И. Н. Зорина

Распеленать память

Вместо предисловия

Дайте свободу памяти,

Распеленайте ее…

Александр Гельман

Большую часть жизни я прожила в советском социалистическом лагере. Лагерь этот был огромным и разнообразным. Был в нем и страшный ГУЛАГ, и будничные трудовые бараки. Но были бараки и покомфортабельнее, повеселее.

По рождению суждено мне было провести детские, школьные и студенческие годы в бараке не самой высшей категории, но довольно сносном, по советским, конечно, меркам. Теперь, вспоминая годы своей жизни, на ум приходят, как правило, веселые, а подчас и комические истории. Наверное, человеку всегда легче вспоминать хорошее, чем плохое. Книгу эту я писала в разное время, частично публиковала, больше рассказывала друзьям. А потом решила все собрать, подобно кусочкам мозаики.

Достоевский говорил, что жить – значит сделать художественное произведение из самого себя. Ну что же, попробую.

Вот и говори с Отцом

– Что ты мне все время твердишь о вере, о Иисусе, о том, что должна я найти свой путь к нему, – так почти раздраженно говорила я своему кубинскому другу, католическому падре из Майами. – Не хочу я и не могу говорить с твоим Иисусом. Да, моя фанатически верующая бабка-латгалка крестила меня в католичество тайком от моих родителей-атеистов. Специально приехала в Москву накануне войны. Но веру она мне привить не смогла: через два года умерла в блокадном Ленинграде.

– Иисус не только мой, он и твой, он для всех. Понимаю, тебе трудно полюбить Иисуса, – мягко отвечал Марио. – Ну а отца своего ты любила? – спросил он вдруг совершенно неожиданно.

– Да, очень любила и теперь люблю.

– Ну вот и разговаривай с ним, когда надо будет тебе кому-то исповедоваться, рассказать о себе, помолиться.

Разговор этот случился в марте 1993 года в Женеве, в кулуарах Дворца наций, где мы ждали, когда будет слушаться в Комитете по правам человека наш вопрос о политзаключенных на Кубе. Марио был в делегации кубинской оппозиции. Известный священник, служитель небольшого костела в Майами, что стоит на берегу моря. По его приглашению я побывала там через два года на службе, устроенной «В честь русской женщины, помогающей кубинцам». Служба эта – а шла она на понятном всем современном испанском – меня потрясла. Ну а сам Марио спас физически и психологически, душевно, духовно сотни молодых людей, приплывавших на майамский берег на автомобильных шинах, жалких лодчонках, а порой вообще неизвестно на чем, вплавь. Пришлось мне повидать эти детские и подростковые живые скелетики, изможденные и радостные.

Вспоминаю тот давний разговор потому, что чем ближе к концу, тем чаще говорю с отцом, который во многом определил мою жизнь, хотя оказались мы с ним на почти противоположных политических позициях. Но разве это важно? Разве не важнее любовь?

Глава первая

Откуда родом

Хочу воскресить своих предков,

хоть что-нибудь в сердце сберечь.

Булат Окуджава

Ему все дала советская власть

Мой отец Николай Афанасьевич Зорин родился 26 августа 1904 года в старинном верхневолжском городе Молога (Ярославской губернии), который в 1930-е годы исчез с лица земли, затопленный водами первых ГЭС Волжского каскада. Город этот, как и многие обжитые места и деревни серединной России, захлестнул вал индустриализации и строительства гидроэлектростанций. Воды Волги затопили огромные территории со всем, что на них находилось. По странной и страшной судьбе, отец мой, гидротехник, специалист в области проектирования и эксплуатации воднотранспортных путей и гидротехнических сооружений, получивший в конце жизни первым в стране звание заслуженного мелиоратора СССР (1965 год), был причастен к созданию на севере европейской части страны «Русской Атлантиды» и, в частности, к уничтожению своей «малой родины» – города Мологи.

