои родители не будут против того, что ты привёл в дом компанию? — поинтересовался я.

— У меня отдельная квартира, — с лёгким оттенком превосходства сказал Кирилл.

— Отец Кирилла работает главным врачом в Волховской больнице, — объяснила Катя. — Спасибо, ребята! Но мы, всё-таки, поедем.

— Поедем-поедем в избушку к медведям! — подхватил Слава.

Он был полной противоположностью своему приятелю — невысокий, но коренастый с чёрными волосами и мелкими чертами лица.

— Может быть, вы с другом подбросите нас? — мило улыбнулся Кирилл — Здесь недалеко. Но тратиться на такси неохота.

— Пижон! — упрекнула его Катя. — Вполне могли бы дойти пешком. Подвезём ребят, Андрей?

Я молча пожал плечами, взял у Кирилла Катину сумку и пошёл в сторону выхода с платформы.

Катя пошла рядом со мной, а парни чуть приотстали. Я слышал, как они шепчутся.

— Как ты доехала? — спросил я Катю.

— Весело, — улыбнулась она. — Ребята всю дорогу рассказывали анекдоты на спор — кто больше знает.

— И кто победил?

— Кирилл.

— А на что спорили?

— А вот это секрет, — вмешался Кирилл, догоняя нас.

— Они даже мне не сказали, — подтвердила Катя. — Как я ни просила.

— Я тебе потом скажу, — пообещал Кирилл и улыбнулся, глядя на Катю.

С каждой минутой эта парочка нравилась мне всё меньше и меньше.

— Ого, какой драндулет! — присвистнул Слава, когда мы подошли к машине. — Трофейная? От деда досталась?

— Много ты понимаешь, — включился в игру Кирилл. — Это супервездеход! Незаменимая вещь на бездорожье. Но я не знал, что по дорогам он тоже способен передвигаться.

Я открыл дверцу, и закинул Катину сумку в кузов.

— Спасибо, что проводили девушку, ребята, — сказал я парням. — Но дальше вам придётся пешком. Мы, действительно, торопимся. Садись, Катя!

Катя растерянно посмотрела на меня и послушно села в машину.

— Нелюдимый ты человек, егерь, — с усмешкой сказал мне Кирилл. — Шуток не понимаешь, выпить в хорошей компании не хочешь. Да ещё и девочку увозишь, неизвестно куда.

— Почему «неизвестно»? — вмешался его приятель. — К медведям он её увозит.

Парни стояли прямо у меня на дороге, и я сделал шаг вперёд. Они неохотно расступились.

— Да ладно тебе, Андрюха! — вдруг рассмеялся Кирилл. — Мы же просто пошутили, а ты сразу напрягаешься.

Он нарочито простецким движением взлохматил свои волосы.

— А мы, пожалуй, и вправду пешком пройдёмся. Катя, ты когда обратно в Ленинград поедешь? Завтра вечером или в понедельник утром? Можем снова поехать вместе.

— Пока не знаю.

Катя пожала плечами.

— До свидания, ребята!

— Пока-пока!

— Хорошей дороги!

Глава 6

Сушить грибы — это та же самая медитация, только лучше.

Сначала грибы нужно подготовить. Мочить их перед сушкой ни в коем случае нельзя, поэтому обходимся ножом и влажной, почти досуха отжатой ворсистой тряпочкой. Хорошо подойдёт рукав или подол от старой фланелевой рубашки.

Конечно, приятно, когда гриб на срезе чистенький, плотный, упругий. Но если попадутся одна-две червоточины — это не страшно. Главное, чтобы не больше.

Тщательно чистим грибы ножом, прилипшую грязь оттираем тряпочкой. Ножки можно скоблить, а можно тоненько срезать верхний грязный слой и оставлять только чистую мякоть.

И не забудьте застелить пол газетой. Лучше всего подойдёт «Гудок» или «Смена» — в них часто печатают интересные юморески, которые можно почитать за работой. В крайнем случае, сгодится любая другая газета, только не первая страница. На первой полосе всё время публикуют огромные статьи о съездах партии, увеличении севооборота и других важных мероприятиях. А вы же не хотите уснуть за работой?

Если сэкономить на газете, то потом придётся мыть пол. Как бы вы ни старались, часть грибов обязательно упадёт мимо миски или мусорного ведра и подавится ногами.

Пальцы от чистки грибов чернеют, а спина затекает. Но что поделать? Грибной суп с картошечкой стоит потраченных на него усилий.

Когда грибы вычищены, их надо нарезать. Ножки режем на куски длиной с мизинец, шляпки — пополам, а особо крупные — на четыре части. Заодно проверяем шляпки на наличие в них червяков. Некоторые породы грибных червей ужасно хитрые — они не карабкаются к шляпке изнутри ножки, а появляются сразу наверху.

Готово?

Теперь берём толстую суровую нитку и иголку, которая называется «цыганской». У неё большое ушко, она легко протыкает войлок и даже кожу. Такой иглой удобно подшивать валенки, чтобы не снашивались.

Продеваем нитку в иголку, складываем вдвое и начинаем нанизывать грибы. Жадничать не нужно — заполните грибами только половину нитки. Чтобы грибы не сваливались, с обратного конца нитки можно привязать поперёк длинную щепку.

Надели?

Теперь цепляйте концы ниток к гвоздикам, заранее вбитым в стену. Желательно, чтобы стена была не уличная, а перегородка внутри дома. Если она недалеко от печки — тем лучше. Когда прицепите — раздвиньте кусочки грибов, чтобы между ними были промежутки. Так они быстро и равномерно высохнут.

Нитка за ниткой, и вот уже все стены увешаны связками грибов. Воздух в доме наполняется вкусным грибным запахом. Вы со стоном разгибаете затёкшую поясницу и довольно оглядываете помещение. Вы потрудились не зря. Теперь зимой у вас в любой день будет на столе вкусный и наваристый суп.

Представили? Красота, правда?

А если всё это делать вместе с любимой девушкой?

— Обещал приехать в Ленинград, а сам всё не едешь, — с упреком сказала Катя, очищая шляпку подосиновика от прилипших к ней сосновых иголок.

— Не сердись, — улыбнулся я. — Самому хочется, но никак не вырваться. Но на следующей неделе приеду точно. Надо отвезти декану данные по деревьям, поражённым вредителями. Он мне уже напоминал.

Я насаживал кусочки грибов на нитку.

— Можно, я буду их развешивать? — спросила Катя.

— Конечно.

Катя взяла у меня из рук готовую вязку, прицепила её концы на заранее вбитые гвоздики и отошла на пару шагов.

— Как будто новогодняя гирлянда, — сказала она, любуясь делом своих рук. — Слушай, а где мы будем встречать Новый год?

— А ты где хочешь? — спросил я её.

— Я бы хотела в Ленинграде, — вздохнула Катя. — Его наверняка украсят к празднику. И Невский проспект, и Дворцовую. А на стрелке Васильевского острова зажгут ростральные колонны. Красиво!

— Почему бы и нет, — улыбнулся я. — Сядем в машину и махнём!

— А у тебя получится?

Я пожал плечами.

— Посмотрим. Но если вдруг не выйдет...

— Если вдруг не выйдет, — сказал Катя, — то мы всё равно встретим праздник вместе.

Она дотронулась рукой до моей щеки. Потом подалась вперёд и легко, едва касаясь, поцеловала в губы. Я потянулся к ней, но Катя танцевальным движением отпрянула в сторону.

— Нет! У тебя руки грязные!

— А у тебя?

— Мне можно! И вообще, ты филонишь! Где следующая гирлянда?

— Сейчас будет, — расхохотался я.

— Слушай, а как там Трифон? — спросила Катя. — Работает?

— И днём, и ночью, — заверил я её и не соврал.

Я несколько раз заходил повидаться с Трифоном, и всё время у него кто-то был. Рано утром или поздно вечером, в выходные и будние дни он возился с пациентами — мазал, бинтовал, ставил банки и горчичники, делал уколы и массаж.

— Откуда у нас столько больных? — как-то спросил я Трифона.

Он улыбнулся в густую чёрную бороду, которую так и не сбрил.

— Здоровых людей на свете, считай, и нету. Разве только маленькие дети.

— В каком смысле? — опешил я. — Вот я, например, здоров.

Трифон бросил на меня короткий внимательный взгляд.

— С тобой отдельная история, Андрей. Ты вторую жизнь живёшь, и многое понял. Если не умом, так чутьём. Потому к тебе болезни и не пристают.

— А что, болезнь от понимания зависит?

— А от чего ещё? Не всегда, но часто.

— Объясни, — попросил я.

— Да очень просто. Вот гложет человека какая-то забота, тревога. Ходит он, ходит, думает всё об одном. А потом — хлоп! И язва желудка.

— Интересно! Я думал, что язва от неправильного питания бывает.

— Питание способствует, конечно. Но сам посуди — правильное питание открыто не так давно. А до этого люди сплошь и рядом ели, что придётся. Но язвами и гастритами повально не болели.

— Ну, а простуда? — недоверчиво спросил я.

Трифон разгладил бороду.

— Ну, вот смотри. Бывают случаи, когда человек под лёд провалится зимой. Вымокнет, весь закоченеет. Но на чистом упорстве добирается до тепла и жилья. И хоть бы что ему! Спиртом разотрётся, внутрь примет, чтобы согреться, горячего поест — и утром как новенький. Слышал про такие случаи?

— Слышал, — ответил я, смутно припоминая что-то из Джека Лондона.

— Вот. А другой возле форточки постоит — утром насморк, температура, кашель. А почему?

— Почему? — спросил я, не желая гадать.

— А на работу ему идти неохота. Вот и даёт организму команду заболеть.

— Да ну, — недоверчиво сказал я. — Не может быть.

— Ты вот что пойми — болезнь, это сочетание внешних и внутренних причин. Силой воли болезнь не всегда можно отогнать, и не любую. Но если сдался, не борешься — тебя и простуда в гроб вгонит. Но хуже всего другое.

— А может быть что-то хуже?

— Может. Когда человеку внимания не хватает. Любви, заботы. Сам он себе это дать не может — ходит, мучается. Смотришь — заболел. И сразу его лаской, вниманием окружают. А человеку всё хуже и хуже. Не хочет он выздоравливать. Не притворяется, не специально. Само собой так получается. Больному ему лучше, чем здоровому.

— И что теперь? — сердито спросил я. — Не заботиться о больных, что ли?

— Да не о больных речь, а о тебе, — улыбаясь, сказал Трифон. — На себя примерь то, что я сказал, и не допускай слабости внутри. Тогда и болеть реже будешь. А если есть у тебя близкий человек — так заботься о нём, пока он здоров. Не жди, когда заболеет.

— А в этом что-то есть, — сказала Катя, вешая последнюю вязку грибов. — Я читала о чём-то подобном в медицинском журнале. Интересный человек этот твой Трифон. Надо будет с ним поговорить.

— Так давай завтра напросимся к нему на чай, — предложил я. — можем с утра и заглянуть.

— А где он живёт?

— Прямо в медпункте. Поставил в кабинете кровать, там и ночует.

— Странно.

Катя поёжилась, словно от холода.

— Ты же говорил, что у него жена и сын в Ленинграде. А он живёт здесь в медпункте, словно ему ничего больше и не надо. А до этого вообще в лесу жил.

— Странный, — согласился я. — Но Черёмуховке от этого только польза. А в Ленинград он недавно ездил — повидал жену и сына. Но ничего не рассказывал.

— Решено! — сказала Катя. — Завтра с утра идём в гости к Трифону.

Она взглянула на часы.

— Ой! Мы же ещё в клуб успеваем, на кино! Какой сегодня фильм?

— Не знаю, — улыбнулся я.

— Неважно! Быстро мой руки, и побежали! Я хочу веселиться!

В окно кто-то быстро забарабанил.

Я вздрогнул и всмотрелся в серые сумерки за окном.

— Тимка?

Это был один из тех мальчишек, которые притащили в деревню гранату.

Я махнул ему рукой, и он быстро забежал в дверь. Ввалился в кухню и, тяжело дыша, спросил:

— Фёдор Игнатьевич не у вас?

— Нет, — ответил я. — А что случилось?

— Степан Владимирович пошёл!

— Какой Степан Владимирович? Куда пошёл?

— Старик Худояров! Он с лета не вставал! А тут в клуб пришёл сам! Мне мать говорит — беги, отыщи Фёдора Игнатьевича, или кого-нибудь с машиной. Вдруг старику плохо станет совсем!

— Поехали, Андрей! — решительно сказала Катя. — Скорее!

Мы выскочили на улицу. На полдороге к калитке я вспомнил, что ключ от машины оставил на столе. Бегом вернулся. Катя уже нетерпеливо дёргала дверцу.

Я запрыгнул в машину, открыл Кате дверь, и едва она уселась — рванул с места.

Через две минуты мы были возле клуба.

У дверей толпился народ. Женщины негромко ахали:

— Надо же! Ведь поднял Трифон старика! Не зря через день к нему ходил.

— А что он делал? — спрашивала другая.

— Надо Катерину спросить. Она рассказывала, но очень непонятно. Вроде, сперва чаем старика поил каким-то, а потом начал с ним разговаривать. Часами возле кровати сидел и говорил негромко.

— А о чём говорил-то?

— Да не поняла Катерина. Она с кухни слушала, близко-то не подходила. Боялась помешать.

— Значит, разговоры помогли?

— Да какие разговоры?! Чай у него лечебный! Из лесных травок. А травки эти только Трифон и знает. Вот ими и отпоил старика.

— А я слышала — людям перед смертью легчает, бывает. Вот лежит человек, лежит. И не ест уже. А потом словно очнётся — и заговорит, и есть просит, и встать пробует. Родные только обрадуются, а на другой день — на тебе!

— Да тьфу, Наташка! Типун тебе на язык! Вечно такое выдумаешь, что слушать противно.

Мы с Катей пробились сквозь толпу, которая окружила старика. Степан Владимирович сидел на скамейке у самых дверей клуба. Отросшая белая щетина скрывала коричневые морщинистые щёки.

Катя наклонилась над стариком.

— Степан Владимирович! Зачем вы встали? Вам лежать надо. Давайте, мы вас домой отвезём.

— Нет, — слабо, но ясно ответил старик. — Не надо домой. Успею. Я сон видел.

— Какой сон, Степан Владимирович?

Катя встревоженно оглянулось. Наверное, ей показалось, что Худояров заговаривается.

— Сына я видел во сне, — ответил Степан Владимирович. — Живого.

По толпе прошёл шёпот.

— Сына, говорит, видел!

— Где?

— Во сне.

— Тише!

— Что сын-то сказал? — с жалостью в голосе спросила Марья Антоновна — жена председателя.

— Сказал «Живи, батя! Ещё хоть немного поживи — порадуйся!»

— Господи!

Марья Антоновна концом платка вытерла слезу с глаза.

— Пойдёмте в клуб, Степан Владимирович, — сказал я. — Давайте, я вам помогу.

Старик посмотрел на меня и узнал.

— А, егерь! Спасибо за ружьё. Вернул память о сыне.

Я смутился.

— Это не я. Хорошие люди сделали.

— Ну, всё равно. Им спасибо от меня передай.

— Обязательно передам, Степан Владимирович! Пойдёмте в помещение!

— Погоди, Андрей Иваныч! — раздался за моей спиной голос Фёдора Игнатьевича.

Председатель протолкался к нам, внимательно посмотрел на Худоярова.

— Поднялся, значит, Степан Владимирович?! Вот и хорошо, вот и молодец! Идём, идём внутрь!

Вдвоём с председателем мы помогли Худоярову войти в зал и усадили на первом ряду.

— Заведующего клубом ко мне, быстро! — распорядился Фёдор Игнатьевич.

Через минуту прибежал заведующий клубом.

— Что у тебя сегодня в программе? — спросил его Фёдор Игнатьевич.

— «Всадник без головы», — ответил заведующий. — С большим трудом достал. Приключенческий фильм!

— Меняй! — решительно сказал Фёдор Игнатьевич.

— Как менять? — поразился заведующий. — Мне ведь плёнку не насовсем дали, только на один сеанс! В понедельник обратно повезу.

— Меняй, и не спорь!

Зал недовольно зашумел. «Всадника без головы» хотели посмотреть многие.

— А что ставить? — спросил заведующий.

— Иди, я объявлю! Поймёшь.

Заведующий убежал в операторскую, а Фёдор Игнатьевич тяжело поднялся на сцену.

— Устал немного, — пожаловался он. — Вроде, и день выходной, а заботы никуда не денешь.

Зал постепенно замолкал.

Фёдор Игнатьевич откашлялся.

— Сельчане! Сегодня у нас радостный день. Степан Владимирович Худояров пошёл на поправку! Будем надеяться, что наш врач вылечит его.

Фёдор Игнатьевич понизил голос.

— Не знаю, многие ли из вас помнят его сына, Григория Степановича. Те, кто постарше — те помнят. Воевал Гриша бесстрашно, и погиб, как герой. Его вдова живёт у нас в селе, её вы все знаете — Катерина Худоярова. Давайте сегодня вспомним всех, кто воевал, кто приближал нашу Победу, но не дожил до неё. Сегодня мы будем смотреть фильм «В бой идут одни старики». Запускай!

Свет в зале погас.

Как-то утром, на рассвете

Заглянул в соседний сад!

Там смуглянка-молдаванка

Собирает виноград.

Я краснею, я бледнею...

Я обернулся и в темноте зала увидел Трифона. Он сидел на самом заднем ряду и, не отрываясь, смотрел на экран.

***

Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочил спросонок, босиком пробежал по холодному полу.

«Что ещё случилось?» — трепыхнулась в голове холодная, как ледышка, мысль.

Я выскочил в сени, мгновенно покрылся мурашками от холода и откинул крючок.

На пороге стоял Серёжка.

— Спишь? — с обидой спросил он.

— Серёга? Что случилось?

— Меня к Тане не пускают, — грустно сказал брат.

— Чёрт! И ты из-за этого...

Я почувствовал, что окончательно продрог.

— Идём в дом, там поговорим. Да двери закрывай — не лето на улице.

В кухне я первым делом кинулся растапливать печь. За ночь она остыла, но лучины в топке быстро и охотно занялись огнём. Я подложил в топку два полена побольше и закрыл дверцу. Пламя загудело, разгораясь.

Я набрал в чайник воды из ведра, поставил его на газовую плитку. Поднёс ладони к синему газовому огоньку. Пальцы обожгло тепло.

— Ну, рассказывай!

— А что рассказывать? Поехал я вчера в эту Мгу. Полтора часа трясся на электричке, потом ещё пешком от станции шёл. А старуха меня не пустила! Нечего тут шляться, говорит! А я не шлялся! Я к Тане приехал! Имею право!

Глаза брата вспыхивали злыми огоньками.

— Ну, погоди! — сказал я. — Сейчас чаю выпьем и разберёмся. Ты завтракал?

Серёжка мотнул головой.

— Не успел. Чуть на автобус не проспал. Хорошо, что будильник завёл. Он зазвенел, а я подумал — полежу ещё немножко. А потом пришлось бегом бежать.

Я улыбнулся. Знакомая история! В прошлой жизни я был отчаянной совой — и в школу, и на работу просыпался с трудом. Потому и пошёл работать в ночную смену.

Чайник закипел и зафыркал. Я выключил газ, заварил чай и достал из холодильника масло.

— Хлеб в хлебнице на столе. Так, а от меня-то ты чего хочешь, Серёга?

— Поехали вместе во Мгу! — выдохнул брат. — Поговорим с этой старухой. Почему она Таню взаперти держит?

— Хм...

Я задумался.

— Ну, поедем мы вместе. А она нас обоих выставит. Только зря прокатаемся.

За моей спиной скрипнула дверь комнаты. На пороге стояла Катя, закутанная в одеяло.

— Здравствуй, Серёжа! — сказала она. — Как ты рано! Что-то случилось?

— Здравствуйте! — оторопело ответил Серёжка.

Глава 7

Серёжка во все глаза смотрел на Катю. Я еле удержался, чтобы не выписать брату подзатыльник.

— Катюша, извини! Мы тебя разбудили?

— И прекрасно! — улыбнулась Катя. — Люблю вставать рано. Столько всего можно успеть! Рассказывайте — что тут у вас?

— Ну, уж нет! — решительно возразил я. — Сначала завтрак. Серёжка, иди мыть руки!

Катя исчезла в комнате и через минуту вернулась. Она была одета в синий тренировочный костюм с надписью СССР. Надпись располагалась ровно на том месте, от которого мужчине очень трудно отвести взгляд.

Красиво и патриотично, подумал я.

— Андрей, у тебя есть молоко? — спросила Катя. — Я бы приготовила омлет. Или кашу. Ты любишь кашу на завтрак?

Молока у меня не было. А также манки, геркулеса или другой крупы, подходящей для каши.

— Типично мужской подход, — улыбнулась Катя. — Завтракать бутербродами на бегу. Ну, ничего! Сегодня же раздобудем молока, и я научу тебя варить кашу. А сейчас давайте пить чай!

Я намазал бутерброды с колбасой и поставил на стол чашки.

— Давай, Серёжка! Ешь, и рассказывай!

— Что рассказывать-то? — насупился брат.

Увидев Катю, он сообразил, как трудно ему будет уговорить меня ехать во Мгу. И теперь переживал из-за провала своей экспедиции.

— Говорю же — приехал, а меня и на порог не пустили. И Таня не вышла из дому. Она бабушку свою слушается. Боится, что та опять её к матери отправит.

— А ты откуда знаешь?

— Откуда-откуда... Таня мне звонила.

— Таня, это та девушка, которую ты провожал на вокзале? — спросила Катя.

— Ну, — буркнул брат и покраснел.

— Ты пойми, Серёжка, — объяснил я. — Тане и без того сейчас трудно. Ты ей помогать должен, а не усложнять дело.

— А я усложняю, что ли?

— Ну, если ты поругаешься с её бабушкой — Тане от этого легче не станет, понимаешь?

Серёжка с шумом втянул в себя чай.

— А что же тогда делать?

— Не хлюпай, — сказал я ему.

— Ты прямо как мама, — язвительно ответил брат.

— Андрей прав, Серёжа, — мягко сказала Катя. — Тане сейчас нелегко. И твоя ссора с её бабушкой только всё усложнит.

— Короче, сегодня побудешь у нас, раз приехал, а вечером — домой! Уроки у тебя сделаны? Как ты учишься-то вообще? Возьмут тебя в девятый класс?

Я надеялся этими вопросами отвлечь парня от невесёлых мыслей. Клин клином вышибают, и всё такое. Хотя, да — утешитель из меня никакой.

— Думай об оценках, Серёга! Это для тебя сейчас самое важное. Нормально закончишь школу, поступите вместе с Таней в институт и будете видеться, сколько угодно. Никто вам не запретит.

— Так это три года ещё, — с тоской сказал брат.

— А если не поступишь, и в армию загремишь — так и все пять.

Ну, а какой смысл умалчивать очевидное? Мужчине всегда лучше полностью понимать ситуацию. Ответственность-то на нём, как ни крути.

— Андрей, — с упреком сказала Катя.

— А разве я не прав?

— Прав. Но давай попробуем что-нибудь придумать!

— Давай, — согласился я.

Серёжка с надеждой посмотрел на Катю.

— Может быть, съездим вместе? — задумчиво сказала Катя. — Я попробую договориться с...

— С Ниной Егоровной! — готовно подсказал Серёжка.

— Только сначала мне обязательно надо зайти к Степану Владимировичу. Я должна убедиться, что с ним всё в порядке!

— А кто это? — спросил Серёжка.

После Катиной поддержки он мгновенно повеселел. Схватил с тарелки бутерброд и принялся с аппетитом жевать.

— Ох, и проголодался я! Живот к спине прилип! М-м-м, вкуснятина!

Я посмотрел на часы. Хм... Если выехать через час... Долго мы во Мге не пробудем. И ещё остаётся надежда спокойно провести вечер дома с Катей.

— Тогда доедайте, и будем собираться.

Во дворе хлопнула калитка. Звонко залаяли собаки — Серко и Бойкий.

Я выглянул в окно.

— Фёдор Игнатьевич? Проходите в дом!

— А вы уже не спите, молодёжь? Ничего, что я так рано?

— Вы как раз к завтраку, — улыбнулась Фёдору Игнатьевичу Катя. — Хотите чаю?

— Чаю? — Фёдор Игнатьевич смешно фыркнул в усы. — С удовольствием!

Катя поставила ему чашку.

— Садитесь на моё место! Я уже позавтракала.

— Спасибо! Ну, как учёба, Катюша? Как жизнь? Уезжать от нас не надумала? А то знаем мы этот большой город — вмиг сманят молодого специалиста!

Катя рассмеялась.

— Нет, Фёдор Игнатьевич, уезжать не надумала. А с учёбой всё хорошо.

— Вот что! — Фёдор Игнатьевич вытащил из кармана блокнот. — Надо не забыть посылку тебе от совхоза организовать. Ты же в общежитии живёшь?

— Да, — кивнула Катя.

— Холодильник есть?

— Один на этаже. Им все пользуются.

— Вот незадача, — нахмурился Фёдор Игнатьевич. — Ну, ничего! Мы тебе тушёночки своей, совхозной отправим! Картошки мешок. Ну, и консервов всяких. Будете там с подружками кушать и совхоз добрым словом вспоминать!

— Да не надо, Фёдор Игнатьевич, — смутилась Катя.

— И не спорь даже!

Фёдор Игнатьевич махнул рукой.

— Пейте чай, пока не остыл, — напомнил я.

— Ага!

Фёдор Игнатьевич сделал большой глоток чая.

— А вот Андрей Иваныч тебе посылку и отвезёт! Отвезёшь, Андрей Иваныч? Ты хоть и не в совхозе числишься, но я тебя попрошу по-соседски. Не возражаешь?

— Какие возражения, Фёдор Игнатьевич! Конечно, отвезу.

— Вот и хорошо! А у меня к тебе просьба, Катюша! Не откажи! Хоть ты сейчас и не фельдшер, а посмотри, пожалуйста, Фёдора Степановича — как он там! Что-то тревожусь я за старика! Как бы после вчерашнего не стало ему худо. Посмотришь?

— Конечно, Фёдор Игнатьевич! Я и сама хотела.

— Не знаю, что Трифон с ним намудрил. Лежал себе старик и лежал. Болел, но хотя бы жив был. А теперь — не знаю, что с ним будет!

— Вы не доверяете Трифону, Фёдор Игнатьевич? — спросил я.

— Если бы не доверял — он бы здесь фельдшером не работал, и жену мою не лечил бы. А только ты посмотри. Мне так спокойнее будет! А вечером я заеду, расскажешь — что и как?

— Так зачем вечера ждать, Фёдор Игнатьевич? Мы сейчас сами к Степану Владимировичу собирались. Идёмте с нами, я при вас и посмотрю.

— Не могу я, Катюша! Уезжаю сейчас по делам. Надо во Мгу скататься, там на складе получить кое-что.

Услышав про Мгу, Серёжка навострил уши.

— А вы тоже во Мгу собрались? — удивилась Катя. — И мы поедем.

— А вы зачем? — спросил Фёдор Игнатьевич.

— Да вот партизан, — я кивнул на брата. — Примчался, ни свет, ни заря — к Тане его не пускают. А они дружат, вроде как.

— Ага, ага, — закивал Фёдор Игнатьевич, обдумывая какую-то мысль. — Так ты поэтому так за неё хлопотал? За Таню-то?

Я пожал плечами.

— Да нет. Девочка умная, ей учиться надо.

— Это верно, Андрей Иваныч. Так зачем нам в две машины кататься, государственный бензин жечь? Давай, я твоего брата с собой возьму. Я как раз собирался на обратном пути к Нине Егоровне заехать, повидаться.

— А вы уверены, что она и есть ваша знакомая медсестра? — спросил я.

— Уверен — не уверен, а заеду, — отмахнулся Фёдор Игнатьевич. — Из дома-то не выгонит!

— Ага, не выгонит, — протянул Серёжка.

— Не бойся! — усмехнулся Фёдор Игнатьевич. — Ну, что? Поедешь со мной? Давай, собирайся!

— Так я готов, чего мне собираться!

— Ну, вот и хорошо. А ты, Катюша, к Степану Владимировичу загляни. Проведай старика, да и меня успокой.

— Хорошо, Фёдор Игнатьевич!

— Фёдор Игнатьевич, — вмешался я. — мне бы позвонить от вас в Ленинград.

— Так и звони, кто тебе не даёт! У Павла запасной ключ есть, в его «милицейке».

«Милицейкой» Фёдор Игнатьевич называл комнату в здании сельсовета, которую занимал участковый.

— Ладно, поехали мы, поехали! Раньше уедем — раньше домой вернёмся. А то дел невпроворот!

— В воскресенье? — рассмеялась Катя?

— Ох, Катюша! — подмигнул ей Фёдор Игнатьевич. — У нас в любой день дел невпроворот. Служба такая! Идём, Серёжа!

— Фёдор Игнатьевич! — попросил я. — Только вы его назад не везите, посадите на электричку до Волхова.

— Сделаем, Андрей Иваныч!

Когда тарахтение председательского «Газика» смолкло, я с улыбкой посмотрел на Катю.

— Может, ещё немножко поспим?

— Андрей!

Катя чуть покраснела.

— Идём на улицу, лежебока! Смотри — какая погода за окном! И как тебя взяли работать егерем? Тебе бы только на печи лежать, как Емеле. Ты почему до сих пор в трусах и в майке? Ну-ка, живо одеваться!

— Слушаю и повинуюсь, — расхохотался я и быстро выскочил в комнату.

Брр!

Воздух в комнате ещё не успел нагреться. Здесь было куда холоднее, чем в кухне. Нет, если спать под тёплым одеялом — температура в самый раз. Но разгуливать без штанов холодновато.

Я мигом оделся и вышел к Кате.

— Другое дело, — одобрила она. — Ну, идём в медпункт.

— А туда зачем?

— У меня же никаких инструментов с собой нет. Как я буду Степана Владимировича осматривать? Да и карточку его надо взять — занести в неё результаты осмотра.

Мы вышли на улицу. Стояло тихое осеннее утро — туманное и сырое. Звуки просыпающейся деревни тонули в полном безветрии. Даже листья с деревьев не падали, а медленно скользили в неподвижном воздухе.

На востоке еле заметным световым пятном проглядывало сквозь туман восходящее солнце.

— Хорошо, правда? — спросила Катя, беря меня под руку.

— Хорошо, — согласился я. — А днём, когда туман рассеется, будет ещё лучше. Слушай, а поехали сегодня на озеро? Покатаемся на лодке, половим рыбу. А вечером натопим баню! Ух, я тебя попарю!

— Ещё кто кого попарит! — засмеялась Катя.

Мы шли по улице, улыбаясь встречным односельчанам.

— Как ты думаешь, этот твой Трифон не обидится, если я начну проверять — чем он лечит Степана Владимировича?

Катя искоса посмотрела на меня.

— Не думаю, — ответил я. — Мне кажется, консилиум — это обычное дело у врачей. К тому же, тебя Фёдор Игнатьевич попросил.

— Я бы и сама пошла, — сказала Катя. — Но Трифон Алексеевич — врач, а я обычный фельдшер.

— Обычный фельдшер, который целый год лечил большую деревню, — ответил я. — Ты не доверяешь Трифону?

— Не то, чтобы не доверяю. Но у него необычные методы лечения. Я слышала, что он многих лечит, кто даже мне ни на что не жаловался. Если хочешь — это проявление ревности. Только профессиональной.

— Я уверен, что твоя ревность не перерастёт во вражду, — улыбнулся я.

— Откуда ты знаешь? — прищурилась Катя. — Не вздумай проверять! Медицина — это одно, а вот личные отношения — совсем другое!

— Я и не собирался, — расхохотался я. — Это ты там в Ленинграде будь поосторожнее. Не давай шанса всяким мажорам.

— Так вот кто у нас ревнует!

Катя повернулась ко мне.

— Я не ревную, Катюш, — серьёзно ответил я. — А волнуюсь. Эти парни мне не очень понравились.

— Мне тоже, — согласилась Катя, — но что поделать? Нам теперь долго вместе учиться.

— Мда, задача. Ну, ничего! Кое-что я уже придумал.

— Очередную авантюру? — улыбнулась Катя.

— А почему бы и нет? Ты против?

Я и в самом деле, затеял авантюру. И для этого мне нужно было позвонить Георгию Петровичу. Целый вечер я честно искал альтернативу, но ничего подходящего не видел. Набить мажору морду? Это самое простое. Но потом придётся разгребать неприятные последствия своего поступка. А дожидаться, пока этот папенькин красавчик попытается пристать к Кате, я не хотел.

Неприятности желательно пресекать до того, как они станут неприятностями.

— Андрей, у тебя такое выражение лица, словно ты задумал что-то ужасное, — сказала Катя.

— Так и есть, — подтвердил я. — Но пусть это пока будет сюрпризом. Ты же мне доверяешь?

— Конечно, — кивнула Катя.

— Хочешь, чтобы я помог тебе избавиться от чересчур пристального внимания этого Кирилла и его дружка? Да так, чтобы они сами захотели оставить тебя в покое.

— Это было бы замечательно, — серьёзно сказала Катя. — А почему ты спрашиваешь?

— Ну... вдруг у тебя на них другие планы. Это называется — уважение к личным границам.

— Ты интересуешься новыми течениями в психологии? — улыбнулась Катя.

— Немножко, — уклончиво ответил я.

— Удивительно. Иногда ты кажешься мне таким простым. А иногда я понимаю, что передо мной человек-загадка. Но в любом случае — спасибо, что спросил моё мнение. Это важно.

Мы подошли к медпункту. Сирень возле крыльца вымокла и обвисла. Я вспомнил, как она цвела в тот день, когда я впервые приехал в Черёмуховку.

Мы поднялись на крыльцо и постучали.

— Войдите! — раздался из-за двери голос Трифона.

— За инструментарием пришли? — улыбнулся Трифон, глядя на нас. — К Худоярову хотите заглянуть?

— Да, — подтвердила Катя лёгким кивком головы. — Хочу посмотреть, как он себя чувствует.

— Идёмте вместе, — предложил Трифон, легко поднимаясь со стула. — Вот здесь все инструменты.

Он поднял с кушетки брезентовую сумку с красным крестом на клапане и повесил её на плечо.

— Карточка Степана Владимировича тоже здесь, — Трифон хлопнул по сумке широкой ладонью. — Думаю, вам, Катя, будет интересно ознакомиться.

— Ты нас ждал? — прямо спросил я.

— Конечно, — улыбнулся Трифон. — Катя — очень ответственный врач.

— Это плохо?

Катя подняла бровь.

— Напротив, — серьёзно сказал Трифон. — Это очень хорошо. Это снижает риск ошибки и помогает пациенту. А я знаю, как дорого обходятся ошибки. Поэтому очень рад, что вы здесь и можете высказать своё мнение.

Я видел, что Катя смущена такой прямотой. Кончики ушей у неё стали алыми.

— Идёмте-идёмте!

Трифон первым пошёл к двери.

— Сегодня ещё много пациентов будет — до вечера бы управиться. Кстати, Катя! Я буду вам благодарен, если вы сможете принять участие в приёме.

— Не знаю, — Катя растерянно оглянулась на меня. — Давайте обсудим это позже.

— Если ты хочешь проведать больных, то я «за», — улыбнулся я.

— Но мы же собирались на озеро!

— Решай сама. Озеро не убежит, а я прекрасно найду, чем заняться до вечера. Но баня будет обязательно!

— Ладно! — обрадовалась Катя. — Идёмте скорее!

Степан Владимирович носил воду. Когда мы подошли, он как раз наклонился, чтобы поднять с земли сразу два ведра.

— Что вы делаете?!

Катя подбежала к Худоярову.

— Вам нельзя носить тяжести! Поставьте!

— Даему по чуть-чуть наливаю, — сказала Катерина Худоярова. — По четверти ведра.

Она стояла возле колодца, опираясь рукой на сруб.

— Он уже третий раз несёт. Из колодца пока сам ведро достать не может, так я помогаю.

— Зачем? — недоумённо спросила Катя.

Степан Владимирович посмотрел на неё.

— Мужик должен работать, — тихо сказал он. — Я ещё год прожить хочу. А без работы не проживу. Не вынесу безделья.

— Трифон Алексеевич!

Катя повернулась к улыбающемуся Трифону.

— Ну, хоть вы ему скажите!

Трифон покачал головой.

— Не стану. Степан Владимирович правильно рассудил.

Худояров, не обращая на нас внимания, поднял вёдра и медленно пошёл к калитке.

Я заглянул в одно ведро — вода там, и вправду, плескалась чуть ли не на дне.

— Всё нормально, Катя! — сказал я. — Вы позволите нам зайти?

— Заходите, конечно!

Катерина первой прошла в калитку.

— Пусть дед хоть немного отдохнёт. А то он с утра грозился ещё дров наколоть.

— А вот это пока лишнее, — нахмурился Трифон.

— Да что ж я, не понимаю, что ли? — улыбнулась Катерина. — Я уже и топоры спрятала.

— Но я, всё же, скажу ему, чтобы он вас несильно донимал. А вы придумывайте ему работу по силам, хорошо, Катерина Васильевна? Это ему очень поможет. Кстати, как ваша спина? В бане парили, как я говорил?

— Спасибо, полегче! Мазь очень хорошо помогает. А баню сегодня будем топить — туда и воду носим.

— Хорошо! Но Степану Владимировичу в жару пока нельзя. Только в тёплой бане помыться. А вам можно и пожарче.

Трифон задумался.

— Вот что! Топите пока баню, а вечером я приду и помогу Степану Владимировичу помыться.

— Да мы справимся! — сказала Катерина. — Вы и так, вон, сколько для нас делаете.

— Ну, так и надо делать по толку и до конца, а не бросать на полдороге, — улыбнулся Трифон. — Мне нетрудно. Заодно массаж попробуем.

Трифон с Катей сразу прошли в комнату к Степану Владимировичу. Через приоткрытую дверь я видел, как Катя достала из сумки тонометр и привычным движением вставила в уши фонендоскоп.

Она внимательно послушала Худоярову сердце и лёгкие, измерила давление и температуру. Посмотрела язык и горло, и даже зачем-то помяла живот.

Затем Трифон поднялся и прикрыл дверь, но я слышал, как они о чём-то разговаривали с Катей.

— Хотите квасу? — спросила меня Катерина, доставая из холодильника двухлитровую стеклянную банку.

— Спасибо, не откажусь!

Квас оказался очень холодным, кисло-сладким, с отчётливым привкусом хлебной корки и немного — дрожжей.

Я с удовольствием выпил один стакан, и Катерина сразу же налила мне другой.

— Может, перекусить хотите? — спросила она.

— Нет, спасибо! Мы только что позавтракали.

— Эх, мужики... И мало вас, и от тех, что есть, никакого толку.

Катерина сказала это словно про себя, задумчиво глядя в окно.

От неожиданности я поперхнулся квасом.

— Не подумайте ничего плохого, Андрей Иванович, — так же негромко продолжала Катерина, не поворачиваясь ко мне. — Трифон Алексеевич мне посоветовал... В общем, это для женского здоровья важно.

Катерина Васильевна криво улыбнулась и махнула рукой.

— Ладно, зря я об этом. Пейте квас-то, не стесняйтесь. Ещё налить?

— Странно, — сказала Катя Трифону, выходя из комнаты. — Общая слабость налицо. И это нормально, в таком-то возрасте. А вот признаков болезни нет. Просто старческая слабость.

— Так и есть, — улыбнулся Трифон. — Поживёт ещё Степан Владимирович.

— Но как вам это удалось? Чем вы его лечили?

— Все записи есть в карточке, вместе с обоснованиями и соображениями. Вы спокойно можете почитать. Мне ещё к Марье Антоновне нужно зайти. Хотите со мной?

— Да-да, сейчас! — сказала Катя. — Идите, мы вас догоним.

— Как скажете, — снова улыбнулся Трифон.

Он коротко попрощался с Катериной и вышел за дверь. В окно я видел, как Трифон неторопливо, но широко шагает по тропинке.

— Скажите, Катерина Васильевна, — спросила Катя. — А почему вы мне ничего не говорили про вашу спину? Она у вас недавно заболела?

— Да какое там, — махнула рукой Худоярова. — Уже лет десять ноет по вечерам, но терпимо. К чему и говорить о таком? Мало ли на свете посерьёзнее болячек?

— Но Трифону Алексеевичу вы сказали! — упрекнула её Катя.

— Ничего я ему не говорила, — возразила Худоярова. — Он к деду пришёл, только глянул мельком на меня и спрашивает — мол, спина болит? Я молчу, а он дальше. По вечерам, говорит, болит, и когда сырость. Всё, как по книге прочитал. Дал мне мазь, велел поясницу натирать и в бане парить. А потом шерстяной платок на пояснице носить.

— Что-нибудь ещё он вам рекомендовал? — спросила Катя.

— Больше ничего, — спокойно ответила Катерина. — Разве что соли поменьше есть. Так я теперь вовсе без неё обхожусь — привыкла уже.

Этот Трифон просто волшебник какой-то, — задумчиво сказала Катя. — Что же получается? Он просто по виду человека определяет, чем тот болен? Без анализов?

— Ну, наверное, не каждую болезнь.

Я пожал плечами.

— Не каждую, — подтвердила Катя. — И всё же... Андрей, мне надо к Марии Антоновне.

Я чуть было не рассмеялся — таким азартом горели глаза Кати.

— Иди, конечно, — кивнул я. — А я пока позвоню. Это недолго. И сразу же приду к Марии Антоновне.

— Хорошо! Тогда я тебя там подожду.

И Катя чуть ли не бегом сорвалась с места.

Я посмотрел ей вслед. Чудо моё! До сельсовета могли бы и вместе дойти — нам, вообще-то, по дороге. Спешит, торопится за разгадкой!

Я усмехнулся про себя и неторопливо пошёл вслед за Катей.

— Здорово, Андрюха!

Павел сидел у себя в опорном пункте за рабочим столом и занимался важным делом — крутил форменную фуражку на стволе пистолета.

— На ловца и зверь бежит! А я как раз собирался к тебе зайти. Ты завтра утром меня в Волхов не подбросишь? Край, как надо! Проверка какая-то из области грядёт. Начальство как с цепи сорвалось — требует к восьми утра с отчётом. Я бы на автобусе съездил, да не успею с пересадкой.

Павел чуть сильнее взмахнул стволом, фуражка сорвалась и улетела в угол комнаты.

Я поднял её и положил на край стола.

— Подброшу. Я как раз Катю на шестичасовую электричку повезу. Ещё успеем на вокзале кофе напиться.

— Отлично!

Павел взял фуражку, стряхнул с неё пыль и снова принялся крутить многострадальный головной убор.

— Паш, дай ключ от кабинета Фёдора Игнатьевича, — попросил я. — Позвонить надо.

Павел попытался левой рукой открыть правый ящик стола и снова уронил фуражку. На этот раз она закатилась под стол.

— Чёрт!

Павел открыл ящик, достал ключ и через стол перебросил его мне.

— Держи!

Уходя, я услышал глухой стук и новое ругательство — видимо, пытаясь достать фуражку, Павел хорошенько приложился головой о столешницу.

В кабинете Фёдора Игнатьевича я опустился на стул, привычным движением подтянул к себе аппарат цвета слоновой кости и задумался. Нужно было ещё раз по пунктам проверить план, который я сочинил. А потом придумать, как уговорить генерала.

План был хорош тем, что никому не вредил, но сразу выводил Катю из зоны активного внимания её чересчур ретивых сокурсников.

Но привлекать для этого целого генерал-лейтенанта...

И тут меня осенило. Совершенно необязательно тревожить Георгия Петровича. Есть человек, который куда охотнее сыграет нужную роль, да ещё и сможет правильно оценить все тонкости возникшей ситуации.

Я достал из внутреннего кармана записную книжку, пролистал её и нашёл нужный номер. Снял трубку с аппарата.

— Алло! Владимир Вениаминович? Это Синицын! Здравствуйте!

Глава 8

Всё воскресенье Катя ходила за Трифоном. Казалось, она поставила себе цель за один день понять все тонкости его работы. Этакий медицинский практикум экстерном.

Трифон не возражал, только улыбался и подробно рассказывал Кате — как и почему он поставил тот или другой диагноз. Пятна на коже, цвет языка, характерная походка или поза, малейшие жалобы — он на всё обращал внимание. И безошибочно определял, какая болезнь поселилась в человеке.

Катя внимательно слушала, иногда начинала спорить. Я плохо понимал, о чём говорят уважаемые доктора и просто любовался Катей. В горячке спора на её щеках проступал румянец, глаза блестели, и она делала рубящие жесты правой рукой, словно подчёркивая свои доводы.

Трифон, невозмутимо улыбаясь, отвечал своими соображениями. И как-то само собой выходило, что он прав. Да и по лицу Кати я видел, что она всё больше и больше проникается мастерством Трифона.

А ещё я уловил, что Трифон не только лечит. Нет, он назначал мази, компрессы и таблетки. Но дело было не только в этом.

Каждого больного он внимательно слушал, вникал даже в те подробности его жизни, которые, на мой взгляд, никак не относились к делу. С каждым подолгу разговаривал — вроде бы ни о чём, о пустяках. Но складывалось впечатление, что Трифон полностью понимает и поддерживает собеседника.

Когда я окончательно одурел от происходящего, то чмокнул Катю в щёку и отправился домой готовить обед. Планы на романтическую прогулку вдоль озера пошли прахом.