Кажется, в 1966 году оформлял отец бумаги для персональной пенсии и попросил меня отпечатать на машинке его автобиографию. Я с удивлением спросила: «А что это за город – Молога?» Ему явно не хотелось давать объяснений, а у меня не было времени на расспросы. Вернуть бы теперь те дни, когда в суете своих дел так и не удосужилась поговорить с отцом о его жизни.

Он ушел рано – в феврале 1969 года ему было всего 64 года. Ушел совершенно неожиданно для всех родных и друзей. В декабре 1966 года он вышел на пенсию. Вроде бы ожидала его спокойная жизнь. Наконец-то он мог прочитать все те тома русской классической литературы (Толстого, Гончарова, Достоевского, Салтыкова-Щедрина и других наших великих писателей), которые собирал всю жизнь, приговаривая: «Вот выйду на пенсию, и все прочитаю…» Но не случилось. В январе 1969 года уехал в санаторий под Москвой (для номенклатурных работников). Не звонил (не было тогда мобильников), но несколько писем, очень мне дорогих, написал. В санаторий членов семьи не пускали из-за очередной эпидемии гриппа. И вдруг кто-то из врачей позвонил маме и сказал: «Ваш муж в тяжелом состоянии. Инсульт».

Когда я к нему приехала, он никого не узнавал, да и сам был неузнаваем. Лежал маленький исхудавший человечек, все время сучил ногами (потом мне кто-то сказал, что это верный признак близкого конца) и говорил как в бреду, видимо принимая меня за свою младшую сестру Антонину: «Тонька, по грибы надо в лес, по грибы, зимой ведь с голоду помрем…» Острая жалость пронзила сердце. Не было в том санатории никакой реанимации, помощь была оказана неквалифицированно. Умер он ночью, один. Родных рядом не было. Нам не разрешили там находиться.

И теперь, когда я сама много старше отца, приходит отчаянное покаяние. И растет и не находит выхода желание поговорить с ним, узнать, как ему жилось в эти чудовищно трудные годы.

В сущности, отца я знала мало и уж совсем не знала его корней, его предков, от кого получил он свой характер, твердый и вспыльчивый, ум пытливый, но в чем-то консервативный, натуру деятельную и открытую для людей, для друзей, которых у него всегда было очень много. Пытаюсь угадать прошлое, что-то припомнить, что-то увидеть его глазами.

Молога

Особого достатка в семье Зориных не было. Афанасий Саввич, по бабушкиным рассказам, не был, что называется, «коренником» в семье. Поначалу, по-видимому, он занимался крестьянским трудом с родителями в селе Станово, близ города Мологи. Потом подался на реку, на пароходы и работал там официантом и бухгалтером. Больших денег домой не приносил. Но дети учились в приходской школе, хотя им и пришлось рано начать работать.

Николай, отличавшийся уже в детстве смекалкой и трудолюбием, в двенадцать лет пошел матросом на речные баржи. Шла война. Голод добрался и до семьи Зориных. Отец, помню, рассказывал, как сообразил еще мальчишкой прихватывать из Астрахани мешочек-другой соли. На нее можно было менять продукты. Семье выходила большая подмога. Во времена НЭПа жизнь немного наладилась. Поехал учиться в Рыбинский речной техникум. Успешно закончил его в 1927 году и стал работать техником на строительстве судоходных плотин на Москве-реке.

В памяти с детства сохранились рассказы отца о том, как он строил московские шлюзы. В послевоенные годы он не раз отправлял нас с мамой и братом в плавание на речных судах по Волге до Астрахани. Отплывали всякий раз из Москвы от Северного речного порта, и «папины шлюзы» были для нас родным водным коридором. С отцом всегда было интересно, жаль только, времени у него на нас было немного. Ведь в те послевоенные годы «ответственные работники» министерств (а он таким и был) работали до глубокой ночи. Такой режим задавал «хозяин Кремля» и вслед за ним и начальники всех министерств. Обычно папа приходил с работы под утро, спал несколько часов и снова уходил в министерство.

В 1930 году способного молодого техника Николя Зорина послали учиться в Ленинград, в знаменитый Институт инженеров водного транспорта. Учился он хорошо, сдавал некоторые экзамены экстерном, так что уже в 1933 году с отличием его закончил. Еще в 1931 году он вступил в партию и вообще был, что называется, «на хорошем счету».