Ну, и что? Нагуляемся ещё, какие наши годы? Я прекрасно понимал, насколько Кате интересно пообщаться с Трифоном. Это общение для неё, можно сказать, новые горизонты раскрывает. А тут я со своей романтикой.

На душе, конечно, немножко горчило. Но я решительно придавил это поганое чувство и направился в магазин с твёрдым намерением разнообразить обед чем-нибудь вкусненьким.

Железная дверь магазина была закрыта, но не заперта. Я помедлил перед тем, как войти.

Мы с Лидой не разговаривали с самого нашего расставания. Виделись только в клубе, редко и издалека. И в магазин я не заходил.

Не от обиды — какие, к чёрту, обиды! Просто каждый раз, когда я вспоминал, что мне надо что-то купить — выходило так, что я могу привезти это из Волхова, или вообще обойтись. А значит, и идти в магазин незачем.

Потому, что нельзя же, как ни в чём ни бывало прийти к Лиде и сказать: «Взвесьте мне полкило печенья. И консервов, вон тех — пару баночек». А потом положить покупки в сумку и выйти.

А ведь именно так и придётся сделать, особенно, если в магазине будет кто-то ещё.

Поэтому я избегал встречи с Лидой. От Фёдора Игнатьевича слышал, что у них с мужем всё хорошо. Живут мирно, муж устроился в совхоз механизатором. Ну, и слава богу!

У Лиды своя жизнь, у меня своя. И незачем опять их перемешивать.

Но сегодня был такой день, когда подспудно хотелось всё расставить по своим местам. Я не мог понять, почему — но понял, стоя на пороге магазина.

Дело было в Кате и в тех мажорах. Я защищал Катю, и она доверилась мне без колебаний. Это был момент выбора. Её и моего.

А ещё я откуда-то знал, что в магазине никого не будет.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл в магазин. Лида снова читала, сидя за прилавком. Кроме нас с ней, в помещении не был ни души.

— Привет,— сказал я.

Лида подняла глаза от книжки.

— Привет, Андрей!

Говорить можно было только прямо, иначе невыносимая фальшь полезла бы наружу и всё испортила.

— У тебя всё хорошо?

— Да.

Она не задумалась ни на мгновение, ответила сразу.

— Знаешь, я очень рад за тебя. Правда.

Плечи Лиды чуть расслабились.

— Ты это пришёл сказать?

— Да. И ещё — спасибо.

— За что?

Её зрачки чуть расширились.

— За то, что у нас было. Это было замечательно. Но пусть всё останется в прошлом. Согласна?

Лида чуть опустила голову.

— Да, так будет лучше. Я сама хотела поговорить с тобой, но не решалась.

— Ну, вот и поговорили, — улыбнулся я. — А знаешь, что?

— Что? — недоуменно спросила Лида.

— Давай дружить!

Она рассмеялась от неожиданности.

— Прямо, как в детстве. Или домами?

— Почему нет?

Улыбаясь, я пожал плечами.

Лида тоже улыбнулась.

— Посмотрим. Если твоя Катя не будет против.

Вот и всё. Словно и не было никакого напряжения, никаких раздумий и ощущения сидящей под кожей занозы. Стало легко и спокойно.

— У тебя есть вино? — спросил я.

— Красное, крымское.

— Давай! Ещё баночку шпрот и хлеб, если остался.

Когда Лида наклонилась, протягивая мне покупки, я дотянулся и поцеловал её в нос.

— Спасибо!

Дома я, не торопясь, приготовил обед — сварил рассольник, а на второе пожарил картошку с грибами. Поставил на стол тарелки, посередине водрузил бутылку вина.

Кати всё не было. Я подавил в себе желание пойти поискать её. Не маленькая, не потеряется.

Оставил еду на плите, чтобы подольше не остывала, и пошёл топить баню.

Катя появилась только часа через три — когда баня уже исходила жаром, а еда, наоборот, совершенно остыла.

Войдя в дом, Катя бросила на меня виноватый взгляд.

— Андрюша, прости! Совсем забыла про время. Знаешь, этот Трифон — он потрясающий! Прирождённый диагност! Ему надо работать в большой больнице, а не у нас в деревне. Но я тоже кое-чему научилась.

Я насмешливо прищурился.

— Хоть я и не медик, но один диагноз могу поставить совершенно точно.

— Какой — удивилась Катя.

— Чрезмерная увлечённость работой. Лечится баней, бокалом вина и свободным вечером.

— Я согласна! — обрадовалась Катя. — А ты уже и обед приготовил? Какой ты молодец!

— Ты очень голодна? Если нет — то предлагаю начать с бани, а уже потом, не торопясь, пообедать.

— Я согласна, — улыбнулась Катя. Кончики ушей у неё снова порозовели.

Весь остаток дня мы провели вдвоём. На подоконнике тихо бормотал радиоприёмник, во дворе на верёвке сушилось выстиранное бельё.

А мы с Катей, сидя друг напротив друга, маленькими глоточками пили вино и разговаривали. Нам было хорошо-хорошо.

* * *

Утром Павел посмотрел на наши сонные лица, улыбнулся, но ничего не сказал. Молча запрыгнул в машину и устроился на заднем сиденье, просматривая документы в папке, которую вёз с собой.

Честно говоря, мы с Катей чуть не проспали. По-другому и не бывает, если от души стараешься втиснуть медовый месяц в короткий обрывок выходного дня.

Конечно, медовый месяц — это после свадьбы, но... короче, мы с вами все взрослые люди.

Я широко зевнул, стараясь не отрывать взгляд от дороги. По телу прошла приятная судорога.

Машина вильнула вправо.

— Андрюха! Не спи за рулём! — крикнул Павел, хватаясь за спинку моего сиденья.

Я выправил машину и оглянулся на Катю. Она дремала, ничего не замечая.

— Ну, вы даёте, молодёжь! — фыркнул Павел. — Ладно, сами угробитесь от счастья. А меня-то за что?

Он очень правдоподобно изобразил возмущение.

— Милицию надо беречь! — наставительно сказал он. — И кормить! Андрюха, давай зайдём в буфет на вокзале? Я поесть не успел.

— Обязательно, — кивнул я. — Мы тоже не позавтракали. А Кате ещё три часа ехать не в самой приятной компании.

Я не сомневался, что Кирилл с дружком поедут именно на этой электричке. Кирилл совсем не выглядел дураком. Думаю, вечером они поджидали Катю на вокзале и поняли, что она поедет утром.

Ну, если так — то ребятки напросились сами. Не нужно нагло приставать к чужой девушке, уповая на папино положение.

Честно говоря, я даже надеялся, что мажор окажется упорным и прямолинейным, и попадётся в мои руки прямо сегодня. Это обойдётся ему дешевле.

Потому что иначе придётся обращаться к Георгию Петровичу и приводить в действие план «Б».

Никаких сомнений у меня не было. По опыту прежней жизни я знал, что с решением проблем лучше не затягивать, иначе потом они вылезут в самый неподходящий момент. И решать их нужно кардинально, не обходясь полумерами.

— А что за компания? — с интересом спросил Павел.

— Да так, — улыбнулся я. — Клеится тут к Кате одна сладкая парочка. Сын главврача городской больницы и его дружок.

— Надо помочь?

— Нет, Паша, спасибо. Я уже всё решил. Просто постой рядом, чтобы они нам попрощаться не помешали.

— А я не помешаю? — ухмыльнулся участковый. — Погоди! А что ты там решил? Ничего незаконного?

— Ни в коем случае, — улыбнулся я.

— Подробнее рассказать не хочешь?

— Потом. Сейчас не отвлекай меня от дороги, ладно?

— Ну, как знаешь.

Павел снова уткнулся в свои бумаги, а я, улыбаясь, прокручивал в памяти вчерашний день.

Миновав сонную окраину города, машина вкатилась на пустую привокзальную площадь. Одинокий рейсовый автобус жался к остановке. Возле него стоял скучающий водитель и время от времени поглядывал на большие вокзальные часы.

Катя захлопала глазами и подняла голову.

— Ого! Мы уже почти приехали?

— Доброе утро, — улыбнулся я. — Ты всё помнишь? В электричке будут люди, поэтому ничего не бойся. Как бы ни хотелось выйти раньше — обязательно доезжай до Московского вокзала. Там тебя встретят.

— Поняла, — улыбнулась Катя. — Не беспокойся, всё будет в порядке.

— Позвони мне, пожалуйста, когда сможешь, хорошо?

— Конечно, Андрюша!

В привокзальном буфете мы выпили едва тёплый кофе с чёрствыми пирожками. Продавщица, похоже, была та же самая. Я поздоровался с ней, но она не удостоила меня вниманием.

Кирилл с дружком уже были здесь. Заметив нас, они заулыбались, подхватили свои сумки и устремились навстречу. Но затем увидели рядом с нами Павла в милицейской форме, поскучнели и сделали вид, что интересуются расписанием.

Всё, как я и предполагал.

Ну, что ж, хорошо. Значит, не зря я позвонил Владимиру Вениаминовичу.

— Эти? — спросил меня Павел, внимательно оглядывая парней.

— Ага, — кивнул я.

Кирилл заметил взгляд Павла и отвернулся.

Народ постепенно прибывал — не слишком много, но достаточно для того, чтобы Кат не оказалась в вагоне одна. А дальше на станциях люди будут только подсаживаться.

Лениво подкатила электричка. Длинная и зелёная, с большим фонарём прожектора во лбу, она напоминала змею. Змея зашипела, и двери открылись.

Люди пошли вдоль вагонов, выбирая те, над которыми не поднимался пантограф. В таких вагонах нет моторного отсека, они гораздо меньше шумят и почти не дребезжат. Сонным ранним утром это очень важно.

Мы выбрали вагон, в который погрузилась бригада хмурых мужиков. Оранжевые сигнальные жилеты в пятнах мазута выдавали в них железнодорожных работяг. Кажется, я даже узнал кого-то из них. Если что — эти ребята живо приструнят Кирилла и его дружка.

Я обнял Катю за плечи и улыбнулся:

— Всё будет хорошо. Ты здорово повеселишься.

— Я знаю, — улыбнулась в ответ Катя.

До отправления электрички оставалось три минуты. Катя прошла в вагон и села у окна. Напротив неё на скамейке устроились две решительные женщины предпенсионного возраста. Несмотря на раннее утро, женщины оживлённо разговаривали друг с другом.

Мы с Павлом помахали Кате. Она махнула нам в ответ, а затем поезд тронулся.

* * *

Катя сидела, прижавшись носом к холодному стеклу, и смотрела в окно. Мимо неторопливо проплывали деревянные дома Ленинградского тупика. Возле одного дома желтел высоченный стог сена, рядом с ним, припав передком к земле, стояла телега на двух автомобильных колёсах.

Надо же, подумала Катя, кто-то до сих пор ездит на лошади.

Напротив разговаривали две женщины:

— Представляешь? Вчера допоздна засиделась — сводила баланс. Копейки не хватает, и всё тут! Пока нашла — уже девятый час вечера! Еле до дому дошла. А мой, скотина такая, лежит на диване у телевизора, нос воротит недовольно — где ужин? А я ему говорю — встань, да сам приготовь — руки-то не отвалятся! А он...

— И не говори! — подхватила вторая. — Мужики все одинаковые. Я пока со своим не разошлась — всё так и было. Зато теперь красота! Прихожу домой — чистота и порядок! Никто не ворчит, грязные носки по дому не валяются, табаком не воняет. На ужин творожка со сметаной себе сделаю и спать.

— Скучно, наверное? — с завистью спросила первая.

— А чего скучать? Чтобы не скучать — телевизор есть. Еды не просит, и водку не пьёт.

Интересно, а Андрей пьёт водку? Катя никогда этого не видела. Но, наверное, иногда пьёт — он же мужик. Зато ужин сам готовит. И обед. И баню топит.

При мысли о бане Катины щёки слегка порозовели. Она вспомнила жаркое дыхание Андрея, и как у неё всё плыло в глазах — до того ей было хорошо.

— Я бы вообще закон издала — чтоб женщины жили отдельно, а мужики отдельно. Только алименты с них брать на детей, и всё! И селить их сразу в гаражах! Пусть там и свинячат, и машины свои ремонтируют, и пиво пьют, сколько хотят!

Дурацкая идея, подумала Катя.

Хотелось спать, глаза сами собой закрывались.

Железнодорожники в середине вагона оживлённо переговаривались, пересыпая свои слова однообразным матерком. Потом вытащили из сумок свёртки с бутербродами и принялись завтракать. По всему вагону разнёсся запах варёных яиц.

Женщины напротив осуждающе поджали губы.

— Как можно есть в электричке? Здесь же кругом микробы! И руки помыть негде.

Двое железнодорожников поднялись с места и, тяжело топая кирзовыми сапогами, пошли в тамбур. Там они сразу же закурили, пуская большие клубы сизого дыма. Дым полз в вагон через узкую щель неплотно прикрытых дверей.

Межвагонная дверь открылась, толкнув одного из железнодорожников. Тот недовольно оглянулся.

Катя увидела, как над его плечом мелькнули светлые, зачёсанные назад волосы, и невольно напряглась.

Начинается!

В тамбуре Кирилл что-то говорил железнодорожнику. Позади приятеля маячил Славик.

Может, они поссорятся, и железнодорожники высадят парней из поезда, подумала Катя.

Но уже через минуту Кирилл усаживался рядом с ней. Славик помялся в проходе и плюхнулся напротив, потеснив одну из женщин. Женщина недовольно подвинулась.

— Привет! — весело сказал Кирилл.

Он вытянул ноги в новеньких голубых джинсах и синих заграничных кроссовках.

Катя ничего не ответила и отвернулась к окну.

Всего полтора часа, напомнила себе она. И ничего ужасного за эти полтора часа не произойдёт.

— А что это за мент тебя провожал? Егерь один побоялся, что ли?

Кирилл нахально улыбнулся.

Отмалчиваться дальше было проявлением слабости. Катя повернула голосу и твёрдо ответила:

— Это наш друг.

— Ваш? — с показным удивлением протянул Кирилл. — Так вы с этим егерем и правда — пара?

— Тебе какое дело?

— Катька, — широко улыбнулся Кирилл. — Ты же не дура. И видишь, что я проявляю к тебе интерес. Ну, сама подумай — кто он, и кто я.

Он ещё дальше вытянул ноги в импортных кроссовках.

Сидевшие напротив женщины не выдержали и поднялись. Катя осталась совсем одна.

Кирилл попытался положить руку ей на плечо.

— Только попробуй! — зло сказала Катя, сбрасывая его руку. — Позову на помощь!

Парень зло ухмыльнулся, но руку убрал.

Славка устроился ровно напротив Кати, тоже вытянул ноги и сверлил девушку ничего не выражавшим взглядом.

Катя поджала ноги под скамейку и сидела, как на иголках.

Скорее бы приехать, думала она.

Во Мге в электричку набился народ. Люди быстро заняли все скамейки и столпились в проходе.

Катя с облегчением вскочила с места.

— Садитесь, пожалуйста! — крикнула она какому-то бодрому дедушке с рюкзаком.

Дедушка отнекивался, уверяя, что ехать ему недалеко. Тогда стоявшая рядом с ним полная дама решительно протиснулась к окну и плюхнулась на Катино место. Дама шумно выдохнула, словно распряжённая лошадь, но поблагодарить Катю даже не подумала.

И в самом деле — младшие же обязаны уступать старшим? За что тут благодарить? Вот ещё не хватало!

Остаток пути до вокзала Катя стояла в проходе. Кирилл со Славиком и не подумали уступить кому-нибудь место.

Когда электричка подошла к перрону, Кирилл быстро поднялся и снял с багажной полки Катину сумку.

— Отдай! — сказала Катя.

— Я помогу, — зло улыбнулся Кирилл. — Нам ведь ещё вместе до института добираться.

— Отдай! — громче повторила Катя.

Она надеялась, что кто-нибудь услышит её и обратит внимание на ссору.

Но люди торопились к выходу и были заняты только собой.

Кирилл с сумками протиснулся мимо Кати, за ним протиснулся Славик.

Кате ничего не оставалось, как только идти за ними.

Она вышла на перрон, и тут...

К ним шагнул высокий широкоплечий мужчина в чёрном костюме. Чёрная борода мужчины завивалась, словно у цыгана. За его спиной стояли двое военных в форме с васильковыми петлицами.

— Привет, дочка! — пророкотал чернобородый. — Как добралась?

Кирилл и Славик, застыв от неожиданности, смотрели на военных.

Мужчина, не глядя на парней, мотнул в их сторону головой.

— Этих задержать и ко мне для разговора.

— А в чём дело? — высоким от испуга голосом спросил Кирилл.

Мужчина заученным движением вынул из нагрудного кармана красную книжечку удостоверения и махнул перед лицом парня.

— Государственная безопасность. Вспомните пока — где вы взяли эти джинсы и кроссовки импортного производства.

— Это мне родители...

— Позже! — властно оборвал его мужчина.

Бросил на парней ещё один взгляд.

— Свободен! — он ткнул пальцем в грудь Славика. — Скажешь в деканате, что твоего друга задержали для беседы. А этого — в машину!

Военные вежливо взяли Кирилла под руки, и повели вдоль перрона к зданию вокзала. Люди испуганно расступались перед ними.

— Давай знакомиться, — добродушно сказал мужчина Кате. — Владимир Вениаминович Беглов, знакомый Андрея Ивановича. Он попросил меня подвезти тебя в институт.

* * *

Славик пробежал огромный зал ожидания и зайцем юркнул в метро. Сумка оттягивала плечо, больно колотила по бедру. С перепугу Славик чуть не бросил её. Перед турникетами он затормозил, ошалело глядя на уползающий вниз чёрный эскалатор. Контролёр в стеклянной будке бдительно шевельнулся.

Трясущейся рукой Славик нашарил в кармане брюк пятачок и, оглядываясь, мучительно долго пропихивал его в щель монетоприёмника. Наконец, пропихнул. Толкнул турникет, зацепился за него сумкой и чуть не оторвал ремень.

Эскалатор полз мучительно медленно. Славику казалось, что сейчас его догонят и скажут: «Пройдёмте, молодой человек»!

Он не выдержал и побежал по ступенькам вниз.

«Ух, ух» — билось в мозгу в такт шагам.

Слава богу, он ни при чём! Почти ни при чём. Но если спросят — он всё расскажет, как есть!

На кой хрен только он связался с этим мажором?! Говорила мать — живи, как все живут. Нет, захотелось тряпок заграничных, музыки, девушек и красивой жизни!

Из шмоток за два года ему перепала только заграничная рубашка, которая Кириллу оказалась мала. Девушки на Славика и не смотрели, прекрасно понимая расстановку сил и предпочитая Кирилла. А музыка... Да ну, хрень! Поют что-то на непонятном языке.

Правильно мать говорила! Живёшь в советской стране — будь советским человеком!

Ну, всё! Только бы не оказалось поздно! Но ведь его отпустили? Или... пока отпустили?

На «Техноложке» Славик чуть было не сел не в свой поезд, но вовремя опомнился.

На «Петроградке» выскочил на улицу и воровато огляделся.

Нет, не поджидают.

Он ещё раз крутанул головой и припустил бегом к институту.

В деканате секретарша попыталась его остановить.

— Куда?

— Надо... срочное дело, — задыхаясь, пропыхтел Славик.

— Какое ещё дело? — сердито крикнула секретарша. — Куда ты к декану?!

Но не этой же дуре всё объяснять! Гэбешник ясно сказал — сообщи в деканат.

Славик отмахнулся от секретарши и влетел в кабинет декана.

Декан изумленно поднял глаза на встрёпанного первокурсника. Хотел повысить голос, но взял себя в руки и выслушал сбивчивые объяснения Славика. Задал несколько уточняющих вопросов и быстро принял решение.

— Иди за мной.

Он вывел Славика в приёмную и показал на стул.

— Сиди здесь. И никуда, понял?

Славик с облегчением кивнул. Он всё сделал, как надо, и теперь всё будет хорошо.

Через две минуты в кабинет декана прошёл заведующий учебной частью с какими-то бумагами. На Славика он даже не поглядел.

За заведующим зачем-то зашёл вахтёр, который всегда дежурил на входе. Этот к декану не пошёл, а остался у дверей, пристально глядя на Славика.

Под взглядом вахтёра Славик почувствовал себя неуютно. Он отвернулся к высокому окну, возле которого рос в большой деревянной кадке фикус. Но тут взгляд Славика перехватила секретарша и так строго посмотрела в ответ, что Славик снова отвернулся.

Не знаю, куда деть глаза, он стал смотреть на стену поверх двери, ведущей в кабинет декана. Время потянулось мучительно долго.

На мгновение мелькнула мысль, что он зря пришёл сюда. Надо было ничего никому не говорить и сделать вид, что он ничего не знает.

Но эту глупую мысль Славик сразу же отогнал и убедил себя, что поступил правильно.

Такими вещами не шутят!

Наконец, декан и заведующий вышли. Славик с облегчением вскочил со стула.

Заведующий молча сунул ему в руки конверт с документами.

А декан сказал:

— Сейчас же пойдёшь в общежитие и заберёшь свои вещи. Понял?

Славик ничего не понял, но готовно закивал.

Глядя прямо в его растерянное лицо, декан коротко пояснил:

— Ты больше у нас не учишься.

И повернулся к вахтёру.

— Этого проводить до выхода и больше не впускать. Если второй появится — сразу его ко мне.

Глава 9

— Хорошо тут у вас, — улыбнулась Катя. — Свой парк, да какой большой! Похоже на настоящий лес.

— Ну, лес тут был очень давно, лет двести назад, не меньше.

Мы неторопливо шли по парку Лесотехнического института. Мокрый песок дорожек поскрипывал под ногами — ночью прошёл дождь. Газоны были завалены ворохами жёлтых и бурых листьев, но дорожки чисто выметены — это первокурсники постарались.

Слева, далеко за деревьями и железнодорожным мостом громыхали трамваи, выворачивая на Лесной проспект. Там кипел жизнью промышленный район большого города.

Я приехал в Ленинград рано утром, чтобы сдать в ректорат данные, которые собирал по просьбе ректора Каткова. За два дня до поездки созвонился с Катей, и к нашему удивлению, её сегодня отпустили с последних лекций. У нас появилось время, не спеша, прогуляться по Ленинграду.

— Поедем в центр? — предложил я.

— А ты хочешь? — вопросом на вопрос ответила Катя.

— Если честно — не очень, — улыбнулся я. — Просто так принято — если уж гулять, то по Невскому проспекту, или Летнему саду. На крайний случай существует ещё Марсово поле. А я с удовольствием прогуляюсь здесь — люблю новые места.

— Я тоже, — обрадовалась Катя. — Тем более что в Летнем саду все статуи уже закрыли на зиму. Я была там с подружками. Тогда пошли?

Взявшись за руки, мы шагали по широкой аллее, затем свернули на узкую боковую дорожку. Дорожка была отсыпана крупным речным песком чуть красноватого цвета. Смотрелось это очень красиво.

— Смотри, какие странные штуки! — воскликнула Катя, показывая на два гранитных кругляша, которые стояли ровно посреди аллеи. Они были похожи на два низких пенька, словно кто-то спилил здесь ночью парочку гранитных деревьев.

— Что это такое? — недоумённо спросила Катя. — Она взобралась на один из кругляшей и засмеялась:

— Смотри — я выше тебя!

— Я слышал, что однажды на этом месте была дуэль. Стрелялись двое молодых военных и оба смертельно ранили друг друга. Мать одного из них поставила эти тумбы на месте гибели сына и его противника.

— Какой ужас!

Катя быстро спрыгнула с постамента.

— Почему ты мне раньше ничего не сказал?

Она расширившимися глазами смотрела на гранит.

— Подумать только — именно здесь умирал человек! Как ты думаешь — из-за чего они стрелялись? Из-за девушки?

Я пожал плечами.

— Возможно. Подробностей я не знаю. Помню только, что секундантом одного из них был Рылеев — знаменитый декабрист.

— Ничего себе! А может, дуэль была и не из-за девушки, а из-за политических взглядов?

— Не думаю, — усмехнулся я. — Хотя, в те времена стрелялись по поводу и без повода. Предлагаю немного подъехать на трамвае. Я бы не прочь где-нибудь пообедать. Ты случайно не знаешь поблизости какую-нибудь столовую?

— Нет, — помотала головой Катя. — Но если ты проводишь меня до общежития, мы что-нибудь придумаем.

— Вот и отлично!

— Я как раз хотела поговорить с тобой по поводу твоих знакомых. Этот Владимир Вениаминович — откуда ты его знаешь?

— Он иногда приезжает ко мне на охоту. Вот мы и познакомились.

— Ты знал, где он работает, когда просил его помочь?

— Догадывался. И как, он помог?

— Ещё бы! Он такое представление разыграл на вокзале — даже я испугалась! А что было с ребятами! Кирилла они увезли с собой, а Славку отпустили. Он по платформе бегом бежал! Два дня их на занятиях не было. Даже пошли слухи, что их отчислили. Но вчера оба появились. Только теперь сидят тише воды, ниже травы, а ко мне вообще не подходят, представляешь? И ещё девчонки шептались, что у отца Кирилла какие-то проблемы.

Я улыбнулся. Да, нагнал Владимир Вениаминович шороху.

— Твой знакомый подвёз меня на чёрной «Волге» прямо к институту. А по дороге рассказывал анекдоты — я хохотала, как сумасшедшая. А вот про тебя он даже не спрашивал.

— У нас такой уговор, — объяснил я. — Он про меня не спрашивает, а я про него не рассказываю.

— Понятно.

Катя недоумённо подняла брови.

— А сейчас мне рассказал!

— Во-первых, тебе — можно. А во-вторых — ничего я не рассказал, ты сама догадалась.

Мы вышли к трамвайной остановке. Здесь дул холодный ветер — он влетал в проспект и нёсся как по аэродинамической трубе.

Катя плотнее запахнула своё серое пальто.

— Проедем на трамвае? — предложил я.

— Давай!

Мы залезли в сердито лязгающий трамвай. Я опустил в кассу шесть копеек, провернул ручку и оторвал два билета.

— Сядем? — предложил я Кате.

— Неохота. Давай постоим здесь, на задней площадке.

Чуть ли не прижимаясь носами к стеклу, мы смотрели, как мимо нас, подрагивая, проезжал город. Дома стояли, тесно прижавшись друг к другу, в большинство дворов можно было попасть только через арки в фасадах зданий.

— Красиво, правда? — спросила Катя.

Я молча обнял её за плечи.

За спиной раздалось нарочитое покашливание. Мы обернулись.

На нас сердито смотрела бабулька в пуховом платке и тёмном драповом пальто.

— Что ж ты, милая, без билета едешь? — укоризненно сказала она Кате.

— Почему без билета? — растерялась Катя.

Я показал старушке два билета.

— Вот, смотрите!

— Ну, и что, — неохотно проворчала старушка. — Оторвал-то ты два, а денег сколько в кассу опустил?

— Шесть копеек, — теряя терпение, ответил я. — Вот они, до сих пор лежат. Посмотрите.

— И посмотрю!

Старушка подошла и взглянула через прозрачный верх кассы.

— Правильно, — сказала она. — Ну, извините. А то другие — пуговицу опустят в кассу, оторвут билет и едут!

— А вы разве кондуктор? — спросил я.

— Нет теперь кондукторов, — вздохнула старушка. — И порядку нет от этого. А раньше я кондуктором работала, да. Пока уйти не пришлось. Зато теперь народ в кассы пуговицы пихает.

— Нехорошо, — сказал я, зачем-то поддерживая разговор.

— Раньше больше порядку было, — доверительно сказала старушка.

— Ой, смотри! — воскликнула Катя. — Метро! Новая станция! Выйдем?

— Метро ещё придумали, — заворчала старушка. — Трамваев им мало!

— Давай! — сказал я Кате и, повернувшись к старушке, вежливо кивнул. — До свидания!

Мы выскочили из трамвая, и он покатился дальше, раскачиваясь на стыках и стрелках. Старушка смотрела на нас через стекло. Наверное, ей было жаль терять собеседников.

Мы полюбовались стеклянным павильоном новой станции метро. Длинный выносной козырёк над стеклянными дверями поддерживали две тонкие бетонные колонны, обшитые жёлтым листовым металлом, похожим на латунь.

— Какая красота! — вздохнула Катя.

А я смотрел через железнодорожные пути в ту сторону, где за высокими тополями скрывалось здание троллейбусного парка. Того самого, в котором я проработал добрую половину прошлой жизни.

Здания не было видно, но я точно знал, что оно там. И сейчас в нём кипит работа. Только работают другие, совершенно незнакомые мне люди. Хотя...

Я вспомнил рассказы старых работников, которые всегда внимательно слушал, когда сам был молодым. Возможно, кто-то из тех, о ком мне рассказывали, как о легендах, сейчас работает в парке.

Меня непреодолимо потянуло пойти к парку, посмотреть на него хотя бы из-за ограды. И дел-то всего ничего — пройти длинным подземным переходом под железнодорожными путями, а там — рукой подать!

Я поискал глазами спуск в переход, но его не было. Наверное, ещё не построили. Зато невдалеке виднелся деревянный пешеходный мост.

— Пойдём к набережной, — предложила Катя, беря меня под руку. — Смотри — какой сад!

Я повернулся и увидел последнее золото облетающих листьев на фоне глубокой осенней синевы октябрьского неба.

Наверное, не стоит возвращаться к той прошлой-будущей жизни. Незачем, нет смысла.

— Идём, — ответил я.

И мы пошли, огибая лужи, по песчаной дорожке вдоль прямоугольного пруда в ту сторону, где из-за деревьев выглядывали купола Сампсониевского собора.

На берегу пруда галдели мальчишки.

— Палкой надо! — услышал я. — Дохлый! Найди длинную палку!

— Сам ты дохлый! Да я сейчас так достану!

Один из мальчишек скинул рубашку и запрыгал на одной ноге, снимая штаны.

— Сумасшедшие!

Катя отпустила мою руку и бросилась к мальчишкам. Я побежал за ней.

— Вы что делаете? — закричала она.

Мальчишки испуганно застыли, соображая — бежать, или нет.

— Часы! — вразнобой заговорили они. — У нас часы упали!

— Как это получилось?

Я внимательно вгляделся в мутную воду. Вроде, у самого берега что-то блестело, или показалось?

— Витька сказал, что они водонепроницаемые. Мы хотели только проверить, и уронили.

— А мне теперь от отца влетит! — шмыгнул носом один из пацанов.

Чёрт!

Я оглянулся — дорожки сада были пустыми. Ну, правильно! Весь народ на работе, только эти оболтусы болтаются после школы.

Я решительно расстегнул брючный ремень.

— Андрей! Ты что делаешь?

— Помогу ребятам. Не им же в воду лезть — простудятся.

— А ты?

— Да там неглубоко, Кать! Видишь — вон они блестят.

Пацаны с надеждой смотрели на меня.

Куртку и рубашку тоже пришлось снять — с закатанными рукавами я бы до часов не дотянулся. В итоге я остался в одних трусах.

Держась двумя руками за бетонный поребрик, я осторожно шагнул в воду. Она оказалась ледяной, обжигающе-холодной. У самого берега глубина была сразу по колено. Ступнями я чувствовал мягкий ил.

Сделал шаг в сторону часов и тут же поскользнулся. Если бы не держался руками — точно шлёпнулся бы в воду!

Ещё шаг! Из-под ног поднималась коричневая муть. Чёрт, об этом-то я и не подумал! Ничего же не видно.

— Там они, там! — галдели пацаны, показывая на воду.

Я наклонился и стал шарить руками по илу. Не напороться бы на стекло!

Наконец, занемевшие пальцы наткнулись на какой-то кругляш. Я сгрёб его в ладонь и вытащил из воды. Точно, часы!

— Ваши?

— Да, да, наши!

— Ну, держите!

Парни сгрудились вокруг Витьки, который крепко сжимал часы. А я хватаясь двумя руками за шершавый бетон, полез на берег. Как же холодно-то!

— Идут! — счастливо выкрикнул Витька. — Идут! Я же говорил!

И тут со стороны метро раздался пронзительный свисток.

К нам быстро шагал милиционер.

Только этого не хватало!

Ребята бросились врассыпную, словно испуганные воробьи.

Я бы тоже бросился, пожалуй, да куда убежишь без штанов?

Я успел надеть рубашку и брюки, и уселся на траву, натягивая носки прямо на мокрые ноги.

Милиционер подошёл, козырнул и представился.

— Добрый день! Нарушаем?

На его погонах я увидел три маленькие звёздочки.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант! Ребята отцовские часы в воду уронили — помогал достать.

— Какие ребята? Те, что сбежали?

— Ну, да.

— А как я теперь это проверю? — строго спросил милиционер.

— А вы спросите у девушки, — улыбнулся я, надевая ботинки.

Милиционер посмотрел на Катю.

— Этот гражданин говорит правду?

— Да, — подтвердила Катя. — И если он ещё немного посидит на траве, то в награду за свой добрый поступок заработает воспаление лёгких.

— Встаньте и предъявите документы, — сказал мне милиционер.

Я поднялся с травы и протянул ему паспорт, едва ощущая книжечку замёрзшими пальцами.

Милиционер полистал паспорт и вернул его мне.

— Дыхните, — сказал он.

Я послушно дыхнул.

— Трезвый, — удивлённо заметил милиционер. — Как же вы решились в такую холодную воду лезть?

— Помочь хотел.

— Мда... Ладно, больше не нарушайте. Счастливо оставаться!

— Замёрз? — спросила Катя, протягивая мне куртку.

— Немного, — отозвался я, полязгивая зубами.

— Вот что. Идём к нам в общежитие! Тебя надо отпаивать горячим чаем!

— Идём, — согласился я. — А пустят?

— Что-нибудь придумаем.

Быстрым шагом миновав сад, мы перешли проспект Карла Маркса и вышли к набережной. Улица была перегорожена поперёк глухим деревянным забором с сетчатыми воротами. За воротами кипела стройка.

— Куда вы? — спросил нас человек в измазанной грязью спецовке.

— Нам на мост надо, на тот берег, — ответила Катя.

— Мост закрыт на реконструкцию. Шлёпайте в обход.

Человек махнул рукой вверх по течению реки.

— Там мост Свободы — по нему перейдёте.

Пришлось нам около километра идти вдоль Невки к мосту Свободы. Но нет худа без добра — пока мы добрались до моста, я почти согрелся.

— Смотри, Андрей! «Аврора»!

Действительно, возле моста Свободы стоял на вечной стоянке легендарный крейсер. Во все стороны от него тянулись толстые канаты к плавучим бонам, похожим на полосатые бочки.

Я вспомнил, что через пять лет крейсер утащат отсюда на капитальный ремонт. Вернётся он наполовину обновлённым, а пока ещё можно полюбоваться не новоделом, а тем самым кораблём, который участвовал в Цусимском сражении, а потом дал залп, послуживший сигналом к штурму Зимнего дворца.

Мы перешли недлинный горбатый мост и свернули направо, на улицу Чапаева.

— Не пущу!

Вахтёрша, выйдя из-за стойки, решительно перегородила дверь.

— Студенческого нет — не пущу! С ума ты, что ли, сошла, девонька — среди бела дня мужика в общежитие тащить? Совсем стыд потеряли!

— А ночью пустите? — с надеждой спросил я.

Вахтёрша воинственно прищурилась на меня.

— Иди отсюда, зубоскал, пока я в милицию не позвонила! Чтоб духу твоего не было через минуту!

Мы с Катей вышли на улицу.

— Ничего, весело сказал я. — Зато теперь я спокоен — никакие ухажёры сюда не пролезут.

Словно в опровержение моих слов в подъезд мимо нас ввалилась группа парней-студентов. Они оживлённо обсуждали какого-то Сашку, который «совсем рехнулся». Почему именно Сашка рехнулся, я услышать не успел.

— А другого входа нет? — с надеждой спросил я Катю.

— Не знаю, — растерянно ответила она.

— Катюха! — закричал сверху весёлый девичий голос.

Из окна второго этажа высунулась курчавая женская голова. Голова задорно улыбалась.

— Это Аня, моя соседка по комнате, — сказала Катя.

— Это твой Андрей с тобой? — спросила Аня, бесцеремонно разглядывая меня. — Красавчик! Но Церберовна вас не пустит. Идите через десятую комнату — там Васька должен быть. Он сегодня анатомию прогуливает.

Видя, что мы не понимаем, Аня махнула рукой вдоль фасада здания.

— На первом этаже шестое окно от угла. Постучите — вам откроют. Вход десять копеек. Там студенты из области, им деньги нужны.

— У тебя есть десять копеек? — спросила Катя.

— Есть, даже двадцать, — ответил я, нащупывая в кармане мелочь.

— Десять хватит, — улыбнулась Катя. — Я через дверь пройду.

Я отсчитал шесть окон от угла здания и осторожно постучал в стекло. Изнутри выглянул заспанный темноволосый парень. Нисколько не удивившись, он отодвинул щеколды и открыл створку окна.

— На подоконник не вставай, запачкаешь!

Я подтянулся на руках и перевалился в комнату, стараясь не задеть подошвами ботинок подоконник. Парень одобрительно кивнул и протянул ладонь лодочкой. Я опустил ему в руку десятикопеечную монету и огляделся.

В комнате стояли три кровати с тумбочками и большой стол, заваленный учебниками. На стульях в беспорядке висела одежда.

За моей спиной темноволосый закрыл окно и аккуратно опустил щеколды.

— Выйдешь за дверь — иди направо, там чёрная лестница. По ней на второй этаж, а уж там сам ищи.

— Почему именно на второй этаж? — удивился я.

Парень пожал плечами.

— Так девчонки там живут. Ну, ещё на третьем, но второй ближе.

Я вышел в коридор и поглядел в сторону главного входа. Сварливый голос вахтёрши долетал сюда, как шум ветра долетает в глубокий овраг — смутно и обрывочно.

Я повернул направо, прошёл узким коридором и по тёмной лестнице поднялся на второй этаж.

Катя ждала меня возле своей комнаты.

— Сейчас, — извиняющимся голосом сказала она. — Девочки только немного приберут.

— Можно! — раздался из-за двери весёлый Анин голос.

Катя открыла дверь, и мы вошли в комнату.

* * *

Владимир Вениаминович Беглов вышел из троллейбуса и, небрежно помахивая портфелем, пошёл вдоль берега Невы к знакомому дому. С молодых лип вдоль набережной давно облетела листва. Теперь они сиротливо царапали небо голыми чёрными ветками.

Холодный ветер бесцеремонно залезал под плащ. На контрасте Владимир Вениаминович вспомнил жаркую Индию, грязные пыльные улицы многолюдных городов и вздохнул. Осенью ему особенно хотелось тепла и уюта, неторопливой дружеской беседы.

Дождавшись перерыва в потоке машин, Беглов быстрым шагом пересёк улицу и вошёл в арку. Пожилая дворничиха в замызганном белом фартуке сметала опавшие листья, царапая асфальт жёсткой метлой.

— Разрешите? — глубоким басом спросил Владимир Вениаминович.

— Пожалуйста, батюшка! — ничуть не удивившись, ответила дворничиха и перекрестилась.

«Батюшка», — хмыкнул Владимир Вениаминович, входя в подъезд. — «Побриться, что ли?»

Он задумчиво запустил пятерню в курчавую бороду.

Владимир Вениаминович не спеша поднялся по широкой лестнице и позвонил в квартиру генерал-лейтенанта Вотинова.

— Здравствуй, Жора! — улыбнулся он, увидев, что генерал сам открыл дверь.

— Проходи!

Генерал махнул гостю рукой.

— Сейчас я закуску сделаю.

— Возьми!

Владимир Вениаминович расстегнул портфель и достал оттуда баночку крабов.

— А твои где?

— Лиза в институте, а Галину вызвали на работу — у них там подготовка к годовщине Октябрьской революции.

— Значит, мы сегодня вдвоём? Это хорошо, — одобрительно улыбнулся Беглов. — Разговор серьёзный.

— Ну, тогда достань там из шкафа бутылочку — ты знаешь, где.

— Обижаешь, Жора! У меня всё с собой.

Владимир Вениаминович прошёл в кабинет. Вытащил из портфеля бутылку коньяка и поставил её на стол. Сам портфель небрежно бросил в угол дивана. Достал из шкафа два коньячных бокала, поставил на равном расстоянии от бутылки и пару секунд любовался получившимся натюрмортом.

Георгий Петрович внёс большую тарелку с сыром и колбасой, блюдце с лимоном и баночку молотого кофе.

— Ты есть хочешь, Володя? У нас щи остались — пальчики оближешь! Разогреть?

— Позже, — отмахнулся Владимир Вениаминович. — Давай за встречу!

Они выпили коньяка.

Беглов подцепил толстыми пальцами ломтик душистого сыра, а Георгий Петрович по привычке посыпал молотым кофе лимонную дольку. Глядя на него, Владимир Вениаминович поморщился, рот наполнился слюной.

— Бросал бы ты эту привычку, — посоветовал он другу. — Ведь угробишь желудок.

— А, отстань! — отмахнулся генерал и потянул из кармана пачку папирос. — Рассказывай, зачем пришёл.

Владимир Вениаминович поставил бокал на стол.

— Думаю, пришло время плотнее поработать с Андреем Ивановичем. Надо детально прояснить обстановку и составить подробный план действий.

— Думаешь, он готов? — усомнился Георгий Петрович.

— Думаю — да, — твёрдо ответил Владимир Вениаминович.

Глава 10

В начале ноября по Черёмуховке расползлись странные слухи.

Наташка Жмакова остановилась у калитки и закричала:

— Баб Таня! Баб Таня!

Облачка пара вылетали из Наташкиного рта и таяли в морозном воздухе.

Найда выскочила из будки и залилась громким лаем, неистово гремя цепью.

Татьяна Семёновна выпрямилась, кое-как опираясь на чурбак — щепала лучину для растопки — и подслеповато всмотрелась в машущую руками фигуру.

— Наташка? Чего орёшь, как заполошная?

— Баб Таня, десяток яичек есть? Пироги печь буду к празднику.

— Да не кричи ты, всю улицу переполошишь! Забыла, что ли, где калитка? Зайди во двор!

— Я твою Найду боюсь! Она кидается!

Найда, и впрямь, рвалась с цепи. Ошейник так перехватывал шею собаки, что та хрипела вперемешку с лаем.

— А ты меньше ори, собака и кидаться не будет.

Наташка, опасливо обежав стороной лающую собаку, забежала во двор. Петух, который тоскливо бродил по грядкам, разгребая лапами первый снег, увидел гостью и оживился. Он встопорщил гребень, зашаркал ногой и воинственно кукарекнул, пробуя голос.

— Остынь, проклятый! — прикрикнула на него хозяйка.

— Сил нет, — пожаловалась она гостье на петуха. — Кидается ирод, и всё тут.

— А ты петуха в суп пусти, — посоветовала Наташка. — Соседа своего, егеря попроси — он его мигом тюкнет! А супу соседу нальёшь — так ещё и дорожку тебе от снега расчистит.

— Нельзя петуха в суп, — с сожалением сказала баба Таня. — Куры нестись не будут. Чего тебе? Яичков?

— Ага! Дай десяток яичек, баб Таня! А я тебе баночку майонеза. Вчера в магазине завоз был — выкинули к празднику. Хорошо, Лидка вовремя предупредила. По две баночки в руки только давали. Так я и Петьку своего притащила в магазин, и детей — чтобы к празднику закупиться.

— Манез? — переспросила баба Таня. — А на кой он мне?

— Как на кой? — удивилась Наташка. — Хошь — в салат добавляй, или в суп. А хошь — на хлеб мажь!

— Да ну, — отмахнулась баба Таня. — Баловство! Давай-ка знаешь, что? Я тебе яичков дам, а ты Петьку своего попроси мне двор почистить.

— Это запросто! — обрадовалась Наташка. — Сегодня вечером и отправлю его — нечего на диване валяться! А то придёт с работы, ляжет пузом кверху и смотрит телевизор, как городской! Я, говорит, устал и имею право! Это где видано такое?

— Ну, пошли в дом, — сказала баба Таня. — Яички-то там!

Шаркая подшитыми резиной валенками, она побрела к дому. Поднялась на крыльцо, опять запнувшись о проклятую доску. Вот дырявая голова! Сколько раз себе говорила — попроси Фёдора Игнатьевича прибить доску!

— Наташка! Петька твой доску приколотить может?

— Конечно! — удивилась Наташка. — Он же мужик!

— Попроси — пусть прибьёт мне эту половицу на крыльце! А то запнусь и гробанусь насмерть!

Баба Таня с усилием отворила забухшую от мороза дверь. Дверь недовольно скрипнула, задевая порог.

— Слышала, что творится-то, баб Таня? — спросила Наташка.

— А что?

— Председатель, Фёдор Игнатьич, новый дом строит!

— А чего ему не строить? У него, говорят, сын в городе развёлся и любовницу завёл. А квартиру жене оставил. Вот Фёдор Игнатьич для сына дом и строит.

— Неужели приедет? — изумлённо спросила Наташка. — Из города?

— Кто?

— Любовница!

— Непременно приедет! — убеждённо сказала баба Таня, проходя на кухню. — Люди болтать не станут. Ты миску-то взяла под яички? Или что у тебя?

— Вот!

Наташка протянула эмалированную миску.

Баба Таня стала перекладывать в неё яйца из корзинки.

— А ты от кого слышала? — нетерпеливо спросила Наташка. — Про любовницу?

— Да от всех. Ко мне за яичками-то многие ходят. У меня яички хорошие, крупные.