В начале 1930-х годов со строительством Волго-Балтийского канала в верхней Волге началось сооружение нескольких гидроэлектростанций. Под Рыбинское водохранилище попадал город Молога. Отец, узнав об этом, поспешил на помощь семье. Добился, чтобы отца, мать, трех братьев и маленькую сестренку переселили в небольшой волжский городок Балахну, под Горький. Думаю, он не мог не понимать, что для жителей Мологи это была настоящая трагедия.

Как будто в наказание тем энтузиастам сталинской индустриализации и в назидание потомкам город Молога превратился в символ трагедии, в город-призрак. И по сей день, когда вода в водохранилище спадает, призрак города то появляется, то исчезает в мутновато-зеленых водах мелководья. Ржавое железо, развалы кирпича на местах храмов и каменных строений, замытые песком булыжные мостовые вдруг выступают на поверхность, напоминая о разрушенной жизни.

Этот почти священный ужас испытала я в августе 2002 года, когда на комфортабельном туристическом лайнере «Константин Коротков» (капитан которого, как потом выяснилось, знал от стариков, работавших в Волжском речном пароходстве, о моем отце) отправилась со своими испанскими друзьями по рекам и каналам из Москвы в Питер. На рассвете второго дня нашего путешествия охватила меня непонятная тревога, и я вышла на палубу как раз в тот момент, когда мы проплывали мимо знаменитой Калязинской колокольни. Она возвышалась над водой, как огромный обелиск над подводной могилой. Невольно потекли слезы. Слезы прощания с отцом, с детством, когда он, молодой, рассказывал нам с братом с гордостью, что строил Московский канал и проектировал Волгобалт.

После окончания института Николай Зорин поступил в аспирантуру, готовился защитить диссертацию. Но его научным планам не суждено было сбыться. Наступил 1937 год. Начались чистки не только партийных, но и промышленных кадров. Самого отца эти чистки не коснулись. Ведь он вступил в партию как «рабоче-крестьянский выдвиженец», и, полагаю, в годы, когда Сталин уничтожал парторганизацию ненавистного ему Ленинграда (после организованного им убийства Кирова в 1934 году), отец остался в стороне от этих «разборок», хотя, несомненно, участвовал, не мог не участвовать, в партсобраниях, на которых клеймили «врагов народа».

Отец не любил обсуждать со мной «культ личности Сталина». Я даже не знаю толком, как он отнесся к решениям ХХ съезда партии. Но о том, в каком постоянном страхе ему приходилось жить и работать в те мрачные годы, могу судить хотя бы по небольшому эпизоду-розыгрышу, свидетелем которого я была в детстве.

Как-то в ночь с субботы на воскресенье к нам приехал из Риги дядя Ваня, старый папин товарищ Иван Баскаков. По какой-то случайности отцу не надо было в воскресенье идти в министерство, и он сказал маме: «Буду спать, пока сам не проснусь». Как приехал дядя Ваня, он не слышал. Мама уложила того спать. На следующий день, в воскресенье, часов в 11 другу уже не терпелось выпить с отцом по маленькой и поговорить, а папа все спит и спит… Тогда дядя Ваня растолкал его и с выпученными глазами прокричал: «Вставай скорее! Каганович вызывает!»

Мой отец Николай Афанасьевич Зорин и мама Саломея Антоновна Паукс, в замужестве Зорина. Ленинград. 1933

Надо было видеть бедного папку, который судорожно искал рубашку. Срочный вызов к Кагановичу ничего хорошего не сулил. Но, заметив смеющегося дядю Ваню, выпалил: «Ты-то откуда?» А тот, объяснив свой ночной приезд, все еще не говорит, что «вызов Кагановича» – розыгрыш. И вдруг отец буквально взрывается: «Так это ты придумал! Нашел чем шутить! А ну убирайся из моего дома! Чтобы я тебя никогда больше не видел!» Еле-еле мама успокоила его. Она дядю Ваню очень любила, он был, пожалуй, самый добрый из папиных друзей, к несчастью, много пил и рано спился.

В 1937 году отца вызывают в партком института и сообщают о том, что партия поручает ему ответственное задание – поднять в Перми Речное училище, разгромленное «врагами народа». Робкие возражения отца и аргументы, что он вот-вот диссертацию закончит, только что сын родился и жена снова беременна, отметаются с порога. «Вы что, с решением партии не согласны? Завтра выезжаете в Москву за назначением и прямо в Пермь. Семья приедет потом».

Приехал он директорствовать в Речное училище Перми действительно в трудное время. Всех преподавателей пересажали, свирепствовали голод и цинга. То и дело подпускали слухи. Вот «враги народа» насыпали толченое стекло в сахар, и его пришлось выбросить. (Полагаю, как и во все времена, прохвосты и негодяи наживались.) Отец со своей крестьянской смекалкой первым делом собрал все, что еще оставалось ценного в училище, и отправился с двумя крепкими ребятишками по близлежащим деревням менять все это на лук, чеснок, картошку. Цингу переборол, ребят подкормил, стал заниматься организацией учебы. Кое-кого из преподавателей вернул, взял на себя много курсов. В результате за год-полтора училище восстановил. О Николае Зорине в Перми, где я «проездом» и родилась в июле 1938 года, осталась очень хорошая память, в чем я убедилась, побывав уже в наши дни в музее Речного училища.

Но в начале 1939 года отца вызывали в Москву в Наркомат речного флота. Там тоже все оголилось: кого посадили, кого расстреляли. Нужны были новые кадры. Наркомат возглавил Зосима Шашков, они с отцом вместе учились. Н. А. Зорин возглавил Управление учебных заведений. Ему дали в Москве комнату, потом и квартиру. В 1940 году мама с детьми тоже перебралась в Москву. Так мы все стали москвичами.

Война

Войну ждали все, а началась она неожиданно. Отец с первых дней подал рапорт наркому Шашкову с просьбой послать его на фронт. Рапорт принят не был. Нарком вызвал его к себе и попросил остаться в Москве и взять на себя организацию работы пароходств страны.

В первые месяцы войны паника царила по всей стране. Все помнят страшный день 16 октября, когда Москва осталась практически без власти. Надо было налаживать эвакуацию Москвы, других городов Центральной России, отправлять целые заводы на Урал, в Поволжье. Предстояло обеспечить в недалеком будущем бесперебойные доставки грузов для фронта не только железнодорожным транспортом, сильно разрушенным, но и водными путями.

Таким нас встретил отец, когда мы вернулись из эвакуации. Москва. 1943

Нас с мамой отец отправил одним из последних пароходов из Москвы в Горький в надежде, что его мама Мария Яковлевна приютит нас в Балахне. Мы действительно какое-то время жили в ее доме. Но Горький сильно бомбили, там находился авиационный завод. Я даже помню такой эпизод. Лето. Мы с братом сидим рядом с бабушкиным домом на песочной куче. Играем. Вдруг совсем низко над нами пролетает самолет с крестами. Так низко, что мы видим лицо летчика. Юрка вскакивает, поднимает свой кулачок и кричит: «У, фашист проклятый!» Но тут выбегает бабушка и тащит нас в дом, причитая: «Убьет ведь! Что кричишь? Аль не видишь, как низко летит, изверг!»

Вскоре мы с мамой перебрались под Ульяновск, поближе к семье дяди Володи Напитухина, друга отца. Мама тогда очень дружила с его женой-латышкой, тетей Мартой.

Отец же все годы войны был в Москве. Организованные Северо-Западным речным пароходством перевозки водным транспортом по легендарной Дороге жизни помогли Ленинграду выдержать блокаду. Участвовал отец в восстановлении других пароходств. Самым трудным были работы под Сталинградом. За Сталинград он получил свой первый орден Красной Звезды. Гордился им всю жизнь. По окончании войны получил еще два ордена Трудового Красного Знамени и несколько медалей. Но первый орден был для него святым.