— Это правда! Яички у тебя — заглядение! И тесто на них пышное, мягкое! Значит, любовница? А я думаю — к чему Фёдору Игнатьевичу новый дом? Они с Марьей Антоновной и в старом хорошо живут. Ладно, побегу я, баб Таня! Делов много!

— Миску верни, не забудь!

Гостья выскочила на улицу, и тут чёртов петух подкараулил момент и, хлопая крыльями, вспорхнул ей на голову!

— Пошёл прочь! — закричала Наташка, опасаясь уронить миску. Найда, громко лая, рванулась с цепи. Петух с победным «кукареку» спрыгнул на землю и побежал за угол дома — прятаться.

— У-у-у, шальной!

Наташка пригрозила петуху кулаком.

Проходя мимо нового дома, Наташка ревниво оглядела его. Дом был хорош — хоть и небольшой, в три окна, но ладный и красивый. Крутая крыша покрыта шифером. И стоял он в хорошем месте — недалеко от магазина, почти на самой центральной улице.

Вечером Наташка отправила мужа к бабе Тане на уборку снега. А сама забежала к Катерине Худояровой — выпить чайку по-соседски, и поделиться новостями.

Степан Владимирович отдыхал в комнате. В последнее время он всё больше хлопотал по дому, только изредка позволяя себе ненадолго присесть. Но к вечеру уставал, ноги не держали.

Помог Трифон, который убедил старика, что это нормально. После разговора с доктором Степан Владимирович без споров ложился вечером в постель, хоть спал мало, как многие старики.

— Слыхала, что люди говорят? — спросила Наташка Катерину, которая разливала чай. — Фёдор Игнатьич для любовницы сына дом строит.

— Брешут, — сурово ответила Катерина, — а ты повторяешь.

— И я думаю, брешут, — подхватила Наташка, раскалывая щипчиками сахар. — Стал бы Фёдор Игнатьич для какой-то девки дом городить! Она ему даже не невестка. Да и сын его сюда из города не поедет. Чего ему тут делать?

Наташка торжествующе взглянула на Катерину, сунула за щёку кусок сахара и блаженно зажмурилась. Затем сделала большой глоток чая.

— А я знаю, в чём тут дело! — загадочно сказала она.

Катерина мрачно смотрела на Наташку.

— Ну, и в чём?

Наслаждаясь вниманием, Наташка не спешила. Она отпила ещё чаю и аккуратно поставила чашку.

— Что-то Фёдор Игнатьевич во Мгу зачастил, — хитро улыбаясь, сказала она. — Раньше годами не ездил, а только на этой неделе — два раза! К кому он ездит, спрашивается?

— Ну, и к кому? — не выдержала Катерина.

— Ну, ясно же!

Наталья с жалостью посмотрела на недогадливую подругу.

— Бабу он завёл. А теперь устал ездить, и хочет её сюда перевезти.

— Да брось, Наташка!

Катерина недоверчиво нахмурилась. Такое бесстыдное коварство не укладывалось в её голове.

Не то, чтобы Катерина близко зналась с Марьей Антоновной, женой председателя. Но было по-бабьи жаль её. Надо же, как несчастливо повернулась судьба!

— Ох, треплешь ты, Наташка — сама не знаешь, что, — для порядка сказала Катерина.

Но заноза уже засела в её сердце, и так просто эту занозу было не вытащить.

— Ничего не треплю, — сказала Наташка, раскалывая второй кусок сахара.

— Ты к Марье Антоновне ходила?

— Что я, дура?

Наташка покрутила пальцем у виска.

— Кто ж с такими вестями к женщине пойдёт?

— Мы пойдём, — твёрдо сказала Катерина. — А нечего ему из хорошей бабы дуру делать!

— Я не пойду!

Наташка замотала головой.

— Тогда я одна, — согласилась Катерина. — Но если Марья Антоновна спросит, откуда я узнала — я прямо про тебя скажу.

Катерина накинула платок и фуфайку. Хотела надеть сапожки, но передумала и сунула ноги в привычные валенки. Не в гости идёт, по делу.

Заглянула в комнату, проведать тестя.

Старик лежал, неподвижно глядя в потолок.

— Я уйду ненадолго, — сказала Катерина. — Ничего?

— Ничего, — помолчав, ответил старик.

Говорил он немного, но Катерина и этому была рада. Всё лето старик пролежал молча. Она уж и деньги на похороны скопила потихоньку. Но, слава богу, обошлось.

— Может, телевизор включить?

— Не надо. Так полежу.

Катерина подоткнула старику одеяло, вышла из комнаты и кивнула Наташке:

— Идём!

В свете фонарей вдоль центральной улицы кружились редкие снежинки. Морозец к ночи усилился и щипал щёки и голые кисти рук.

Мария Антоновна смотрела телевизор.

— Привет, Марья! — на правах старшей поздоровалась Катерина.

— Здрасти, тётя Маша, — пискнула из-за её спины Наташка.

— Здрасте, — удивлённо ответила Мария Антоновна. — Вы чего это, на ночь глядя? Ну, проходите в дом, не выстужайте!

От большой кирпичной печи шло мягкое тепло. Наташке сразу захотелось спать — поднялась ещё затемно, и весь день хлопотала.

— А твоего нет? — спросила Катерина, мельком заглядывая в комнату.

Она уже хотела, чтобы Фёдор Игнатьевич оказался дома, и разговор можно было бы отложить до более удобного времени.

— Нет, — вздохнула Мария Антоновна. — Как связался с этой стройкой — так и пропадает там до позднего вечера.

— А что строит-то?

— Как что? Дом. Не видели, что ли?

— Почему не видели? — вмешалась Машка, кивком сгоняя с себя сонную одурь. — А для кого Фёдор Игнатьич этот дом строит, знаешь?

— Конечно, знаю.

Если Мария Антоновна и удивилась вопросу, то вида не подала.

— Хорошего зоотехника во Мге нашёл, да умудрился к нам переманить. Женщина уже на пенсии, но согласилась за небольшую зарплату присматривать за совхозной свинофермой. Будет молодёжь обучать.

— Да ладно! — недоверчиво воскликнула Наташка. — На пенсии? Это она старше тебя, что ли, тёть Маша? Позор-то какой!

— Какой позор? — удивилась Мария Антоновна.

Катерина толкнула Наташку локтем, и та осеклась.

— Да это я сдуру, тёть Маша! Люди болтают!

— Что болтают-то? Говори уж!

— Да будто бы Фёдор Игнатьич себе любовницу во Мге нашёл, и сюда её переселить хочет.

— Ну, и дура ты, Наташка! — в сердцах выругалась Мария Антоновна. — Какую любовницу? Да ему не до любовниц — с утра до ночи в заботах. Домой к темноте доползёт, поест, и спать носом к стенке. Вот что, бабы! Идите-ка вы отсюда со своими глупостями. Да по деревне не болтайте. Дойдёт до Фёдора эта чушь — я вас покрывать не стану. Идите, идите, некогда мне!

С этими словами Мария Антоновна выпроводила обеих женщин за калитку.

— Вот так, — вздохнула Наташка. — Бедная женщина! И ведь не скажешь никому о таком — засмеют!

— О каком «таком»? — рассердилась Катерина.

Ей было стыдно перед Марией Антоновной. Пошла выручить хорошую женщину, а оказалась сплетницей.

— Да о таком! — не отступала Наташка. — Фёдор Игнатьич-то всё — не мужик!

— В каком смысле? — не поняла Катерина.

— Да в том самом! Слышала, как Марья Антоновна сказала — придёт домой, поест, и спать.

— Так он на работе устаёт, — опешила Катерина, не успевая мыслями за подругой.

— Потому и устаёт, — воскликнула Наташка, — что больше уставать негде. Всё, отбегался! То-то Мария Антоновна нам и жаловалась.

— А разве она жаловалась?

— Конечно! Ох, Катерина! Не понимаешь ты людей! Ну, ладно, я побегу. Мой-то вернулся уже — ужина ждёт. Ну, и ещё кое-чего.

Наташка круто повернулась и почти побежала в сторону своего дома.

* * *

Как только выпал первый снег, мне позвонил Тимофеев.

— Андрей Иваныч, здравствуй! А мы собираемся к тебе на охоту! Сделаешь нам облаву на лося? Побалуем коллектив мясом к празднику!

— Конечно, Александр Сергеевич! — ответил я.

Облава — это охота большим коллективом. Приезжают на автобусе, а то и на двух.

Охотники делятся на стрелков и загонщиков. Стрелками назначают наиболее опытных охотников — тех, кто не растеряется при виде зверя, не пальнёт по зайцу или лисе, не выстрелит по неясной цели или качающимся веткам.

Стрелков заранее расставляют на номера, и каждому назначают сектор обстрела. А загонщики, крича и шумя, выгоняют зверя на стрелков.

Мы с Тимофеевым обсудили детали. Решили, что лучше провести охоту в субботу утром. Тогда останется время, чтобы добрать подранков в случае неточного выстрела.

— Приезжайте на базу, — сказал я. — Человек пятнадцать можно разместить там, если придётся ночевать. Ну, и троих у меня, в Черёмуховке.

— Я как раз хотел спросить об этом, — обрадовался Тимофеев. — Георгий Петрович с Бегловым тоже собираются.

— Отлично! — обрадовался я. — Вот и приезжайте ко мне.

Тут я вспомнил о просьбе отца.

— Александр Сергеевич! Мой отец хотел поохотиться на лося. Можно я его приглашу?

— Конечно, — не раздумывая, согласился Тимофеев. — Тогда в субботу утром встречаемся на базе, а ночевать, если придётся, поедем к вам.

— Договорились!

Первого снега я ждал с нетерпением. Наконец-то передо мной словно расстелили белое полотно, на котором чётко отпечатались следы всей живности, которая обитала на моём участке.

В первую очередь, меня интересовали копытные. Учёт кабанов и лосей по снегу — сплошное удовольствие. Не то, что по чернотропу. А что говорить про зайцев и лисиц? А горностай, или ласка? Пусть у нас на этих зверьков почти никто не охотится. Но учёт-то вести надо!

Я шагал берегом Песенки. Река почти замёрзла, широкие забереги замело снегом. Только посередине, еле слышно журча, струилась вода.

В лесу снег ещё лежал пятнами, только на открытых местах. Ветры ещё не надули его в ельники — там, под деревьями проступала голая земля, укрытая ломкими палыми листьями.

Весной всё будет наоборот — на открытых местах снег сойдёт быстро, а в ельниках будет лежать чуть ли не до лета.

В приметном месте я свернул от Песенки к пожням. Там с лета были устроены солонцы и накошено сено. Наверняка лоси кормятся неподалёку.

И точно!

Выйдя на край пожни, я увидел медленно передвигающийся в кустах силуэт с характерным горбом. Присмотрелся в бинокль.

Это была лосиха. Она задумчиво жевала тонкие ветки осины, а рядом с ней пасся семимесячный лосёнок.

Чуть поодаль я заметил ещё двух самок — у них лосят не было.

Чтобы не спугнуть животных, я не пошёл к солонцам, а сделал широкий круг, внимательно высматривая входные и выходные следы.

Судя по следам, здесь постоянно кормились трое взрослых самцов и четыре самки. У двоих из них были лосята.

Но попались мне и другие следы, которые заставили меня встревожиться — это были следы волчьей стаи.

Волк — пожалуй, единственное животное, которое истребляется без пощады. В древние времена он, действительно играл роль санитара леса, убивая слабых и больных животных. Но сейчас с регулированием численности зверя успешно справляются охотники. Волк же остаётся хищником — свирепым и безжалостным. Молодняк лосей и кабанов — вот его основная добыча. Хотя волчья стая вполне способна загнать и взрослого зверя. Если прибавить к этому нападения волков на домашних животных, а кое-где и на людей — становится понятно, почему волкам, фактически, объявлена война.

Я прикинул варианты расстановки стрелков в зависимости от направления ветра и довольный вернулся к Песенке. Нужно было сходить на базу — протопить дома и подготовить их к приезду охотников.

Ледяные забереги на Еловом озере выдавались далеко к середине. Только в том месте, где в озеро впадала Песенка, льда не было — его смывало течением.

Я отметил для себя, что по крепкому льду надо будет сделать в озере проруби — чтобы рыба не задохнулась от нехватки кислорода.

В береговом березняке я спугнул зайца. Он подпрыгнул и стремительно понёсся в сторону болота — словно комок пушистого снега на фоне тёмной зелени ёлок.

Глядя вслед зайцу, я оторвал еловую почку, разжевал и почувствовал на языке холод и смолистую горечь.

* * *

— Владимир Вениаминович, — тихо сказал я. — Вы будете стоять здесь. Смотрите — вот очень удобные ёлочки. Советую укрыться за ними.

Беглов кивнул и шагнул прямо в гущу низеньких молодых ёлок. На виду остались только его плечи и голова.

— Хорошо, — одобрил я. — Ваш сектор обстрела от той толстой осины до вот этой кривой сосны. Вдоль линии охотников не стрелять. По неясно видимой цели тоже не стрелять. Если на вас выйдет лосиха — убедитесь, что с ней нет телёнка.

— Понял, — без возражений сказал Беглов.

Он был опытным охотником. Но повторить ему правила поведения на номере я обязан. Это моя работа.

— Стрелять только пулями — никакой картечи. Зайцев и лис не бьём. Кабана бейте только в том случае, если раньше кто-то отстреляется по лосю.

У приехавших охотников были лицензии и на лося, и на кабана. Но лось считается более ценной добычей — его и стреляют первым. Иначе может получиться так, что один стрелок убьёт кабана, а его товарищ пропустит лося, думая, что зверь уже добыт.

— Волка берём в любом случае — где-то здесь есть волчья стая.

— Хорошо, — снова кивнул Владимир Вениаминович.

— Георгия Петровича видите?

Владимир Вениаминович оглянулся в ту сторону, откуда вели наши следы.

— Да, вижу.

Генерал стоял, прислонясь к толстому стволу осины, и смотрел в нашу сторону. Он махнул рукой, показывая, что тоже видит нас.

— Отлично! Ну, ни пуха, ни пера!

— К чёрту!

Владимир Вениаминович был последним номером с правого края. На края я постарался поставить самых опытных стрелков. Зверь часто норовит уйти вдоль линии в промежуток между загонщиками и стрелками. И тут крайним номерам выпадает шанс не упустить его.

Поэтому на правом краю стояли Георгий Петрович и Беглов, а на левом — отец и Валера Михайлов — охотник из Черёмуховки. Да, местных охотников мы тоже привлекли к облаве — ни к чему сеять раскол в обществе. Мяса хотят все, а в случае удачной охоты его на всех и хватит.

Ещё раз мысленно проверив всю линию номеров, я удовлетворённо кивнул. Ветер дует на охотников — звери их не почуют. Стоят все хорошо — чётко видят друг друга.

Загонщики ждали на поляне, где я их оставил. Мужики порядком замёрзли, но не шумели. Переминались с ноги на ногу и передавали по кругу термоса с горячим чаем. В руках у многих были толстые палки.

Ничего, сейчас согреемся!

— Все готовы? — негромко спросил я. — Жилеты наденьте.

Охотники принялись натягивать на себя ярко-оранжевые жилеты, в которых ходят железнодорожные работники. Чем заметнее в лесу загонщик, тем лучше. Безопасность — вот что важнее всего на охоте.

— Ружья у всех разряжены? Расходимся цепью и идём на юг. Вперёд не забегаем, не отстаём. Ориентируемся на товарищей. Александр Сергеевич, у вас компас есть?

Тимофеев кивнул. Я хотел поставить его в стрелковую цепь, но он сам вызвался пойти загонщиком. Тогда я предложил ему вести левый край.

— Александр Сергеевич, зарядите ружьё на случай, если выйдет волк. Но стрелять только в угон, когда он минует линию загонщиков. Уйдёт — значит, уйдёт.

Я расставил цепь загонщиков, секунду помедлил и поднёс к губам дульный срез переломленного ружья, словно трубу. Над утренним лесом полетел протяжный трубный звук.

Охота началась!

Глава 11

Загонщики пошли дружно, бодро покрикивая, постукивая палками по стволам деревьев. Звонкий перестук вспугнул утреннюю тишину. Из ближнего березняка, шумно хлопая крыльями, взлетела стайка тетеревов. Крупные чёрные птицы заложили вираж над зимним лесом, и расселись на высоких берёзах за болотом.

Стрелков я не видел, но знал, что сейчас все они подобрались, ещё раз проверили патроны в стволах и теперь всматриваются в неподвижную чащу, ловя взглядом малейшее движение, которое может выдать зверя.

Под подошвами сапог хрустел замёрзший, покрытый ледяной корочкой мох. Я тоже покрикивал и стучал по стволам палкой. И тоже напряжённо всматривался вглубь леса, надеясь заметить уходящего зверя.

Это было ни к чему — загонщик не имеет права стрелять. Даже если зверь уходит в сторону от стрелков, или бросается сквозь линию загонщиков — его можно только проводить взглядом.

Но лось или кабан на загонщиков не пойдут. На такое способен только волк — умный и хитрый хищник, которого нелёгкая жизнь научила всякому. Именно на этот случай у меня в стволах лежали две пули. На случай, если волк выйдет на меня и захочет прорваться.

Я знал, что далеко, в глубине леса чуткие уши лосей уловили стук и крики загонщиков. Звери насторожились, и теперь отходят, часто прекращая пастись и поднимая кверху тяжёлую голову. Если не торопиться — так мы постепенно и выдавим лосей на стрелков.

Пройдя буквально двести метров, я наткнулся на свежий кабаний след. Вот это везение!

Кабаны были ближе к линии загонщиков, чем лоси. Значит, есть шанс, что к стрелкам они выйдут позже, когда лось уже будет добыт. И тоже попадут под выстрел.

Ещё через пару сотен метров, я стал прибавлять шагу. В моих планах было выгнуть цепь загонщиков дугой и перекрыть зверям отход через фланги.

Загонщик, который шёл слева от меня, тоже прибавил шагу. Я видел, как мелькает между стволами берёз его оранжевый жилет.

С противоположного фланга раздался раскатистый выстрел. Кажется, стрелял генерал, или Владимир Вениаминович — с такого расстояния точно понять было нельзя.

Сердце неистово заколотилось. Азарт подгонял, заставлял прибавлять шаг, но я обуздал его.

Через секунду грохнул второй выстрел. И почти сразу раздался невнятный крик:

— О-о-ось... ошё-о-о-ол!

Лось дошёл, понял я. Значит, дуплет был удачным. Первой пулей охотник остановил зверя, а второй — добил.

А облава только началась. Но теперь все предупреждённые стрелки высматривают в чаще кабанов, на которых у нас тоже есть аж целых три лицензии!

Как-то, ещё в прошлой жизни одна знакомая спросила меня:

— Неужели тебе не жалко убивать несчастных зверей?

Мы сидели в кафе, и в тарелке перед девушкой лежала куриная котлета.

Что я мог ей ответить?

Что охотники не только охотятся, но и заботятся о сохранении поголовья зверей? Что всё добытое непременно идёт в пищу? Что лицензия на отстрел зверя не просто покупается за деньги, а зарабатывается трудоднями в лесу? Что мужчине часто жизненно необходимо почувствовать себя охотником, добытчиком? Что тех, кто стреляет зверей для развлечения, презирают сами охотники?

Увы, к моменту нашего разговора многое изменилось.

Лицензию можно было просто купить. Охота в сопровождении егерей загонщиков и собак стоила столько, что на эти деньги можно прожить несколько месяцев. Дальнобойные ружья с оптикой убили весь азарт скрадывания, позволив убивать зверя с огромного расстояния.

Да, я ворчу. Ворчу потому что помню, как в сентябре подкрадывался к стае уток, которая плюхнулась передохнуть в маленькое озерцо посреди непроходимого болота.

Я полз по качающемуся моховому покрывалу, толкая перед собой ружьё. Из-под мха выступала холодная вода, рукава, колени и живот промокли насквозь. Но я подобрался на дистанцию выстрела, и когда утки взлетели, метким выстрелом влёт сшиб одну. Она упала в воду, а лодки или собаки у меня не было.

И тогда я разделся и полез в чёрную торфяную воду без дна. Потому что убитую или раненую добычу бросать нельзя. Неправильно.

Ещё два выстрела из середины стрелковой цепи. На этот раз торопливые, почти слившиеся в дуплет. И тишина.

Чёрт! Или промах, или зверь легко ранен, и сейчас уходит в чащобу, а потом придётся несколько часов добирать его.

Ещё выстрел с той стороны. И весёлый голос:

— Кабан дошёл!

Ага! Кто-то из соседей подстраховал мазилу.

Выстрел на моём фланге!

Звучит громко — значит, стрелки уже близко. Пора кричать громче и давать сигнал к окончанию стрельбы. Но что же за зверь так упорно не хотел выходить под выстрелы?

— Волк дошёл!

Значит, попала-таки в оклад волчья стая. И теперь одним серым на моём участке меньше. Это хорошо.

Я уже взялся за ремень ружья, чтобы снять его с плеча, вынуть патроны и протрубить отбой.

И вдруг увидел волка.

Волк стоял, не шевелясь, он замер возле толстой берёзы, словно изваяние. Я не видел его движения, но почувствовал пристальный немигающий взгляд. Волк смотрел прямо на меня, словно оценивая — сумеет уйти, или нет.

Я остановился, потянул из-за спины ружьё. В этот момент снова грохнул выстрел. Волк одним прыжком сорвался с места и полетел вбок, на свободное пространство. Его длинное серое тело словно стелилось над самой землёй.

Я вскинул ружьё, поймал на мушку лобастую голову, дал упреждение. Ну, давай! Сверни на меня, уходя от линии стрелков!

Но волк так и бежал вдоль линии, пока не скрылся между деревьев. Стрелять было нельзя — промах, рикошет, и пуля отлетит к стрелкам.

Чёрт!

Ну, ладно! Никуда ты не уйдёшь. Наступает зима, и каждый твой волчий шаг будет отчётливо виден на снегу. Ещё встретимся!

Я переломил ружьё, вытащил патроны и затрубил отбой.

Лося — красавца весом в полтонны — добыл Владимир Вениаминович. Вот только рог у сохатого был один — второй он уже успел сбросить. Это несказанно огорчило психотерапевта. Он с безутешным видом расхаживал возле добытого великана.

— Мечтал трофей в кабинете повесить, а это что? Единорог — мифический зверь!

— Не расстраивайся, Володя! — подначивал его Георгий Петрович. — Рога в доме — не к добру.

Сам Георгий Петрович был молодцом. Метким выстрелом из «Зауэра» он добрал кабана, которого легко ранил соседний номер. Причём сделал это не второпях, а пропустив зверя за линию стрелков, почти на предельной дистанции.

— Есть ещё умение, — улыбался Георгий Петрович.

Мой отец взял матёрую волчицу. Зверюга, размерами с немецкую овчарку, лежала на земле, вытянув оскаленную морду и поджав лапы, словно и после смерти ещё убегала от опасности. На жёлтых клыках застывала розовая пена. Выйдя к стрелкам, волчица шарахнулась в сторону, и пуля угодила ей точно под лопатку.

Снег под волчицей таял, пропитываясь красным.

В целом, охота удалась. Подранков не было, а значит — уже сегодня охотники могли возвращаться в Ленинград с добычей. Кое-кто хотел заночевать на базе — отметить удачную охоту. Но Тимофеев решительно отговорил мужиков.

— Отметим непременно, — пообещал он. — Но недолго, и все вместе возвращаемся по домам. Автобус ждать не станет. Да и у Андрея Ивановича много дел.

Принялись разделывать добычу. Ножи тупились о толстую лосиную шкуру, их приходилось часто править на оселке.

Рог достался Валере Михайлову. Он хотел честно выкупить его у Владимира Вениаминовича, но Беглов только махнул рукой:

— Да забирай так! Зачем мне один рог?

— Вот! А я рукоятки для ножей сделаю, — заулыбался обрадованный Валера.

— Чёрт! — выругался отец.

Он затеял снимать с волчицы шкуру, и теперь на его ладони, с тыльной стороны кровил глубокий порез между большим и указательным пальцем.

— Нож соскочил!

У меня в рюкзаке на такой случай нашёлся йод, бинты. И перекись водорода. Тампоном с перекисью я остановил кровотечение, обработал йодом края раны и забинтовал отцу кисть.

— Осторожнее надо, батя!

— Ерунда! До твоей свадьбы заживёт.

— Приедем в Черёмуховку — попрошу Трифона глянуть, — сказал я.

— Да что там глядеть, — отмахнулся отец. — Царапина!

— Царапина — не царапина, а нож не стерильный.

Отправив отца к костру, я закончил снимать шкуру с волчицы. В рюкзак она не влезала, поэтому я свернул шкуру в рулон и крепко перетянул ремнём.

— Только уговор, батя — скоблить и выделывать её будешь сам, дома. Мне некогда.

Мы закончили разделку туш. Кабанью шкуру за ненадобностью оставили в лесу. От лосиной отрезали только голени — на камус. Этими кусками шкуры с коротким жёстким волосом удобно подбивать охотничьи лыжи, чтобы не откатывались назад при ходьбе.

Мясо разделили на примерно равные куски по числу охотников. Несмотря на тяжёлую ношу, к базе шли бодро, весело переговариваясь. Время едва перевалило за полдень — ещё можно было наварить сытной мясной похлёбки и отметить успех стопкой-другой чего-нибудь крепкого.

— Георгий Петрович! — обратился я к генералу. — Если хотите — поезжайте сейчас в Черёмуховку. Ключ от дома я вам дам. Баня открыта, воды я вчера натаскал. Только захватите с собой отца и непременно загляните по дороге в медпункт.

— А что, — задумался Георгий Петрович. — И в самом деле, поедем, Володя? Пока Андрей Иванович тут хлопочет — мы у него еду приготовим и баню натопим.

— Поехали, Георгий Петрович! — пробасил Владимир Вениаминович.

Я заметил, что на людях он никогда не называет генерала Жорой, а только по имени-отчеству.

Рустам быстро забросил их тяжёлые рюкзаки в кузов «Уазика». Отец хотел было остаться — помочь мне, но я был непреклонен.

— Батя, поезжай с Георгием Петровичем. И непременно покажи порез Трифону.

В самом деле, повязка на руке отца промокла от крови.

Сам я вернулся в Черёмуховку, когда уже стемнело. Остановил машину возле калитки и прошёл в вольер к нетерпеливо повизгивающим собакам.

— Ну-ну, — негромко говорил я, гладя псов по крутым холкам и уворачиваясь от розовых мокрых языков. — Накормили вас?

Возле дочиста вылизанных мисок валялись свежие обглоданные кости. Значит, гости не поленились наварить собакам мясного варева.

Я запер вольер, и вдруг почувствовал, что очень устал за сегодняшний день. Ладонью сгрёб с завалинки тонкий слой снега и присел, глядя на небо. Облака к ночи растащило ветром, в угольно-чёрной тьме ярко мигали звёзды. Запах печного дыма плыл по деревне — хозяйки топили печи на ночь.

Петли калитки скрипнули, я увидел тёмную широкую тень.

— Трифон?

— Привет, Андрей! Добрался?

— Да. Устал немножко. Пойдём к нам — поужинаем.

— Спасибо, — улыбнулся Трифон. — Я уже.

— Отец к тебе заезжал? — спросил я. — Ты посмотрел его порез?

— Ничего серьёзного, — кивнул Трифон. — Но пару стежков я наложил. Через две недели пусть сходит в больницу, там снимут швы. Шрам, конечно, останется, но это пустяк.

— Спасибо, — сказал я.

— Пустяки, — ответил Трифон. — Я по другому делу.

Он помолчал, а я внутренне напрягся.

— Хорошо бы твоему отцу бросить курить.

— Что-то серьёзное? — враз охрипнув, спросил я.

— Пока нет, — ответил Трифон. — Но кое-что беспокоит. Анализы на онкомаркеры он когда-нибудь сдавал?

— Четыре месяца назад.

— Вот как? — удивился Трифон. — Ага...

— Это я настоял.

Я не видел причин скрывать от Трифона правду. Он и так знал обо мне достаточно.

— В прошлой жизни он...

Я замолчал.

— Сколько осталось? — безжалостно спросил Трифон.

— Ещё два с половиной года.

— Понятно. Что ж... Сейчас никаких признаков нет, я бы заметил. Но анализы сдавайте регулярно. И пусть бросит курить.

— Да как его заставишь? — с горечью спросил я.

— Придумай. Если что — сразу сообщи мне, договорились?

— Хорошо.

— Ладно, пойду я.

Трифон поднялся с завалинки.

— Завтра вставать рано. Работа. Спасибо, Андрей, что вытащил меня сюда из леса.

Мы с Трифоном молча пожали друг другу руки.

* * *

Рано утром я отвёз отца в Волхов — ему нужно было выходить на работу. А когда вернулся — генерал и Владимир Вениаминович сидели за столом.

— Андрей Иванович, — без предисловий начал психотерапевт. — Нам нужно обстоятельно поговорить.

Не отвечая, я пощупал чайник — горячий. Налил себе чая в кружку, отрезал хлеба и положил на него кусок жареного мяса. Пододвинул табурет и тоже сел за стол.

— Давайте поговорим.

— Первый вопрос — вы не передумали насчёт сотрудничества?

— Нет, не передумал, — твёрдо ответил я.

— И по-прежнему нам доверяете?

— Да.

— Тогда расскажите — что вы предлагаете?

Я сделал глоток чая.

— Я предлагаю создать что-то, вроде небольшого общества людей, которые будут держаться вместе. У каждого из нас есть родные и близкие. Есть полезные связи, которые могут пригодиться, когда... когда наступят трудные времена. Если мы будем держаться вместе, действовать организованно — у нас гораздо больше шансов пережить то, что случится, без больших потерь.

— Согласен, — кивнул Георгий Петрович. — Впрочем, об этом мы говорили и в прошлый раз. Ваше предложение очень разумно. Но у нас недостаточно информации. Пока мы знаем о будущем только с ваших слов — обрывки, клочки. Смутная общая картина, и очень мало конкретики.

— А чего вы хотите? — спросил я, прямо глядя на генерала.

И тут заговорил Владимир Вениаминович.

— Послушайте, Андрей Иванович! Изучением памяти физиологи занимаются уже долгие годы. Они установили массу любопытных фактов. В частности, известно, что человек никогда не забывает то, что видел, или слышал. Даже если сознательно он не может вспомнить какую-то информацию — всё равно она надёжно хранится в его памяти. И специалист способен эту информацию извлечь.

— А вы — специалист.

Я не спросил это, а сказал утвердительным тоном.

— Да, я специалист, — кивнул Владимир Вениаминович. — Сразу хочу предупредить. Если вы согласитесь — понадобится не один сеанс, и даже не десять. Возможно, нам придётся несколько раз возвращаться к важным моментам вашей жизни. И да — я буду знать о вас абсолютно всё. И о прошлой вашей жизни, и о теперешней. Если вы доверитесь мне — то доверитесь полностью. Готовы?

Что ж, вот он и наступил — момент выбора.

Я неторопливо жевал мясо, запивая его горячим чаем. А генерал и Владимир Вениаминович молча ждали моего решения.

Наконец, я доел и поставил чашку на стол.

— А вы сможете сделать так, чтобы я снова помнил то, что вы раскопаете в моей памяти?

— Вы уверены, что это вам нужно? — вопросом на вопрос ответил Владимир Вениаминович. — Ведь какие-то вещи мы забываем просто потому, что не в силах помнить их.

Я покачал головой.

— Неважно. Я хочу знать.

— Ну, что ж...

Владимир Вениаминович сочувственно кивнул.

— Не знаю, вспомните ли вы всё. Но обещаю, что честно расскажу вам всё, о чём вы меня спросите. Годится?

— Годится, — ответил я. — Когда начнём?

— Думаю, прямо сейчас.

Глава 12

— Вы ведь занимались медитациями, Андрей Иваныч? — спросил меня Беглов.

Отпираться не было никакого смысла. Я пожал плечами.

— Да. После того, как заподозрил, что вы меня загипнотизировали.

— Хорошо, — неожиданно сказал Владимир Вениаминович. — Это нам поможет. Гоша! Мы с Андреем Иванычем пройдём в комнату. Посмотри, чтобы в течение часа нас никто не тревожил.

— Погодите!

Не то, чтобы я старался оттянуть неизбежное, но... Чёрт! Я именно старался оттянуть неизбежное.

— Владимир Вениаминович! У меня к вам ещё одна просьба!

— Слушаю, и постараюсь помочь, — невозмутимо ответил психотерапевт.

Видимо, он понял моё состояние и решил не давить.

— Помните, вы как-то рассказывали, что можете убедить человека бросить курить? Так вот, мне очень нужно, чтобы мой отец бросил!

— А сам он что говорит?

— В том-то и трудность, что он не хочет. Вы можете посоветовать — как убедить его обратиться к вам?

— Хм.

Владимир Вениаминович усмехнулся.

— Ничего сложного тут нет. Мы вместе обязательно что-нибудь придумаем. Я вам обещаю. А сейчас давайте перейдём к делу.

В комнате он предложил мне лечь на кровать.

— Так вам будет проще расслабиться. Да и тело не затечёт. Помните — мы с вами делаем общее дело. Это нужно не только нам, но и вам. Вам — в первую очередь. Пальцы ваших рук расслабляются и тяжелеют. Им тепло. Тепло поднимается выше. Теперь расслаблены кисти. Ещё выше. Руки расслабляются, вам лень шевелить ими.

Голос Владимира Вениаминовича стал тусклым, монотонным.

Словно неторопливое течение реки, подумал я. Представил себе реку с медленно текущей тёмной водой.

— Плечи расслаблены. Хорошо, очень хорошо. Вы ощущаете тепло в пальцах ног. Пальцы ног расслабляются. Вам хорошо. Дыхание ровное и спокойное. Мысли текут неторопливо, словно вода.

На тёмной поверхности реки заискрились солнечные блики. Лёгкий ветерок чуть коснулся кожи. Где-то выше по течению плеснула большая рыба.

— Ноги полностью расслаблены. Внимание рассредоточено. Вы ни о чём не думаете.

На ветру тихо шумел тростник. Кудрявые метёлки раскачивались над водой, роняя крохотные семена. Водомерки на длинных лапах бесшумно скользили вдоль берега.

— Всё ваше тело расслаблено. Вы спокойны. Вы слышите только мой голос. Только мой голос. Вспоминайте, Андрей Иванович!

Лёгкий поплавок из пробки качался на утренней ряби. Где-то вдалеке еле слышно рокотала моторная лодка. Пушистая синица с чёрным галстучком на жёлтой груди вспорхнула на ветку и звонко затенькала.

Я всмотрелся в тёмную толщу воды, и передо мной, словно смутные тени, поплыли давно забытые образы, запахи и вкусы...

День моего рождения. Мама с утра, конечно, напекла оладьев. Меня разбудил запах жареного теста — такой вкусный, что во рту немедленно собралась слюна.

Я вскакиваю с дивана в большой комнате и бегу умываться. Через минуту, не вытерев толком лицо, сижу на кухне и уплетаю горячие оладьи со сметаной.

Мама улыбается уголками рта.

— Вечером посидим по-домашнему. А в субботу позовём гостей — отпразднуем, как полагается!

С тех пор, как отца не стало, мама улыбается только так — незаметно, испуганно, готовая в любой миг погасить улыбку.

Как полагается — значит, придут родственники и знакомые. На столе будет стоять кастрюля отварной картошки и жареная курица. Дядя Женя откроет бутылку вина, разольёт всем по чуть-чуть. Родственники по очереди будут поздравлять меня, говорить, что я уже совсем вырос. Ещё бы — семнадцать лет! Тётя Валя — соседка из двадцать второй квартиры — заплачет пьяными слезами. Её муж, дядя Боря, тоже недавно умер, и с тех пор тётя Валя пьёт.

Вот так должно быть. Только ничего этого не будет. Потому что завтра утром по телевизору объявят о смерти Леонида Ильича Брежнева. Страна наденет траур. Какой тут день рождения? Не до веселья.

Ну, и хорошо, что сэкономили на курице, думаю я. Нам тогда и так несладко приходилось — на одну мамину зарплату.

В кухню вбегает заспанная сестрёнка Ольга. На лице — выражение детской обиды.

— Вы оладьи едите, а меня не разбудили! — чуть не кричит она.

Мама снова тихонько улыбается.

— Умывайся, и садись, егоза — тут на всех хватит.

Отдел кадров находится на первом этаже двухэтажного кирпичного здания. Оно стоит на полдороге от нашего дома к пешеходному мосту через станцию.

— Значить, работать решил? — спрашивает меня кадровичка.

Маленькая женщина с короткой стрижкой каре и ярко накрашенными губами. Она смотрит на меня с сочувствием и некоторым сомнением. Сомнение у неё профессиональное — не каждый день восемнадцатилетний парень приходит устраиваться путейцем. В этом возрасте, как правило, мечтают о другой карьере.

— А почему учиться не идёшь?

— Деньги нужны. Может, потом, поступлю на заочное — по профилю.

— Ну, хорошо. Василий Васильевич говорил про тебя. Держи — это направление на медкомиссию. Если по здоровью подойдёшь — возьмём тебя к нему на околоток.

Околоток — странное слово, старинное. Так в прошлом, девятнадцатом веке называли небольшой участок города. За порядком на этом участке присматривал околоточный полицейский.

Потом слово прижилось на железной дороге, да так и сохранилось даже при социализме.

Василий Васильевич — мамин знакомый — мастер одиннадцатого околотка. У него в подчинении две бригады — одна чинит пути в локомотивном и вагонном депо, а вторая занимается частью станции Волховстрой.

Василий Васильевич — алкоголик и трудоголик. Нос у него красный, с синеватым отливом. С раннего утра до позднего вечера он или сидит в помещении околотка в крохотном кабинете, который мастер делит с техником, или бегает по путям, проверяя работу бригад.

По вечерам и выходным Василий Васильевич пьёт. Но и в выходной день часто появляется на работе — проверить, чем занимается дежурная смена.

Человек он хороший, не любит только когда ленятся и отлынивают от работы. Своих работяг прикрывает перед начальством, рублём наказывает только совсем уж в крайнем случае.

Про увольнения за пьянку тут и слыхом не слыхивали. Половина работников имеют за плечами срок — больше их никуда не берут, а на железку, путейцем — пожалуйста!

Я успешно прохожу медкомиссию, получаю на складе спецодежду и без пятнадцати восемь утра появляюсь в помещении околотка.

В раздевалке для рабочих утренний гам, весёлые грубые шутки. В углу у окна тихо звякают стаканы.

— Шкафчик нужен? — спрашивают меня. — Переодеваться будешь?

Я мотаю головой.

— Нет. Я живу тут, рядом.

Короткий инструктаж. На нём зачитывают сводку за сутки — где сошёл тепловоз, где под поезд попал невнимательный дачник, или пьяный рабочий. После инструктажа — обязательная роспись в журнале.

— Пойдёшь с этими двумя, — говорит мне Василий Васильевич. — Что они скажут, то и будешь делать.

Я коротко киваю.

Потом мы долго идём через депо, проходим мимо кладбища и выходим в пригород. Я удивляюсь — какой большой участок закреплён за бригадой.

Утреннее солнце начинает заметно припекать. Рельсы и щебень пока не нагрелись, но через пару часов будет настоящая духота.

Насыпь в этом месте высокая, вдоль путей идёт узкая тропинка. Иногда от неё отделяются совсем уж малозаметные тропки и ныряют вниз, к домам. Один из моих провожатых ныряет на такую тропку. Второй молча продолжает идти по путям, а я за ним следом.

Мы приходим к маленькому кирпичному домику, который стоит прямо у путей. Коллега открывает замок на дощатой двери.

— Заходи!

Я захожу вслед за ним и осматриваюсь. Дощатый стол торцом к крохотному, забранному решёткой окну. Две деревянные лавки, на которых можно спать, подогнув ноги. Асбестовая труба на металлических ногах, обмотанная нихромовой спиралью — обогреватель.

— Давай, покурим! — говорит коллега. Его зовут Юрой, он высокий и поджарый, с тёмными прямыми волосами и падающей на брови чёлкой.

Мы садимся и закуриваем. В домике прохладно, а на улице уже начинается духота. Сердце мне вдруг щемит странная тоска. Впервые в жизни после учёбы у меня нет каникул. И теперь уже никогда не будет. Это слово «никогда» — тяжёлое, словно камень.

Появляется второй — Серёга Суханов. Настроение у него приподнятое, кучерявые волосы прилипли ко лбу.

Он достаёт из-под клетчатой рубахи бутылку водки.

— Будешь? — спрашивают меня коллеги.

Я мотаю головой. Мне восемнадцать лет, на часах половина девятого утра, а впереди — самый первый в жизни рабочий день.

Коллеги пожимают плечами и теряют ко мне интерес. Из кармана брюк извлекается засохшая корка ржаного хлеба, вся в прилипших табачных крошках. Из висящего на стене деревянного ящичка с красным крестом — эмалированная кружка.

Серёга выливает половину бутылки в кружку, протягивает её Юре. Сам пьёт из горлышка, запрокинув голову. Я вижу, как опускается его кадык, как, сверкая мелкими пузырьками, закручивается в бутылке водочный вихрь.

Несколько секунд — и водки нет, словно и не было никогда. Коллеги вытирают рукавами губы, по очереди занюхивают хлебной коркой. Глаза у них становятся маслянистыми, живыми. Оба снова закуривают и сидят на лавке напротив меня, блаженно пуская дымные кольца.

Через пять минут старательно тушат окурки в консервной банке, которая заменяет пепельницу, и поднимаются.

— Ну, пойдём работать!

Я открыл глаза, бессмысленно глядя на дощатый потолок, выкрашенный белой эмалью. В щелях между досками эмаль потрескалась. По одной из досок медленно ползла чудом уцелевшая осенняя муха.

Над ухом басит смутно знакомый голос.

— На сегодня, пожалуй, хватит, Андрей Иванович!

Я повернул голову на голос. Рядом с кроватью на стуле сидел Беглов и серьёзно смотрел на меня.

Я заморгал глазами, стараясь совместить реальность с тем, что видел только что.

— Сколько времени?

— Сеанс длился всего полчаса, — ответил Владимир Вениаминович. — Я решил, что для первого раза этого достаточно.

Всего полчаса? Больше года моей прошлой жизни уместились всего в полчаса?

— Полежите, — сочувственно сказал Беглов. — Это от непривычки. Приведите мысли в порядок, а я пока чайник поставлю.

Он ушёл на кухню и там загремел посудой. Я услышал, как льётся вода в пустой чайник. Затем с треском чиркнула спичка, вспыхнул газ в конфорке.

Так это и были воспоминания? Такие... живые? Настоящие?

Я вспомнил не только мельчайшие детали прошлого, но и вкус тех самых оладьев, запах того самого сигаретного дыма. Все свои тогдашние мысли и чувства.

Но разве так бывает? Разве можно вот так ярко прожить прошлое заново?

Оказывается, можно!

Эта мысль одновременно напугала и подбодрила меня.

Я поднялся на ноги, прошёл по комнате. Привычная окружающая реальность словно отодвинула воспоминания, приглушила их яркость, снова сделала матовыми. Но всё же, они ещё были здесь, со мной. Детали не стёрлись, а лишь немного потускнели.

Я услышал, как зашумел чайник, и вышел в кухню. Георгий Петрович расставлял на столе только что вымытые чашки.

— Садись, Андрей Иванович!

Я сел. Вкус чая показался мне невыразительным — словно в заварочный чайник бросили жалкую щепотку. Посмотрел в кружку — в ней плескался густо-коричневый настой.

— Сейчас, погоди!

Георгий Петрович встал и вытащил из внутреннего кармана куртки блестящую плотную фляжку.

— Вот, держи! Армянский!

Коньяк жидким огнём прокатился по пищеводу, мягко упал в пустой желудок. Я поморщился, закусил сухарём из вазочки.

— И что, оно теперь всегда будет так? — спросил я Владимира Вениаминовича. — Эти воспоминания... Они словно у меня перед глазами стоят.

— Думаю, нет, — ответил Беглов. — Как и любые другие воспоминания, они скоро снова начнут тускнеть, размываться. Их будут вытеснять новые происшествия. Ведь мозг у вас не изменился, и принцип работы памяти тоже. Мы просто всколыхнули глубокие слои. Подняли муть с самого дна, если можно так выразиться. Но скоро она осядет, и вода вновь станет чистой. Вы есть хотите?

Я прислушался к себе и понял, что чертовски голоден.

— Да.

— Это нормальная реакция на стресс. Сейчас я разогрею еду.

Беглов достал из холодильника сковороду с остатками жареной кабанятины. Холодное мясо покрылось толстым слоем белого жира. Владимир Вениаминович поставил сковороду на огонь и раскрошил в жир несколько отварных картофелин.

Жир начал таять, сердито зашипел, брызгая во все стороны раскалёнными каплями.

Беглов убавил огонь и накрыл сковороду крышкой.

— Трудность в другом, — сказал он. — Сеансы надо проводить, как можно чаще. Лучше всего — каждый день. Тогда воспоминания не успеют улечься и обратно окаменеть.

— Каждый день? — спросил я, глотая слюну.

По кухне уже разносился упоительный аромат жареного мяса.

— Да, — кивнул Владимир Вениаминович. — Я мог бы научить вас технике самогипноза — это не так сложно, да и пациент вы талантливый. Но кто будет задавать вопросы? Кто будет направлять поток вашего внимания на нужные нам сведения? Ведь мы же сейчас не психотерапией занимаемся, и ищем вполне конкретные сведения, которые могут пригодиться. Впрочем, кое-что мы уже нашли. Дату предстоящей смерти...