Отец не любил надевать ордена, но что меня, девчонку, поражало, так это его нелюбовь к генеральской форме. Ему в конце войны присвоили звание генерала. Сталин в качестве дополнительной награды одарил всех работников транспорта – морского, речного и железнодорожного – воинскими званиями. Отец относился к этому скептически, считал, что не заслужил таких почестей, и потому висевший в шкафу ослепительно-белый парадный генеральский мундир никогда не надевал, разве только по официальным случаям. Мне же тогда казалось, что нет никого красивее на свете, чем мой папа в парадной форме. Я уговаривала его надеть ее, но в ответ отец отшучивался, а один раз так меня «отбрил» (он был очень вспыльчив), что уговаривать его мне расхотелось.

Мой папа – «ответственный работник»

1945 год. Победа. Мы уже больше года живем в Москве. Но окна нашей квартиры (а мы приехали к папе в новую двухкомнатную квартиру в доме, построенном для «ответственных работников» Министерства речного флота) все еще заклеены светомаскировкой. В последний год войны в Москве часто звучали салюты. Почти каждый день по радио сообщали, что наши взяли новый город, село, высоту. И если брали большой город – салют! Все, и мальчишки и девчонки, собирали «ракетницы», которые были нашей разменной монетой. Их меняли на фантики. Ими расплачивались, когда играли в ножички во дворе. Их хранили как самое дорогое в коробочках.

У нас был большой двор, и главной его достопримечательностью была разрушенная бомбой церковь ХVII века. Сердце заходилось от страха, когда мы (в основном мальчишки, но я почему-то играла только с мальчишками) лазили по церковным развалинам, подтягивались на железных прутьях. Иногда из-под ног вываливались обломки кирпича, и мы зависали без страховки. Родители строго-настрого запрещали нам туда ходить, но именно потому этот запретный плод притягивал. Там собирались наши военные отряды, там мы делились на «наших» и «немцев», чтобы потом атаковать противника, там мы по вечерам рассказывали друг другу страшные тайны и пели дворовые песни, чаще всего лагерные. Не знаю откуда, но я очень рано научилась многим из них. Особенно мне нравились песни про Ванинский порт и «По тундре…». Может быть, научил нас этим песням Серега-уголовник. Он, говорили ребята, вернулся из колонии и мне очень нравился.

Однажды я исполнила свой лагерный репертуар дома, перед отцом. Гневу его не было предела. Он меня не выпорол, наверное, только потому, что я была девочкой. Запретил связываться с «плохими ребятами». Но мне казалось, что он был не прав. Все наши ребята были очень хорошие. Они принимали меня, самую маленькую, играть в казаки-разбойники, уступали очередь в ножички, а когда появился во дворе первый мяч, разрешали «постучать». Потом, уже в университете, волейбол стал моей страстью.

Н. А. Зорин – международный чиновник. 1959

Вообще все школьные годы я не задумывалась, но подсознательно чувствовала, что ко мне относятся как к дочке «ответственного работника». Действительно, мы жили, по меркам голодной, только выходящей из военного времени Москвы, – очень прилично. Кажется, в 1947 году отец стал членом коллегии Министерства речного флота и получил привилегии практически на уровне заместителя министра. У него была персональная машина с замечательным шофером, дядей Толей, общим любимцем, практически ставшим членом нашей семьи. Отцу назначили «кремлевский паек», который сначала он забирал сам на улице Грановского (был там главный «спецраспределитель»), а потом получали мы, мама или я, уже в другом месте – для членов семей, в знаменитом Доме на набережной.

Большинство моих школьных подруг ютилось в коммуналках. Мы же всегда жили в отдельных квартирах, и у меня всегда была своя комната. Брат мой учился в Речном училище в Ленинграде. Каждое лето мы всей семьей выезжали на так называемые «Голубые дачи», в дачный поселок Клязьма. У всех были велосипеды. Тогда я, как и мой брат, как и наши друзья по дачам, конечно, не понимали, что мы живем в привилегированном мире, что называется «за забором». И тем не менее ощущение некоторой обособленности сохранялось.

Но когда папа приказал шоферу отвозить меня в музыкальную школу и привозить обратно, я вдруг поняла, что это очень некрасиво. Все девочки и мальчики шли пешком или приезжали на трамвае. И потому я просила дядю Толю останавливаться подальше от школы и один квартал шла пешком, чтобы ребята не видели, и просила дядю Толю папе об этом не рассказывать. Думаю, отец бы меня понял, ведь он сам вышел из низов. Но за свою жизнь он к этим привилегиям привык. И когда мы с ним уже в годы хрущевской оттепели обсуждали вопрос о привилегиях для чиновников, нам трудно было найти общий язык. Моя горячность и непримиримость усилились, особенно когда я прочла «Не хлебом единым» Дудинцева и «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. Я говорила отцу о несправедливости привилегий для партийных чинов и номенклатурных работников. Тот, как бы оправдываясь, отвечал: «Но ты не представляешь, какая на мне лежит ответственность за все, что происходит в стране с водным транспортом! Неужели я не заслужил?»

Но когда он ушел на пенсию, не держась за кресло заместителя министра, ушел в 63 года потому, что почувствовал, что слабеет память и падает работоспособность, он столкнулся с совершенно иной реальностью. Мне он как-то признался: «Понимаешь, дочка, память стала подводить. Приходят ко мне люди обсуждать детали проекта гидротехнических сооружений, который я подписал, а я не помню ни самого проекта, ни этих людей! Так работать нельзя. Ну вот и решил: уйду на покой, хоть книги почитаю».

Спокойной жизни не получилось. Здесь не хочется касаться очень деликатной темы нашей семьи – психической болезни мамы, из-за которой отец вынужден был уходить из дома, долго гулять, чтобы только не слышать ее раздраженного ворчанья. Но, выйдя на улицу, он впервые столкнулся с таким хамством, которое невозможно было перенести. Как-то рассказал мне: в мясном отделе гастронома на Соколе попросил баранины и услышал в ответ: «Ты что, старик, спятил, какая баранина? У нас ее отродясь не было. Есть говядина с костями, суповой набор. Не нравится – проваливай!» Думаю, под конец жизни отец испытал настоящий шок от столкновения с реальной жизнью. Это была вовсе не та новая жизнь, которую он строил и о которой мечтал. Но по-настоящему поговорить об этом не пришлось.

Скульптурный портрет моего отца работы Эрнста Неизвестного на Новодевичьем кладбище

Что меня удивило и потрясло, так это сколько откликнулось на смерть отца речников со всего Советского Союза, хотя умер он уже пенсионером. Телеграммы соболезнования шли и шли из всех пароходств, в том числе из самых отдаленных. Их посылали не потому, что из министерства пришла «разнарядка». Их присылали люди, которые прошли с отцом самые трудные годы войны, послевоенного строительства, все те, кто не привык в трудные времена прятаться за чужие спины. Все они знали его прежде всего как честного труженика, который мог ослушаться начальства, если дело требовало, как человека, который терпеть не мог подхалимов, но всегда поддерживал умных и дельных специалистов. В 1949 году, когда началась кампания против «космополитов», отец спасал тех специалистов-евреев, что попадали под жесткую сталинскую гребенку, и определял их в проектный институт – Гидропроект, который позже возглавил. Отец никогда не хвастался добрыми делами, но, судя по тому, сколько у него было друзей и сколько людей пришли проводить его в последний путь, был он настоящим человеком.

Латгальская семья

Еще в детстве, но более осознанно, конечно, в юности стала я замечать, что между отцом и мамой идет тихая война по поводу маминой родни в Латвии. Мама моя, Саломея, была последышем в многодетной латгальской семье, где, кроме нее, росли три сестры – Антонина, Александра и Амалия, и два брата – Янис и Александр. Время от времени мама говорила, что очень хочет найти своих сестер, которые, конечно, живут в Латвии, хотя она о них ничего не знала почти тридцать лет. Отец строго возражал: пустое это дело, никого ты не найдешь. И как мне помнится, звучал запретительный тон.