Он замолчал и поднял глаза к потолку.

— Вы помните, кто стал следующим?

— Андропов. Юрий...

— Тихо! — быстро сказал Георгий Петрович. — Погодите! Андрей Иваныч, пойдём-ка на улицу.

Я, недоумевая, поднялся с табурета.

— Нельзя даже теоретически допустить, чтобы нас кто-то подслушал, — сказал Георгий Петрович, когда мы вышли во двор.

Снег поскрипывал под ногами.

— Вот что, Андрей Иваныч! Выпусти-ка собак из вольера и привяжи их у входной двери.

— Да они и так залают, если кто-то пойдёт.

— А если это будет кто-то, кто им хорошо знаком? Например, Катя?

— Катя в Ленинграде. Они с подругой сегодня вечером идут в театр.

Георгий Петрович строго посмотрел на меня.

— Мы не можем пренебречь даже невероятным совпадением. Привяжите собак возле двери.

— Хорошо.

Я открыл вольер и надел на собак ошейники. Псы, прыгали, радостно визжали и рвались на волю — думал, что пришло время гулять.

— Тихо, тихо! — приговаривал я, пристёгивая к ошейникам поводки. — Попозже погуляем!

Мы с Георгием Петровичем привязали собак прямо под окном кухни и вернулись в дом. Картошка с мясом уже лежала в тарелке, и я жадно принялся за еду.

По сравнению со свининой кабанье мясо жестковато, оно более жилистое и тёмное. Но до чего же вкусное! Да я бы сейчас и кирпичи сожрал, если б их поджарить и полить горячим салом!

— Вы знаете, какую должность сейчас занимает Юрий Владимирович? — спросил меня генерал.

— Знаю, — кивнул я.

— И вы хотите сказать, что, сменив Брежнева, он возьмёт курс на развал страны?

— Нет.

Я покачал головой.

— Он, по мере сил, будет укреплять порядок. Но проживёт недолго.

— Владимир Вениаминович поёжился и шумно выдохнул.

— Мы с генералом посмотрели на него.

— Да, мне страшно, — спокойно признался психотерапевт. — Это вам не с дельфийским оракулом разговаривать. Знать будущее наперёд — то ещё испытание.

— Ну, Андрей Иванович как-то выдерживает, — заметил генерал.

— Для Андрея Ивановича это не будущее, а прошлое. Потому он и воспринимает его спокойно. Такие вот выверты человеческой психологии. Но вернёмся к нашему разговору. Как нам устроить так, чтобы сеансы были чаще?

— Не знаю, — честно ответил я. — Может быть, подключить кого-то?

— Это исключено, — твёрдо ответил Владимир Вениаминович. — Если уж зашёл разговор — то я советую вам ничего не говорить даже самым близким людям. Даже не так. Близким — тем более ничего не говорите. Неизвестно, как они воспримут ваши слова. А сильные эмоции могут окончательно всё испортить.

— Понимаю.

Я представил, как рассказываю Кате свою настоящую историю. Поверит ли она мне? Или решит, что связалась с сумасшедшим? А если поверит — то что будет делать?

— А почему бы тебе не взять отпуск, Володя? — предложил Георгий Петрович. — Поживёшь в Черёмуховке, и сам будешь проводить сеансы, сколько нужно.

— Э-э-э... нерешительно начал я.

Перспектива делить жильё с Бегловым меня не радовала. Во-первых, я привык к одиночеству и возможности самому распоряжаться своим временем. А во-вторых — ко мне приезжала Катя.

— Не беспокойся, Андрей Иванович! — сказал генерал. — Володя снимет комнату в деревне. А то и целый дом. Вы будете встречаться только во время сеансов.

— Мысль хорошая, — почесав затылок, признал Владимир Вениаминович. — Вот только кто же меня отпустит?

— Об этом поговорим по дороге в Ленинград, — решил Георгий Петрович.

Глава 13

Фёдор Игнатьевич остановился на крыльце нового дома и с удовольствием оглядел заснеженный сад. Яблони стояли, словно девчонки в белых пуховых куртках. Под первыми невысокими сугробами угадывались кусты крыжовника и смородины. Штакетины новенького забора уже присыпало снежком. По нему, брезгливо отряхивая лапы, пробирался любопытный соседский кот.

Пахло холодной зимней свежестью и печным дымом. Фёдор Игнатьевич задрал голову — над крутой крышей вились курчавые пепельные облачка. Значит, топится печка, и в дымоходе есть тяга. Можно без боязни заселяться в дом — не угоришь, не замёрзнешь долгой зимней ночью.

Председатель потоптался на крыльце, стряхивая с валенок снег, и потянул на себя дверную ручку. Новенькая дверь отворилась, не скрипнув.

В холодных сенях тоже всё было по обычаю — широкие окна в частых рамах с небольшими стёклами. Днём не нужно лишний раз жечь электричество — через окна проникает достаточно света. А если вдруг треснет стекло, так менять его несложно, благодаря небольшому размеру. И вырезать можно хоть из остатков — а это куда дешевле, чем покупать стекло во всю раму.

Крутая лестница вела на чердак. Не во всех домах были такие лестницы — многие предпочитали по старинке лазить снаружи, через небольшую дверцу в фасаде. Но это летом хорошо. Да и то — длинная лестница гнётся, потрескивает. А если зимой полезешь, да поставишь лестницу непрочно — так и соскользнёт по доскам фасада, и сверзишься с высоты, как Володька Грибов в прошлом году. Два ребра сломал Володька. Месяц дома сидел, пока рёбра не срослись. А ведь лез трезвый — не пьяный. Хотя... если бы пьяный полез — может, и обошлось бы. Пьяным и дуракам часто везёт на Руси-матушке. Потому и не переводятся они здесь, словно в заповеднике.

Но в новом доме Фёдор Игнатьевич сделал лестницу, как у себя — в холодных сенях. И крепко прибил её плотницкими скобами к верхнему бревну сруба. А к полу — толстыми гвоздями на двести миллиметров.

Сразу за лестницей располагалась дверь в нужник. Нужник тоже холодный, как и сени. Ну, и ничего! Меньше засиживаешься в холоде. Сделал дело, штаны натянул — и бегом в тепло!

Другая дверь, как и положено, вела из сеней на кухню. Вот там уже тепло. Уютно потрескивают дрова в новенькой кирпичной печке, раскаляют чугунную плиту с двумя конфорками и духовкой.

Кухня пока пустая, без мебели, и от этого кажется очень просторной. По-другому нельзя. Ведь тут и умывальник встанет, и обеденный стол, и холодильник. А ещё полки, шкафы и пенал для круп и банок с соленьями и вареньями.

В деревне люди и живут-то на кухне. В комнатах только спят и телевизор смотрят, если время есть.

Фёдор Игнатьевич остановился на пороге, принюхался к разнообразным запахам новенького дома.

Чем пахнет в новом деревенском доме?

Стружкой и смолой от новеньких полов и потолков. Липкой коричневой замазкой от оконных рам. Дымом и глиной от протопленной печки. Свежей краской, обойным клейстером, бензином, в котором замачивали и отмывали кисточки.

Фёдор Игнатьевич посмотрел вверх и нахмурился. Под самым потолком он увидел открытую распределительную коробку, из которой торчали небрежные скрутки алюминиевых проводов. А из-за двери, которая вела в комнату, доносился гул голосов и негромкое бормотание радиоприёмника.

Непорядок!

Стараясь не топать громко, председатель подошёл к двери и резко её открыл.

Так и есть! Прохлаждаются работнички среди бела дня!

На крепко сколоченном козелке была постелена свежая газета. На газете располагался классический обеденный набор советского труженика с пониженной социальной ответственностью — бутылка водки, гранёный стакан, горбушка хлеба и два плавленых сырка «Орбита».

Один сырок был развёрнут и порезан тонкими ломтиками. Второй ещё сверкал в солнечных лучах нетронутой упаковкой из фольги.

Возле козелка на деревянных табуретках сидели совхозный электрик дядя Лёня и водитель «ЗИЛа» Володька.

Они внимательно слушали новости, которые передавали по радио. Диктор как раз говорил о крепнущем единении стран Варшавского договора и необходимости противостоять империализму, который снова начал распускать свои хищные щупальца по всему земному шарику.

— Дядя Лёня! — укоризненно воскликнул Фёдор Игнатьевич. — Ну, в чём дело? Договорились же, что ты до обеда закончишь с проводкой. А ты всё возишься! Да ещё и Володьку от работы отвлекаешь! А ему вечером за руль!

Собутыльники синхронно повернули головы и посмотрели на Фёдора Игнатьевича. В глазах электрика дяди Лёни промелькнуло удивление.

— Я его не отвлекаю, — сказал дядя Лёня. — Это он меня отвлекает.

— Это я его отвлекаю, — подтвердил Володька.

— Да какая разница?! — взорвался Фёдор Игнатьевич.

Он схватил полупустую бутылку, оторвал кусок газеты, скрутил его и заткнул тонкое горлышко. Потом опустил бутылку в просторный карман полушубка.

— Вечером зайдёшь ко мне в сельсовет и заберёшь. Там и поговорим!

— А мне вечером не надо! — помотал головой дядя Лёня. — Мне сейчас надо! И ты, Фёдор Игнатьич, голос на меня не повышай!

Он погрозил председателю пальцем. Палец был корявым, словно его когда-то стукнуло током, и согнуло, а выпрямиться он так и не сумел.

— Что? — удивился Фёдор Игнатьевич.

— А вот то! — с вызовом сказал дядя Леня. — Я про тебя всё знаю. И сочувствую, как мужик мужику. Но бутылку поставь на место!

— Я поставлю! — с угрозой сказал Фёдор Игнатьевич. — Я тебе так сейчас поставлю! Вопрос о твоих загулах на общем собрании — вот что я поставлю!

— Дядя Леня, уймись, — встревоженно зашептал Володька и схватил электрика за рукав. Но тот отмахнулся, чуть не порвав куртку.

— Ты приди по-человечески! — сказал дядя Лёня Фёдору Игнатьевичу. — Скажи — мол, мужики, горе у меня! Налейте! Разве мы не люди? Разве не поймём, не нальём? А бутылку отбирать не смей! Это святое!

— Да какое горе у меня? — возмутился Фёдор Игнатьевич. — Что ты мелешь?

Володька бросил безуспешные попытки уговорить дядю Лёню и обратился к председателю.

— Не сердитесь вы на него, Фёдор Игнатьевич! Он за вас переживает, и я тоже! Потому и выпили даже — от переживаний. Ведь все бабы в деревне только об этом и говорят!

— Да о чём «об этом»?! — рассвирепел Фёдор Игнатьевич.

— Да о том, что ничего ты не можешь! — выкрикнул дядя Лёня.

— Что???

Фёдор Игнатьевич вытаращил глаза так, что они чуть не выскочили из орбит.

— Кто эту ерунду говорит?

— Да все говорят! Мне Валерка Михайлов сказал, а ему — жена.

— А она откуда знает — могу я, или не могу?!

— А ей Наташка сказала! — победно выкрикнул дядя Лёня.

— Ах, вот оно что! Ну, ладно! Я на собрании с этим разберусь! При всех, так сказать! А ты, дядя Лёня, если к вечеру проводку не доделаешь — пеняй на себя! что-что, а без премии тебя оставить я всегда могу, тут уж не взыщи!

— А ты мне не начальник!

— А это ничего! Мы с твоим начальником в соседних кабинетах сидим — как-нибудь договоримся!

Фёдор Игнатьевич круто развернулся и выскочил на улицу. На крыльце он чуть не поскользнулся и остервенело пнул валенком новенькую ступеньку.

— Ну, я вам покажу!

— Эх, ты, дядя Лёня! — укоризненно сказал Володька электрику. — Вот кто тебя за язык-то тянул? Не видишь — и так переживает человек, а ты масла в огонь подлил. Обидел председателя.

— А чего он бутылку хватает? — уже утихая, выкрикнул дядя Лёня. — И грозится ещё!

— Так время-то рабочее, — рассудительно ответил Володька.

— Слушай, Вовчик! — просительно сказал электрик. — А сбегай ещё за одной, а?

— Денег нет.

— А ты у Лидки в долг попроси — она даст! Запишет в тетрадку и даст.

— Да не пойду я! Давай, лучше с проводкой помогу. Что тут у тебя?

Володька выглянул в окно и с сожалением посмотрел в спину Фёдора Игнатьевича. Председатель, широко размахивая руками, шёл в сторону сельсовета.

— Вот горе-то у мужика! — вздохнул Володька.

* * *

Я готовился к празднику.

Завтра будет красный день календаря — седьмое ноября. День Великой Октябрьской Социалистической Революции.

Над сельсоветом натянули кумачовый транспарант с лозунгом «слава КПСС!»

Завклубом проверил свою музыкальную технику и расчистил от снега площадку за клубом, где вечером будут танцы.

Женщины напекли пирогов и припрятали от мужей водку, чтоб не выпили раньше времени.

Участковый Павел отгладил парадную форму — жаловался мне, что чуть не прожёг галстук.

А я прибрался в доме, протёр окна, вымыл полы и купил в магазине бутылку красного вина.

Помимо всеобщего торжества у меня намечался личный праздник. И ему я, честно говоря, радовался гораздо больше.

Вечером должна приехать Катя.

Сегодня у них были занятия, и Катя сообщила, что приедет поздней электричкой. Я собирался встретить её на вокзале в одиннадцать вечера.

Но зато весь конец недели будет принадлежать нам! Удивительно, но так решил декан. Он сам подошёл к Кате и предложил отдохнуть до понедельника.

— Я знаю, вы живёте в области, — сказал декан, — и, наверное хотели бы навестить родных. Поезжайте, и не беспокойтесь. И пожалуйста, передайте привет вашему дяде.

— Ты не знаешь, что он имел в виду? — спросила меня Катя по телефону.

Я пожал плечами, потом спохватился и сказал в трубку:

— Не знаю. Но очень рад, что ты приедешь на все выходные.

С делами я покончил к обеду. Идти в обход не было никакого смысла. Баню я запланировал на завтра — сегодня Катя слишком устанет с дороги. Оставались несколько свободных часов, и я решил провести их с пользой.

В самом деле, зачем дожидаться Владимира Вениаминовича? Можно же попробовать вспомнить что-нибудь ещё самостоятельно.

Честно говоря, меня не слишком интересовали общественные события. Ну, то есть, волновали, конечно. Но их я и так помнил в общих чертах, а уточнить даты и подробности можно будет со временем.

А вот события моей личной жизни... Это совсем другое дело. Мне казалось очень важным вспомнить их самому, чтобы лишний раз не делиться сокровенным с посторонними людьми.

Я проверил печку, которую топил с утра. Угли уже почти погасли, и трубу можно было смело закрывать. На всякий случай, я оставил минимальную вытяжку. Лучше немного замёрзнуть, чем сильно угореть.

Вообще-то, с подачи Алексея Дмитриевича я привык медитировать сидя. Но сейчас решил попробовать тот способ, которым пользовался Беглов.

Я переоделся в свободный спортивный костюм и лёг в кровать прямо поверх покрывала. Закрыл глаза и попытался расслабиться.

Моим пальцам тепло. Они расслабляются и тяжелеют. Дыхание ровное и спокойное. Ничто не тревожит меня. Я вижу перед собой гладь воды. Она подёрнута лёгкой рябью от утреннего ветерка.

Руки тяжелеют. По ним поднимается приятное тепло. Я не могу пошевелить руками, но это не тревожит меня.

Самое главное в этом деле — не уснуть, подумал я. Но даже эта мысль не помешала мне представить тёмную гладь летнего озера, широкие листья кувшинок, их белые и жёлтые цветы. Я увидел изумрудную стрекозу, которая села на цветок, взмахивая блестящими слюдяными крыльями.

Мои ноги расслаблены. По ним поднимается приятное тепло. Я не могу пошевелить даже пальцами ног.

Стрекоза вспорхнула с цветка и полетела вдоль берега. Внезапный порыв ветра пригнул к воде метёлки камыша. Шевельнули косматыми лапами тёмные ели на острове, который драгоценным камнем лежал посреди озера. С охотничьей базы на другом берегу донёсся еле слышный собачий лай.

А затем я без всякого перехода очутился у себя на кухне и увидел Жмыхина. Он выглядел почти так же, как в тот раз, когда приезжал ко мне в Черёмуховку. Только лицо его похудело и было бледным.

— Приготовил я тебе сюрприз, Андрей Иваныч! — сказал Жмыхин, и зло усмехнулся.

Собаки на базе залаяли заливисто и близко. Я хотел выйти мимо Жмыхина на улицу, но егерь схватил меня за рукав и принялся трясти.

— Андрей Иваныч! Андрей Иваныч!

— А?

Я открыл глаза и увидел прямо над собой испуганное лицо Фёдора Игнатьевича.

— Андрей Иваныч! Жив?

— Что случилось?

Я вскочил с кровати, и председатель отпрянул.

— Что вы здесь делаете?

— Так по делу к тебе зашёл. В окно стучу, собаки лают-заливаются. А ты на кровати лежишь и не шевелишься! Я думаю — не дай бог, помер Андрей Иваныч! А дверь-то открыта! Ну, я в дом, и давай тебя трясти! Ну, жив, слава богу!

— Да с чего мне помирать?

— Мало ли! Тут никто не знает — что и с чего. Слушай, ну и крепко же ты спишь, а! А почему одетый?

— Да я устал что-то, прилёг на минутку и заснул.

— Ну-ну!

Я потряс головой, приходя в себя. Что за ерунда мне снилась? Посмотрел на часы — ничего себе! Сорок минут спал. Гипнотизёр!

— Фёдор Игнатьевич, чаю хотите?

— Чаю? Это можно. Чай — это хорошо. А ты слышал, что по деревне болтают, Андрей Иваныч?

— Нет, не слышал. А что болтают?

— Да так, ерунду всякую. Вот поймать бы того, кто эти слухи распускает, да язык бы вырвать!

— Что за слухи-то, Фёдор Игнатьевич? — спросил я, наливая в чайник воду.

— Да какая разница? — непоследовательно ответил председатель. — Один ляпнет глупость, а остальные повторяют, как попки! Ты лучше скажи — поедешь со мной во Мгу?

— Когда? — удивился я.

— А сегодня! — решительно ответил председатель. — Машину у Володьки отберу, Валерку Михайлова за руль посажу, и поедем! Втроём управимся.

— Погодите! Что-то я со сна плохо соображаю. Зачем нам во Мгу ехать?

— А, я же тебе не сказал! Поговорил я с Таниной бабушкой. Не медсестра это оказалась, просто однофамилица. Но дело не в этом. Она до пенсии зоотехником работала. И опытный зоотехник, скажу я тебе! Наши, совхозные, ей в подмётки не годятся! Вот я и уговорил её переехать с внучкой в Черёмуховку.

— Так это вы для них дом строили?

— Ну, а для кого же? Думаешь, мне совхоз просто так материалы и рабочих выделил?

— А я слышал...

Я вовремя прикусил язык, но Фёдор Игнатьевич снова вскинулся.

— Что ты слышал?

— Да так, чепуху полную.

— То-то и оно, что чепуху! Болтают, не пойми, что! А мне потом как людям в глаза смотреть?

Председатель разошёлся не на шутку, но я его остановил.

— Кружку опрокинете, Фёдор Игнатьич! Сейчас я вам чая налью.

Я разлил по кружкам горячий тёмно-коричневый чай, придвинул Фёдору Игнатьевичу сахарницу и вазочку с сухарями из деревенского магазина.

— Пейте, пока не остыл. Только, Фёдор Игнатьевич... не смогу я сегодня с вами поехать — мне нужно Катю с электрички встретить.

— Катя приезжает? — оживился председатель. — Так это ж совсем другое дело! Конечно, поезжай, встреть! А с переездом я и без тебя управлюсь. Только завтра чтобы как штык были в сельсовете, понял? Оба, и без отговорок! Дело у меня к вам есть важное.

— Конечно, Фёдор Игнатьевич! Прямо с утра и зайдём.

— Ага! Вот и хорошо! Ну, ладно — побегу я. Дел невпроворот! Да ещё переезд этот!

— Так, может, после праздников, Фёдор Игнатьевич? — спросил я. — Спокойно, без спешки?

— Нет, Андрей Иваныч, так не пойдёт! Пусть уж Таня с Ниной Егоровной нашу деревню праздничной увидят. Им ведь тут жить. А новое место — оно как? Каким его увидишь — таким и запомнишь! Ну, давай! Побегу я. А за чай спасибо.

Я проводил Фёдора Игнатьевича и не на шутку задумался над его словами. Как увидишь — так и запомнишь? А ведь, и вправду. Какой я впервые увидел Черёмуховку?

Я вспомнил буйную летнюю зелень, и цветущую сирень, и Катю на крыльце медпункта. Сердце защемило, захотелось, чтобы опять наступила весна.

Прав Фёдор Игнатьевич, полностью прав!

Я неторопливо допил чай. Поставил кружку в умывальник и вспомнил про Жмыхина. Что-то в недавнем сне не давало мне покоя.

Зачем он тогда приезжал? Я так и не понял, а после забыл, не придал значения.

Неужели просто поговорить? Так ведь он ничего толком и не сказал. Побыл десять минут, попытался вручить мне банку с самогоном и уехал.

А ещё он выходил. Кажется, в туалет...

Я словно наяву увидел лицо Жмыхина — довольное и спокойное. Вот что меня тогда поразило — приехал он встревоженным, а уезжал спокойным. Словно сделал то, зачем приезжал.

Я пошёл в туалет, внимательно огляделся. Ничего подозрительного. Чёрт, да я в этом помещении каждый день бываю!

Я поднял голову. Там, где стена сходилась с потолком, была узкая горизонтальная щель. Я увидел торчавший из этой щели кончик металлического штырька с кольцом.

Что это?

Я протянул руку и нащупал холодную ребристую болванку гранаты.

Глава 14

Почему самые хреновые ситуации в жизни всегда норовят повториться?

Именно эта идиотская мысль билась у меня в голове, пока я внимательно разглядывал гранату, лежавшую в уютном гнёздышке между балкой и досками потолка.

Голова в этот момент работала предельно чётко, как будто даже замедленно. Касаясь рукой запала, я успел сообразить, что граната лежит в моём доме уже несколько недель. И если за это время она не взорвалась — значит, и дальше не взорвётся.

Граната немного напоминала яйцо. Смертельно опасное яйцо, которое зачем-то снесла в моём доме разумная хищная птица.

Предохранительная чека была на месте, и усики её загнуты. Никаких верёвочек, пружинок или других подозрительных вещей.

Значит, это не смертоносная ловушка. А просто Жмыхин зачем-то подбросил мне гранату. Зачем?

Хотел, чтобы меня заподозрили в сговоре с «чёрными копателями»? Вполне возможно. Или просто сделал это от злобы и отчаяния. Могло быть и такое.

Вопрос в том, что мне теперь делать?

Я вышел из туалета и плотно закрыл за собой дверь. Смешна предосторожность, но лучше, чем ничего.

На всякий случай, накинул крючок на уличную дверь — незачем пока кому бы то ни было шастать в моём доме без спроса.

А сам пошёл на кухню, сел за стол и стал задумчиво пить остывающий чай.

Чай горчил. Чаинки в кружке медленно вращались, словно рыбацкие лодки, попавшие в водоворот.

Ну, Жмыхин!

Он даже из тюрьмы умудрился дотянуться до меня и доставить массу неприятностей. И не мне одному, вот в чём дело.

Сколько людей за эти месяцы перебывало в моём доме? Уйма! Все мои родные, знакомые. Катя, брат, родители. Генерал с Владимиром Вениаминовичем.

Начнись сейчас следствие — всех их будут подозревать и допрашивать. Я-то знал, что гранату подложил Жмыхин. Но попробуй доказать это следствию!

Даже если следователь согласится с моими выводами — всё равно существует официальная процедура. Доказать вину Жмыхина будет очень трудно — вряд ли на гранате найдутся его отпечатки. Не дурак же он, в конце концов. Наверняка позаботился о том, чтобы связать с ним появление гранаты напрямую было невозможно.

Вот и получается, что снова ко мне в дом приедет милиция и начнёт копаться во всех подробностях моей жизни. Чёрт его знает — что покажется им подозрительным! Но с той минуты мы все будем под пристальным наблюдением. И возможно — очень надолго.

Какова вероятность, что сам Жмыхин скажет кому-то про гранату?

Я обдумал эту возможность и решил, что она ничтожна. Хотел бы сказать — давно бы сказал.

Да и сказать он может, только признавшись, что сам подложил её. Или нет?

Тут мне в голову пришла новая мысль. А что, если Жмыхин объявит меня соучастником? У него и на это ума хватит. Или нет?

Чёрт с ним! Так и голову сломать недолго.

Как ни крути, а у меня было только два варианта.

Позвать Павла и затеять долгое и нудное разбирательство.

Или отнести чёртову гранату подальше и выбросить её.

Тщательно поразмыслив, я выбрал второй вариант.

Я оделся и пошёл в сарай. Выбрал из стоявшего там инструмента небольшую, но крепкую штыковую лопату. Ножовкой укоротил её ручку так, чтобы она помещалась в рюкзак.

Зимой в лесу лопата — очень полезная вещь. Надо ли расчистить место для костра, или снять пласт снега, чтобы поставить под ним капкан — обойтись без лопаты трудно. Я давно хотел сделать себе подходящий инструмент, а тут сама жизнь заставила.

Собрав рюкзак, я закинул на плечо ружьё. Выкрутил из гранаты запал, сунул гранату во внутренний карман куртки и вышел из дома.

До вечера ещё было далеко. Я дошёл до Песенки и повернул не направо — к озеру, а налево. Решил заодно прогуляться в верховья речки, проверить — как там поживает семья бобров.

Гранату я сначала думал закопать поглубже где-нибудь в лесной чаще. Но следы... Конечно, через день-два их наверняка засыплет снегом. Но до снегопада я не буду чувствовать себя в безопасности.

Поэтому я добрался до глухой болотистой заводи, сразу за бобровой плотиной. Ни один человек в здравом уме не полезет сюда да же по моим следам. Я и сам-то еле добрался до воды — высокие сапоги почти до верха голенищ утопали в снежно-грязевой жиже.

Лопатой я пробил тонкий лёд на поверхности заводи. Бросил гранату в воду. Запал отправился вслед за ней.

Я постоял минуту, а потом по своим следам выбрался на сухое место. Обошёл заводь по широкой дуге и вышел к каньону.

Обрывистые берега с нанесёнными ветром снежными козырьками производили странное сказочное впечатление. Между обледеневших камней ещё журчала вода — сильных морозов пока не было, и быстрое течение сопротивлялось холодам.

На противоположном берегу я даже сумел разглядеть ту самую нору, в которой летом устроил своё гнездо зимородок.

Раздумывая над сегодняшними событиями, я ощутил странное облегчение. Даже не сразу понял, в чём дело. А потом сообразил.

До сих пор я странным образом жалел Жмыхина и до некоторой степени чувствовал себя виноватым в том, что с ним произошло. Это было абсолютно нелогично, бессмысленно. Но что поделать с причудами совести?

Сегодняшняя находка избавила меня от чувства вины. Она наглядно показала, что Жмыхин был не жертвой своей слабости и трагических обстоятельств, а преступником, который хладнокровно планировал преступления.

Я представил, как он поехал ко мне, предварительно спрятав гранату в кармане. И с самого начала планировал подбросить её мне, а все его разговоры и мирном соседстве были просто для отвода глаз.

Не вышло. Но и жалеть Жмыхина не за что. Разве что порадоваться собственному везению.

Стайка снегирей выпорхнула из леса. Стряхнув с покачнувшихся веток снег, птицы расселись на ольхе, которая нависала с обрыва над речкой, и принялись деловито обкусывать замёрзшие серёжки. Я улыбнулся — до того снегири были похожи на пушистые краснобокие яблоки.

Посмотрел на часы — четвёртый час, скоро начнёт смеркаться. Пора было выбираться из леса обратно в деревню.

По скользким камням я осторожно перебрался на другой берег Песенки, вскарабкался на обрыв.

И сразу же обнаружил свежий волчий след, который вёл в сторону деревни.

Волк был один. Судя по размеру отпечатков и расстоянию между ними — крупный.

Я вспомнил зверя, который ушёл от меня во время облавной охоты. Скорее всего, это он и был. Хотя волки — не оседлые звери. Они кочуют по всему лесу в поисках пищи и за сутки легко могут преодолеть до ста километров. Силе и выносливости поджарого серого зверя позавидует любой атлет. Много часов волк может бежать ровной лёгкой трусцой, останавливаясь только для того, чтобы сделать пару глотков воды из ручья, или ухватить горячей пастью холодный снег. И не устанет, не растратит силы.

Двое волков легко загоняют взрослого лося. Они не бросаются на него, а просто преследуют, не дают остановиться и перевести дух, не дают пастись. И так до тех пор, пока лось не выбьется из сил и не сдастся беспощадным победителям.

Интересно было бы вернуться по волчьему следу назад — посмотреть, откуда пришёл зверь. Но время поджимало. Поэтому я вслед за волком направился в сторону деревни.

След пересёк прилегающее к деревне поле и довёл меня до самой дороги, всего в двух сотнях метров от крайних огородов Черёмуховки. Скорее всего, зверь подходил к деревне ночью — днём волк не рискнул бы выйти на открытое пространство.

На дороге след терялся в отпечатках автомобильных шин.

Я немного прошёл в обе стороны, надеясь понять, куда ушёл волк по дороге. Но других следов не нашёл.

На деревню стремительно опускались сумерки. Над печными трубами начал подниматься дым — хозяева готовили ужин и топили печи на ночь. А мне пора было ехать в Волхов за Катей.

* * *

Я специально выехал из Черёмуховки пораньше, чтобы повидать родителей и брата с сестрой. Заехать к ним вместе с Катей мы не успевали — всё-таки, электричка прибывала в одиннадцать вечера.

Печку я протопил заранее, тушёная картошка с мясом томилась в тёплой духовке, бутылка полусладкого грузинского «Киндзмараули» дожидалась своего часа в прохладном углу комнаты. Полы вымыты, на постели свежее бельё, пахнущее снегом — после стирки я сушил его на улице.

Я запер дом на замок, прогрел машину и неторопливо тронулся по раскисшей дороге в сторону Волхова.

Уже совершенно стемнело. Машина подпрыгивала на ямах, съезжала в грязь колеи, оставшейся от лесовозов — недалеко от Черёмуховки заготовляли лес.

Лучи света от фар то прыгали чуть ли не до макушек деревьев, то утыкались в рыжую грязь прямо перед машиной. Присыпанные снегом обочины белели, словно ограничительные бордюры.

Надо напомнить Фёдору Игнатьевичу, чтобы выбил грейдер в совхозе, подумал я. И тут же увидел в свете фар серую тень.

Волк мягко выскочил на дорогу и на секунду застыл. Возможно, он просто смотрел на машину, ослеплённый ярким светом. Но мне показалось, что зверь глядит сквозь лобовое стекло прямо мне в глаза.

Это продолжалось всего лишь миг. Волк оттолкнулся мощными лапами от грязи и исчез в кустах на другой стороне дороги.

Что-то многовато волков в округе. Не пора ли устроить облаву и на них?

Я решил сразу после праздников созвониться с Тимофеевым. Наверняка в обществе найдётся немало охотников, которые захотят потягаться с волком.

В охоте на хищника есть своя прелесть. Азарт усиливается тем, что добыча далеко не безобидна. Волк умён, силён и беспощаден. Перехитрить и одолеть его — совсем не простое дело.

Пожалуй, для начала я привлеку местных охотников. Надо точно выяснить — сколько волков бродит по округе, где они останавливаются на дневной отдых. И уже после этого планировать облаву.

— А можно я поеду с вами?

Серёжка, несмотря на свои почти уже шестнадцать лет, чуть ли не подпрыгнул от нетерпения.

— Ну, Андрюха! Пожалуйста!

Я прекрасно понимал брата. Узнав, что Таня переезжает в Черёмуховку, он просто не мог усидеть дома.

— Извини, Серый! — прямо сказал я. — Сегодня мы с Катей хотим побыть вдвоём. А вот завтра с утра приезжай на автобусе. А то приезжайте все вместе!

Я вопросительно посмотрел на маму.

— В деревне будет праздник. Конечно, не такой, как в городе, но собрание, кино и танцы с пирогами будут.

Мама покачала головой.

— Извини, Андрюша — в другой раз. Мы с папой уже идём в гости к тёте Люде с дядей Толей — помнишь их?

Ещё бы я не помнил!

В прошлой жизни дядя Толя учил меня водить машину. Нет, отец тоже иногда давал прокатиться, под хорошее настроение. Но именно дядя Толя взялся за моё обучение всерьёз.

У него был польский «Жук» — небольшой фургон с квадратными обводами и трёхскоростной коробкой передач. Фургон, понятное дело, не свой, а принадлежащий предприятию. Вот на этом неторопливом «Жуке» я и практиковался на загородных дорогах, а под хорошее настроение дяди Толи — и по окраинам Волхова.

Вообще, профессия водителя казалась мне тогда самой лучшей профессией на земле.

Посудите сами — ты один в кабине, в форточку врывается свежий ветер. Мотор послушно рычит, а ты едешь, куда захочешь, и под колёса автомобиля стелется серая лента шоссе! Вечером ты заезжаешь на территорию предприятия, паркуешь машину. Устало хлопаешь дверцей кабины, забиваешь пару партий в домино с мужиками под пиво или красное вино и идёшь домой. А наутро — снова машина, и ветер, и свобода!

Запах бензина и машинного масла казался мне тогда самым лучшим запахом на земле, а залетавшая в форточку «Жука» дорожная пыль заставляла чихать от счастья.

А вот теперь у меня совсем другая жизнь, но машина в ней тоже есть. И крутить баранку по-прежнему доставляет мне острое удовольствие.

— Ладно, мам! — сказал я. — Значит, в другой раз. А ты приезжай утром.

Я улыбнулся Серёжке.

— Думаю, Таня будет рада тебя увидеть.

— А у них большой дом? — спросил Серёжка. — Больше, чем во Мге?

Я пожал плечами.

— Наверное, нет. Но всё-таки — две комнаты. И дом новый. Да и старый дом останется за ними. Может быть, продадут — вот и будут деньги на Танину учёбу в институте.

Мы поужинали замечательными мамиными котлетами с пюре и сели смотреть телевизор. Котлеты были тем вкуснее, что приготовлены не из покупного мяса, а из своего, добытого на охоте. Да и картошка была своя — с бабушкиного огорода. Такая вот простая и хорошая жизнь.

После обязательной программы «Время» начался какой-то старый фильм. Отец часто выходил на кухню курить.

— В комнате я ему курить запретила, — тихо сказала мне мама. — Такой скандал был! Но я настояла на своём.

Насчёт скандала она, конечно, преувеличила. Я не помнил ни одного раза, чтобы родители, действительно, скандалили. Спорили, выясняли отношения — как все люди. Но! Непременно на кухне, не повышая голоса и за плотно закрытой дверью. Это было непреложно правило. А к детям они выходили, когда уже было достигнуто согласие.

Отец на кухне глухо закашлялся, словно давился дымом.

Чёрт!

Я поднялся и вышел на кухню.

— Батя! Надо поговорить.

Он стоял у тёмного окна, откашливаясь. Широкие плечи вздрагивали. Прокашлялся и обернулся ко мне.

— Чего тебе, Андрюха?

— Батя, тебе надо бросить курить. Не стану тебя пугать всякой хренью, просто говорю, как есть.

Отец усмехнулся.

— Яйцо курицу учить вздумало?

Я вздохнул и закрыл дверь. Заранее понятно, что разговор будет тяжёлым. Но откладывать его больше нельзя.

— Ты пронимаешь, что гробишь своё здоровье?

— Как угроблю — так и поправлю, — отмахнулся отец.

— А если не поправишь? Зачем тебе эта дурацкая бравада? Не папироса мужика мужиком делает.

Отец нахмурился.

— Ты как со мной разговариваешь?

— Так же, как ты со мной говорил, когда я в третьем классе с табачными крошками в кармане пришёл, — спокойно ответил я. — Помнишь?

Думаю, он помнил. А я так точно не забыл.

На каникулах мы с пацанами болтались по окрестным дворам. Играли в футбол, гоняли на рыбалку, стреляли из рогаток — обычные мальчишеские развлечения.

Ну, и повадились покуривать на пустующем чердаке железнодорожной мастерской, где было выбито слуховое окно. А поскольку денег на сигареты у нас не было отродясь — не брезговали собирать окурки по остановкам.

Окурки таскали в карманах — а где ещё? Вот так я и попался.

Думал, будут пороть. В вопросах воспитания отец занимал жёсткую позицию, проверенную поколениями. Заслужил — выслушай лекцию о своём плохом поведении, а потом получи. Чтобы крепче запомнилось.

Но в тот раз дело ограничилось разговором. И говорил-то отец немного, но я как-то особенно остро понял, что он не сердится, а переживает за меня, дурака.

— Бросай, батя. Знаю, от такой привычки тяжело отвыкнуть. Но у меня есть знакомый врач, он запросто тебе поможет.

— Что ещё за врач? Трифон, что ли?

— Нет. Владимир Вениаминович. Он скоро ко мне приедет на охоту. Один сеанс — и больше курить не захочешь. Я с ним уже говорил.

— Да что ты за ерунду выдумал, Андрюха? Сеанс какой-то! Учить меня вздумал! Захочу — брошу, захочу — буду курить.

Отец пристукнул ладонью по столу и снова потащил папиросу из пачки.

У меня оставался последний аргумент. Жёсткий, словно удар под дых. Может быть, даже в какой-то мере нечестный. Вот только на кону стоял не дурацкий спор, а здоровье отца.

— Знаешь, батя, я всегда считал, что ты сильный и умный. За это тебя и уважаю. Ты же сам понимаешь, что табак — очень вредная привычка. Ну, не верю я, что она сильнее тебя. Если решишь от неё избавиться — приезжай, поговори с Бегловым.

Я повернулся и вышел из кухни.

Мама стояла в коридоре, прислушиваясь к нашему разговору.

— О чём вы там спорили, Андрюша? — встревоженно спросила она.

— Всё хорошо, мам, — улыбнулся я.

Я не стал просить её помочь мне убедить отца. Он такой человек, что сам дойдёт до правильного вывода. А если начать давить — наоборот, заупрямится.

Сейчас я, фактически, брал его на «слабо», как пацана во дворе. Тактика нечестная, но действенная. Оставалось надеяться, что она сработает.

Я взглянул на часы. Половина одиннадцатого! Надо поторапливаться.

— Мам, я поеду Катю встречать!

— Поезжай, сынок! Потом заедете к нам?

— Нет, мам. Поздно уже. Я на следующей неделе заеду, ладно?

— Ну, хорошо.

Мама потянулась и поцеловала меня в щёку.

* * *

Из электрички вместе с Катей неожиданно вышел Беглов. За спиной у него был битком набитый рюкзак, из которого торчали ружейные стволы в чехле, а в правой руке — большой чемодан.

— Здравствуйте, Андрей Иванович! — прогудел он. — А я вот неожиданно собрался к вам! Начальство пошло навстречу — дали отпуск пораньше.

Я смотрел на него со смешанными чувствами. Нет, мне было очень приятно видеть Владимира Вениаминовича, но не сегодня же! У меня совершенно другие планы на вечер, чёрт побери!

Беглов цепко взглянул на меня и рассмеялся.

— Я вас не стесню, Андрей Иванович! Сегодня переночую у вашего председателя, а завтра он обещал мне подыскать жильё. Поучаствую в деревенском празднике — раньше никогда не доводилось! А я ведь по натуре очень любопытен, настоящий исследователь. Ну, так как — подвезёте?

— Конечно, — ответил я и взял у Кати из рук сумку с вещами.

— Представляешь, Андрей! — улыбнулась Катя. — Я думала, мне придётся скучать в дороге, а тут Владимир Вениаминович! Он столько историй знает! И даже в Индии бывал! Ты слышал об этом?

— Краем уха, — улыбнулся я в ответ.

Мне было чертовски приятно видеть Катю. Я даже был благодарен Владимиру Вениаминовичу за то, что Кате не пришлось ехать на поздней электричке одной.

— А твои друзья не поехали?

На всякий случай, я оглянулся.

— Какие друзья? — недоумённо спросила Катя.

Затем поняла и рассмеялась.

— Ты про Кирилла со Славкой? Нет, они остались в Ленинграде. А ко мне так и не подходят, даже не смотрят в мою сторону.

— Спасибо, Владимир Вениаминович, что помогли тогда, — сказал я Беглову.

— Да не за что, Андрей Иваныч, — пророкотал Беглов, улыбаясь в цыганскую бороду. — Ну, идёмте в машину! А то этот проклятый чемодан мне все руки оттянул.

С этими словами Владимир Вениаминович переложил чемодан из правой руки в левую.

— А знаете, что? — сказала Катя, когда мы выехали из города. — Заходите завтра вечером к нам на чай! Я блинов напеку с вареньем!

— С удовольствием, — ответил Беглов.

В Черёмуховку мы въехали около полуночи. Окна домов давно были тёмными, горели только фонари вдоль центральной улицы. Да в новом доме светились окна. А возле калитки я увидел свежие следы грузовика и председательского «Газика».

— Значит, у Фёдора Игнатьевича получилось уговорить Танину бабушку перебраться в Черёмуховку. До чего, всё-таки, он молодец!

У Фёдора Игнатьевича тоже горела одинокая лампочка над входной дверью. Я подумал, что надо бы и мне сделать такую. Не каждая ночь зимой бывает лунной, а егерю часто приходится возвращаться домой затемно.

Я помог Владимиру Вениаминовичу донести чемодан до крыльца. Фёдор Игнатьевич встретил нас в дверях.

— Добрались? Вот и слава богу! Я вам в маленькой комнатке постелил, и ужин на столе. Сейчас перекусим быстренько, и спать! У нас в деревне праздник — не праздник, а поднимаются рано!

— Согласен, — улыбаясь, пробасил Беглов, не стану греха таить — вымотался за день.

— Андрей Иваныч! — напомнил ме председатель. — Завтра утром жду вас с Катей в сельсовете!

— Хорошо, Фёдор Игнатьевич! — ответил я. — Спасибо, что привезли Таню!

— Не за что! — отозвался председатель. — Но об этом тоже поговорим.

А потом у нас с Катей был вечер. Пусть короткий, но наш, только для нас двоих!

Был поздний ужин, и бокал красного вина, и искристый снег в жёлтом квадрате света, падавшего из окна кухни. Были долгие разговоры о важных и интересных вещах. И потрескивание остывающей печки, и чёрная тень от шкафа на дощатом полу комнаты. И тепло Катиной щеки на моём плече, и негромкое тиканье настенных часов, которое только подчёркивало глубокую ночную тишину.

Едва касаясь, я погладил Катины волосы и закрыл глаза, слушая её тихое дыхание. Хотелось растянуть этот миг, сделать так, чтобы он никогда не заканчивался.

А рано утром меня разбудил громкий стук. Кто-то так сильно барабанил в оконное стекло, что я испугался — как бы оно не вылетело.

Неужели проспал, и Серёжка уже приехал?

Я выскочил из-под одеяла — босиком на холодный пол. По телу пробежал озноб.

Ночную тишину за окном разрывал дружный собачий лай.

Натягивая штаны, я бросил быстрый взгляд на часы. Шесть утра. Автобус придёт только через полчаса. Ничего не понимаю!

Снова стук. Стекло жалобно зазвенело. Собаки зашлись в новом приступе лая.

Катя открыла сонные глаза.

— Кто там, Андрей?

— Не знаю. Сейчас посмотрю!

Я выбежал в кухню. Не зажигая свет, всмотрелся в темноту за окном и увидел тёмный силуэт на фоне снега.

— Кто там? — крикнул я. — Что случилось?

Что-то длинное и непонятное опять забарабанило в стекло, и женский голос еле слышно прокричал:

— Убили! Ой, убили её совсем!

Сегодня ночью будет ещё одна прода — не пропустите!

Глава 15

Я бросился в сени. Споткнулся о попавшее под ноги ведро, и оно загромыхало по ступенькам. Зимний морозец обжёг голые плечи.

Теперь стучали в дверь.

Да какого чёрта?

Я откинул крючок и толкнул забухшую створку. Собаки, услышав скрип двери, залаяли громче, яростнее.

— Кто здесь?

— Убили!— причитала невысокая фигура, замотанная пуховым платком поверх фуфайки. — Насмерть загрызли, звери!

В руках фигуры была знакомая палка с кривой ручкой.

— Баба Таня, это вы? Что случилось?

— Андрей! — запричитала баба Таня и тяжело качнулась ко мне. — Найдочку мою убили!

Не больше секунды мне потребовалось, чтобы хоть что-то сообразить.

— Так. Заходите в дом!

Я босиком выбежал на снег, подхватил баб Таню под локоть и почти потащил её в дом.

— Осторожно, ступеньки! Не споткнитесь!

Палка глухо стукнула по косяку.

— Ох, погоди! Не могу!

Баба Таня привалилась к стене, тяжело дыша.

— Насилу добежала до тебя! — неровно, с паузами выговорила она.

— Идёмте в дом!

Босые ступни невыносимо жгло холодом.

Я открыл дверь, схватил бабу Таню подмышки и втащил на кухню. Опустил её на стул.

— Сидите!

Катя, уже одетая, стояла в дверях комнаты.

— Что с ней?

— Не знаю. Может, сердце. У неё собаку убили!

— Андрей, мою сумку, быстро!

Я метнулся в комнату, нашёл Катину сумку, которую она так и не успела разобрать с вечера, и быстро вернулся в кухню.

Катя придерживала старушку за плечи.

— Внутри аптечка. Найди в ней нашатырь!

Чтобы не терять времени, я вытряхнул содержимое сумки на пол. Зазвенела мелочь, покатилась под стол помада. Коробочка с тенями упала на пол и раскрылась, выбросив лёгкое облачко фиолетового порошка.

Ага!

Я увидел мягкий футляр на молнии и рисунком красного креста. Он был похож на автомобильную аптечку. Собственно, ею футляр и являлся.

Я расстегнул молнию, и из футляра немедленно выпал ворох блистеров для таблеток. Блистеры не рассыпались только потому, что Катя заранее перетянула их резинкой.

На самом дне футляра я отыскал стеклянный пузырёк с надписью «Нашатырный спирт» и протянул его Кате.

— Вату!

От плотно скатанного рулона я оторвал клочок ваты. Катя быстрым движением открыла пузырёк, щедро капнула из него на вату. По кухне распространился резкий запах нашатыря.

Катя сунула вату под нос бабе Тане.

— Нюхайте!

Старушка, всхлипывая, послушно втянула воздух.

— Голова кружится, — еле слышно сказала она. — Прилечь бы!

— Андрей, помоги! — попросила Катя.

Вместе мы расстегнули тугие пуговицы и сняли со старушки фуфайку. Фуфайку я кинул на табурет, а бабу Таню мы отвели в комнату и уложили на кровать.

Катя аккуратно надела старушке на руку манжету и быстро измерила давление.

— Чуть повышенное, — сказала она. — Дай аптечку! И принеси воды!

Я протянул ей ворох стянутых резинкой блистеров.

Катя приподняла голову пациентки, сунула ей таблетку в рот, словно ребёнку и поднесла к губам стакан воды.

— Пейте!

Затем подложила вторую подушку так, чтобы баба Таня оказалась в полусидячем положении.

— Вам легче?

— Спасибо, доченька! — прошептала старуха. По её морщинистой щеке катилась слеза.

— Расскажите, что случилось? Кто убил Найду?

— Не знаю! Я пошла утром её кормить. Несу ей миску и думаю — чего она не лает-то? Спит, что ли? Гляжу — а Найдочка моя валяется на боку возле будки — вся в крови. И голова почти отгрызена!

Старушка снова принялась всхлипывать.

— Какие-нибудь следы вы там видели? — спросил я.

— Да какие следы! Там весь снег истоптан, и кровищей залит! Я испугалась, да к тебе! А вы спите!

— Сейчас я схожу, посмотрю, — сказал я, натягивая рубаху.

— Может, не надо, Андрюша? — спросила Катя. — В смысле — одному не надо. Позови народ.

— Я ружьё возьму — никто не сунется.

— Сынок! Курятник проверь — закрыла я его, старая голова, или нет! Ничего не соображаю!

— Проверю, баба Таня. Не расстраивайтесь. От такого кто угодно испугается. Пока полежите здесь, с Катей. А потом я вас в медпункт отвезу.

— Только недолго, Андрей! — попросила Катя. — Посмотри, и обратно! Вдруг Татьяне Семёновне хуже станет. Одна я её до медпункта не доведу.

— Я быстро, — пообещал я. Сунул ноги в валенки, натянул свитер и куртку. Взял ружьё и патронташ и вышел из дома.

Ночью крепко подморозило. Снег хрустел под подошвами, но мягкие валенки всё же скрадывали звук. В сапогах шуму было бы намного больше.

Я переломил ружьё и вставил в стволы два пулевых патрона. Растерзанная прямо во дворе, на цепи, собака — это не шутки. Зверь, который напал на неё, либо находился на грани отчаяния, либо вконец осмелел от безнаказанности.

Я прошёл берегом замёрзшей реки — так было короче — и вошёл во двор через калитку в задней части двора. Курятник был заперт — это я проверил первым делом. Внутри, в тёмном тепле сонно квохтали куры, хлопая крыльями.

Держа ружьё наизготовку, я осторожно обогнул дом и вышел в передний двор. Истоптанный жёлтый снег был густо забрызган кровью. Истерзанный труп Найды валялся около будки. Шея перегрызена, мохнатая голова была почти отделена от тела. Карие глаза остекленели и удивлённо смотрели прямо на меня. Длинный язык вывалился между жёлтых зубов.

С первого взгляда мне стало ясно, что на собаку напал волк. Я обошёл вокруг двора, осматривая снег там, куда не доставала собачья цепь.

Почти сразу я увидел волчьи следы. Вышел через калитку на улицу, и через пять минут мне всё стало ясно.

Волк пришёл с той стороны, где я видел следы на дороге. Да они и совпадали со следами, встреченными мной в лесу. Скорее всего, зверь был тот же самый.

Он прошёл по дну замёрзшей канавы вдоль улицы. Очевидно, запах псины, или звяканье цепи привлекли внимание волка. Некоторое время он стоял в канаве, переминаясь с лапы на лапу, а потом решился. Двумя мощными прыжками перебежал улицу, перемахнул через забор и вцепился ошалевшей Найде прямо в глотку. Собака ничего не могла сделать — цепной пёс беспомощен против лесного хищника. Она не смогла даже укусить волка.

Убив собаку, волк не стал её есть, а сразу же ушёл через забор и обратно по дну канавы в сторону выхода из деревни. Крови вдоль его следа я не нашёл, и это было очень досадно. Даже небольшая ранка могла бы ослабить зверя и облегчить охоту на него.

Я совершенно не понимал, зачем волк пришёл в деревню. От голода? Но в лесу хватало кабанов. Да и собаку волк есть не стал, просто убил и ушёл. Судя по шагам, он не выглядел старым или больным.

Если это тот самый волк, которого я видел на облаве, то... Может быть, это месть за убитую нами волчицу? Я читал о таких случаях, но не слишком в них верил. И всё же... Если это месть, то теперь волк не успокоится. Так и будет бродить вокруг деревни, выискивая очередную жертву. И каждое безнаказанное убийство будет только добавлять ему наглости.

С этим надо кончать немедленно. И как назло, сегодня праздник!

По улице я дошёл до своего дома. Заодно убедился, что волк какое-то время стоял в канаве напротив моей калитки. Как его не почуяли Бойкий и Серко? Наверное, ветер дул от дома в сторону волка. А может быть, собаки почуяли и даже подняли лай, а я не слышал?

В конце улицы показалась знакомая фигура в сером пальто. Серёжка! А я чуть не забыл про него. Значит, автобус уже пришёл.

Серёжка махнул мне рукой.

— Андрюха! А ты чего с ружьём?

— Иди сюда, — крикнул я брату. — Долго объяснять, дома расскажу.

Я практически втолкнул брата в калитку. Серко и Бойкий снова залаяли.

— Тихо! — прикрикнул я на них.

Мы вошли в дом. Катя по-прежнему сидела возле кровати.

— Как вы? — спросил я бабу Таню.

— Получше, — ответила вместо неё Катя. — Я укол сделала, скоро всё будет хорошо. Что там, Андрей?

Я не видел причин скрывать от Кати правду. В такой ситуации лучше напугать, чем чересчур успокоить.

— Волк. Крупный, матёрый. Перепрыгнул через забор, убил собаку и ушёл.

Глаза Кати испуганно округлились.

— И что теперь делать?

— Собирать охотников — других вариантов нет. Если волк повадился ходить в деревню — он не успокоится. Вот что. Фёдор Игнатьевич просил нас зайти с утра. Сейчас позавтракаем и поедем все вместе. Татьяну Семёновну отвезём в медпункт к Трифону. Серёжка, ты с нами.

— К вам ночью волк приходил? — недоверчиво спросил брат.

— К сожалению. Собаку загрыз.

По лицу брата было видно, что он очень хочет попроситься со мной на охоту. Но понимает, что я ему откажу.

— Ладно! Как насчёт яичницы?

Я поставил на газ сковородку и влил на неё подсолнечного масла из стеклянной бутылки. Яйца я покупал как раз у бабы Тани. Доставая их из холодильника, я вспомнил о её просьбе.

— Катя! Скажи Татьяне Семёновне, что курятник я закрыл.

— Хорошо! — откликнулась Катя из комнаты.

— Ух, вкуснятина!

Серёжка жадно принюхивался к запаху жареных яиц.

— А я опять позавтракать не успел! Почему эти автобусы так рано ходят?

— Чтобы люди на работу успевали доехать — очевидно же.

— А Таня приехала?

— Приехала. Мы вчера видели — у них в окнах свет горел.

— Пойдём к ним в гости? — загорелся Серёжка.

— Не знаю. Вы тут сами решите, ладно?

— Решим, — улыбнулась Катя, — не волнуйся. Разбирайся с волком.

Наскоро позавтракав, мы доехали на машине до медпункта. Трифон вышел на крыльцо — свежий, хорошо выспавшийся, спокойный. Поздоровался, быстро и точно расспросил нас о том, что случилось.

Мы помогли Татьяне Семёновне дойти до палаты, а сами отправились в сельсовет.

— Волк? — недоверчиво воскликнул Фёдор Игнатьевич. — Только этого нам не хватало! Да ещё и в праздник! Андрей Иваныч, что делать думаешь?

— Надо облаву проводить, Фёдор Игнатьевич. Зверь не успокоится, так и будет бродить около деревни. Собаки, кошки, совхозная скотина — это для него лёгкая добыча. Если распробует — никакими силами его не отгоним, только отстреливать.

— А много людей для облавы надо?

Я задумался.

— Пока не знаю. Зависит от того, где у волка лёжка. Но на всякий случай, хорошо бы собрать всех охотников.

Фёдор Игнатьевич почесал в затылке.

— Эх, если бы не праздник! Как я их сегодня соберу? Люди на застолье настроились.

— Собрать всё равно надо. Хотя бы заранее договоримся на завтра. Флажки у меня есть.

На чердаке дома я видел три катушки с капроновым шнуром и привязанными к нему флажками. А где Владимир Вениаминович? Он ведь тоже охотник, и ружьё с собой привёз.

— Завтракает, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Интересный он человек! Едва проснулся — выскочил в одних трусах на улицу, и давай гимнастику делать. Снег, мороз — а ему нипочём!

— Я заеду за ним, вы не против? И за Валерой Михайловым. Да, и Павла возьму. Вместе мы быстрее всех охотников предупредим.

— Вот и хорошо! — с облегчением сказал Фёдор Игнатьевич. — А то у меня с этим праздником столько забот — голова кругом идёт!

Серёжка толкнул меня локтем в бок.

— Покажешь, где Таня живёт?

— Что там показывать? — удивился я. — Выйдешь из сельсовета, пройди направо по улице и увидишь новый дом. Только в магазин зайди — купи пряников. К девушкам без пряников не ходят!

— Да ну тебя! — огрызнулся Серёжка и густо покраснел.

Фёдор Игнатьевич крякнул, чтобы скрыть смех, а Катя улыбнулась.

— Я серьёзно говорю. На, держи!

Я достал из кармана рубль и протянул брату.

— Они только вчера переехали. Неизвестно — есть что-то к чаю, или нет. А ты придёшь подготовленный. Только пряники бери свежие. Катя! Ты не сходишь с Серёжкой? А я объеду охотников и через час вас заберу.

— Хорошо, — кивнула Катя. — Мы прогуляемся.

— Погоди, Катюша! — остановил её Фёдор Игнатьевич. — Я ведь чуть не забыл! Вечером на собрании решили поздравить особо отличившихся работников. Будем вручать грамоты от руководства совхоза и памятные подарки. Приходи обязательно — ты ведь у нас тоже лучший работник.

— Да ну, Фёдор Игнатьевич! — смутилась Катя.

Но председатель строго ответил:

— Не «да ну», а приходи! И прими благодарность от людей, которых ты лечила! Ну, всё, бегите! Некогда мне!

Мы вышли на улицу. Катя чмокнула меня в щёку, и они с Серёжкой отправились в магазин за пряниками. А я постучал в дверь опорного пункта правопорядка.

— Войдите!

Я толкнул дверь и вошёл. Павел сидел за столом и заполнял какой-то документ.

— Андрюха, здорово! — радостно воскликнул он. — Давно не виделись!

— Привет, Паша! Помощь нужна.

— Что случилось?

— Волк в деревне объявился — ночью загрыз собаку моей соседки. Надо всех охотников обойти, предупредить, что сегодня в час дня собрание в сельсовете.

— Ого!

Павел вскочил из-за стола и потянулся за форменной шинелью, которая висела на крючке возле шкафа.

— Вот тебе и начался праздник! Как чувствовал я, что сегодня без происшествий не обойдётся. Ну, идём, пока народ отмечать не начал. А то у нас, знаешь, как бывает? Кстати, меня-то возьмёшь с собой на волка?

Я пожал плечами.

— Почему нет? Пистолет у тебя есть, стрелять умеешь. А нам каждый человек важен.

— С кого начнём? — спросил Павел, садясь в машину.

— Давай с Валеры Михайлова. Он человек ответственный, надёжный. И угодья хорошо знает. Может, что-нибудь посоветует.

Валерин дом, выкрашенный синей краской, стоял неподалёку от совхозных мастерских. Мы постучали в ворота. За забором густо загавкал Мишка — Валерин пёс. Я узнал его по голосу.

— Холодает! — заметил Павел, подпрыгивая на месте.

Я скептически посмотрел на его сапоги.

— Ты бы ещё босоножки надел!

— Ничего не поделаешь — на службе обязан быть в форме!

Я только головой покачал.

— Кто там? — спросили из-за ворот.

— Валера, это Андрей, егерь! Поговорить надо!

Я услышал, как звякнула щеколда.

— Проходите!

Вслед за хозяином мы прошли по расчищенному от снега двору. Слева, у сарая грудой лежали свежеколотые берёзовые дрова. Видно, хозяин разминался с утра, и ещё не успел сложить их в поленницу.

На синем фронтоне дома колыхался на ветру красный флаг, вывешенный в честь праздника. Возле дома, бренча цепью, бегал Мишка.

— Случилось чего? — коротко спросил Валера, пропуская нас в дом. — По рюмке не предлагаю — рано ещё. Да и вы по делу пришли. А вот завтрак на столе. Хотите?

— Спасибо, мы уже позавтракали, — отказался я.

— Ну, тогда чаю. Галя, поставь чайник!

Высокая черноволосая Галя улыбнулась нам и прошла к плите, чуть покачивая бёдрами.

— Я вам с шиповником заварю, хотите? Валера, а ты пока пирог разрежь — он под полотенцем!

На покрытом чистой клеёнкой столе и впрямь лежал большой прямоугольный пирог. На блестящей коричневой корочке ветвились вылепленные из полосок теста узоры.

— Так что у вас случилось? — спросил Валера.

Я рассказал ему про волка.

— Думаешь — тот самый, который на облаве ушёл? — не удивился охотник.

— Да, есть такая мысль. Я слышал, что волк может мстить за волчицу. Но сам с таким не сталкивался.

— Может, не сомневайся! — кивнул Валера. — Лет шесть назад в Сарье вот точно так же было. Обложили флажками волчью стаю. Всех положили — один прибылой ушёл чудом раненый и вожак. Но тот через флажки махнул — видно, стреляный уже был. Прибылого на следующий день добрали по следу. А вожака тропили, но бесполезно — ушёл далеко в чащобу. Ну, и махнули рукой на него.

Валера осторожно разрезал ножом пышный пирог.

— С капустой! — сказал он. — Моя их хорошо печёт! Так вот. Через пару недель вожак снова объявился в Сарье и стал по ночам собак резать. Хотели на него по-новой облаву делать, но он схитрил — дневать уходил чуть ли не за тридцать километров через болото. И не лень ему было каждую ночь приходить. Сам понимаешь — облавой такого пуганого волка брать бесполезно. Лёжка у него не одна. Сегодня ты его здесь высмотришь, а завтра он уже в другом месте залёг.

— Да, это может быть, — расстроенно согласился я.

Мысль о том, что волка не получится взять облавой, не приходила мне в голову.

— А что же делать?

Валера положил нам с Павлом по куску пирога на тарелки.

— Угощайтесь! А в Сарье мужики этого волка на поросёнка взяли. Привязали поросёнка в поле, а сами засели в сарае неподалёку. Волк на поросёнка вышел — тут они его и положили.

— На поросёнка? — переспросил я.

Глава 16

Засаду мы решили устроить в ветхом сарае, который грустно горбился на заснеженном лугу в километре от Черёмуховки.

— Поросёнка посадим в клетку, — азартно втолковывал мне Валера. — Волк до него добраться не успеет. А сами сядем в сарае. Там такие щели между досками — всё видно, и ствол пролезет!

— Железную клетку волк почует, не подойдёт.

— Я деревянную сколочу, из штакетника! И специальной мази у ребят достану, чтобы запах отбить. Только уговор — волчья шкура мне. Идёт? А ты, Андрей, договорись с председателем насчёт поросёнка. Пусть он в совхозе попросит на время. Ночь сегодня будет лунная — стрелять удобно.

— Хорошо.

Я решительно кивнул головой. Но азарт Валеры передался и мне. К тому же, не нужно собирать много людей, отвлекать их от праздника. Мы и вдвоём с Валерой управимся. В крайнем случае, позову ещё Владимира Вениаминовича.

— Ну, вы и выдумщики! — усмехнулся Павел, принимаясь за второй кусок пирога.

— Почему выдумщики? — возмутился Валера. — Старики так всю жизнь волков били, чтобы от деревни отвадить. Давай, Андрей, поезжай к председателю! А я за клетку возьмусь. Достанешь поросёнка — сразу вези ко мне. Одеться надо, как можно теплее, чтобы не замёрзнуть ночью. Фуфайку надеть даже не вздумай — только полушубок. А лучше шубу, длинную, чтобы колени закрывала.

— А стрелять как? Неудобно же.

— Стрелять ты сидя будешь, если вообще доведётся. И упоры под ствол заранее смастерим, чтобы не промахнуться.

— Идём, Паша!

Я поднялся из-за стола.

— Спасибо за угощение!

— На здоровье! — улыбнулась в ответ Галя.

* * *

— С ума вы сошли, что ли? — сердито спросил Фёдор Игнатьевич. — Вы же поросёнка заморозите насмерть! Ну, ладно ты, Андрей Иваныч! Ты человек городской. Но Валерка-то должен соображать, чем это кончится. Волк, может, и вовсе не придёт, а поросёнок сдохнет. И придётся вам за него платить. А на следующую ночь что? Снова поросёнка вам подавай?

— А что же делать? — растерянно спросил я.

Мне как-то не пришло в голову, что поросята боятся мороза. Вот уж, действительно — плохо я ещё знаю тонкости деревенской жизни.

— А козу у вас можно достать, Фёдор Игнатьевич?

— Достать-то можно. Только коза тоже холод не любит. Заморозит вымя — и всё, молока не дождёшься.

— Понятно. Хорошо, а если взять козла?

— Упрямый ты!

Фёдор Игнатьевич неодобрительно покачал головой.

— Ну, так с волком что-то делать надо. А облаву так быстро не устроишь, да и будет ли с неё толк?

— Тоже верно.

Фёдор Игнатьевич достал из кармана пачку папирос, покрутил в руках и с досадой сунул обратно.

— Козёл не замёрзнет, конечно. Ну, попробуй! У старухи Кокшеновой есть козёл, старый уже. Она давно жаловалась, что он никому прохода не даёт, бодается. Может, и уступит вам козла на время.

— Спасибо за подсказку, Фёдор Игнатьевич! А как её найти?

— Мой дом помнишь? Ну, а соседний, коричневой краской выкрашен — как раз старухи Кокшеновой. Я ещё приятеля твоего хотел к ней поселить.

— Владимира Вениаминовича? Так он у Кокшеновой будет жить?

— Да нет.

Фёдор Игнатьевич почесал небритую шею.

— Договорились, что у меня останется. Места хватает. А вечером есть, с кем словом перекинуться — всё же, свежий человек. С Марьей-то мы давно уж все разговоры переговорили. Без слов друг друга понимаем.

— Я тогда заодно и к вам зайду — приглашу Владимира Вениаминовича на охоту.

— Зайди. Марье моей передай, что через час подскочу пообедать.

— Хорошо, передам.

— А вы где засаду устраивать собираетесь?

— Да в сарае за деревней. Знаете — на лугу такая старая развалюха.

Фёдор Игнатьевич кивнул.

— Знаю. Там раньше косари обедали, чтобы по домам не ходить, время не терять. Только подгнил уже сарайчик. Смотрите, чтобы крыша вам на головы не свалилась.

— Посмотрим.

— Ну, давай! В два часа собрание в клубе — не забудь. Катю-то куда подевал?

— Так они с Серёжкой в гостях у Тани с бабушкой. Сейчас зайду за ними.

Я оставил машину возле сельсовета. В самом деле — сколько можно раскатывать по деревне? Так не заметишь, как ходить разучишься.

Толкнув новенькую калитку, я вошёл во двор. Он весь был ещё завален остатками строительного мусора — обрезками досок и брёвен, битым кирпичом и кучами земли.

Дверь мне открыла Таня.

— Здравствуйте, Андрей!

— Привет, — улыбнулся я. — Мои ещё у вас?

— У нас.

Таня серьёзно кивнула и посторонилась.

— Проходите!

Я с удовольствием огляделся в сенях. Под широким окном уже стоял стол с дверцами, покрытый свежей клетчатой клеёнкой. Крепкая лестница вела наверх, на чердак.

Таня проследила мой взгляд.

— Мы пока там ненужные вещи сложили. А летом Фёдор Игнатьевич обещал сделать там комнату. Сказал — даже печку можно поставить!

— Это хорошо.

Я снова улыбнулся.

— Ну, а как тебе деревня? Нравится?

— Пока не знаю. Мы с Серёжей хотим пойти посмотреть.

Она замолкла на секунду и добавила с лёгкой улыбкой:

— Здесь воздух другой.

Я втянул в себя морозный воздух. Он ещё не был по-зимнему сухим, в нём было много осенней влаги. Но близость зимы уже чувствовалась.

Таня подавила смешок.

— Вы так смешно морщите нос, когда принюхиваетесь! Проходите в дом! У нас чай с пряниками.

В доме было слишком тепло, даже жарко. Катя с Серёжей и Танина бабушка сидели за столом. Перед ними стояли чашки.

На лбу Серёжки я увидел капельку пота.

— Мы к печке пока не привыкли, — сказала Таня. — Во Мге у нас печка плохая была. Топишь её, топишь, а тепла нет. А здесь мигом дом нагревает. Хотите чаю?

— Спасибо, — ответил я. — Вот только что напился! Катюша!

Я виновато улыбнулся.

— Мне нужно отлучиться по работе на пару часов. Будем устраивать охоту на волка. Нельзя, чтобы он дальше по деревне безобразничал. В два часа в клубе собрание, а потом концерт. Давай, там встретимся?

— Хорошо, Андрюша, — сказала Катя. — Я пока с ребятами погуляю, если они не против.

Я заметил, что Серёжка с Таней внимательно следят за нашим разговором.

— Конечно!

— После концерта ты снова уедешь? Надолго?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, до утра. Тут не угадаешь.

— Ну, ничего, — улыбнулась Катя. — Буду привыкать к твоим отлучкам.

— Сережа, можно тебя на минутку?

Я пальцем поманил брата в сени.

Он оглянулся на Таню.

— Я сейчас.

— посмотри в окно, — негромко сказал я, плотно прикрыв дверь.

— Куда? — непонимающе спросил Серёжка.

— Да на двор, чудило! Видишь — мусор разбросан?

— Ага.

— Ну, и прибери его. Что на дрова годится — в сарай, остальное — в помойку. А то вечером уедешь, а кому прибирать?

— Понял! — радостно воскликнул брат.

— Только рукавицы надень. Если здесь нет — у нас дома возьми, в столе на веранде. Держи ключ!

Я протянул брату ключ от дома на длинной верёвочке.

— На шею надень, чтобы не потерять. А то будем замок ломать.

— Как в детстве! — засмеялся Серёжка, послушно надевая ключ на шею.

Я приоткрыл дверь и просунул голову в кухню.

— Ну, я поехал! Не скучайте, и хорошей прогулки!

* * *

— С ума ты сошёл, что ли? — скрипучим голосом спросила меня старуха Кокшенова.

Высокая, сухопарая — она напоминала сухое, но ещё крепкое дерево. Тёмная кожа худых рук напоминала старую, коричневую от времени бумагу.

— Козла ему отдай! А я с чего жить буду?

— Так он же бодучий! — удивлённо сказал я.

— Бодучий, да е...чий! — отрезала Кокшенова. — Знаешь, как козочек охаживает?

— Да мы утром его вам вернём! Целого и невредимого!

— А если волк до него доберётся? Кого я к козам пускать буду? Тебя? Так ведь не справишься!

— у нас клетка крепкая, — продолжал я убеждать упрямую старуху. — Ну, представьте, Тамара Николаевна, что волк до вашего козла доберётся!

— Типун тебе на язык! Я ж козла на ночь в сарай запираю!

— Ну, а другим как быть? У людей ведь тоже козы, собаки. Дети! А что, если волк на кого-нибудь кинется? Помогите, а?

— Да что ж ты мелешь-то?!

Кокшенова перекрестилась.

— Вот ирод — пугаешь людей! Ну, ладно! Давай два рубля — и забирай козла! Но чтобы утром был целёхонький — иначе не расплатишься!

— Хорошо, — со вздохом сказал я, нашаривая в кармане деньги.

— Верёвка у тебя есть? — спросила старуха.

— Нет.

— А как козла поведёшь? Он ведь не собака — сзади за тобой не побежит!

— А может, вы его приведёте и в клетку посадите?

— Ещё чего! Тебе надо — ты и сажай. А я посмотрю — как ты с моим Васькой управишься!

Покачав головой, я пошёл к сараю. И только приоткрыл дверь — как в темноте послышалось возмущённое:

— М-м-ме!

И что то мелькнуло.

Мощный удар чуть не вышиб створку у меня из рук. А проклятый козёл проворно отскочил назад и, наклонив голову, готовился к новой атаке.

Я быстро захлопнул дверь и навалился на неё всем телом. Но вый ура, ещё сильнее предыдущего!

Да это не козёл, а буйвол какой-то! Зубр беловежский!

Я задвинул крепкую щеколду.

Как же его взять-то?

Ага!

— Тамара Николаевна! Я скоро вернусь!

— Куда ты? Испугался, что ли?

— За подмогой! — буркнул я и быстро выскочил за калитку.

Дошёл до сельсовета, завёл остывшую машину и поехал обратно к Валере Михайлову.

— Уже обернулся? — спросил Валера. — А где поросёнок? Договорился? Смотри, какую я клетку смастерил!

Он гордо показал мне на прямоугольное сооружение, сколоченное из штакетника для забора.

— Вот здесь стенка съёмная. Посадим поросёнка, потом два гвоздя забьём — и готово!

— Не будет поросёнка. Фёдор Игнатьевич запретил. Сказал, что простудим его. Поросята холода боятся.

— Чёрт!

Валера смущённо сдвинул ушанку на затылок.

— Не подумал, Андрюха! В Сарье-то мужики волка осенью брали — холодов ещё не было. Что делать будем?

Я с сомнением подёргал клетку. Поросёнка она выдержит точно. Да и волка, пожалуй. А вот козла...

— Я с Кокшеновой договорился — она нам своего козла одолжит. Других вариантов нет.

— Ваську?! Ну, ты даёшь, Андрюха! Да он же эту клетку в пять минут разнесёт. Да и не поместится Васька в неё. Я ж с расчётом на поросёнка делал, а не на козла.

— А побольше клетку сделать нельзя? Ну, и укрепить там как-нибудь?

— Так штакетника не осталось. Весь извёл. Эх, ёлки зелёные! Может, собаку в клетку посадить? Волк-то как раз на собаку пришёл!

Мы разом посмотрели на Мишку. Мишка склонил набок лобастую умную голову и поглядел на нас. В глазах его не читалось даже тени подозрительности.

— Ладно!

Я махнул рукой.

— Поехали пока позицию подготовим. Там что-нибудь придумаем.

— Погоди, я стулья из дому возьму. Стулья у меня крепкие — сам делал. Хоть качайся — не скрипнут!

Валера накинул фуфайку поверх свитера с высоким горлом и принёс из дома два стула с толстыми крепкими ножками и фанерными сиденьями.

— Видал? Не магазинные.

Я уважительно кивнул.

— Хорошие стулья.

И этим деревня тоже разительно отличается от города. Здесь каждый норовит всё возможное сделать своими руками. Это и экономия, и желание приложить руки, и достаток свободного времени, которое в будущем у людей нещадно отберут компьютеры и смартфоны.

— Ну, едем?

— Не спеши. Ружьё возьму. Надо сразу примериться, пока светло.

Валера захватил не только ружьё, но и молоток с гвоздями и несколько коротких обрезков доски.

Мы погрузили стулья в машину, и поехали в сторону околицы.

Покосившийся сарай изнутри производил впечатление чего-то африканского. Я недоуменно огляделся и понял. Через широкие щели в стенах внутрь намело снега, и он лежал на земляном полу ровными белыми полосками. Свет из щелей тоже падал полосами, разбавляя темноту до состояния сумрака.

— Удобно! — сказал я, оглядевшись. Сквозь щели отчётливо просматривался заснеженный луг.

Ветер дул от леса, прямо в боковую стену сарая. Возле неё мы и поставили стулья.

— У тебя ружьё с собой? — спросил Валера.

Я кивнул.

— В машине.

— Неси! Позицию готовить будем.

Я принёс ружьё.

Валера придвинул стул к стене.

— Смотри — вот хорошая щель.

Он показал на зазор между досками, шириной чуть ли не в ладонь.

— Ну-ка, садись. Ствол просунь в щель и вскинь ружьё, будто целишься.

Я так и сделал.

— Назад не откидывайся, чуть наклонись вперед. Ага!

Валера подвёл под ствол дощечку и остриём топора чиркнул от метку на стене.

— Ну, вот!

Тремя ударами обуха он приколотил дощечку на место.

— Пробуй!

Я опёр стволы о дощечку, приложился. Удобно!

— Вот! — довольно сказал Валера. — Так и руки не устанут, и ты всегда готов к выстрелу. Теперь давай мне такой же упор соорудим.

Мы поменялись местами, и через пять минут у нас были готовы две стрелковые позиции.

Я поёжился. Несмотря на то, что пробыли мы в сарае недолго, да и шевелились, я почувствовал, что изрядно замёрз. Пожалуй, и тут Валера прав — на охоту надо будет надеть сухие валенки и шубу. Только вот где её взять?

— Слушай, Андрюха! — неожиданно сказал Валера. — А ведь я придумал, кого нам приманкой посадить.

* * *

Черёмуховка Тане понравилась. Серёжка видел это по её радостным глазам, по быстрым любопытным взглядам, которые она бросала вокруг.

То, что с ними шла Катя, Серёжку не смущало. Наоборот — прогулка от этого выходила дружеской, непринуждённой. Да и что Серёжка мог бы показать Тане, если сам до этого почти не бывал в Черёмуховке? А Катя знала здесь каждый дом, и умела очень интересно рассказывать.

Катя и взяла на себя роль экскурсовода.

— Здесь живёт Степан Владимирович! — рассказывала она. — Ветеран войны. Недавно сильно болел, но поднялся на ноги.

Она помахала рукой старику, который медленно чистил широкой фанерной лопатой дорожку к дому.

Степан Владимирович выпрямился, опираясь на лопату, и махнул в ответ широкой рукавицей.

— А это его дочь? — спросила Таня, указывая взглядом на высокую суровую женщину, которая что-то говорила старику.

— Невестка. Сын Степана Владимировича перед войной женился. Погиб на Украине, а Катерина так и живёт со стариком. Здравствуйте, Катерина Васильевна!

— Здравствуйте! — ответила женщина.

Серёжка и Таня тоже поздоровались. Они уже знали, что в деревне принято здороваться со всеми, и неважно — знаком тебе человек, или нет.

В деревне быстро привыкаешь к тому, что любой встречный человек может с тобой заговорить. А если попросишь помощи — никому и в голову не придёт отказать.

— Там у нас клуб!

Катя махнула рукой на противоположный конец деревни, куда потихоньку стягивался народ.

— Но туда мы пойдём попозже, к собранию.

Девушка взглянула на наручные часы.

— Час у нас ещё есть. А это — школа!

Таня с любопытством посмотрела на двухэтажное кирпичное здание с широкими окнами. Совсем небольшое, по сравнению с её прежней школой. Видно, немного здесь учеников. Но зато — десятилетка!

Потихоньку эта практика прекращалась. В деревнях и сёлах оставляли только средние школы и профтехучилища, а десятилетнее школьное образование сосредотачивалось в городах. Но кое-где полные школы ещё оставались, и Черёмуховка была одной из таких деревень.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич! — звонко сказала Катя.

Шедший навстречу Воронцов широко улыбнулся.

— Здравствуйте! Вот вы где! А я спешу — решил до собрания зайти к вам, познакомиться получше.

Он приветливо кивнул Тане.

— Здравствуйте! — хором сказали Таня и Серёжка.

Алексей Дмитриевич добродушно рассмеялся.

— Как у вас дружно получается! Ну, хотите школу посмотреть?

— А можно? — спросила Таня.

— Нужно! Завтра уже занятия. Пойдём, покажу тебе гардероб и класс, чтобы ты не заблудилась. Заодно и расписание запишешь.

Он широко распахнул перед ребятами дверь школы.

— Прошу!

Таня ожидала увидеть бедные классы с большими печками, как и положено в деревенской школе. А увидела новые парты, увешанные пособиями стены и горячие радиаторы парового отопления под широкими окнами.

— Роно нас не обижает, — рассказывал Алексей Дмитриевич. — Да и совхоз помогает всем, чем нужно. Так что жаловаться не приходится. Учимся по полной программе, и к вузу подготовить сумеем. Главное — сама старайся, и всё получится!

— Я буду стараться, — сказала Таня.

— Вот и отлично! — улыбнулся Алексей Дмитриевич. — А это мой кабинет. Сюда я вызываю тех, кто провинился!

Он сделал паузу и добавил:

— Или когда хочу попить чаю в хорошей компании. Вы не проголодались?

— Нет, — засмеялась Катя. — Спасибо, мы только что из-за стола.

— Жаль, — ничуть не огорчившись, ответил Алексей Дмитриевич.

Он быстро написал что-то на листе бумаги. Почерк у учителя был твёрдым и летящим, с сильным наклоном вправо.

Воронцов протянул листок Тане.

— Вот, держи! Это расписание до конца недели. Домашние задания можешь делать дома, а можешь — в школе. Как тебе удобнее. У нас ребята часто остаются в одном из классов, или в актовом зале.

— Спасибо! — сказала Таня.

— Алексей Дмитриевич! — вдруг, неожиданно для самого себя спросил Серёжка. — А можно мне перевестись в вашу школу?

— Теоретически — почему бы и нет, — без всякого удивления ответил Воронцов. — Твой старший брат живёт здесь, если он согласится — милости прошу.

— Я и из Волхова могу ездить на занятия! — горячо сказал Серёжка.

— Ну, это тебе надо согласовать с родителями, — улыбнулся Воронцов. — А теперь идёмте в клуб! Не будем опаздывать!

На улице Таня чуть замедлила шаг, отставая от Кати и Алексея Дмитриевича. Серёжка тоже притормозил.

— Зачем ты это придумал? — негромко спросила его Таня.

— Я хочу учиться вместе с тобой, — ответил Серёжка. — А ты что, не хочешь?

Таня серьёзно посмотрела на него.

— Хочу, — сказала она. — Если ты мне пообещаешь одну вещь.

— Пообещаю! — воскликнул Серёжка, и тут же спросил:

— Какую?

— Никаких влюблённостей и других глупостей, пока не закончим институт.

— Хорошо, — грустно ответил Серёжка.

Немного помолчал и с надеждой спросил:

— А потом?

— А потом — посмотрим, — ответила Таня.

Улыбнулась краешками рта и колючей рукавичкой погладила Серёжку по щеке.

Глава 17

Петух понуро сидел в углу клетки. Словно герой Лермонтова, он был печален, холоден и полон презрения к тюремщикам.

В роли тюремщиков выступали мы с Валерой. Это мы предательски заманили петуха в клетку при помощи пшена, и заперли за ним дверь. И теперь петух нас презирал.

— Ничего, — сказал Валера. — Этот не замёрзнет. Вон у него какие перья на лапах! А мы ему сена в клетку кинем. И миску с едой поставим.

В чёрном небе висела ослепительная полная луна. В её свете каждая былинка отбрасывала на снег длинную тень, а сам снег искрился, словно россыпь бриллиантов.

Мы отнесли клетку на сорок шагов от сарая. Валера тщательно утоптал валенками снег, поставил клетку и достал из-за пазухи плотно закрытую поллитровую банку.

— У Акимыча достал. Два года у него стояла — он всё на волков собирался. Но то одно, то другое — так и не собрался. Даром только деньги на капканы потратил.

Валера снял с банки крышку, и осторожно принюхался. Лицо его перекосила гримаса отвращения, на глазах выступили слёзы.

— Ну, и дрянь!

От банки доносился резкий тошнотворный запах. Такой запах бывает, если смешать гнилое мясо с протухшим рыбьим жиром и добавить немного анисового масла. Именно эта адская смесь и находилась в банке. По уверениям Акимыча, она привлекала волков и отбивала запах человека.

Петух тоже почуял адскую вонь. Он поднялся на ноги, одним глазом посмотрел на Валеру и попятился в дальний угол клетки. Весь его вид говорил о том, что он решил с достоинством встретить смерть.

Валера, держа банку на вытянутой руке, достал из кармана кисточку и принялся обмазывать вонючей смесью деревянную клетку. Когда каждая планка была промазана, он закрыл банку и опустил её в снег рядом с клеткой. Затем шумно выдохнул и пошёл к темневшему в лунном свете сараю.

Я пятился за Валерой, тщательно заметая наши следы веником из еловых лап. Добравшись до порога, я шагнул внутрь сарая и прикрыл за собой дверь. Затем мы зарядили ружья, расселись на стульях и принялись ждать.

Да, в этой охоте была изрядная доля авантюры. По-хорошему, следовало бы выделить на подготовку несколько дней. Проветрить одежду от запаха дыма и человеческого жилья.

Но я надеялся на то, что здесь, в Ленинградской области волк привык к этим запахам. Во всяком случае, они не помешали зверю убить собаку прямо во дворе дома.

Я плотнее запахнул длинную овчинную шубу, уселся на стул и покачался, проверяя — не скрипнет ли он. Затем просунул ствол ружья в широкую щель между досками.

Клетка с петухом была отчётливо видна на фоне искрившегося в лунном свете снега. Я прекрасно видел чёрный силуэт нахохлившейся птицы.

Несмотря на ночной мороз, сидеть было тепло и уютно. Огромные толстые валенки в которые я намотал байковые портянки не позволяли холоду проникнуть к ногам. А жёсткая овчина грела не хуже печки.

Эту шубу мне одолжил всё тот же незаменимый Фёдор Игнатьевич.

— Держи, Андрей Иваныч! — сказал он, отдавая мне тяжёлую шубу. — Не замёрзни там. Ты нам в деревне здоровым нужен.

— Эх, я бы тоже не отказался съездить с вами, — с завистью в голосе пророкотал Владимир Вениаминович. — Никогда не охотился на волка из засады.

— В следующий раз — обязательно, — пообещал я. — А сегодня у меня к вам большая просьба. Посидите, пожалуйста, вечером с Катей и Серёжкой. Всё-таки, праздник. А я не знаю — когда вернусь.

— Хорошо, — кивнул Владимир Вениаминович. — Я, честно говоря, и сам хотел напроситься к вам в гости.

Намерения Беглова не были для меня тайной. Нам предстояла плотная многолетняя работа, и психотерапевту было просто необходимо поближе познакомиться с Катей. Ведь рано или поздно её тоже придётся посвятить в нашу тайну. Именно Владимир Вениаминович должен был решить — как и когда это лучше сделать.

— Так, может, и мы с Марьей зайдём? — предложил Фёдор Игнатьевич.

— Конечно! — обрадовался я.

Я поправил отвороты шубы и не удержался от улыбки. Вспомнил выступление Фёдора Игнатьевича на сегодняшнем собрании.

Сначала всё шло, как и положено. В клуб битком набился народ. Опоздавшие толпились снаружи, пытаясь сквозь запотевшие от жаркого дыхания и обмёрзшие стёкла рассмотреть, что происходит внутри.

Первым выступил директор совхоза Валентин Павлович Громов. Невысокий и кряжистый, с наголо выбритой головой, он громко и уверенно зачитал по бумажке речь о перевыполнении совхозом плана за три квартала и поздравил сельчан с праздником.

Затем за обтянутую кумачом трибуну встал Фёдор Игнатьевич. Он так же отчитался о положении дел в сельсовете — сколько километров дорог отремонтировано, как обстоят дела с освещением улиц, снабжением магазина и школы, что делается для улучшения досуга жителей Черёмуховки.

Фёдор Игнатьевич говорил спокойно и уверенно. И всё бы прошло гладко, но в конце речи председатель добавил.

— А теперь хочу сказать вот о чём. Некоторые наши жители взяли моду распускать по деревне разные слухи. В том числе, и не очень хорошие. Так вот! Решительно заявляю, что всё это — домыслы и клевета! И впредь виновных в распространении слухов мы будем со всей строгостью привлекать к ответственности!

Зал заинтересованно притих. А затем дядя Лёня выкрикнул с места:

— А что именно клевета-то, Фёдор Игнатьич? Объяви, чтобы люди знали — о чём говорить нельзя!

Фёдор Игнатьевич побагровел.

— Я о таком паскудстве вслух говорить не стану! — выкрикнул он. — А ты, дядя Лёня, прекрасно знаешь, о чём идёт речь! И премии за пьянство на рабочем месте и балабольство уже, считай, лишился!

Тут зал зашумел. Одной половине деревни хотелось знать — за что именно можно ни с того, ни с сего лишиться премии. А вторая половина тут же принялась это объяснять.

— Тихо! — закричал Фёдор Игнатьевич.

Но его никто уже не слушал.

Тогда директор совхоза решил спасти ситуацию. Он зазвонил в председательский колокольчик и, не выпуская колокольчика из рук, вышел к трибуне.

— Товарищи! Послушайте, товарищи! Председатель сельсовета абсолютно прав — нельзя же распускать грязные слухи о своих односельчанах! Руководство совхоза его в этом полностью поддерживает! И мы будем лишать премии всех, кто вместо работы занимается пустозвонством. А если будет нужно — и милицию подключим!

При слове «милиция» прения в зале стали стихать.

Директор совхоза достал из кармана пиджака большой носовой платок и вытер обильно вспотевшую лысину.

— Давайте жить дружно, товарищи, — сказал он как кот Леопольд из известного мультфильма, — а работать — продуктивно! А тебе, Фёдор Игнатьич, мы окажем всемерную поддержку и медицинскую помощь. Наши врачи и не с такими проблемами справляются! Так что не переживай и работай спокойно.

И тут зал взорвался хохотом.

Петух в клетке шевельнулся и испуганно закудахтал. Я насторожился, целясь стволами в залитую лунным светом ночь.

Чёрная тень метнулась к клетке, бросилась на неё грудью. Петух захлопал крыльями и истошно заорал:

— Кукареку!

Клетка опрокинулась в снег. Я прицелился в тень и выстрелил. Тут же над ухом грохнул выстрел Валеры.

Тень опрокинулась набок, громко рыча, и поползла по снегу. Я прицелился и выстрелил ещё раз.

— Держи его на прицеле! — крикнул я Валере.

Быстро скинул шубу, подхватил ружьё и выскочил из сарая, на ходу забивая в ствол новые патроны.

Мы с Валерой изначально договорились так, что при необходимости один стреляет дважды, перезаряжается и идёт добирать волка, а второй держит его на мушке.

И теперь я подходил к волку стороной, чтобы не перекрыть Валере сектор обстрела.

Волк неподвижно лежал рядом с опрокинутой клеткой, уткнувшись оскаленной мордой в снег. Шерсть на его правом боку слиплась от крови. Видимо, все пули легли, куда надо.

— Готов! — крикнул я Валере, не отводя стволы от волка.

Сзади заскрипел снег.

— Здоровый какой! Это он тогда ушёл из облавы?

— Похоже. Ну, что — шкуру здесь будешь снимать?

— Шутишь, Андрюха? Отвезём домой, там в сарае подвешу и освежую.

Мы попробовали поднять волка за лапы, но тяжёлая туша неудобно сползала обратно в снег.

— Килограммов шестьдесят, не меньше, — сказал Валера. — Может, по снегу потащим?

— Погоди, — остановил я его. — Там в сарае есть жердь.

Я сходил в сарай за жердью. Мы связали мёртвому волку лапы, просунули жердь под верёвки и подняли зверя на плечи.

Машину я оставил сразу возле околицы, чтобы не насторожить зверя. Мы дотащили волка до едва заметной под снегом колеи, которая, отделяясь от дороги, уходила дальше в поле.

— Опускаем, — сказал я Валере. — Сейчас схожу за машиной. А ты пока петуха принеси.

Остывшая машина неохотно завелась. Я посмотрел на часы — второй час. Не так долго пришлось ждать волка, он пришёл почти сразу, как деревня затихла. Наверняка дневал где-то недалеко от опушки, чутко ловя мохнатыми ушами каждый звук.

Немного прогрев двигатель, я включил первую передачу и съехал с дороги на колею.

Валера стоял возле волка, растерянно глядя на клетку. Мою шубу он держал в руках.

— Петух, кажется, того, — сообщил мне охотник. — Сдох.

— Как? — удивился я. — Клетка же целая!

— Сам посмотри.

Я взглянул на клетку.

Петух неподвижно лежал на боку. Глаза его подёрнулись белой плёнкой.

— Ох, чёрт! Татьяна Семёновна расстроится! Мы же ей обещали, что вернём петуха в целости.

— Так она сама сказала, что петух ей не нужен, — возразил Валера. — Он ей на голову прыгает.

— Мало ли, что она сказала! Сколько лет у неё этот петух? Наверняка Татьяна Семёновна привязалась к нему за это время. Ну, ладно! Придётся деньги отдать.

— Зато волка взяли! — сказал Валера, пытаясь утешить меня. — Вон, какой волчара!

Глаза Валеры светились счастьем. Ещё бы! Теперь его дом украсит великолепная волчья шкура. А расплачиваться за гибель петуха придётся мне — ведь это я обещал бабе Тане, что с птицей всё будет в порядке.

Ну, и чёрт с ним! Главное — волка добыли.

Я отстегнул задубевший на морозе брезент тента и откинул задний борт. Вдвоём мы кое-как погрузили тушу в машину. Обмазанную вонючей мазью клетку мне грузить не хотелось, поэтому я достал из машины топор. Отбил им приколоченную дверцу, вынул дохлого петуха и бросил его прямо на волка, а клетку выкинул в придорожные кусты. Захлопнул борт и опустил тент.

— Поехали, Валера!

Я довёз Валеру до его дома. Пока мы тащили волка в сарай, Мишка басовито и оглушительно лаял и рвался с цепи. Из-за дома ему визгливо вторила Кара. В окнах дома зажёгся жёлтый свет — это проснулась Галя, жена Валеры.

Я помог Валере подвесить тушу за задние лапы на крюк, который был крепко ввинчен в потолочную балку. Передние лапы волка почти доставали до земли, пушистый хвост свесился набок.

Валера крепко пожал мне руку.

— Спасибо, Андрюха!

Я попрощался с ним и пошёл к машине.

Петух одиноко валялся в пустом кузове. Везти его бабе Тане сейчас не было никакого смысла — на улице стояла глубокая ночь.

Наверняка спит старушка, подумал я. К чёрту, поеду домой. Ощиплю петуха и выпотрошу, а утром отдам тушку хозяйке вместе с деньгами и извинениями.

Я остановил машину возле калитки. В вольере звонко залаяли Серко и Бойкий.

Да, подумал я. В деревне остаться незамеченным чертовски трудно. Любое твоё передвижение неизбежно сопровождается собачьим лаем.

В окне кухни горел свет. Катя не спала, ждала меня.

Я набросил на плечи тяжёлую шубу, в одну руку взял ружьё, другой — ухватил за длинную шею петуха, и направился в дом.

Снег на морозе громко скрипел под подошвами валенок, а луна заливала деревню бледным неземным светом.

Катя сидела за столом и читала. Приглядевшись к обложке, я узнал знаменитый роман Александра Беляева «Человек-амфибия».

Подняв голову от книги, Катя удивлённо посмотрела на меня. Затем не выдержала и рассмеялась.

— Андрей! Ты же ушёл охотиться на волка! А добыл несчастного петуха?

— Это попутная дичь, — улыбаясь, ответил я. — Волка мы тоже добыли.

— Правда? — Катя широко раскрыла глаза. — Большой?

— Огромный! Настоящий монстр.

— Ух, ты!

— А как у вас прошёл вечер?

— Замечательно! Мы посадили Серёжу на автобус, потом проводили домой Таню и пошли к Фёдору Игнатьевичу пить чай с мёдом и пирогами. Ух, какие пироги у Марии Антоновны! И с капустой, и с картошкой, и с яблоками! Она мне и собой дала для тебя. Сказала, возьми — накорми своего охотника!

Катя застенчиво улыбнулась.

— Сейчас я поставлю чайник. Раздевайся пока и расскажи — что произошло с этим несчастным петухом?

— Думаю, он умер от испуга, когда волк бросился на клетку.

— Бедный! И что ты теперь собираешься с ним делать?

— Ощиплю, выпотрошу и верну хозяйке. Придётся ещё и денег заплатить, но что же поделаешь!

— Только не при мне, ладно? — попросила Катя. — Я хоть и медик, но петуха мне жалко. Давай, я тебя покормлю, и пойду в комнату.

Чайник зашумел, забулькал. Катя выключила газ и налила мне большую кружку крепкого горячего чая. Я обхватил кружку ладонями и только в этот момент понял, как продрог. И это несмотря на тёплую одежду и валенки.

Я за обе щеки жевал божественно вкусный пирог с рисом и яйцом. Крошки желтка были не бледно-жёлтыми, как у магазинных яиц, а яркими, почти оранжевыми. Набив рот мягким пирогом, я делал большой глоток сладкого чая, а потом снова тянулся за пирогом. И в перерывах ещё успевал рассказывать Кате, как прошла охота.

Наконец, я почувствовал, что наелся. В желудке потяжелело, навалилась усталость, глаза начали слипаться.

— Иди, — попросил я Катю. — Ещё пять минут, и сил на петуха у меня уже не останется.

— Хорошо.

Катя потрепала меня по голове, поставила чашку в раковину, прихватила книгу и ушла в комнату, не забыв прикрыть за собой дверь.

Я поднял петуха с пола, где он валялся всё это время, и положил на кухонный стол. Так, с чего бы начать?

Добытую на охоте дичь я никогда не щипал, предпочитая снимать перья вместе с кожей. Это и проще, и быстрее. Но, насколько я знал, с курицей так не поступают.

Ладно, начнём с хвоста, решил я. Ухватил петуха за длинные изогнутые разноцветные перья и дёрнул. Перья сидели крепко. Я дёрнул сильнее и вдруг почувствовал, как петух шевельнулся в моих руках. А потом с ужасом увидел, что птица открыла глаза и смотрит прямо на меня.

Воспользовавшись моим оцепенением, внезапно оживший петух рванулся, и я не удержал его. Он громко захлопал крыльями, хрипло закукарекал и взлетел на шкаф. В руке у меня остался только пучок перьев.

— Цып-цып-цып! — растерянно позвал я петуха, но он и не думал слетать вниз. Сидя на шкафу, он что-то громко орал на курином языке. Судя по накалу и интонациям, это был самый отборный мат.

Глава 18

— Вы ещё спасибо скажете, Андрей!

Владимир Вениаминович произнёс это серьёзным тоном, но в густых зарослях бороды скользнула лёгкая улыбка.

— Вам? — скептически спросил я и поморщился.

Голова болела так, что я с трудом мог её повернуть. Это происходило всё чаще, и каждый раз — после наших сеансов.

— Нет, не мне.

Беглов покачал головой.

— Себе. Видите ли, наука давно доказала, что корни всех наших проблем кроются в детстве. Детские страхи и обиды влияют на наше поведение в юности и рождают новые проблемы. А уже они, в свою очередь, определяют нашу жизнь в зрелом возрасте.

Я откинулся на подушку. Облегчения это не принесло — тонкая ткань наволочки была мокрой от пота. Я ощутил, как холодная бязь липнет к шее и затылку.

— Обидно. И что можно с этим сделать?

— Да вот именно то, что вы делаете сейчас. Вспомнить события прошлого, те эмоции, которые вы тогда испытывали, и оценить их с точки зрения сегодняшнего опыта. Если хотите — переиграть прошлое. Не изменить события — это невозможно. Но изменить вашу реакцию на них. Изменить те выводы, которые вы когда-то сделали, и на которых теперь строите свою жизнь.

— А чем вам не нравится моя жизнь? — защищаясь, спросил я.

Владимир Вениаминович устало вздохнул.

— Я здесь вообще ни при чём. Вопрос именно в вас. Это вы можете изменить то, что вам не нравится, и стать более спокойным и счастливым. А я — всего лишь помощник, инструмент.

Он поднялся со стула и подошёл к окну, на карнизе которого пушистой грудой лежал снег. Отдёрнул занавеску, и я зажмурился от яркого света. День был морозным и солнечным.

Деревянные половицы жалобно заскрипели под нешуточным весом психотерапевта. Чтобы выглянуть в окно, ему пришлось пригнуться.

— Красота-то какая! И уезжать не хочется.

Наши сеансы длились уже месяц и проходили ежедневно по одной и той же схеме. С утра каждый из нас занимался своими делами — я обычно надевал лыжи и уходил осматривать свой участок. А Владимир Вениаминович брал ружьё и отправлялся на совхозные поля, высматривать припозднившихся лис и зайцев. Уже три огненно-рыжие шкуры, выскобленные до тонкой мездры, сохли в сарае Фёдора Игнатьевича.

Да, Владимир Вениаминович так и жил в доме председателя. Они с Фёдором Игнатьевичем крепко подружились. Беглов часто помогал председателю по хозяйству. А ещё с большим вниманием вникал во все проблемы Черёмуховки и помогал придумать пути их решения.

— Нам понадобится база, — часто говорил мне Владимир Вениаминович, — опорная точка, в которой сможем собирать и концентрировать силы. И лучшего места, чем Черёмуховка, не придумать. Но база — это не только место. База — это, в первую очередь, люди.

После обеда Владимир Вениаминович приходил ко мне и проводил сеанс гипнотерапии — так он это называл. Причём, во время этих сеансов вспоминались не только приятные события, но и наоборот — грустные и даже отвратительные.

— Не сетуйте, Андрей! — говорил мне в таких случаях Беглов. — Забыть неприятное вы всегда успеете. Так уж устроена наша память. А вот заново проработать его, сделать выводы с вашей сегодняшней позиции зрелого умного человека — это бесценно.

Я поднялся с кровати и тоже подошёл к окну. Редкий день для декабря — солнце и мороз. А ночью опять шёл снег. Он медленно падал с чёрного неба большими пушистыми комками, скрывая все вчерашние следы и расчищая место для новых. В такую погоду егерю положено с утра до вечера пропадать в лесу, учитывая животных, которые водятся на его участке. Может быть, сеансы воспоминаний тяготили меня ещё и поэтому.

Я предлагал Владимиру Вениаминовичу перенести их на вечер, но он отказался.

— После каждого сеанса вам непременно нужно занимать себя обычными рутинными делами. Сегодняшними заботами. Это необходимо для того, чтобы вы не слишком сосредотачивались на прошлом, а просто принимали его к сведению и извлекали опыт для новой жизни.

Сам Владимир Вениаминович после сеанса иногда шёл к Трифону и помогал ему принимать пациентов. Ну, как помогал? Несколько раз я видел, как это происходит.

Беглов просто разговаривал с людьми, приходящими в медпункт. Несколькими точными вопросами помогал человеку разговориться и потом слушал и словно прощупывал — как человек живёт, чем он дышит.

Уже через неделю Владимир Вениаминович был в курсе всех деревенских дел. Он перезнакомился почти со всеми жителями Черёмуховки, запросто заходил в гости, помогал по хозяйству и разговаривал, разговаривал. А вечерами заносил свои наблюдения в обычный перекидной блокнот на металлической спирали. Я видел этот блокнот — Владимир Вениаминович сам показал мне его. Я почитал некоторые заметки и поразился — как глубоко Беглов вник в деревенскую жизнь всего за пару недель.

Сегодняшний сеанс был особенно трудным. Он и начался не так, как всегда.

По привычке, расслабляясь, я представлял себе спокойное течение реки, или тихую озёрную гладь. Чувствовал тепло летнего солнца на щеках, горячий летний ветер и прохладу, идущую от воды.

Но сегодня всё было не так. Вместо тепла моё тело сковал зимний холод. Я увидел пруд с тёмной, почти чёрной водой. По берегам пруда толстой шубой лежал мокрый снег. От берегов к середине тянулись хищные ледяные языки. С каждым днём они становились всё длиннее, и плотно сковывали небольшое пространство открытой воды. А там, в пока ещё незамёрзшей полынье, обречённо плескалась раненая охотником утка.

Дробь перебила ей крыло, и теперь оно волочилось по воде, беспомощно распустив длинные маховые перья. Утка могла нырять, и пока пруд не замёрз, добывала себе пищу. Но с наступлением зимы она была обречена.

С каждым днём полынья будет становиться всё уже, пока не исчезнет совсем. И тогда — одна или две голодные ночи на берегу, на ледяном ветру, и всё. Птица не может долго выжить без пищи — слишком быстро работает её сердце, слишком много энергии требуется на то, чтобы поддерживать температуру тела.

Мне снилось, будто стою на берегу и ничем не могу помочь несчастной раненой птице. Лёд слишком тонок, чтобы я мог до неё добраться. А утка чересчур недоверчива, и не пойдёт в человеческие руки. Всё, что я могу — это приносить ей немного корма и наблюдать, как с каждым морозным днём сужается чёрная полынья.

Я бросаю на лёд горсть распаренной перловки. Часть крупы падает в воду и медленно тонет. В тёмной дрожащей воде я вижу отражение маминого лица. Мама зовёт:

— Андрюша! Андрюша, очнись!

Я вижу слёзы отчаяния на её щеках, но не могу открыть глаза, не могу поднять руку, чтобы вытереть эти слёзы. Даже пальцем пошевелить не могу.

Мама касается холодной ладонью моего горячего лба. Затем, повернув голову, с отчаянием говорит кому-то:

— Ничего не помогает, ничего! И антибиотики даю, и спиртом его обтирала, и клюквенным морсом поила. Ничем не сбить жар.

— А что сказал врач?

Это голос отца. Он серьёзен, и чуть подрагивает.

— Врач говорит — пройдёт. Обычная простуда. Лёгкие слушал, сказал — хрипов нет. Господи, что же делать?!

— Может, в больницу? — предлагает отец.

— Думаешь, я не просила?! Мест нет, говорят. Всё детское отделение забито ребятами. Это какая-то инфекция, а нам не говорят! Нам ничего не говорят, кроме того, чтобы мы успокоились! Почему? Почему!

Мама начинает монотонно бить рукой по спинке кровати. Меня это пугает, я хочу попросить её, чтобы она перестала. Но не могу шевельнуть распухшим языком, не могу разлепить пересохшие губы.

— Зачем ты потащил его на эту охоту? Ты не знал, что ребёнок может простудиться? Как ты позволил ему провалиться в воду, ну как?! Ведь осень уже!

Отец что-то говорит, оправдываясь. А я вспоминаю, что стоял по колено в воде, и холодные струйки текли по ногам в короткие резиновые сапоги.

Холодные струйки воды!

Как же хочется пить при одном воспоминании о них!

Влажная марля касается губ. Я впиваюсь в неё, со свистом втягиваю воздух, пытаясь всосать капли влаги из редкой ткани.

— Сейчас, Андрюша, сейчас!

В ссохшееся от жара горло льётся кислый холодный напиток. На мгновение питьё возвращает меня к жизни. Я с трудом открываю глаза — ресницы залепила какая-то вязкая гадость.

— Андрюша!— вскрикивает мама. — Пришёл в себя?

Комната передо мной качается. Стены медленно поворачиваются. Узоры на ковре ползут, словно живые змеи. Меня вдруг начинает трясти от нестерпимого острого холода. Я пытаюсь заползти под одеяло, спрятать в него ноги, руки, лицо и даже макушку. Но сил пошевелиться нет.

Мама укрывает меня вторым одеялом, плачет.

— У него снова озноб. Весь трясётся, и губы синие. А градусник ничего не показывает — ртуть дошла до верха, и всё.

Я дрожу так, словно у меня припадок. Вдруг, без всякого перехода, по телу пробегает жарка волна. Она начинается откуда-то из живота, словно в желудке у меня — пустыня Сахара. Волна ударяет в руки и в ноги, и они мгновенно согреваются. Затем бьёт в лоб.

Комната перестаёт раскачиваться и кружиться, и на какое-то время замирает, становится ясной и пугающе настоящей. Губы мгновенно пересыхают, словно их опалило жгучее пустынное солнце. Я чувствую, как на лице выступают капли пота, и сразу же высыхают.

— Да что же это такое?! — слышу я мамин голос. — Только что озноб был, и опять жар!

Голос уплывает. Снова становится холодно. Я вижу, как утка со сломанным крылом ковыляет по тонкому льду и склёвывает перловку, кося в мою сторону тёмным пугливым глазом.

— Что это было? — спрашиваю я Владимира Вениаминовича.

Меня до сих пор трясёт, по телу пробегают волны озноба.

Владимир Вениаминович пожимает плечами.

— Не знаю. Судя по всему — воспоминания о тяжёлой болезни, которую вы перенесли в детстве.

— В каком детстве? — едва сдерживаясь, спрашиваю я. — Это не моё детство. Я его не помню. Вы что, не поняли? В этом сне мама называла меня Андрюшей! Значит, это детство не из той жизни, а из этой!

Я вижу, как зрачки Владимира Вениаминовича расширяются от удивления.

— А вы не помните своё теперешнее детство? — изумлённо спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я. — И уже говорил об этом.

— Действительно, — вспоминает Беглов. — Простите, Андрей! У меня как-то вылетела из головы эта подробность. Значит, наши сеансы затронули вашу память и из этой жизни. Думаю, это неплохо. Во всяком случае, опасности быть не должно. Знаете что? Попробуйте вспомнить свой первый школьный год. Когда вы заболели?

Я старательно вспоминаю.

В первый класс меня привела мама. Стояло ясное и тёплое осеннее утро. Я шёл без куртки, в одном новеньком школьном костюме, и страшно гордился собой. За спиной у меня был новый, светло-коричневый ранец, а в руке — большой букет разноцветных астр и мешок со сменной обувью.

Множество детей и родителей собрались на заасфальтированной площадке перед школой. Я, задрав голову, смотрел на высокие белые колонны, которые подпирали портик над школьным крыльцом. Не верилось, что скоро я войду в это прекрасное здание и буду в нём учиться.

Пожилая учительница что-то долго говорила. Я запомнил только её пепельно-седые волосы, которые она скрутила в тугой узел на затылке.

Потом высокий десятиклассник осторожно посадил на плечо крохотную девочку в белоснежном кружевном переднике. Девочке дали колокольчик на длинной деревянной ручке, и она позвонила в него.

— Первый звонок! — торжественно объявила учительница, а все родители захлопали.

После этого нас отвели в класс и передали другой учительнице. Она была гораздо моложе, и такая добрая, что напомнила мне маму. Её звали... Чёрт, как же её звали?

— Не помню, — ответил я Владимиру Вениаминовичу. — Хоть убейте — не помню, чтобы в первом классе я болел.

Он снова пожал плечами.

— Так бывает. Если хотите — спросите у ваших родителей. Они точно должны помнить этот случай.

— Если бы что-то подобное было — я обязательно услышал бы об этом от мамы, — возразил я. — Она очень любит вспоминать всякие истории из нашего детства.

К моему удивлению, Владимир Вениаминович задумался.

— Интересно. Ну, хорошо. Попробуйте вспомнить — не рассказывала ли вам мама что-то подобное в вашей прошлой жизни.

— Нет, — ответил я. — Никогда. Да она и не позволила бы мне так простудиться. Она всё детство следила, чтобы я был одет, как следует, не снимал шапку и шарф, не ел снег, не попадал под дождь. Помню, как-то мы с ребятами забегались во дворе под ливнем и изрядно вымокли. Так мама мне такой скандал закатила — едва за ремень не взялась!

— Интересно, — повторил Владимир Вениаминович.

И вдруг спросил:

— Андрей, а есть разница между вашими детскими воспоминаниями из прошлой жизни и из этой?

Я задумался.

— Пожалуй, нет. Я не могу описать это. Но сам различаю их очень чётко. Знаете, где-то в Америке есть река, в которую впадает очень илистый приток. И с самолёта видно, как воды двух рек долгое время текут рядом и не смешиваются. Так и здесь.

— Очень интересно, — в третий раз сказал Владимир Вениаминович.

И добавил:

— Пожалуй, я знаю, чем мы с вами займёмся завтра. Есть у меня одна догадка...

Беглов замолчал, но я упрямо посмотрел на него.

— Что за догадка, Владимир Вениаминович? Вы обещали быть со мной полностью откровенным.

— Да, простите, Андрей! Дурацкая привычка. Да и не такая уж дурацкая, если на то пошло. Просто не люблю делать поспешные выводы. Странная штука — человеческая память. Очень часто мы забываем то, что было. А иногда годами помним то, чего вовсе не было. Мне кажется, ваши детские воспоминания из обеих жизней начинают понемногу смешиваться, превращаясь во что-то совершенно новое. Именно эту догадку я и хочу проверить.

Собаки в вольере залились громким лаем. Я выглянул в окно и с удивлением увидел, что к дому по тропинке идёт отец. Снег скрипел под его тяжёлыми шагами.

Отец заметил меня через стекло и махнул рукой. Я поспешил в сени, ведь дверь была закрыта на щеколду. Мы с Владимиром Вениаминовичем всегда запирали её во время сеансов.

— Привет, батя! — сказал я. — Какими судьбами? Случилось что?

— Почему сразу случилось? — раздражённо ответил отец. — Я что, сына проведать не могу?

Я удивился ещё больше. Обычно отец никогда себя так не вёл. Он разговаривал так, словно что-то его давило, мешало.

— Проходи, конечно!

Я посторонился, пропуская отца в дом.

— Чаю хочешь? Или пообедаешь?

— А, Вениаминыч! — сказал отец, увидев Беглова. — И ты здесь? Хорошо.

Он хотел что-то добавить, но осёкся. Снял куртку, разулся и повернулся ко мне.

— Ну, рассказывай — как живёшь? А то мать волнуется — как там Андрюха.

— Так я же на выходных к вам заезжал. С чего ей волноваться?

— Ну, женщины — они такие! Всегда найдут повод. Да ещё Серёжка этот...

Непонятное раздражение буквально переполняло отца. Владимир Вениаминович внимательно наблюдал за ним.

— А что Серёжка? — спросил я.

— Да затеялся переводиться к вам в деревенскую школу! Не хочет нормально в городе учиться! Все нервы матери истрепал.

— Да у нас хорошая школа, батя! — ответил я, защищая брата. — И я за ним присмотрю. Буду его домой отвозить после уроков. Ничего.

— Ничего, — как будто передразнил меня отец. — Не сидится вам в городе. Один в глушь забрался, и второй туда же норовит. Как будто мы с матерью не знаем, для чего он это всё затеял. Из-за девчонки!

Я пожал плечами.

— Так это не тайна. А что плохого-то? Ну, дружит Серёжка с Таней. Вместе учиться будут, потом, глядишь, вместе в институт поступят.

— Про институт — это ещё бабка надвое сказала! Пусть сперва восемь классов закончит. А то он, видите ли, с Нового года переводится!

Я не выдержал.

— Батя, я же вижу, что-то случилось. Говори прямо, не тяни.

Отец угрюмо насупился, вытащил из кармана пачку папирос и положил её на стол.

— К тебе я, Вениаминыч, — внезапно сказал он Беглову. — Хочу бросить курить. Андрюха говорил, ты можешь помочь.

Глава 19

— Только ты, Андрюха, выйди! Мешать будешь.

Отец не попросил, а почти приказал. Ну, как же! Он — старший мужчина, такому просить зазорно.

Я пожал плечами и накинул фуфайку.

— Прогуляюсь по деревне.

Конечно, мне хотелось со стороны посмотреть, как Владимир Вениаминович будет гипнотизировать отца. Ну, а если это помешает процедуре? Да и спорить неохота, решил я.

В сенях я снял со стены поводки. Выгуляю собак, раз есть такая возможность. Охотничьим псам нужно бегать, разминать лапы, тренировать чутьё.

После домашнего тепла от морозного воздуха перехватило дыхание. Белые клубы пара вылетали изо рта при каждом выдохе. Зима взялась за дело всерьёз.

Собаки, увидев меня с поводками в руках, радостно забегали, заскулили. Вытянутые в струнку хвосты псов ходили ходуном.

— Сейчас, ребята, сейчас! — приговаривал я, отпирая вольер. — Сейчас пойдём гулять.

Я застегнул тугие пряжки ошейников на толстых мохнатых холках.

— Ну, погнали!

Псы вырвались из вольера, чуть не сбив меня с ног от радости. И потянули, потащили к калитке.

— Куда вы!

Чудом устояв на ногах, я потащил собак к берегу. А они егозили, натягивали поводки, совали любопытные чёрные носы под каждый заснеженный куст репейника, в каждую мышиную нору в снегу.

Мы прошли вдоль замёрзшей Песенки, миновали дом бабы Тани и вышли за околицу деревни. Здесь я расстегнул ошейники.

— Ну, гуляйте, черти!

«Черти» галопом унеслись в лес. Только взлетел взрытый лапами мягкий снег, да мелькнули в кустах молодой рябины пушистые хвосты.

И тут же раздался собачий лай!

Какого чёрта? Кого они облаивают здесь, возле самой деревни? Только не человека — на человека, встреченного в лесу, лайки никогда бы не подняли голос. Неужели кабаны подошли так близко к жилью? Но с чего бы? Земля ещё не промёрзла, копать в лесу съедобные корни — одно удовольствие! И снег пока не слишком глубок, хоть и нападало его изрядно за последние две недели. Но кабанам такой снег нипочём. Своими пятаками они его мигом до земли разроют и не заметят.

Да и подкормочная площадка на моём участке не пустует. Пару дней назад я отвёз туда несколько мешков подгнившей картошки из совхозного овощехранилища.

Собачий лай не прекращался ни на минуту, медленно смещаясь вглубь леса. Рычания и визга слышно не было. Значит, псы не схватились со зверем, а только облаивают его.

У меня мелькнула догадка.

Я быстро сменил в стволе патроны и побежал в сторону лая, стараясь ступать, как можно тише, и перебегать от дерева к дереву. Один раз задел высокий куст орешника. Дрогнувшие ветки швырнули мне за шиворот целый ком снега.

Брр!

Я поёжился, чувствуя, как текут по спине холодные струйки.

Лай быстро приблизился, стал отчётливее. Я перешёл на шаг, внимательно выглядывая собак в заснеженном лесу. Холодный воздух остужал разгорячённые лёгкие, и я стал дышать носом.

А вот и собаки! Серко уселся недалеко от высокой сосны и методично тявкал, задрав вверх заиндевевшую морду. Молодой Бойкий нетерпеливо бегал вокруг, изредка подтявкивая другу.

Ну-ка, кто там у нас?

Я вгляделся в густую сосновую крону. В длинных иглах ничего не было видно.

Вдруг ветка дрогнула, перед глазами мелькнуло длинное гибкое тельце, и пропало.

Собаки тут же, не прекращая лаять, перебежали под соседнюю сосну.

Вот теперь я её увидел. Крупная куница в бурой шубке распласталась вдоль ветки, опустив вниз светлую морду с округлыми ушами. Изредка куница раскрывала пасть, полную острых мелких зубов — видно, шипела на собак.

От меня до зверька было метров семьдесят. Далеко!

Я осторожно сдвинулся за дерево. Наметил впереди толстую берёзу и, прикрываясь её стволом, медленно пошёл по направлению к зверьку. Сердце отчаянно колотилось. Чтобы унять его, я старался дышать глубоко и размеренно.

Значит, правильно я перезарядился. Дробь пятёрка в одном стволе, тройка с самодельным контейнером — в другом.

Эх, если бы не две собаки! Вдвоём они слишком азартны, долго не удержат зверя, стронут его с места. И снова беги по лесу и подкрадывайся!

Но псы не подвели. Они не бросались на дерево в глупой попытке достать куницу, а просто облаивали её снизу. А может, зверёк попался умный и любопытный. Наверняка куница понимала, что собакам на дерево не взобраться.

Как бы там ни было, а когда я добрался до берёзы, куница по-прежнему сидела на сосновой ветке, глядя вниз, а псы с лаем бегали под сосной.

Хорошо, что внимание куницы полностью сосредоточено на собаках. Меня она не видит, а я уже в сорока метрах. Можно стрелять!

Я медленно поднял ружьё к плечу, чтобы не вспугнуть зверька резким движением. Прицелился и выстрелил.

Есть!

Куница медленно свалилась с ветки и полетела головой вниз, растопырив лапы и вытянув длинный, почти в тело, хвост.

Бойкий бросился к ней, норовя поймать на лету, но Серко оттолкнул молодого и сам лязгнул зубами.

— Фу! Я кому сказал — фу! Отдай!

Я быстро подбежал, ухватил куницу за хвост и потянул её из собачьей пасти. К моему удивлению, Серко без сопротивления выпустил добычу. Видно, Жмыхин приучал собак работать не только по крупному зверю, но и по пушнине.

Куница была хороша! Длиной почти с мою руку, тёмно-бурая с серебристым отливом и светлой мордой. Я полюбовался добычей, похвалил собак и отправился обратно в деревню. В этот раз решил взять чуть вправо и выйти полем — там собаки вряд ли кого-то встретят.

Отец с Владимиром Вениаминовичем по-прежнему сидели на кухне. Перед ними стояла начатая бутылка коньяка и сковорода с шипящей в подсолнечном масле жареной картошкой.

— Андрюха, ты никак с добычей? — удивился отец, увидев куницу.

— Хороша? — гордо спросил я.

— Не то слово!

Владимир Вениаминович даже с табурета вскочил.

— Можно?

Я протянул ему куницу, и Беглов огромной ладонью легко погладил бурый мех.

— Да, это не лисиц по полям стрелять! — с завистью сказал он.

— Повезло, — улыбнулся я. — Собаки прихватили у самой деревни. Ну, а как ваши успехи?

— Видишь — отмечаем! — хмыкнул отец. — Хоть я и не верил во все эти россказни, а бутылочку с собой прихватил, на всякий случай! А ведь и правда — не хочется курить! И главное — абсолютно не помню, что этот шаман со мной сделал!

Отец непочтительно ткнул пальцем в сторону Владимира Вениаминовича.

— Ничего особенного, — улыбнулся Беглов. — Простая манипуляция.

— Простая, как же — не поверил отец. — Представляешь, Андрюха! Он же меня прямо здесь загипнотизировал, за столом. Пока я не ожидал!

— Когда человек не ожидает гипноза — с ним легче всего работать, — сказал Беглов. — Да вы попробуйте закурить, не мучайтесь! Сразу перестанете сомневаться.

Отец вытащил из кармана папиросу.

— Не хочется, вроде.

— А вы через «не хочется». Закурите, и поймёте, о чём я говорю.

— Только на улице, — строго сказал я. — Здесь теперь все некурящие, вот и нечего дом коптить.

— А и правда, засиделся я, — заметил Беглов. — Мне ещё к Степану Владимировичу надо зайти.

— К Худоярову? — спросил я. — А зачем?

— Трифон попросил подбодрить старика. У меня это неплохо получается. Знаете, что самое страшное в старости, Андрей?

— Что? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ по опыту своей прошлой жизни.

— Ощущение ненужности. Жизнь убегает вперёд, а ты топчешься на месте, цепляешься за прошлое. И в один печальный момент весь твой драгоценный опыт становится никому не нужен. Ну, или тебе так кажется. А ведь это одно и то же. Что мы ощущаем, то и считаем правдой.

— И как вы с этим боретесь? — спросил я. — Я имею в виду — как помогаете Степану Владимировичу?

— Да просто расспрашиваю его о прежней жизни. Довоенной и военной. О том, чего моё поколение уже не помнит. Много ли надо старику? Внимание к его рассказам, вот и всё. И он уже понимает, что не зря жил на свете, раз его жизнь кому-то интересна. Ну, так вы пойдёте?

Это Владимир Вениаминович спросил уже у отца.

— Да ну, — махнул рукой отец. — Что там пробовать? Бросил — значит, бросил.

— Тогда вы, Андрей, проводите меня до калитки. Мне нужно сказать вам пару слов.

Я накинул обратно фуфайку и вышел вслед за Бегловым. Возле калитки Владимир Вениаминович оглянулся на окно кухни и негромко сказал:

— Ваш отец очень боится за своё здоровье. Он потому и приехал сегодня.

Я недоумённо нахмурился.

— Откуда вы знаете?

— Под гипнозом я спросил его — почему он вдруг решил поверить вашему рассказу. Он ответил, что с недавних пор его по ночам мучает кашель, и никак не проходит. Он опасается, что заболел.

Владимир Вениаминович помолчал секунду.

— Я попросил его вспомнить ночь и тот самый кашель. Знаете, это, действительно, тревожный признак. Мне еле-еле удалось остановить приступ. На вашем месте я бы показал отца врачу. Собственно, я и вашему отцу попытался внушить эту мысль. Но нужен внешний толчок.

— Зачем? — не понял я.

— Это очень распространённое явление, — объяснил Беглов. — Когда люди боятся заболеть, они предпочитают остаться в неведении, но не идти к врачу и не узнавать диагноз.

— Но это же глупо! — воскликнул я.

— Глупо, — согласился Владимир Вениаминович. — Но так часто бывает. Не затягивайте с осмотром. И если что — сразу ко мне. Мы всё устроим.

— Спасибо! — сказал я.

— Да не за что! — отмахнулся Владимир Вениаминович.

Он повернулся и, скрипя валенками по снегу, пошёл в сторону сельсовета. Я посмотрел ему вслед и вернулся в дом.

Ночью я почти не спал. Отца действительно мучил кашель — сухой, надрывный, почти не прекращающийся. Притворяясь спящим, я лежал лицом к стене и слушал, как отец выходил на кухню попить воды и плотно прикрывал за собой дверь. Но и через дверь было слышно, как он кашляет, закрывая ладонью рот.

Это повторялось трижды, в последний раз — перед самым рассветом. На второй раз я услышал, как отец вышел на улицу.

Курить пошёл, догадался я.

Но он почти сразу вернулся, недовольно отплёвываясь. Снова зашёлся в приступе кашля и загремел кружкой, черпая воду из питьевого ведра.

Когда он закашлялся в третий раз, я не выдержал.

За окном уже серел предрассветный сумрак. Я решительно поднялся с постели и вышел на кухню.

— Андрюха? — огорчился отец. — Всё-таки, разбудил я тебя?

— Вот что, батя, — серьёзно сказал я. — Сейчас позавтракаем, и я отвезу тебя к врачу. Снова сдашь анализы.

— Так ведь я недавно сдавал, — попытался поспорить отец.

— Не недавно, а полгода назад. И сегодня сдашь снова.

— Да это я простыл где-то. Надуло в спину, вот и всё. Чаю с мёдом попью, и пройдёт. Да и полегче уже стало, как курить бросил.

— Батя, — твёрдо сказал я, глядя прямо в глаза отцу. — Сейчас мы поедем к врачу. И не спорь.

— Ну, давай хоть к этому твоему Трифону заглянем! — предложил отец. — Может, он тебя убедит, что волноваться не о чем.

— И к Трифону заглянем непременно, — кивнул я. — Чёрт! Анализы же натощак сдают! Ну, сейчас я чаю глотну, и поедем. Одевайся пока.

Трифон встретил нас полностью одетым, словно и не спал. И впрямь — в приёмном кабинете медпункта над письменным столом горела настольная лампа. Под ней были разложены карточки пациентов.

— Проходите! — поздоровавшись, сказал Трифон.

Он всмотрелся в лицо отца. Оттянул ему нижнее веко.

— Откройте рот!

Отец послушно раскрыл рот. Трифон прижал ему язык металлической пластинкой и внимательно осмотрел горло.

— Раздевайтесь до пояса.

— Да простуда это, — и тут попытался заспорить отец.

Но Трифон молча смотрел на него, и отец, вздохнув, потянул через голову коричневый шерстяной свитер.

Трифон внимательно выслушал его лёгкие и спереди, и сзади. Заставил поднять руки и несколько раз присесть, после чего отец снова зашёлся кашлем.

— Одевайтесь, — сказал Трифон.

Он положил стетоскоп на стол и стал снимать белый халат.

— Врать не стану — положение серьёзное. Нужно срочно ехать в онкологический диспансер. И я поеду с вами. Думаю, я скорее смогу убедить врача сделать все необходимые анализы.

Мне было страшно смотреть на отца. Лицо его заострилось, губы шевелились, словно отец хотел что-то сказать, но не мог произнести даже звук.

— Ничего, батя! — через силу сказал я. — Прорвёмся. Главное, что запустить болезнь ты не успел. Вылечат! Сейчас врачи и не такое лечат.

Отец посмотрел на меня, потом молча повернулся к Трифону.

— Лечат, — кивком головы подтвердил Трифон. — Но без анализов я больше ничего не скажу. Сейчас важно не терять ни единого дня. Одевайтесь!

Отец натянул свитер. Мы вышли из медпункта. Трифон запер дверь на замок и повесил табличку «Закрыто».

— Садитесь, — сказал я.

* * *

Полная женщина-онколог всё так же сидела в своём кабинете и смотрела в окно. Только за стеклом теперь было не лето, а зима.

«Наверное, она вообще никогда не выходит из кабинета» — мелькнула в моей голове шальная мысль. Но я отогнал её и сказал:

— Здравствуйте! Вы меня не помните?

Ох, уж эта дурацкая привычка везде найти знакомство в надежде, что знакомому не откажут, пойдут навстречу, сделают то, что не сделали бы для постороннего человека.

— Направление! — не глядя на меня, сказала женщина.

Я протянул ей бумажку, которую выписал Трифон. Женщина мельком взглянула на неё.

— Почему штамп не нашей поликлиники? Где прописан больной?

— Он прописан в Волхове, — объяснил я. — Но так получилось, что его смотрел другой врач.

— И где сам больной? — не слушая меня, спросила женщина. — Ну, всё равно — идите к участковому терапевту. Даст направление — тогда ко мне.

— Послушайте! — начал я.

Но она уже снова отвернулась к окну. Я видел только её мощную шею, густо заросшую тёмными волосами.

Я стиснул зубы и вышел из кабинета.

Трифон, ничуть не удивившись, забрал у меня своё направление. Сам вошёл в кабинет и плотно закрыл за собой дверь.

Отец безучастно сидел на откидном стуле. Глаза его смотрели в одну точку, и на вид он был совершенно спокоен. Словно не о его жизни и судьбе шла речь.

Не прошло и десяти минут, как Трифон вышел из кабинета, держа в руке направление на анализы.

— Бегом в процедурный кабинет, — сказал он. — Ещё полчаса кровь берут.

— Погодите!

Женщина-онколог, тяжело дыша, вышла из кабинета. На её ногах были всё те же разбитые шлёпанцы.

— Сама с вами схожу, — пояснила она, запирая кабинет плоским жёлтым ключом.

Я тронул отца за плечо.

— Идём, батя!

Он поднялся, словно робот — спокойный и безучастный.

— Ну-ка, не раскисай! — вдруг сказала женщина, цепко глядя в лицо отца. — Сын у тебя — что надо! Вовремя привёл. Вылечим. Слышишь?

— Слышу, — ответил отец.

Вслед за женщиной он молча вошёл в процедурный кабинет, не обращая внимания на возмущённую очередь. Мы с Трифоном ждали у окна. За холодным стеклом с низкого серого неба на город снова сыпал снег.

— Здесь лечить даже не пробуй, — негромко сказал мне Трифон. — Вези в Ленинград. Есть, к кому обратиться? А то я могу вспомнить старые связи.

— Владимир Вениаминович обещал помочь, — честно сказал я.

Трифон кивнул.

— Это хорошо.

Он наклонился ко мне.

— Ты правильное дело затеял, Андрей. Когда приходит беда — люди должны держаться вместе.

«Откуда ты знаешь, что я затеял?» — хотел спросить я, но промолчал.

Всё и так было понятно. Трифон — человек умный, сопоставил всё, что знал, и понял.

— Я тебе помогу, — пообещал Трифон.

Отец вышел из кабинета, сгибая в локте левую руку. На закатанном рукаве рубашки я заметил небольшое пятнышко крови.

— Синицын! — крикнула ему вслед медсестра. — Ответ будет завтра, после двенадцати.

Я обнял отца за плечи.

— Идём, батя! Отвезу тебя домой, и ответ завтра сам заберу. Слышал, что врачиха сказала? Не раскисай. Всё будет хорошо. Может, и анализы ничего не покажут.

Мне и самому до ужаса хотелось в это верить.

Глава 20

— Не выспался? — спросил я, искоса глядя на зевающего Серёжку.

В машине было холодно — январский мороз легко проникал через брезентовый тент, холодный воздух задувал в щели кузова.

— А мог бы ещё спать, — поддразнил я брата. — Старая школа через дорогу была. Охота тебе ездить за каждый день за тридцать километров.

— Значит, охота, — буркнул брат и поёжился.

Я с беспокойством посмотрел на его длинную шею, обмотанную колючим шарфом.

— Андрюха, ты побыстрее не можешь? — спросил Серёжка. — Я в школу опоздаю!

— Не опоздаешь, — ответил я, внимательно следя за дорогой. — Быстрее нельзя — асфальт скользкий. Чуть газану, и улетим к чёртовой матери.

— Как там батя? — спросил Серёжка.

Я вчера целый день провёл в Ленинграде — ездил в больницу к отцу. При Серёжкином вопросе мне сразу вспомнились высокие полукруглые окна палаты на двенадцать человек, и похудевший отец, сидевший на своей кровати. В его глубоко запавших глазах застыла тоска.

— Ничего не говорят, черти! — пожаловался мне отец. — Только уколы колют, от которых спать хочется. Так и сплю почти весь день.

— Ну, и хорошо, батя! — попытался подбодрить я отца. — Тебе надо сил набираться. Лечение предстоит долгое. Но всё будет хорошо.

Часть кроватей пустовала — больные то ли ушли курить, то ли просто гуляли по коридорам. В углу двое пожилых мужчин молча играли в шахматы, а третий — молодой и небритый — внимательно следил за их игрой. Ещё на одной кровати полный мужчина, лёжа, читал журнал «Здоровье».

— Долгое, — проворчал отец. — Да я сроду столько в больницах не лежал. И чего тянут? Сделали бы операцию, и домой!

Его худые пальцы беспокойно мяли безукоризненно застеленное покрывало. Глядя на это покрывало, я вспомнил, как отец учил меня в детстве застилать кровать.

— Ровнее стели, — командовал он. — За такую кровать тебе в армии пять нарядов вне очереди живо влепят!

Я не знал, что такое пять нарядов вне очереди, но по тону отца понимал, что ничего хорошего в них нет. И очень старался.

— Подушку ровнее ставь! Край покрывала должен свисать ровно, а у тебя что? Здесь чуть ли не до пола, а там задирается! Давай сначала!

Сам он застилал кровать быстро, точными скупыми движениями. Отец вообще, всегда любил всё делать хорошо. И в других не терпел расхлябанности и разгильдяйства.

— Спрашиваю доктора про операцию — а он толком ничего не говорит. Одна отговорка — мол, не все анализы ещё сделали. А какие ещё анализы? Кровь брали, мочу, и всё остальное брали. Мокроту откашливал. Пункцию сделали. Рентгеном так замучили, что я скоро светиться начну! И ничего решить не могут!

— Это медицина, батя. Здесь ошибку допустить нельзя. Вот они и перепроверяют. Ты не переживай, я поговорю с Игорем Эдуардовичем.

— Ладно! — проворчал отец. — Расскажи, что дома делается?

— Да всё то же, — ответил я. — Серёжка перевёлся в нашу школу в Черёмуховке. Мама о тебе беспокоится. Но теперь я её через день навещаю — Серёжку домой привожу. А через день он на автобусе ездит.

— Разбалуешь парня, — недовольно нахмурился отец. — Ещё не хватало — такого лба на машине домой возить! Привыкнет, потом не слезет с тебя. Сам выбрал такую даль в школу мотаться — пусть сам и расхлёбывает.

Я улыбнулся.

— Всё правильно, батя. Я из-за мамы езжу, не из-за Серёжки. Переживает она очень за тебя.

— Ну, так скажи ей, что переживать не о чем. Сделают операцию, и выпишут. Приеду домой. Врачей бы только поторопить! А не то дождутся — я сам себе операцию сделаю!

В упрямых глазах отца на миг мелькнул страх.

Я представил, каково это — день за днём лежать в больнице, чувствуя, как внутри тебя растёт и растёт проклятая опухоль. А ты ничего не можешь поделать, и это бессилие забирает последнюю волю к борьбе.

— Всё будет хорошо, батя! — повторил я. — Держи, тут тебе гостинцы и чистое бельё. Грязное-то собрал? Отвезу домой, постираем.

Я отдал отцу сумку со свежим бельём и домашними гостинцами. В этот раз мама напекла картофельных драников и даже маленькую баночку сметаны не забыла положить.

Забрал сумку с грязными вещами. Хотелось ещё поговорить, но как всегда в такой ситуации — трудно было придумать тему для разговора.

— Обед! — заглянув в палату, громко сказала полная медсестра. — Обед!

Она скрылась за дверью. Послышался громкий стук шлёпанцев по деревянному полу коридора, и потом, чуть дальше, у следующей палаты:

— Обед!

Шахматисты в углу оживились. Собрали фигуры и вместе потянулись к выходу. Отец проводил их завистливым взглядом.

— Этих уже резали, — сказал он мне. — На поправку идут! Обещают скоро выписать.

Полный мужчина аккуратно закрыл журнал и тоже поднялся с кровати. Сетка под ним распрямилась с усталым печальным скрипом.

— Иди, батя! — сказал я. — Поешь, как следует, набирайся сил. А я к доктору загляну, поговорю.

— Давай, — ответил отец.

Мы крепко пожали друг другу руки.

— Генералу спасибо передай. Это ведь он меня сюда устроил?

— Передам, — кивнул я. — Давай, выздоравливай!

Игорь Эдуардович Молле озабоченно крутил в пальцах карандаш.

— Пока не могу сказать ничего определённого, Андрей Иванович.

— Почему? — удивился я. — Вы ведь сделали все анализы, рентген. Что может быть неясно?

Игорь Эдуардович легко постучал карандашом по столу.

— Человеческий организм — очень сложная конструкция. Не всегда и не всё в нём просто. Но мы сделаем всё возможное.

— Игорь Эдуардович, — прямо сказал я. — Зачем эти пустые слова? Просто расскажите мне — в чём сложность? Почему откладывается операция?

Игорь Эдуардович бросил карандаш на стол и запустил пальцы в смоляные кудри. Видно было, что ему очень не хочется отвечать прямо. Но куда деваться?

— Видите ли, Андрей Иванович, с опухолью не всё так просто. Мы локализовали её, но дело в том...

Он опять потянулся к карандашу, но сдержался и даже слегка хлопнул левой ладонью по пальцам правой.

— В общем, опухоль включает в себя одну из ветвей лёгочной артерии. Во время операции очень вероятна большая кровопотеря — причём, кровотечение будет внутренним.

— Насколько вероятна?

Игорь Эдуардович с тоской посмотрел в окно.

— Практически неизбежна. Но мы всё ещё изучаем опухоль и думаем — как к ней подобраться.

— А если не придумаете, что тогда?

— Послушайте, Андрей Иванович! — вдруг рассердился Молле. — Поверьте, мы делаем всё возможное, чтобы вылечить вашего отца. Но врачи — не чудотворцы!

Я запоздало подумал, что не стоило злить лечащего врача. Толку от этого никакого, а вот вред...

— Простите, Игорь Эдуардович, — сказал я. — Я всё понимаю. Но и вы меня поймите — под угрозой жизнь близкого мне человека. Я должен знать правду.

Серёжке я ничего говорить не стал. Да и маме тоже. Зачем им лишние тревоги? Болезнь отца и без того словно выпила все силы из семьи. Каждый день начинался и заканчивался единственной мыслью — как там отец?

Новый год мы тихо отпраздновали впятером — мама, Ольга, Серёжка и мы с Катей. Хотели пригласить Таню, но её бабушка не поехала, а Таня не захотела оставлять её одну. И Серёжку тоже не пригласила, хотя он и намекал, как умел.

Под бой курантов мы открыли бутылку шампанского и лимонад для Ольги с Серёжкой. И все загадали только одно желание — чтобы операция прошла хорошо, и отец выздоровел.

А теперь, выходит, операции не будет?

— Батя нормально, — ответил я. — Лечится.

Мы уже въезжали в Черёмуховку.

— Ну, что, в школу?

— Нет, — замотал головой брат. — Давай за Таней заедем. Я вместе с ней пойду.

— Ну, как скажешь.

Я повернул к Таниному дому. Возле её дома синеватым светом горел фонарь уличного освещения. Лампочка над крыльцом отбрасывала на ступени жёлтый круг.

Я остановил машину возле калитки.

— Иди, поторопи свою подружку.

Серёжка выпрыгнул из машины.

— Ты не жди, мы пешком прогуляемся, — сказал он. У тебя, наверное, работы много.

Но тут дверь Таниного дома открылась. На крыльцо вышла её бабушка.

— Ушла она, — сказала Нина Егоровна. — Ребята за ней зашли, она и пошла с ними в школу.

— Как? — глухо спросил Серёжка. — Без меня? Мы же вчера договаривались!

— Ну, этого я не знаю, — ответила старуха. — Сам у неё спрашивай!

Плотно запахнув фуфайку, она спустилась с крыльца и пошла за дом — видно, за дровами.

На брата было жалко смотреть. А я и не смотрел. Есть вещи, которые мужчинам легче переживать в одиночестве. Особенно, если помощи ждать неоткуда.

Поэтому я сделал вид, что ничего особенного не случилось, махнул Серёжке рукой и нажал педаль газа.

* * *

— Сегодня у нас с вами предпоследний сеанс, Андрей, — сказал мне Владимир Вениаминович, тщательно отряхивая валенки перед тем, как войти в дом.

— Вы уже всё выяснили? — удивился я.

— Да нет, — улыбнулся Беглов. — Просто мне нужно на какое-то время вернуться в Ленинград. Знаете ли, служба. Хотя мне и оформили длительную командировку, но наглеть без меры тоже не стоит. Хотя, по своей воле я бы из Черёмуховки не уехал.

— Вас отвезти завтра на электричку? — спросил я.

Владимир Вениаминович махнул рукой.

— Не нужно, завтра вечером за мной придёт машина. Не знаю, сколько я пробуду в Ленинграде — две недели, или месяц. Но вы продолжайте практиковаться, только осторожно. Спешить нам некуда, так ведь?

— Наверное, — ответил я.

— Я вот что хотел с вами обсудить, — пророкотал Беглов. — Мне кажется, пора посвятить в наш замысел некоторых жителей Черёмуховки.

— Вы имеете в виду Фёдора Игнатьевича? — прямо спросил я.

— Его в первую очередь. Иначе рано или поздно он начнёт подозревать нас в чём-то непонятном, а значит — нехорошем. И в силу подозрительности станет вставлять палки в колёса, насколько сможет.

Беглов вошёл в дом и принялся стаскивать с себя полушубок. Я плотно закрыл дверь, из-за которой тянуло зимним холодом.

— Я мог бы просто внушить Фёдору Игнатьевичу, что он должен нам содействовать, — сказал Владимир Вениаминович. — Но человеческая психика — сложная штука. Вот представьте, кто-нибудь из сельчан спросит его — чего ты, председатель, так радеешь за приезжих. Если Фёдор Игнатьевич будет знать ответ, он всё и объяснит так, чтобы не вызвать подозрений. А если ответа у него не будет — он сам удивится своему поведению. Начнёт копать, подозревать, и всё пойдёт насмарку.

— Я понял, — ответил я. — И согласен с вами. Но как это сделать?

— Пока мне было нужно только ваше принципиальное согласие, — сказал Владимир Вениаминович. — Говорить будем вместе, и непременно подкрепим разговор гипнотическим вмешательством. Но сначала Фёдор Игнатьевич должен сам увериться в вашей правоте. Тогда и закрепление пройдёт намного легче.

Беглов привычно набрал воды в чайник и поставил его на газ. Конфорка сердито вспыхнула обжигающим ярко-синим цветком.

— Есть и другие люди, которым придётся сказать правду, — добавил Владимир Вениаминович. — Например, наши семьи.

Об этом я как-то не подумал.

— Но мы же договаривались хранить тайну! — возмутился я.

— И будем хранить, — невозмутимо кивнул Беглов, — если вы против. Я всего лишь прошу вас подумать. Поймите — союзники будут для нас куда полезнее, чем исполнители. Да и контролировать исполнителей мы никак не сможем.

Я упрямо покачал головой.

— Не знаю. Пока я против.

— Ну, хорошо, — согласно кивнул Владимир Вениаминович. — Давайте приступим к сеансу.

И снова в моём сне была зима — такая же злая и безнадёжная, как за окном. Холодный ветер швырял в лицо обжигающую снежную крупу. Руки и ноги застыли так, что я не мог ими пошевелить.

Я снова стоял на берегу замерзающего озера. Полынья серой воды сузилась до размеров кухни в хрущёвке. Утка в ней уже не плавала, а тихо сидела на воде и безропотно ждала своей участи.

Я бросил на лёд горсть холодной и липкой разваренной перловки. Птица даже не шевельнулась. Голова её была спрятана под крыло, словно утка устала смотреть в глаза смерти.

— Брось ещё, Серёжа, — со вздохом сказала мама. — Птички прилетят и склюют.

Я вдруг вспомнил, что ещё совсем ребёнок. Этой осенью мне исполнилось только три года. Вчера вечером мама с отцом о чём-то долго спорили на кухне, а я лежал в кровати и прислушивался к их спору. Но ничего не мог разобрать, кроме отдельных слов.

— Куда... ребёнка? Ведь ты же мне обещал...

— ...работа. Не отпустили...

— День... завтра... Я не могу...

Я слушал их спор, временами переходивший в тихое монотонное «бу-бу-бу», и глаза сами собой слипались.

Потом я уснул, а рано утром мама разбудила меня и одела потеплее.

— Пойдём, Серёжа, птичек кормить, — грустно сказала она.

Я обрадовался. Кормить птичек интересно. Эти живые прыгающие пушистые комочки всегда мне нравились. А сейчас зима, и птичкам нужна еда. Это нам объясняла воспитательница в садике — тётя Ира.

Мы с мамой пришли на остановку и долго ехали на автобусе, и ещё шли пешком. Я удивлялся — неужели нельзя было покормить птичек возле подъезда? А потом покататься с горки и покачаться на скрипучих качелях. Вообще-то, на качелях зимой никто не качается — на деревянном сиденье всегда лежит холодная снежная шапка. Но если смахнуть её рукавом — то можно немного покачаться, пока холод от металлических поручней не доберётся сквозь шерстяные варежки к пальцам.

Но мама упрямо вела меня куда-то, и я подумал, что мы идём кормить особенных птичек. Таких, которые не водятся возле нашего подъезда.

Мы перешли по деревянному настилу через железнодорожные пути, и я всё время оглядывался — не идёт ли на нас поезд. Эти поезда такие быстрые! Только покажется издалека, не успеешь оглянуться — и вот он уже налетел с ужасным рёвом и грохотом! И отскочить не успеешь!

Но поезда не было. Мы благополучно перебрались через рельсы и пошли по узкой тропинке между высоких деревьев и низких металлических оград. За оградами были присыпанные снегом холмики, из которых торчали памятники.

Возле одной ограды мама остановилась. Утоптала пушистый снег и открыла калитку.

— Входи, Серёжа, — тихо сказала она мне. — Поздоровайся.

Я вошёл в ограду, оглянулся, но никого не увидел. И всё же, на всякий случай, сказал:

— Здрасте!

Потом мама специальным веником быстро смела в сторону снег с холмика, и под ним оказалась клумба с увядшими и примёрзшими к земле цветами. Рядом с клумбой лежала небольшая наклонная плита, а на ней — овальная фотография какого-то мальчика и табличка с красиво написанными буквами и цифрами. Буквы я ещё не знал, а вот цифры мы в садике уже учили.

— Один, девять, пять ноль. Один, девять пять, восемь!

Я старался говорить громко и смотрел на маму — обрадуется ли она тому, что я не перепутал цифры.

Но мама вдруг заплакала и прижала меня к себе. Я задрал голову в меховой шапке и видел, как слёзы текут и замерзают на покрасневших маминых щеках.

Потом мама шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавичкой и протянула мне кулёк с пшеном.

— Держи, Серёжа! Побросай крупу вот сюда, для птичек.

Я снял варежку. Горстью доставал крупу из кулька и разбрасывал её прямо на замёрзшие цветы. А сам крутил головой по сторонам — где же эти удивительные птицы, которые живут так далеко от нашего дома?

— Прости, Андрюша! — тихо сказала мама. — Андрюша, Андрей...

— Андрей! Андрей Иваныч! Приди в себя!

Я открыл глаза и недоумённо заморгал. Надо мной склонился встревоженный Беглов.

— Что? — почти выкрикнул он. — Что с вами?

— А что со мной? — хриплым голосом спросил я, жмурясь от яркого света.

— Мне показалось, что вы потеряли сознание, — облегчённо выдохнул Владимир Вениаминович. — В какой-то момент, контакт прервался. Вы перестали отвечать на мои вопросы. Молчали и делали рукой вот так.

Он сделал движение, словно разбрасывал перед собой крупу.

— Что вы видели?

— Ничего особенного, — так же хрипло ответил я. — Просто кормил птиц.

Так вот почему в прошлой жизни у меня не было брата. Буквы, которые я не мог разобрать во сне, сейчас складывались в слова.

«Синицын Андрей. Одна тысяча девятьсот пятидесятый — одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой».

Я почти не заметил, как ушёл Беглов. Кажется, даже чаю ему не предложил. Но Владимир Вениаминович сам поставил чайник и отыскал в кухонном столе банку растворимого индийского кофе, который когда-то давно принесла Лида. Психотерапевт протянул мне кружку горячего горького напитка, и я выпил его равнодушно, словно простую воду.

Пропустил мимо ушей вопросы Владимира Вениаминовича.

— Завтра, — сказал ему я. — Завтра всё расскажу, ладно? А сейчас мне пора встречать брата из школы.

Это была неправда. Обычно Серёжка сам приходил ко мне, закончив уроки и проводив Таню.

Но Владимир Вениаминович не удивился и спорить не стал. Он поднялся с табурета и натянул полушубок.

— Завтра — значит, завтра.

Пожал мне руку и закрыл за собой дверь.

Наверное, он всё же сумел что-то понять, сложить из разрозненных кусочков. Вот и не стал меня дёргать. Ничего, возможно, завтра я и сам ему всё расскажу.

Я подождал, пока Беглов уйдёт. А сам завёл машину и поехал к школе. Нужно было отвезти Серёжку в Киселёво, чтобы он успел на дневной автобус до Волхова.

У самых дверей школы в снегу катались и дрались трое парней. Шапки и портфели были разбросаны по сторонам. Парни молотили друг друга кулаками, пинали коленями, пытались повалить и придавить противника к ледяной корке.

А чуть в стороне, закрыв лицо руками, молча стояла Таня.

Глава 21

Я остановил машину и подбежал к парням.

— А ну-ка разошлись! Уймитесь, я сказал!

Я схватил одного за шиворот и выдернул из кучи малы — это оказался Серёжка. Отшвырнул его в сторону и повернулся к двум другим. Один из них варежкой размазывал по лицу кровь, которая текла из разбитого носа. Второй подслеповато моргал светлыми глазами. Под одним глазом у него наливался краснотой свежий синяк.

— Что тут происходит?

— Он на Борьку напал! — прогундел парень с разбитым носом. — А я заступился! Так он и мне нос разбил! Понаехали из города — проходу не дают!

Последнюю реплику парень протянул так жалобно, что стало ясно — в нём пропадает великий артист.

Я повернулся к Серёжке. Он тяжело дышал. Рукав пальто был почти оторван, на щеке кровоточили три свежие царапины.

— А чего он к Тане приставал?! — выкрикнул брат. — И дерётся, как баба!

— А ты, я погляжу, мужиком стал? С кулаками на одноклассников кидаешься? Таня! Расскажи, пожалуйста, что случилось?

Все парни повернулись к Тане.

Она глубоко вдохнула и сказала:

— Боря помогал мне с домашним заданием по математике. А Серёжа его обозвал и обещал подкараулить после школы. Вот и подкараулил. Очки Боре разбил.

— А чего он к ней лезет? — бешено выкрикнул Серёжка. — Я бы и сам мог математику объяснить!

— Андрей! — сказала Таня. — Заберите его, пожалуйста, в город! Он не даст мне спокойно учиться. И жить спокойно не даст.

Я увидел, что по Таниным щекам текут крупные слёзы.

— Быстро в машину! — скомандовал я Серёжке.

Он набычился и упрямо стоял на месте.

— Бегом, я сказал! — заорал я. — Чтоб через секунду сидел внутри, и не высовывался!

— Таня! — плачущим голосом сказал Серёжка.

Таня молча отвернулась.

Брат повесил голову и побрёл к машине.

— Портфель забери! — крикнул я ему вслед.

Серёжка на ходу пнул портфель ногой в сторону машины. Потом поднял его за оторванную ручку.

Вот чёртов сопляк!

Я повернулся к парням. Они настороженно смотрели на меня, но драпать не собирались. Чувствовали свою правоту.

— Извините, пожалуйста, ребята! — сказал я. — Что с очками?

— В снег улетели, наверное, — ответил Борька.

— Да разбились они! — горячо воскликнул второй парень. — Теперь тебе от родителей влетит ни за что!

— Не влетит! — твёрдо сказал я. Сейчас поищем очки и вместе пойдём к вашим родителям.

— Зачем? — настороженно спросил парень. — Мы ничего не сделали, он сам полез! Таня, скажи ему!

За моей спиной хлопнула дверца машины.

— Извинюсь перед вашими родителями за своего брата. Только давайте поищем очки и проводим Таню домой.

Очки мы отыскали только минут через десять — они улетели в сугроб, который намело возле школьных дверей.

— Целые! — облегчённо выдохнул Борька, протирая стёкла мокрой варежкой.

— Может, мы домой сами пойдём? — угрюмо предложил второй парень.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ваня Михайлов. Вы с моим отцом на охоту ходили, на волка.

— Понятно. Ваня, ты молодец, что вступился за друга. А с Серёжкой я поговорю.

— Поговорите, — серьёзно кивнул Ваня. — Чего он на людей кидается? А родителям необязательно рассказывать, что мы подрались.

Он зачерпнул горстью снег и приложил к носу.

— Таня, замёрзла? — спросил я. — Сейчас я тебя домой провожу.

— Не надо! — упёрлась Таня. — Я в одной машине с Серёжкой не поеду.

— Мы пешком дойдём. А он пусть посидит, подумает.

Мы попрощались с парнями.

— Если родители что-то спросят — говорите правду, — сказал я им. — Я подтвержу.

Проходя мимо машины, я через стекло взглянул на брата. Он сидел на переднем сиденье, опустив голову и сжимая кулаки. На нас с Таней он даже не взглянул.

— Ты ведь понимаешь, что Серёжа это не со зла? — спросил я девочку, когда мы шли по улице.

— Вы так думаете? — строго спросила она. — А по-моему, именно со зла. Он разозлился на Борю за то, что тот помог мне с математикой? По-вашему, это справедливо?

— По-моему, нет, — ответил я.

— Пожалуйста, не нужно его защищать, Андрей! — попросила Таня. — Вы же понимаете, что он сам виноват в драке, и вообще... Вбил себе в голову неизвестно что!

— Понимаю, — кивнул я. — И не оправдываю его. Таким поведением он всем вокруг жизнь испортит.

— Он одноклассникам даже разговаривать со мной не даёт! Всё время лезет и грозится. Знаете, как тяжело так жить?

— Да уж, — протянул я.

Я чувствовал себя виноватым перед этой девочкой. Жизнь у неё и так не сахар, а тут ещё Серёжка со своими подростковыми страстями!

— Мы примем меры, Таня. И в любом случае, будем на твоей стороне. Обещаю.

Я проводил девочку до калитки и посмотрел, как она поднимается по ступенькам. А потом вернулся к машине.

Серёжка всё так же сидел, сгорбившись, и не обратил на меня внимания. Я завёл мотор и тронул машину с места.

— Поехали! Позвоним из сельсовета, скажем маме, что сегодня ты остаёшься у меня.

— Зачем? — глухо спросил брат. — Какой смысл? Теперь Таня меня и видеть не захочет.

— Сейчас доедем домой, и я тебе кое-что объясню. Но сначала позвоним.

Я остановил машину возле сельсовета.

— Вылезай, пойдёшь со мной!

— Зачем? — снова спросил Серёжка. — Я лучше здесь посижу.

— Стыдно людям в глаза смотреть?

— Не стыдно! — вскинулся брат. — Просто никого не хочу видеть!

Я не стал с ним препираться. Просто обошёл машину, открыл дверцу и вытащил брата за шиворот.

— Ты чего, Андрюха?!

Серёжка пытался отбиваться, но я крепко держал брата за воротник. Он побледнел, по лицу было видно — испугался, но пытается хорохориться. Характер!

— Идём, я сказал!

Я потащил Серёжку к сельсовету.

Из двери опорного пункта выглянул Павел.

— Здорово, Андрюха! Помощь нужна?

— Нужна, Паша! — ответил я.

Серёжка перестал вырываться и замер.

— Найди, пожалуйста, Алексея Дмитриевича и приходите ко мне! Вот этому юноше надо кое-что объяснить!

— Не вопрос! — ответил Павел. — Сейчас.

Он скрылся в своей комнате, а я потащил Серёжку дальше.

Фёдор Игнатьевич удивлённо взглянул на нас из-за стола.

— Это что за цирк? Андрей Иваныч, что происходит? А кто это парня так разукрасил? Ты, что ли?

— Ваша помощь нужна, Фёдор Игнатьевич! — ответил я. — И позвонить от вас можно?

— Звони, сколько надо. А что случилось-то?

Я толкнул Серёжку на стул.

— Сиди здесь.

Пододвинул к себе телефон и набрал номер родительской квартиры.

— Алло! — ответил мне звонкий девчачий голос.

— Олька, ты? Привет, это Андрей!

— Андрей! — радостно взвизгнула сестра.

— А мама дома?

— Нет ещё. Она, наверное, по магазинам пошла после работы.

— Передай маме, что Серёжка сегодня заночует у меня, ладно? А завтра я его привезу.

— Вот здорово! — обрадовалась Олька. — А можно я тогда подружку в гости позову, с ночёвкой?

— Думаю, можно, — улыбнулся я.

— Ты когда к папе опять поедешь? — спросила сестра.

— На следующей неделе, я же говорил вчера.

— Возьмёшь меня с собой? Я по нему соскучилась!

— Давай завтра это обсудим, ладно? Не забудь сказать маме про Серёжку, а то она будет волноваться. И подружку позови обязательно!

— Хорошо!

Олька повесила трубку.

Фёдор Игнатьевич, старательно скрывая любопытство, читал какую-то бумагу. Серёжка сидел, упрямо глядя в стену.

— Фёдор Игнатьевич, — обратился я к председателю. Можно вас отвлечь на час? Очень нужно провести воспитательную работу с молодым поколением. Боюсь, один не справлюсь.

— Да не надо ничего! — закричал Серёжка и попытался вскочить со стула.

Но я схватил его за плечо и усадил обратно.

— Нет, Серёжа, надо! Или ты не мужик? Ты же по-мужски себя сегодня повёл? Вот мы и поговорим с тобой, как мужчины с мужчиной.

— Ну, если надо, — поднимаясь из-за стола, проворчал Фёдор Игнатьевич, — тогда поехали. Чего тянуть?

Мы втроём вышли из сельсовета и уселись в машину. На двери опорного пункта правопорядка висел замок. Видно, Павел уже отправился разыскивать Алексея Дмитриевича.

Мы нагнали их на полпути к моему дому. Я хотел остановиться, но Павел махнул рукой, чтобы мы проезжали. Пока я ставил машину возле калитки и отпирал замок на двери, они уже подошли. Павел иронично улыбался, а вот на лице Алексея Дмитриевича Воронцова было серьёзное выражение.

— Проходите! — сказал я, пропуская гостей. — И ты тоже.

Я подтолкнул Серёжку к ступенькам.

— Ну, ты целое судилище собрал! — покачал головой Фёдор Игнатьевич.

— Подумал, что сам не справлюсь. Не найду нужных аргументов. Дело ведь не в том, чтобы наказать парня, надо, чтобы он понял, что натворил.

— А что я такого натворил? — снова закричал Серёжка. — Подрался? Так все парни дерутся! Ты, что ли, не дрался никогда? Они вообще на меня вдвоём напали, на одного!

— Сядь, — жёстко сказал я. — И слушай. Я сам всё расскажу, а ты меня поправишь, если я ошибусь.

Все расселись вокруг стола.

— Ты мужчина, и говорить мы с тобой будем как с мужчиной — прямо. Ты влюбился в Таню, так?

— Нет! — выкрикнул Серёжка и опустил голову. — Ну, так.

— Так это не плохо, — сказал Фёдор Игнатьевич.

Алексей Дмитриевич молчал, внимательно глядя на меня. Павел, улыбаясь, постукивал пальцами по столу.

— Не плохо, — согласился я. — Вот только что ты накуролесил из-за своей влюблённости?

Я стал загибать пальцы.

— Тане проходу не даёшь — раз! С одноклассниками перессорился — два! Двоих ребят избил — три! И Таня тебя теперь видеть не хочет — четыре! А ведь вы с ней были друзьями.

— Она предательница! — крикнул брат, вскакивая с табурета. — Друзья так не поступают!

— Послушай меня, Серёжа! — сказал я ему. — Как ты думаешь, зачем я позвал Фёдора Игнатьевича, Алексея Дмитриевича и Павла?

— Чтобы поиздеваться надо мной при людях! — с вызовом сказал Серёжка.

Я покачал головой.

— Нет. Чтобы они помогли тебе советом, раз уж ты мне не веришь. Ты только представь, как жила Таня, пока ты с ней не познакомился. В одной комнате с вечно пьяной матерью, к которой постоянно ходили какие-то мужики! В школе у неё не было друзей — ты хоть раз видел, чтобы к ней приехала прежняя подруга?

— Нет, не видел, — сказал Серёжка, снова опустив голову.

— Думаешь, ей весело жилось? Ответь, не мямли.

— Думаю, не весело, — послушно ответил брат.

— Вот именно. У неё только-только начинается спокойная жизнь. Девочка хоть чуть-чуть улыбаться начала. У неё друзья появились! И тут ты лезешь со своей любовью и снова всё рушишь.

Это звучало безжалостно, но по-другому было нельзя. Нужно было, чтобы брат переключился со своих переживаний на сочувствие к Тане.

— Ты распугиваешь от девочки одноклассников, не даёшь ей ни с кем подружиться. А заодно отпугиваешь людей и от себя.

— А мне никто и не нужен! Я в эту школу только ради Тани перевёлся.

— В том-то и дело! Это неуверенность в себе, Серёжа.

— Почему? — снова вскинулся брат. — В себе я уверен. А вот в Тане — теперь нет! Она Борьку защищать кинулась, как будто я ей враг!

— Андрей Иваныч правильно говорит, — вмешался Алексей Дмитриевич. — Ты пойми, Серёжа! Ты Тане помогать обещал, а сам мешаешь. Мешаешь друзей завести, жить нормальной жизнью. А почему? Потому, что боишься, что она подружится с кем-то ещё, и тебе достанется меньше её внимания. Ты за себя переживаешь, а не за неё. А это эгоизм чистой воды. И тут уже нам придётся вмешаться.

Алексей Дмитриевич посмотрел на меня.

— Не обижайтесь, Андрей Иванович, но я буду просить седьмую школу, чтобы они взяли вашего брата обратно. Завтра же съезжу и поговорю с ними, объясню ситуацию.

Я кивнул.

— Конечно, Алексей Дмитриевич! Я сам вас завтра отвезу. Простите, пожалуйста, что так получилось. Но для всех будет лучше, если Серёжа вернётся в свою школу.

Брат молча обводил нас взглядом.

— Не согласен? — спросил я. — Хочешь поспорить?

— Я не вернусь в ту школу, — еле слышно сказал брат.

— А почему? Опять думаешь о себе? Боишься насмешек?

— Ладно, — вдруг сказал Павел. — Дайте и мне.

Он пододвинул табурет и обнял Серёжку за плечи.

— Не всё так безнадёжно, Серёга! — сказал он. — Хотя накуролесил ты, конечно, знатно! Но кое-что можно поправить. Не для того, чтобы остаться, конечно. Но для того, чтобы люди о тебе стали думать хоть немного лучше.

— Что поправить? — спросил Серёжка. — Как?

— А вот давай рассуждать, — задушевно сказал Павел. — Сам и поймёшь. Борьке ты фингал за дело поставил? Вот только честно?

— Если честно — нет, — помотал головой Серёжка.

— А ему за это от родителей влетит. Вот что мужчина может сделать, чтобы поправить эту ситуацию?

— Попросить прощения? — скривился Серёжка. — Так только слабаки поступают.

— Нет, Серёжа, — спокойно ответил Павел. — Слабаки нагадят и тихо сидят в кустах, как будто ничего и не сделали. Сильный человек умеет просить прощения за свои ошибки. И не ошибаться больше.

— Получается, мне и у Вани надо прощения просить? — тих спросил брат. — И... у Тани?

— Это ты сам решай — как мужчина, и как сильный человек, — сказал Алексей Дмитриевич. — Только учти — если уж понял свою ошибку, то второй раз ошибиться нельзя. Иначе нечестно получится.

— А вы оставите меня в своей школе? — с надеждой спросил Серёжка.

— Нет, — честно ответил ему Алексей Дмитриевич. — Потому что это не наказание, понимаешь. Просто так всем будет лучше и спокойнее. Прими это достойно.

— Хорошо, — серьёзно кивнул Серёжка. — Тогда я прямо сейчас пойду и попрошу прощения у всех.

— Давай, — кивнул я. — Только фуфайку надень — в драном пальто не ходи. И валенки. Незачем ботинками снег месить.

— Погоди, — неожиданно вмешался Фёдор Игнатьевич. — Я вас послушал — всё правильно вы говорите. Только одного не придумали — как парню помочь.

— А что мне помогать? — тихо спросил Серёжка. — Сам виноват, переживу как-нибудь.

— Так надо не как-нибудь пережить, а с толком. Знаешь, что? Пойдём-ка вместе до сельсовета. А по дороге я тебе кое-что расскажу. Глядишь — и пригодится!

— Хорошо.

Серёжка пожал плечами. Натянул фуфайку, сунул ноги в валенки и молча вышел за дверь. Фёдор Игнатьевич попрощался с нами, и тоже ушёл. Я слышал, как они с Серёжкой прошли под окном, о чём-то негромко разговаривая.

— Не слишком круто мы с парнем? — озабоченно спросил Алексей Дмитриевич.

— Не думаю, — ответил я. — Главное — чтобы он всё правильно понял. Давайте чаю попьём?

* * *

Серёжка вернулся только к вечеру. За окном давно стемнело, и я уже начал беспокоиться — куда запропастился брат. Но услышал ленивый лай собак и скрип валенок по заснеженной тропинке.

На Серёжку было приятно посмотреть. Уходил один человек — подавленный и расстроенный. А вернулся совершенно другой. Видно было, что на душе у него спокойно, хотя между бровей и залегла морщина, словно брат всё время о чём-то думал.

— Ну, как сходил? — спросил я его, ставя на стол тарелки. — Садись, сейчас ужинать будем.

— Хорошо, — серьёзно ответил Серёжка. — Знаешь, какая у Борьки модель самолёта? Как настоящая! Он сам её склеил по картинке в журнале «Техника молодёжи». А у его отца самодельный трактор, только маленький! На нём можно огород пахать, снег убирать во дворе и дрова возить! А Ванькин отец обещал нас на зайца взять, если ты ему путёвку выпишешь. У него гончая молодая — тренировать надо!

Серёжка прошёл к умывальнику и долго плескался, отмывая руки. Потом сказал:

— Я Ваню попросил приглядывать, чтобы Таню никто не обижал. Он обещал, раз уж я обратно перевожусь.

— А к Тане заходил? — спросил я.

— Да, — кивнул Серёжка. — Сказал, что перевожусь обратно в свою школу и попросил прощения.

— Что тебе Фёдор Игнатьевич-то сказал? — полюбопытствовал я, накладывая в тарелки жареную картошку.

Серёжка не ответил. Взял кусок хлеба и стал есть, глядя в тёмное окно. И только когда всё доел, спросил:

— У тебя есть важное дело? Такое, чтобы твоё, настоящее?

Я удивлённо хмыкнул.

— Есть.

— Вот и у меня будет, — твёрдо сказал Серёжка. — Фёдор Игнатьевич говорит, что у каждого человека, в первую очередь, должно быть важное дело. Такое, чтобы душа от него пела, и на сердце было хорошо. И тогда всё остальное само приложится. И хорошие люди, и счастье. Правильно он говорит?

— Правильно, — кивнул я. — Когда делаешь важное дело, тогда и уверенность в себе появляется. И хорошие люди собираются вокруг.

— А почему ты мне этого не говорил? — упрекнул меня Серёжка.

— А ты бы послушал? — улыбнулся я.

— Теперь бы послушал, — ответил брат.

— Ну, пойдём спать. Завтра с утра поедем.

— Не надо с утра, — неожиданно сказал Серёжка. — Алексей Дмитриевич разрешил завтра отучиться, а потом все вместе поедем в Волхов.

— Ну, хорошо, — кивнул я. — Ах, чёрт! Надо же твоё пальто зашить! И портфель.

— Я сам зашью, — сказал Серёжка. — Только покажи — как.

Глава 22

— Ну, смотри — сказал я брату, — обещал не выкидывать фортеля, так держи слово.

Серёжку оставили в черёмуховской школе до конца четверти. Алексей Дмитриевич не поленился зайти к нам домой, чтобы сказать об этом.

Брат только кивнул. Радости в его глазах я не заметил.

— Я всё понимаю, Андрюха. Правда!

Маме мы пока ничего говорить не стали. По поводу рваного пальто и царапин сочинили байку, что Серёжка неудачно скатился с горки.

— Ну, ты прямо, как маленький! — только и сказала мама и села перешивать наш с Серёжкой неумелый шов.

— Всё равно видно будет, что зашито, — сокрушалась она. — Придётся новое пальто покупать.

— Надо будет — купим, — твёрдо ответил я.

Маме и без того хватало переживаний об отце. На выходных она ездила к нему и вернулась вся в слезах, хоть и старалась их прятать от Ольги с Серёжкой.

— Всё хорошо, — твердила она. — Папа поправится.

Но было видно, что сама она не очень в это верит.

Некоторое время я с тревогой следил за тем, как Серёжка ходит в школу. Но брат держался стойко — никаких конфликтов с одноклассниками больше не было. Хотя бы тут можно было успокоиться и выдохнуть.

— Андрей Иваныч! — закричал под окном детский голос.

Серко и Бойкий залились лаем.

— Андрей Иваныч! Вам из Ленинграда звонят!

Я поспешил в сельсовет.

— Здорово, Андрей Иваныч! — кивнул мне Фёдор Игнатьевич. — Генерал просил перезвонить ему домой. Звони, я пока покурить выйду.

Я набрал номер.

— Здравствуйте, Георгий Петрович! Это Синицын!

— Здравствуй, Андрей Иваныч!

Голос генерала был невесёлым.

— Извини, но я сразу к делу. Звонил доктор Молле. Твоего отца выписывают из больницы. Ты можешь за ним приехать? Или мне организовать, чтобы его привезли?

— Как выписывают?

Я оторопел от неожиданности. Каждую неделю я ездил к отцу. Видел, что лекарства не помогают, ему становится хуже, но надеялся, что врачи всё же справятся с болезнью.

— Ему же операцию не делали!

— Игорь Эдуардович сказал, что операция невозможна. Прогноз неблагоприятный. Соболезную.

Соболезную. Какое короткое и страшное слово. Слово, которое перечёркивает все надежды на лучшее.

Я до боли в пальцах стиснул столешницу.

— Понятно, Георгий Петрович. Спасибо, что позвонили! Я завтра сам приеду в Ленинград.

Я повесил трубку и вышел на крыльцо. Сырой февральский воздух охладил разгорячённое лицо, в ноздри ударил горький запах табачного дыма.

Фёдор Игнатьевич курил на крыльце. Увидев выражение моего лица, он напрягся.

— С отцом плохо?

— Да, — кивнул я. — Выписывают, как безнадёжного. Завтра поеду забирать.

Фёдор Игнатьевич сочувственно покрутил головой.

— Домой повезёшь?

Я посмотрел на председателя.

— А куда ещё?

На следующий день я выехал затемно, и к десяти утра уже был в Ленинграде. Я никогда не приезжал сюда на машине, и весь вечер тщательно прокладывал по карте маршрут до Каменного острова и обратно. Выходило, что проще всего ехать по набережной Невы до того места, где через десять лет построят станцию метро «Чёрная речка».

Всю дорогу я думал только об одном — каково матери будет ухаживать за умирающим? Как скажется это испытание на сестре и брате?

Меня словно насильно вернули в старый, почти забытый фильм ужасов. И теперь снова предстояло пережить то страшное, что я когда-то пережил, а потом всю жизнь не мог забыть.

Я остановил машину возле высокой чугунной ограды и прошёл через ворота. День стоял солнечный, дорожки в парке подтаяли, и под ногами хлюпала снежная каша. Остро пахло весной, набухающими почками. Но и зима никуда не ушла. Она ждала только ночи, чтобы вернуться в город и вновь заморозить его.

В прошлой жизни отец умер в ночь на восьмое марта. Значит, осталось меньше месяца, отстранённо подумал я. Это могло показаться душевной чёрствостью. Но человеческая психика так устроена, что не может долго соприкасаться со смертью оголёнными нервами. Я знал, что нам предстоит, и заранее отгораживался от этого, чтобы не сойти с ума.

Игорь Эдуардович Молле встретил меня в вестибюле. Глаза он не прятал, смотрел твёрдо мне в лицо.

— Простите, Андрей Иванович, что вынужден сообщать вам нерадостные новости. Но операция невозможна. Ни один хирург в нашей клинике не рискнёт за неё браться. Опухоль затронула лёгочную артерию, и смерть при операции неизбежна.

Что я мог сделать? Сорваться, наорать на него, полезть в драку?

Этот невысокий человек с чёрными кудрями сделал всё, что мог. Не его вина, что не всегда можно перехитрить и переиграть судьбу.

— Я понимаю, Игорь Эдуардович, — осипшим голосом сказал я. — Пойдёмте к отцу.

— Вы на машине? — спросил врач. — Должен вас предупредить, ваш отец очень ослаб. Он почти не может ходить, и везти его лучше лёжа. Вряд ли он сможет просидеть всю дорогу до Волхова.

Об этом я не подумал. И теперь растерянно смотрел на врача.

— Подгоните машину вон к той двери, — сказал Игорь Эдуардович. — Мы сейчас что-нибудь придумаем.

Он показал мне на укромную дверь возле угла здания.

— На воротах скажите, что вы за больным. Я сейчас позвоню и предупрежу.

Я, не торопясь, вышел из вестибюля. Сел за руль и помедлил минут пять, вглядываясь в нежно-голубое небо над Невкой. Всё равно нужно было дождаться, пока Игорь Эдуардович позвонит вахтёру. И ещё по-детски хотелось оттянуть неизбежное.

Наконец, я завёл мотор и подъехал к воротам.

— Ну, чего сидишь? — ворчливо прикрикнул на меня полный дедушка из крохотной будки. — Помогай открывать! Тут электропривода нет!

Я вылез из машины и налёг на холодный металл пыльной створки.

— Не закрывайте пока, — сказал я вахтёру. — Мне ещё обратно выезжать.

— Обратно ему, — проворчал дед. — Катаются тут, как на стадионе!

При чём тут стадион-то? По стадионам на машинах вообще не ездят!

Я хотел сказать об этом деду, но понял, что сейчас меня тянет просто поругаться хоть с кем-нибудь, чтобы сбросить нервное напряжение.

И сдержался.

Возле двери меня снова ждал Игорь Эдуардович.

— Вы можете открыть задний борт? — спросил он.

Я молча кивнул, отстегнул брезент тента и опустил борт.

Игорь Эдуардович заглянул внутрь.

— Мда. Ну, ничего! Мы вам дадим два списанных матраса и одеяло. Подушки, к сожалению, не нашлось.

...! Подушки у них не нашлось, и лекарств тоже, и хирургов нормальных!

Но я снова промолчал. Поправить ничего было нельзя. А мне могли не давать и этого. Имели право.

Молчаливый плечистый санитар вынес к машине два свёрнутых в рулон матраса. Матрасы, сразу видно, что больничные — тощие, все в пятнах. И пахло от них хлоркой и лекарствами. Синее шерстяное одеяло было сложено аккуратным квадратом.

Я сложил задние сиденья. Постелил один матрас прямо на ребристый металлический пол, второй раскатал сверху и загнул его край наподобие подушки.

— Пойдёмте! — сказал Игорь Эдуардович.

Я думал, что мы сразу пойдём в палату, но Молле сначала пригласил меня в ординаторскую.

— Вот документы на выписку, — сказал он, протягивая мне какие-то бумажки. — А это рецепт. По нему купите в аптеке болеутоляющее. Не потеряйте! Уколы ставить умеете?

Я не умел, но кивнул. Как-нибудь разберёмся.

— Имейте в виду — положено, чтобы к вам из районной поликлиники приходила медсестра, ставить уколы. Дозировку не превышайте, иначе останетесь вообще без лекарств, а новую упаковку никто не продаст раньше времени. И вообще... если что, то дело подсудное.

Игорь Эдуардович говорил строго, жёстко.

Если что, как я понял — это если отец умрёт не от болезни, а от передозировки лекарства.

Я вдруг подумал, что этой жёсткостью и деловитостью медики прикрываются от человеческих страданий. Иначе недолго сойти с ума. Неужели и Катя станет такой?

— Идёмте в палату, — сказал Молле. — Вещи уже собраны.

Отец сидел на кровати, полностью одетый. Обеими руками он держался за матрас. Как я понял, одеться ему помогла медсестра.

Господи, какой он был худой! Словно одна только тень осталась от человека. Скулы и подбородок заострились, губы запали. Глаза скрывались в глубоких впадинах.

— Привет, батя! — сказал я. — Сейчас поедем домой.

— Здорово, Андрюха! — еле выговорил отец и кивнул.

Он говорил медленно, неуверенно. Как будто забывал слова.

— Чем его можно кормить? — спросил я у Игоря Эдуардовича.

Вопрос прозвучал глупо.

— Всем, — ответил Молле. — Но обычно больные едят мало. Приготовьтесь к этому.

У ног отца стояли две сумки с вещами.

— Батя, я сейчас сумки отнесу и вернусь за тобой, — сказал я.

Подхватил сумки и вышел из палаты. Хоть немного привести в порядок мысли, успокоиться после увиденного. Чёрт! Мне ещё машину вести.

На улице возле машины стояла Катя. В длинном клетчатом пальто, в тёплом шерстяном берете. На плече у неё висела сумка.

— Катя? — удивился я. — Откуда ты?

Я не звонил ей и не говорил, что еду забирать отца из больницы.

— Я позвонила к вам домой, — сказала Катя. — Твоя мама мне всё рассказала. Андрей, неужели ты думал, что я не приеду?

— Не хотел тебя напрягать, — виновато ответил я.

— Глупости, — строго сказала Катя. — Я еду с вами и пробуду столько, сколько понадобится. В институте я договорилась.

— Спасибо!

Я почувствовал, как на мои глаза наворачиваются слёзы стыда и облегчения. Я был так благодарен Кате и стыдился того, что недавно подумал — о жёсткости и деловитости медиков.

Мы вместе поднялись наверх, в палату.

— Идём, батя! — сказал я и помог отцу подняться на ноги.

С другой стороны его подхватил санитар. Мы медленно пошли к лестнице.

— Может быть, носилки? — спросил Молле.

— Не надо, — ответил отец. — Ногами пройдусь.

Мы уложили его в кузов. Я осторожно укрыл отца одеялом, подвинул его ноги в зимних ботинках и закрыл борт. Заправляя ремни тента, увидел, что руки у меня дрожат, и испугался — как я поведу машину?

Постоял минуту, глядя на чёрные стволы лип и глубоко вдыхая холодный зимний воздух. Чуть-чуть успокоился и сел за руль.

— Здесь недалеко аптека, — сказала Катя. — Надо сразу заехать за лекарством. В Волхове его может и не быть. Дай мне, пожалуйста, рецепт.

Я достал из кармана рецепт и деньги.

— Поехали налево, там аптека на углу. А потом я покажу тебе, как выехать на набережную.

Наверное, Катя почувствовала мою растерянность и взяла ситуацию в свои руки. Ей, как медику, это было привычно и понятно. Какое же счастье, что в моей жизни есть Катя, подумал я.

— Вот здесь останови, — попросила Катя и легко выпрыгнула из машины.

Я взглядом проследил, как она скрылась за дверью с надписью «Аптека».

— Как ты, батя? — спросил я отца.

Он ответил не сразу, некоторое время хрипло дышал. Потом я услышал:

— Хорошо. Весной пахнет. Спасибо, что забрал меня, не оставил там.

Он приподнялся, опираясь локтем на матрас.

— Я всё понимаю. Недолго мне осталось, Андрюха. Постараюсь не задерживаться.

— Батя, не говори так, — попросил я. — Всякое бывает. Я читал.

И начал глупо и беспомощно шарить в памяти, пытаясь отыскать — что я читал о чудесных исцелениях.

— Брось, — ответил отец и снова опустил голову на матрас. — Андрюха! Забери меня к себе! Не хочу в квартире лежать, мать с Ольгой пугать. Им и так несладко придётся. А ты уже взрослый, выдержишь.

Отец говорил так, словно давно выносил эту мысль. Наверное, так оно и было. Он давно понял, что врачи ему не помогут.

— Батя, ты же знаешь — мама всё равно тут же примчится.

— А ты её не пускай! Вон, Катя тебе поможет. Я её сам попрошу. А матери не позволяй оставаться. Навестит — и назад. Понял?

— Понял, — сказал я, уже соглашаясь.

А как я мог спорить? Свалить ответственность с себя на плечи матери и сестры?

Катя вернулась, держа в руках коробку с ампулами и несколько шприцов.

— Мы едем в Черёмуховку, — сказал я ей. — Отец хочет побыть у меня.

Катя задумалась только на мгновение.

— Правильно. Поехали.

Всю дорогу Катя, полуобернувшись на сиденье, разговаривала с отцом. Я сосредоточился на управлении машиной, стараясь не прозевать нужные повороты. За громким звуком мотора я почти не слышал, о чём они говорят, до моего слуха долетали только отдельные слова.

На трассе до Киселёво я в какой-то момент почувствовал, что почти засыпаю. Это была не усталость, а сброс нервного напряжения, в котором я находился со вчерашнего вечера.

Я резко тряхнул головой, широко раскрыл глаза и сбавил скорость.

— Возьми, Андрюша!

Катя протягивала мне бутылку лимонада «Буратино».

— Выпей побольше. Сахар прогонит сонливость.

Я остановил машину. Достал из кармана ключ от дома и поддел им жестяную зубчатую крышку на бутылке. Сделал несколько больших глотков.

Пузыри углекислого газа ударили в нос, я не удержался и чихнул. Холодный лимонад, и в самом деле, прогнал сонливость. Я протянул бутылку Кате.

— Выпей ещё, — сказала она и погладила меня по руке.

В этом простом жесте было столько заботы и внимания, что у меня перехватило горло.

Я сделал ещё пару глотков, приоткрыл водительскую дверь и с наслаждением втянул в себя свежий зимний воздух.

— Я думаю, Иван Сергеевич, вам будет лучше у нас в медпункте, — сказала Катя. — Там есть отдельная палата и врач. А мы с Андреем будем дежурить по очереди. Заодно я помогу Трифону Алексеевичу с приёмом больных.

— Да, Катюша, — тихо ответил отец. — Но сегодня можно мне побыть в доме? А завтра переедем в медпункт.

— Хорошо, конечно.

Я хотел угостить лимонадом отца, но Катя покачала головой.

— Газированные напитки нельзя. Нужно немножко потерпеть до дома. У меня с собой куриный бульон в банке — только разогреть.

Я допил лимонад, сунул бутылку под сиденье и снова завёл двигатель. Мы тронулись в сторону Черёмуховки.

Въехав в деревню, я остановился у сельсовета. Нужно было позвонить маме.

Фёдор Игнатьевич опять был на месте.

— Андрюха! — удивился он. — Так быстро? Как отец.

— Вот, привёз сюда, — ответил я. — Решили, что здесь ему будет лучше. Можно я в Волхов позвоню?

— Что ты спрашиваешь? Звони, конечно! А я пока пойду, с твоим батей поздороваюсь. Как Серёжка-то? Не хулиганит?

— Пока не жалуются. Вы отвезите его, пожалуйста, на автобус, как договаривались. Я сегодня не могу отца оставить.

Вчера мы с Фёдором Игнатьевичем договорились, что он отвезёт Серёжку на автобус после уроков.

— Конечно, как ты его оставишь одного! Отвезу, и разговору быть не может!

— Да он не один, — сказал я. — С нами Катя приехала. Но всё равно.

— Отвезу, отвезу! Звони, а я пока пойду — перекурю, да поздороваюсь. Серёжке-то сказать, что батя его здесь? Пусть зайдёт?

— Не надо, — покачал я головой. — Завтра зайдёт после школы.

— Ну, ладно.

Фёдор Игнатьевич вышел, а я подтянул к себе телефон.

Мама была на работе. Я позвонил прямо туда и долго ждал, пока заведующая Раиса Максимовна позовёт маму к телефону. Наконец, в трубке раздался мамин голос:

— Алло!

Я в нескольких словах объяснил маме, почему привёз отца в Черёмуховку.

— Да как же ты там с ним один будешь? — воскликнула мама.

— Я не один, здесь с нами Катя, — ответил я. — Ты приезжай в субботу, хорошо? Это уже послезавтра.

— Хорошо, — помолчав, ответила мама.

— Не переживай, пожалуйста. Здесь я и Катя, и Трифон. Мы присмотрим за папой. А в субботу я тебя встречу с автобуса!

Я повесил трубку и вышел на улицу.

Фёдор Игнатьевич с Катей стояли возле машины.

— Вот что, — сказал мне Фёдор Игнатьевич. — Я сейчас зайду за Трифоном, и мы к вам придём. Пусть он посмотрит твоего батьку. Ну, и в дом поможем перенести. Вы поезжайте пока, кровать приготовьте. Катюша пусть бульон разогреет. Всё сделаем по толку, не бросим вас одних в беде. Продукты какие надо, или ещё что — ты только скажи. Деревня же, все свои, дак!

— Спасибо, — ответил я и снова почувствовал, как на глаза навернулись слёзы.

Надо было прожить целую жизнь, умереть, снова родиться и опять столкнуться со смертью, чтобы понять простую вещь: самое великое богатство на земле — это люди, которые тебя окружают!

— Спасибо, Фёдор Игнатьевич! — повторил я.

А в воздухе пахло мокрой хвоей, талым снегом и горьковатым печным дымом. Пахло весной.

Глава 23

На следующий день к нам зашёл Алексей Дмитриевич Воронцов.

Отец только проснулся — под утро у него усилились боли, и Катя сделала укол снотворного.

Я занимался обедом — варил вермишелевый суп на курином бульоне. А Катя ушла в медпункт помогать Трифону готовить палату для отца.

Вчера Трифон внимательно осмотрел отца. Если бы не подавленное настроение — я бы восхитился этим осмотром. Сильные, чуткие пальцы Трифона порхали по худому телу, словно бабочки. Кожа отца в свете электрической лампы отливала восковой желтизной.

Трифон осмотрел его полностью, не пропустив ни одного сантиметра. Заставил перевернуться на живот и прошёлся пальцами вдоль позвоночника. Затем перевернул обратно, помог сесть и осмотрел горло, язык и цвет глазных белков. Внимательно изучил карточку, что-то бормоча себе под нос.

— С уколами не усердствуйте, — сказал он нам с Катей. — Сделайте на ночь, и под утро, если не будет спать. Потом я покажу вам особые точки — если их массировать, это снимает боль.

Под конец осмотра он распорядился дать отцу второе одеяло.

— Жарко будет — ничего. Но если простынет на сквозняке — тогда беда. А завтра непременно перевезём его в медпункт.

— Какая разница, где помирать? — криво ухмыльнувшись, спросил отец.

Трифон серьёзно посмотрел на него.

— И помирать можно по-разному, — почти грубо отрезал он. — А ты пока не помираешь. Не сегодня.

Затем Трифон посмотрел на эмалированную «утку», которую сам же захватил из медпункта.

— Вот это — только в самом крайнем случае, — сказал он. — Пока может ходить — пусть ходит.

От ужина Трифон отказался и ушёл задумчивый.

— Добрый день, Андрей Иванович! — сказал Воронцов.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич! Что-то случилось?

Я ждал худшего. И сам не заметил, как это почти вошло у меня в привычку — в любой ситуации ожидать подвоха. Сказывались горькие события последних недель.

Вот и теперь, увидев на пороге директора школы, я предположил, что Серёжка сорвался и снова что-то отмочил.

Только этого мне сейчас не хватало, подумал я.

— Уроки уже закончились? — спросил я Воронцова.

Он кивнул и улыбнулся.

— Почти. Сейчас у ваших физкультура, потом труд. А эти предметы веду не я. Вот и выбрал время, чтобы зайти к вам поговорить.

— Присаживайтесь, — пригласил я. — Хотите чаю?

— Спасибо, не откажусь. Знаете, сегодня приключилась любопытная история.

— Опять Серёжка что-то натворил? — обречённым голосом спросил я. — Алексей Дмитриевич, я обязательно поговорю с ним. До конца четверти осталось совсем немного, а у нас, сами видите, что творится.

— Нет-нет, Андрей Иваныч, — не беспокойтесь, — ответил Воронцов. — Серёжа ведёт себя выше всяких похвал. Дело в другом.

Я поставил на стол чашки и заглянул к отцу. Он лежал под одеялом, глядя в потолок. Глаза его были открыты.

— Батя, хочешь чаю? — спросил я. — Я принесу. Или помочь тебе встать?

— Не надо, Андрюх, — отказался отец. — Помоги мне к окну сесть.

Я поставил возле окна единственный в доме стул со спинкой и отдёрнул занавески. Сегодня было пасмурно. Но всё равно — хмурый дневной свет сделал комнату уютнее.

— Только давай свитер наденем и штаны, — сказал я отцу. — Мало ли, сквозняк.

Я помог отцу одеться. Опираясь на моё плечо он встал, неуверенно постоял на ногах, словно пробуя — держат ли. Дошёл до стула и опустился на него.

— Я сейчас поговорю с Алексеем Дмитричем, — сказал я, — и приду. Если что-то будет нужно — зови, не стесняйся.

— Хорошо, — кивнул отец и уставился сквозь стекло на улицу, где с низкого неба сыпал мелкий февральский снежок.

А я вернулся на кухню, к ожидавшему меня Воронцову. Разлил по чашкам горячий чай, придвинул гостю вазочку с печеньем и конфетами.

— Рассказывайте, Алексей Дмитриевич.

— Так вот, — сказал Воронцов, разворачивая конфету. — Сегодня на большой перемене ко мне подошли Серёжины одноклассники и просили не переводить его. Самое интересное, что и Боря, и Ваня тоже были там. Да практически весь класс подошёл.

От удивления я сделал такой большой глоток чая, что чуть не обжёг язык.

— А как они это объяснили.

— Они сказали, что Серёжа совершенно изменился. Впрочем, я и сам это вижу. У него появились друзья, он активно общается в классе. Помогает другим, и сам обращается за помощью. И знаете, что?

— Что? — поневоле улыбнулся я.

Манера Алексея Дмитриевича увлекаться разговором поневоле заставляла улыбаться. Чувствовалось, что он говорит о любимом деле.

— Наверное, меня Серёжа мог бы обмануть. Талантливые дети способны обманывать взрослых. Но вот ребят он не обманул бы никогда. Дети и подростки хорошо чувствуют неискренность.

— Так может, это он подговорил ребят вступиться за него? — предположил я.

— Даже если бы так и было, — возразил Алексей Дмитриевич — то что из того? Ребята не стали бы за него просить, если бы не захотели. Но я специально спросил у них — они пришли ко мне втайне от Серёжи. Не хотели его обнадёживать раньше времени.

— Так и сказали? — не поверил я.

— Ну, не так складно, — улыбнулся Алексей Дмитриевич. — Но суть я понял.

— А Таня? — спросил я. — Она тоже была с ними?

— Нет.

Воронцов покачал головой.

— Поэтому я и не стал ничего отвечать ребятам. А на следующей перемене попросил Таню зайти ко мне в кабинет и спросил, что она думает. Так вот, она тоже хочет, чтобы Серёжа остался в нашей школе.

— Ничего себе!

Сказать, что я был горд за брата — значит, не сказать ничего. Не говоря ни слова, он сумел обуздать свой характер. Ай, да молодчина!

— Надо рассказать отцу, — решил я. — Пусть порадуется за Серёжку.

— Давайте, я сам расскажу, — предложил Алексей Дмитриевич. — Я ведь ещё и за этим к вам пришёл. Человеку в такой ситуации как ваш отец нужно как можно больше общаться. Иногда это единственное утешение.

— Спасибо, Алексей Дмитриевич! — поблагодарил я. — Идёмте, я вас познакомлю.

Мы прошли в комнату. Отец всё так же сидел у окна.

— Батя, к тебе гости, — сказал я. — Познакомься! Это Алексей Дмитриевич Воронцов, директор нашей школы. Тут с Серёгой замечательная история выходит. Только бы не сглазить!

Отец повернул голову.

— Ну, вы пока поговорите, а я в баню воды натаскаю. Помоем тебя сегодня, батя, попарим, если наши врачи разрешат!

Я почти выбежал во двор. Подхватил два ведра и отправился по расчищенным мосткам к проруби на Песенке. Разбил пешнёй тонкую корку льда, которая намёрзла за двое суток, и зачерпнул полные вёдра холодной светлой воды.

Не меньше получаса я таскал воду, пока не наполнил бак и бочку. Потом поставил вёдра и пошёл посмотреть — как дела у отца.

Из комнаты доносились голоса.

— У вас замечательные дети, Иван Сергеевич! Про Андрея Ивановича и говорить нечего — вы сами всё видите. А из Серёжи обязательно вырастет хороший человек. Поверьте мне, как учителю с многолетним стажем. На таких вот сегодняшних детях завтра будет держаться вся наша огромная страна.

Я только покачал головой. Знал бы Алексей Дмитриевич, что станет со страной всего через пятнадцать лет. Как так получается, что умнейшие люди всю жизнь живут в розовых очках и не видят того, что происходит на самом деле? А может, просто отказываются видеть? Не хотят замечать плохое? А когда оно само врывается в жизнь — то уже поздно что-то делать.

— Ну, ладно, Сергей Иванович! Засиделся я. Пора обратно в школу — присмотреть за порядком. Мы с вами непременно ещё поговорим. А как станет потеплее — и по Черёмуховке пройдёмся, и в школу зайдём. Может быть, расскажете ребятам о своей жизни — им будет интересно.

С этими словами Алексей Дмитриевич вышел из комнаты в кухню.

— Мне пора, Андрей Иванович! Вот и ваш отец согласен оставить Серёжу в нашей школе. Вы, как я понимаю, тоже не против?

— Не против, — ответил я.

— Ну, и отлично! Тогда я пойду, обрадую парня. Наверняка он сейчас сидит в классе и ждёт.

— Думаете? Вообще-то, он должен скоро прийти — я его на автобус отвезу.

Алексей Дмитриевич улыбнулся.

— Поверьте моему опыту — сейчас он сидит и ждёт моего прихода с новостями. Так что я поспешу, чтобы его не задерживать. Спасибо за чай, Андрей Иванович!

Воронцов стал одеваться, и в этот момент в комнате что-то упало с металлическим лязгом. Одним прыжком я оказался у двери!

Отец стоял, держась рукой за открытую дверцу шкафа, а на полу валялось ружьё. Моё ружьё!

Увидев меня, отец наклонился, но я оказался быстрее. Упал на колени и схватил ружьё за ствол.

Отца повело, и он рухнул прямо на меня.

— Отдай, Андрюха! — услышал я. — Отдай! Всё равно теперь. Зачем мучиться?!

Я отпихнул ружьё в сторону и крикнул Алексею Дмитриевичу.

— Позовите Трифона! Быстрее!

Отец, не обращая на меня внимания, пополз на четвереньках к ружью. Я услышал, как хлопнула дверь. Вскочил на ноги, быстро поднял ружьё и вынес его на кухню. На ходу переломил — в обоих стволах были патроны. Я вытащил их и бросил на стол. Отщёлкнул цевьё, отсоединил приклад от стволов. Меня трясло, руки ходили ходуном.

Положив ружьё на стол, я вернулся в комнату.

Отец, раскинув руки, лежал на полу. Хриплое дыхание клокотало в его груди.

— Зачем, батя? — в отчаянии выкрикнул я. — Ну зачем?

— Затем, что мучиться не хочу, — еле слышно ответил отец. — Страшно. Думал — успею. Или ты меня поймёшь, пожалеешь.

Ноги у меня подломились.

— Батя, — пробормотал я и сел рядом с ним на пол.

По щекам текли слёзы.

— Батя, — повторял я и гладил отца по голове, словно маленького.

Не знаю, сколько мы так просидели. Снова хлопнула дверь, и в комнату вошёл Трифон. Бросил на нас быстрый взгляд.

— Успел?

Я ничего не ответил. Да, успел — а что толку? Может, лучше и не успел бы!

Следом за Трифоном вбежала Катя.

— Андрей! — крикнула она. — Иван Сергеевич!

Лицо Трифона отвердело, словно он принял какое-то решение.

— Возвращайся в медпункт, — скомандовал он Кате. — Включи в палате обогреватель! Там должно быть жарко, понимаешь! Не просто тепло, а жарко! Быстрее! И нагрей ведро воды! Целое ведро, поняла! И чайник. Жди нас там!

Катя потрясённо уставилась на Трифона, но справилась с собой и кивнула.

— Хорошо!

Миг — и она исчезла за дверью.

Трифон повернулся ко мне.

— Поднимаем его! Кладём на кровать!

И отцу:

— Ваня, вставай!

И ухватил отца подмышки.

— За ноги бери!

Вдвоём мы легко подняли отца и уложили его на кровать.

— Иди, заводи машину! Матрасы кинь в кузов! Бегом!

Я выбежал из дома. Вскочил в машину и трясущимися руками запустил двигатель. Пока машина прогревалась, откинул борт и постелил в кузов матрасы — точно так же, как и вчера, когда вёз отца из Ленинграда.

Так же бегом я вернулся в дом. Трифон уже натянул на отца фуфайку и нахлобучил ему на голову свою меховую шапку. Отец не сопротивлялся, глядя куда-то мимо нас.

— Несём быстро! — скомандовал мне Трифон. — Нельзя, чтобы он замёрз!

— Сейчас!

Я метнулся в кухню, быстро схватил со стола ружьё и закинул его в шкаф.

— Понесли!

Мы бегом спустили отца по ступеньками и дотащили до машины. Посадили на край кузова.

— Давай, батя! Ложись! — умоляющим голосом попросил я.

— Жить хочешь? — звенящим голосом спросил его Трифон. — Ложись, быстро!

Отец почти упал на матрас. Трифон быстрым движением забросил его ноги внутрь машины и скомандовал мне:

— Закрывай борт! Поехали!

Возле медпункта мы вытащили отца, словно куль с бельём. Катя стояла на крыльце, придерживая двери.

— Не пройдём! — мотнул головой Трифон.

Словно ребёнка он подхватил отца на руки и быстро занёс внутрь. Мы с Катей бежали за ним.

В жарко натопленной палате светилась красным раскалённая спираль электрического обогревателя. Трифон положил отца на кровать.

— Раздень его, полностью! Эх, стола нет!

Пока я расстёгивал пуговицы на отцовской одежде, Трифон повернулся к Кате.

— Воды нагрела?

Катя молча качнулась к дверям, но Трифон остановил её.

— Я сам. Ошпаришься впопыхах! Ты сейчас иди домой и жди там. Не вздумай сюда стучать. Мы с Андрюхой останемся.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Катя.

Но Трифон строго мотнул головой.

— Иди! Если что — я за всё отвечу!

Он почти вытолкал Катю из палаты. Я услышал, как лязгнула задвижка на входной двери.

Обратно в палату Трифон вернулся с ведром воды, от которой шёл пар. Лицо Трифона искажала почти безумная гримаса. Он поставил ведро на пол и посмотрел на меня.

— Хочешь, чтобы отец жил?

Я молча кивнул, силясь не отвести глаза. Это было почти невозможно — настолько пронзительным стал взгляд Трифона.

— Эх, ещё бы пару дней! — выдохнул он словно про себя.

И снова повернулся ко мне.

— В бога веришь?

— Нет, — ответил я, — не знаю.

— Неважно!

Трифон махнул рукой.

— Если хочешь, чтобы он жил — держи его за руку. Крепко держи! И молись, как умеешь, понял?!

Он наклонился над отцом.

— Иван! Хочешь выжить — цепляйся за жизнь! Руками цепляйся, зубами! Не вздумай сдаваться, не смей! Андрюха тебе поможет! Он хороший парень, он справится! Верь мне, я и не такое повидал! Только не уходи, понял?! Держись в сознании!

Он резко ударил отца ладонью по щеке.

— А ты что смотришь? За руку его держи!

Ничего не соображая, я схватил отца за руку. Трифон положил ладони на его грудь и заговорил, забормотал что-то неразборчивое. Слова вылетали из его губ так быстро, что я ничего не мог разобрать. Голос Трифона повышался, становился громче. Вот он уже перешёл на крик, и я услышал:

— Ваня! Давай, Ваня! Отдай эту дрянь мне!

Я с ужасом увидел, как под пальцами Трифона из отцовской груди выступила кровь.

— Куда смотришь? — прорычал Трифон. — За руку его держи, не отпускай! Отпустишь — уйдёт! Это твоя кровь, родная! Ты удержишь! Ваня, давай! Давай!

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Голова у меня кружилась от жары, я плохо понимал, что происходит. Помнил только, что нужно держать отцовскую руку и цепко сжимал её пальцами.

Тело отца выгнулось под руками Трифона. Несколько секунд оно стояло, опираясь о кровать лишь пятками и затылком. Потом с хриплым выдохом обмякло.

— Держи! — бешено закричал Трифон. — Вот сейчас не упусти! Уже всё!

Трифон оторвал окровавленные ладони от отцовской груди. Схватил ведро с водой и стал горстью лить горячую воду на отца.

— Батя! — заорал я. — Батя, не уходи! Батя!

И почувствовал, как дрогнула в моих руках отцовская ладонь, как сжались его пальцы.

— Ну, всё, всё! — выдохнул Трифон.

Поставил ведро на пол, обмакнул в него полотенце и принялся вытирать кровь с отцовской груди. Никаких ран на коже не было — только два огромных синяка, оставленных его ладонями.

— Всё! Будет жить! Теперь будет!

Трифон сполз на пол и привалился спиной к кровати. Волосы его растрепались, курчавая чёрная борода стояла торчком. На лбу выступили крупные капли пота.

— Матерь Божия, Пресвятая Богородица, спасибо тебе! — еле слышно бормотал он, закрыв глаза.

А отец дышал. И дыхание его было чистым, хоть и едва заметным. И глаза открыты, и смотрели они прямо на меня.

— Батя! — прошептал я. — Ты как?

Отец ничего не ответил. Закрыл глаза и снова открыл. А потом еле заметно кивнул.

Глава 24

Прошло два месяца. Снег на полях осел под весенним солнцем, а потом и вовсе растаял. Его смыли апрельские дожди, унесли бурными ручьями в переполненные талой водой канавы.

На покрытых сухой травой бугорках уже отцветала мать-и-мачеха. По ночам, тревожно крича, тянулись к югу огромные гусиные стаи.

— Эх, и я бы с вами выбрался, — грустно вздохнул отец.

Он сидел на лавочке возле медпункта и щурился на весеннее солнце.

Я развёл руками.

— Да куда, батя? Ночами до сих пор заморозки, а у тебя иммунитет ещё не восстановился. Не дай бог, застудишься! Трифон, хоть ты ему скажи!

Трифон, стоя на крыльце, только покачал головой.

— Да говорил он мне уже, — с досадой махнул рукой отец.

— Ничего, батя! Не последняя весна в нашей жизни. Постреляешь ещё, поохотишься!

Я хлопнул отца по коленке.

— Да и мама с Ольгой завтра приедут. Кто их встретит?

После выздоровления отцу хотели дать путёвку в санаторий. Но мама решительно воспротивилась:

— Не отпущу! Пусть дома побудет. Тут и Трифон Алексеевич недалеко, если вдруг что. Мне так спокойнее.

— Да что я буду дома сидеть? — заспорил отец. — От безделья с ума сойду. Лучше уж на работу выйти.

Точку в споре неожиданно поставил Трифон:

— На работу рано, не выпишут тебя. И я не разрешаю. Но и в квартире бездельем маяться нечего. Поживи пока у меня. Я тебя понаблюдаю, ты мне по хозяйству поможешь.

Так отец и остался в Черёмуховке.

— Кажется, едут!

Со стороны сельсовета послышалось тарахтение автомобильного мотора. Через минуту в проулок к медпункту свернул знакомый «Уазик». Машина остановилась возле крыльца. Рустам, сверкая белозубой улыбкой, выскочил из-за руля.

— Здорово, Андрюха!

Я пожал ему руку.

Георгий Петрович вылез из кабины и, прихрамывая, подошёл к нам.

— Привет честной компании! Ну, что, Андрей Иванович? Прилетели утки?

Я, улыбаясь, кивнул.

— Прилетели. И вальдшнепы уже тянут по вечерам — заслушаешься!

— Вальдшнепы? — обрадовался генерал. — Значит, не зря мы собак взяли!

С заднего сиденья, чертыхаясь, вылез Владимир Вениаминович. Возле его ног молниями крутились знакомые рыжие спаниели.

— Сколько можно мучиться на этом тарантасе, Жора? — спросил он генерала. — Я ног не чувствую! Ты же генерал — ну найди себе машину попросторнее!

— Договорились, — хмыкнул Георгий Петрович. — В следующий раз «ГАЗ-66» возьму. Только уж поедешь в кузове, Володя — не обессудь! Зато простор!

— Да ну тебя, — махнул рукой Беглов и повернулся к отцу:

— Ну, как вы, Иван Сергеевич?

— Выздоравливаю, — ответил отец.

— Поразительный случай!

Беглов покрутил головой на мощной борцовской шее.

— Доктор Молле до сих пор не верит в благополучный исход. Говорит, что звонил вам, просил приехать, но вы послали его к чёрту.

— Пусть туда и идёт, — проворчал отец. — Чуть не угробили меня в этой вашей ленинградской больнице!

— А ведь он с нами просился. Очень хотел вас осмотреть. Но места в машине не было.

— И хорошо, — кивнул отец. — Всё равно я бы ему не дался.

— Так когда едем, Андрей Иванович? — спросил меня генерал.

По глазам было видно, что ему не терпится оказаться на озере, своими глазами убедиться, что утка есть, и завтрашняя охота будет удачной.

— Да хоть сейчас, — улыбнулся я. — Базу я вчера протопил, лодки подготовил. Вы проголодались с дороги?

— До базы потерпим, — решил Георгий Петрович. — А там сообразим что-нибудь из домашних припасов. А хорошо тут у тебя, Андрей Иванович! Правда ведь, Володя? Хорошо?

— Весной везде хорошо, — пророкотал Беглов. — А поживи тут зимой! Сугробы до крыши, вокруг деревни волки воют! А волчью охоту ты, Андрей Иваныч, так меня и не позвал!

— И правильно сделал! — ехидно подхватил генерал. — Ты со своими габаритами всех волков распугал бы! Полезай в машину, охотничек! Поедем на базу. А Андрей Иваныч нас догонит.

— Да зачем вам тесниться? — спросил я. — Идёмте, Владимир Вениаминович — поедем на моей машине. И собакам просторнее будет.

— И то верно, — кивнул Беглов и свистнул собак:

— Арчи, Рони! Ко мне!

— Ну, что, Андрей Иванович, — спросил меня Беглов, когда я тронул машину от калитки. — Вы составили список?

За спиной громко лаяли Серко и Бойкий. Собаки обиделись, что хозяин уехал на охоту и не взял их с собой. Но что поделать? Весенняя охота на птицу не для лаек — не работают они по водоплавающей дичи.

— Составил, — кивнул я, не отрывая взгляд от дороги. — Речь шла о людях, которым, на мой взгляд, нужно было хоть как-то приоткрыть правду о будущем. Приоткрыть для того, чтобы они понимали, к чему всё идёт, и могли осмысленно сотрудничать с нами.

Я вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Этот лист я вырвал из середины школьной тетради и тщательно заполнил мелким почерком.

— Однако! — удивлённо протянул Беглов, рассматривая исписанные страницы. — Вы всех своих знакомых здесь перечислили?

— Нет, — покачал я головой. — Не всех. Там нет Кати и моих родителей. С ними я поговорю сам, без вашей помощи. Думаю, что справлюсь. Да! Ещё в этом списке нет Трифона.

— А его вы почему исключили? Тоже надеетесь на его благоразумие и своё красноречие?

— Нет.

Я покачал головой.

— Просто он и так всё уже знает.

— Откуда, если не секрет? С вашей стороны было неосторожно рассказывать всё...

— Он давно догадался, — прервал я Беглова.

Владимир Вениаминович озабоченно причмокнул губами.

— И всё-таки, с вашего разрешения, я проверю список. Мне кажется, фамилий в нём многовато.

— Проверяйте, — кивнул я. — Только учтите, что это список на годы вперёд.

— В каком смысле? — удивился Владимир Вениаминович.

Дорога была размыта весенними дождями. Машина так и подпрыгивала, влетая в многочисленные ямы, заполненные бурой грязной водой.

Я нажал на педаль тормоза и остановил автомобиль. Не хватало ещё улететь в канаву, увлёкшись разговором.

— Вы же психолог, Владимир Вениаминович, — сказал я, повернувшись к Беглову.

— Что вы имеете в виду? — заинтересованно прищурившись, спросил он.

Я вздохнул.

— Малой группой мы ничего не добьёмся. Слишком мало у нас влияния на ситуацию. И если даже каким-то чудом мы доберёмся до ключевых фигур — где гарантия, что они не используют это знание на пользу себе, а не обществу?

— Верно, — кивнул Беглов. — Да и мы с вами это уже обсуждали.

— Значит, остаётся только вариант своеобразной коммуны. Секты, если хотите. Осторожно вводить в свой круг одного человека за другим и создавать коллектив, который сможет хоть как-то успешно противостоять грядущим переменам.

— Да. Это именно та мысль, к которой мы пришли в итоге. А к чему вы клоните?

— Да к тому, что у каждого человека, которого мы выберем, есть родные и близкие. Любимые люди. Как вы думаете — кто не захочет помочь своим близким, зная о том, что ждёт страну? Наверное, все захотят, так ведь?

— Пожалуй, — согласился Беглов.

— Вот, к примеру, Фёдор Игнатьевич. Если мы расскажем о будущем ему — неизбежно узнает и Мария Антоновна. Кроме того, у Фёдора Игнатьевича есть сын. А у него — жена. Сколько времени продержится наша тайна?

Владимир Вениаминович почесал подбородок.

— Да, я понимаю, к чему вы клоните. Рано или поздно, информация выйдет из-под нашего контроля.

— Вот именно, — подтвердил я.

— Но мы же можем тщательнее отбирать людей! — воскликнул психотерапевт.

— Нет, не сможем. Вот у Георгия Петровича есть дочь, Лиза. Она учится на истфаке, но Георгий Петрович хочет, чтобы она перевелась на экономический факультет. А как он её убедит?

— Об этом мы уже думали, — поспешно сказал Беглов. — И, кстати, хотели познакомить её с вами. Чтобы вы, под моим наблюдением, ввели Лизу в курс дела.

— Допустим, — ответил я. — А теперь представьте, что через год или два Лиза встретит молодого человека и соберётся замуж. Вы и его привезёте знакомиться со мной?

— Ладно, Андрей Иванович! Я понял. Согласен, мы не осознали всю глубину проблемы. Но можно же что-то придумать!

Мотор тихо тарахтел. Кузов автомобиля еле заметно вибрировал. Позади нетерпеливо скулили Арчи и Рони.

— Дайте, пожалуйста, список, — попросил я.

Беглов отдал мне измятые листы.

Я сложил их пополам и разорвал. Потом ещё раз, и ещё. До тех пор, пока от них не остались только мелкие клочки. Эти клочки я положил в карман.

— Брошу в печь, когда будем на базе. Не получится у нас всё быстро и легко, Владимир Вениаминович. Придётся идти шаг за шагом, человек за человеком. И окончательное решение всегда буду принимать только я. И только посоветовавшись с вами. По-другому не получится.

— Понимаю, — помедлив, кивнул Беглов.

— Но что-то мы, всё-таки, сможем сделать, — улыбнулся я. — И это гораздо лучше, чем ничего. Единственное, о чём я вас прошу — поговорите об этом с Георгием Петровичем, ладно? Объясните так, чтобы он тоже понял.

Владимир Вениаминович внимательно посмотрел на меня.

— Андрей, а почему вы решили завести этот разговор именно сегодня?

Я пожал плечами.

— Предчувствие. Я подумал, что вы с генералом решите поторопить события. А мне это кажется ошибкой.

— Надо же!

Владимир Вениаминович изумлённо покачал головой.

— Ну, хорошо. Однако удивили вы меня, Андрей Иванович! То есть, теперь нам придётся действовать, руководствуясь только вашими личными симпатиями?

Я завёл мотор и посмотрел на Беглова.

— Руководствуясь нашими общими симпатиями. Или вообще никак. Вы умный и взрослый человек, Владимир Вениаминович. Но никогда не жили при капитализме. Знаете, в чём его главная мерзость?

— В чём? — спросил Беглов.

— В оценке людей по принципу полезности. Симпатия куда лучше и надёжнее, уж поверьте.

— Ну, где вы пропали? — воскликнул Георгий Петрович, когда мы с Бегловым вылезли из машины. — Мы с Рустамом уже и ужин приготовили, и баню затопили! Случилось что?

— Случилось.

Владимир Вениаминович ухмыльнулся в цыганскую бороду.

— На Андрея Ивановича снизошло озарение. Он раскусил наш с тобой хитрый план и объяснил мне, почему он никуда не годится.

— Какой план? И в каком смысле «раскусил»?

Георгий Петрович непонимающе посмотрел на Беглова.

Владимир Вениаминович рассмеялся и махнул длинной, как мачта, рукой. А потом обнял генерала за плечи.

— Идём, я тебе всё объясню.

— А мне ничего не хотите объяснить? — спросил я. — Что за план?

Владимир Вениаминович приостановился.

— Пожалуй, нет. Думаю, выражение вашего лица, Андрей, когда вы всё узнаете, будет мне достойной наградой за сорванные великие замыслы.

— Ну, и чёрт с вами! — в сердцах сказал я.

Беглов расхохотался.

Я не выдержал и тоже рассмеялся. Охота двум бравым разведчикам подержать интригу — ну, пусть подержат. Переживу, не помру от нетерпения.

Георгий Петрович с Бегловым ушли в баню, над трубой которой вился еле заметный дымок. Собаки, оставшись без хозяйского присмотра, радостно бросились исследовать местность. А я закинул на плечо рюкзак, подхватил ружьё и направился на базу.

Рустам накрывал на стол. На примусе исходила паром тушёная картошка с курицей. Пахло мясом, луком и лавровым листом — изумительное сочетание!

— Не многовато тарелок ты ставишь? — спросил я Рустама, сбрасывая с плеч рюкзак. — Нас всего четверо!

— Георгий Петрович сказал, что ещё два охотника подъедут к ужину, — улыбаясь, ответил Рустам.

— А что за охотники? — спросил я.

Видимо, это и был тот самый сюрприз, который обещал мне Владимир Вениаминович.

— Не знаю, — пожал плечами Рустам. — Какие-то их знакомые.

— Служат вместе? — продолжал допытываться я.

— Не знаю, — с улыбкой повторил Рустам.

По выражению его лица было понятно, что знает он намного больше, чем говорит. Ну, да ладно! Приедут гости — разберёмся!

— А вот и они! — сказал Рустам, показывая в окно.

Я выглянул и сквозь стекло увидел чёрную «Волгу», которая парковалась возле забрызганного грязью «Уазика».

— Пойду, встречу гостей, — сказал я Рустаму и вышел на крыльцо.

— Из-за руля «Волги» вылез незнакомый мне черноволосый крепыш. Фигурой он напоминал борца в среднем весе — невысокий, но кряжистый, основательный. На крепыше была форма защитного цвета без знаков различия. На ногах — резиновые сапоги.

— Вылезай, Володя! — наклонившись к окну, сказал крепыш пассажиру. — Приехали! Забирай свои вещи!

Пассажир тоже вылез из машины, и я узнал его.

Высокий лоб, чуть прищуренные внимательные глаза под низкими бровями, слегка выступающие губы и небольшой подбородок. Взгляд исподлобья и прямые светлые волосы, зачёсанные направо. Парень был моим ровесником. Ну, может, на пару лет постарше.

Сердце поневоле бешено заколотилось.

Вот чёрт! Ну и устроил мне встречу Георгий Петрович!

А впрочем... Какая разница?

Пассажир, не торопясь, обвёл глазами озеро, тёмную кромку дальнего леса и приземистые строения базы. В конце концов, его взгляд остановился на мне.

Я спустился с крыльца и протянул ему руку.

— Андрей, егерь.

— Володя.

Несмотря на невысокий рост, рукопожатие его было крепким, уверенным.

— Георгий Петрович сейчас подойдёт, — сказал я. — Баню топит. Вы пока располагайтесь. Ваша комната — слева от входа.

Если Володя и удивился, почему баню топит генерал, а не егерь, то виду не подал. Кивнул и пошёл к открытому багажнику «Волги», откуда уже слышался нетерпеливый голос крепыша:

— Ну, где ты там? Я твой рюкзак не потащу!

* * *

— Сидящую птицу не бьём! — строго-настрого предупредил я. — Только влёт! Ради развлечения не палим. И внимательно следите за соседней лодкой. Да и вообще. Сейчас тут не должно быть охотников, кроме нас. Но чем чёрт не шутит!

Охотники серьёзно кивнули.

— Володя, Максим! Вы едете с Рустамом. Георгий Петрович и Владимир Вениаминович — со мной. Расплываемся в разные стороны, чтобы не мешать друг другу. Встречаемся на базе в полдень.

Я взглянул на наручные часы. Пять тридцать утра.

— Насколько я понимаю, все тут офицеры, — продолжил я. — Стрелять умеете. Постарайтесь не наделать подранков. Ну, ни пуха, ни пера!

— К чёрту! — дружно отозвались охотники и стали грузиться в лодки.

Бледная полоска рассвета только-только подсветила небо. Озеро ещё было тёмным. Где-то в камышах спокойно дремали утки. Изредка над водой раздавалось сонное кряканье.

Я бесшумно опускал лопасти вёсел в воду. Лодка неторопливо продвигалась вдоль берега.

— Возьми чуть левее, Андрей Иванович! — попросил генерал.

Он сидел на корме, положив на колени свой «Зауэр». У нег генерала спокойно дремал Рони. Арчи вместе с Владимиром Вениаминовичем устроился на носу лодки.

Я сделал пару гребков правым веслом.

— Да, так хорошо, — кивнул Георгий Петрович. — Там куртинка камышей приметная. Чует моё сердце — есть в ней утки!

Он замолчал, а потом так же тихо спросил:

— Ну, что думаешь насчёт Володи? Он парень хороший, серьёзный. Я его в Германию рекомендовал.

Я молча пожал плечами. Всё было сказано вчера, и отступать от своих слов я не собирался.

Георгий Петрович понял меня правильно.

— Значит, пойдём медленным путём? Но надёжным? Но соблазн-то велик, а? Одним ходом — и в дамки!

Я усмехнулся.

Соблазн, да. Вот только куда он нас заведёт, этот соблазн? Чаще всего он заводит туда, откуда уже нет выхода.

— Ладно, — кивнул Георгий Петрович. — Жизнь покажет.

Вот именно. Только жизнь может показать — что сделано правильно, а что нет.

— Что вы там шепчетесь? — сердито окликнул нас Владимир Вениаминович. — Уток спугнёте!

И в этот момент раздалось испуганное кряканье. Громко хлопая крыльями, утки побежали по воде, взлетели! Георгий Петрович вскинул ружьё, провожая их стволами, прищурился и нажал на спуск.

За моей спиной громыхнул выстрел Беглова. Я увидел, как утка, резко подломившись в полёте, упала в воду.

— Есть!— радостно закричал Владимир Вениаминович, — Есть!

Ещё две запоздавшие утки поднялись из камышей и, быстро работая крыльями, пошли к тёмной полоске берега.

Собаки вскочили в лодке, вытянули шеи. Хвосты их крутились, словно пропеллеры. Рони не выдержал первым — перескочил через борт и поплыл в сторону сбитой Владимиром Вениаминовичем утки. Схватил её в пасть и потащил к лодке.

— Молодец! Ай, молодец! Ну, отдай, отдай!

Владимир Вениаминович с трудом отобрал у спаниеля добычу. Растянул её за крылья и, улыбаясь, показал нам.

— Какова, а?

Рони запрыгнул в лодку и отряхнулся, обдав хозяина веером холодных брызг. Владимир Вениаминович зажмурился, а пёс, воспользовавшись моментом, снова вцепился зубами в утку.

— Фу, Рони, фу! — кричал рассерженный Беглов.

А мы с Георгием Петровичем хохотали в голос.

С другого края озера тоже послышались выстрелы.

Весенняя охота началась.

* * *

В середине мая до меня дозвонился Дмитрий Николаевич Сюзин.

— Андрей Иванович! — радостно закричал археолог в телефонную трубку. — Земля просохла!

— И что? — не понял я.

— Как что? Можно раскапывать курган! Там, на поляне колдуна, помните?

Ох, чёрт!

У меня только что закончился сезон весенней охоты, а в июне предстояли экзамены и курсовые. У Кати тоже начиналась сессия, и мы планировали спокойно подогнать хвосты, сидя в Черёмуховке, где никто не будет нас отвлекать.

— Конечно, помню, Дмитрий Николаевич, — мрачно сказал я в трубку.

— Я согласовал в институте экспедицию! Послезавтра выезжаю, и к вечеру буду у вас. Можно временно расположиться на вашей базе возле озера?

— Думаю, да, — обречённо вздохнул я. — Со своим начальством я договорюсь. А много вас?

— Да в том-то и дело, что приеду только я, и два моих студента! Остальные продолжат работы в Старой Ладоге. Скажите — у вас в Черёмуховке есть школа, или какое-нибудь училище? Возможно, ребятам было бы интересно поучаствовать в настоящих раскопках?

Я усмехнулся.

— Конечно, Дмитрий Николаевич! Но лучше приезжайте сначала в Черёмуховку, а отсюда поедем на базу. С ребятами что-нибудь решим.

— Ещё одна просьба, Андрей Иванович! Тот человек, Трифон... он по-прежнему, живёт там? К нему можно будет обратиться за помощью?

— Нет, — ответил я. — Трифон теперь там не живёт. Но я постараюсь с ним договориться.

— Спасибо! — выкрикнул археолог. — Так послезавтра мы у вас!

И повесил трубку.

Фёдор Игнатьевич с интересом посмотрел на меня.

— Что там, Андрей Иванович?

— Археологи приедут, — вздохнул я. — Будут копать поляну, на которой жил Трифон.

— Да ты что?!

Фёдор Игнатьевич оживился.

— Хорошее дело! Как говорится — у того, кто забыл своё прошлое, нет и будущего! А? Золотые слова!

— Золотые, — кивнул я. — Только очень уж они не вовремя. У нас с Катей сессия на носу. Да ещё и со школьниками просят договориться, чтобы помогли.

— Так ты Алексея Дмитриевича подключи к этому делу! Воронцова! Он тебе столько желающих найдёт — не отобьёшься!

— Я и сам так думаю, — сказал я. — Фёдор Игнатьевич! А что если вы узнаете, что впереди большие трудности?

Я спросил это ни с того, ни с сего, неожиданно даже для самого себя.

— Какие трудности? — не понял председатель. — Картошку в этом году удачно посадили. Овёс по колено уже вымахал! Да и ячмень дружно в рост идёт — дождями природа не обидела. Какие трудности?

— Я теоретически спрашиваю. Вот вы войну прошли. А вдруг ещё что-то в этом роде?

— Война? — нахмурился председатель. — Да с кем? С американцами, что ли? Сплюнь! А только размажем мы их, точно тебе говорю. А ты с чего об этом задумался?

— Да так, — ответил я.

— Дело надо делать, — убеждённо сказал Фёдор Игнатьевич. — Делать своё дело, и на совесть! Тогда ничего не страшно.

— Это верно, — согласился я. — Пойду, Алексея Дмитриевича разыщу.

— Так чего его искать? В школе он, с ребятами!

* * *

— Папа, а ты правда здесь жил? — спросил Алёшка, глядя снизу вверх на отца.

Он был совсем не похож на Трифона — светловолосый, улыбчивый. Весь в мать.

Трифон осторожно положил широкую ладонь на вихрастую макушку сына.

— Правда, Алёша.

— Прямо в этой землянке? — не поверил сын. — И зимой?

— И зимой, — подтвердил Трифон.

— Не страшно тебе было? А как же волки?

— Не страшно, сынок. Только одиноко без вас с мамой.

Алёша серьёзно кивнул.

— Мы тоже по тебе скучали. Но я знал, что ты вернёшься.

Трифон поспешно отвернулся и вытер рукавом лицо.

— Комары проклятые, покою не дают! Может, сходим на речку, Алёша? Там ветерок.

Я стоял в двух шагах и, улыбаясь, смотрел на них. Позади землянки археологи азартно размечали колышками будущие раскопы.

— Дмитрий Николаевич! — звонко кричал Серёжка. — Я предлагаю здесь копать в первую очередь! Мы с Таней читали книжку про устройство курганов. Таня, скажи! Чур, это наш раскоп!

— Молодой человек!

Дмитрий Николаевич тряхнул рыжими кудрями.

— Вы собираетесь учить меня археологии?

— Нет, но...

Серёжка смешался и покраснел.

— Но если хотите взять этот раскоп — пожалуйста! Вы с Таней уже опытные землекопы, вам я доверяю, как себе.

Алёша с интересом посмотрел на Серёжку.

— А что они будут копать? — спросил он отца.

— Всякую старину, — ответил Трифон. — Кости, черепки.

— Кости? Фу! Пойдём лучше на речку, рыбу ловить! У тебя здесь есть удочка?

— Нет, — сконфуженно ответил Трифон.

— У меня есть, — вмешался я. — Идёмте!

На берегу Песенки я срезал два ореховых прута и привязал к ним немудрёную снасть — леску с крючком и грузилом-дробинкой и поплавок из гусиного пера. Одну удочку протянул Алёше, другую — Трифону.

— Червяков под камнями найдёте! Но рыбу, чур — в общий котёл!

— Дядя Андрей, а ты не будешь с нами ловить? — спросил Алёша.

— Нет, — улыбнулся я. — Пойду к ребятам.

Поднявшись на обрыв, я остановился за кустами. Глядел, как две фигуры — большая и маленькая — поочерёдно забрасывают снасти в воду.

— Спорим, я первый поймаю? — донёсся до меня голос Алёши.

— Конечно, — ответил Трифон.

Я ещё постоял и пошёл по тропинке обратно на поляну.

А надо мной тихо шумел лес, и плыли в ослепительно-синем небе белые кучевые облака.

Конец книги

От автора: цикл "Егерь" на этом завершён. В ближайших планах — закончить книгу "Мир желаний". И уже в апреле я запущу новый, большой проект. Вас ждёт совсем другая история — динамичная, увлекательная. В ней я хочу органично переплести недавнее прошлое с седой древностью. Надеюсь, у меня получится сделать это интересно) Чтобы не пропустить старт нового цикла, подписывайтесь на мой профиль: https://author.today/u/tonganets

Всех крепко обнимаю!

Content

Егерь-3: Назад в СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24