Я тогда не догадывалась, что у отца были неприятности в 1930-е годы из-за того, что он женился на латышке, у которой «родственники были за границей». Латвия в 1918 году получила независимость. У нас ее называли «буржуазной», то есть заведомо враждебной. А когда Ульманис совершил в 1934 году переворот и установил диктатуру, распустив парламент, его стали называть «фашистом», а вместе с ним «фашистской» стала для нас и Латвия.

В Москве традиционно жило немало латышей, сложилась большая латышская община. В начале 1920-х годов многие вернулись на родину, но те, что обзавелись семьями и русскими мужьями и женами, остались. В Москве в 1919 году был создан латышский театр «Скатуве». Его судьба оказалась трагической. Актеры и даже рабочие сцены были расстреляны на полигоне в Бутово в 1938 году.

Мама была далека и от этого театра, и от латышской общины. Но отец, следивший за политическими событиями в стране, не мог не заметить начавшихся в конце 1937 года антилатышских акций. Так что опасения коммуниста Зорина, как и его друга Владимира Напитухина, женатых на латышках, имели в те годы основания. Но и после войны, когда произошло «присоединение» Латвии к СССР и она стала советской социалистической республикой и, казалось бы, можно было навести справки о родственниках мамы, отец этого не одобрял.

Однако, понимая тягу жены к родным местам, он не раз посылал нас с мамой отдыхать в Юрмалу. Помнится, в Булдури был высокого ранга санаторий, где отдыхали русские из семей номенклатурных работников. Ездили мы с мамой и в Ригу и обычно останавливались там у старого папиного друга Ивана Баскакова, которого после войны послали в латышскую столицу для «укрепления кадров» Рижского морского пароходства. Ему предоставили очень хорошую трехкомнатную квартиру на улице Суворова, что была рядом с вокзалом. Почему-то мне тогда и в голову не приходило спросить, как это случилось, что папины друзья – дядя Ваня и его жена – въехали в полностью обставленную квартиру. Ведь кто-то там до них жил, кто-то покупал всю эту мебель и обставлял квартиру. Это воспринималось как должное. О массовых высылках латышей в 1941 году и в 1949 году я узнала гораздо позже. Дома об этом у нас никогда не говорили, я не уверена, что мама вообще что-нибудь знала. Читала она мало, от политики была далека.

Рига и Юрмала с ее маленькими и уютными курортными поселками – Булдури, Майори – мне очень нравились. Здесь все чудесным образом отличалось от привычной московской жизни. Ароматные кафе и великолепные пирожные (у нас такие можно было купить только в одном магазине в Столешниковом переулке, отстояв очередь). Чистые пляжи, относительно недорогие ресторанчики рядом с морем, вежливые официанты и продавщицы. Но самое удивительное – прекрасные музыкальные вечера в Дзинтари. Приезжали хорошие симфонические оркестры, солисты Московской консерватории, выступали замечательные рижские музыканты.

Не скрою, мне всегда хотелось сказать, что я тоже латышка. Но возникал вопрос, почему не говорю по-латышски. Тогда я еще не придумала отвечать: «Латышка, но московского разлива». Мама не говорила ни по-латышски, ни по-латгальски и не сожалела об этом. Она была настоящим продуктом ленинградской советской школы. Выросла в революционные 1920-е, когда «буржуй» было ругательным словом. Мама и потом всегда, когда хотела обругать кого-нибудь, говорила, как в детстве: «У, буржуй проклятый». Так что «буржуйская» Латвия ее тогда мало интересовала. Но с возрастом и естественно усиливавшимся одиночеством она стала тосковать по родным сестрам, хотела найти их. Но не могла и предположить, какими разными окажутся они по воспитанию и взглядам.

В результате агрессивно атеистического воспитания, царившего в советской школе, маленькая Саля, наперекор своей истово верующей католичке-маме, стала не просто атеисткой, но – что меня удивляло в более зрелые мои годы – ярой противницей Католической церкви и ксендзов, этих «предателей и доносчиков». Правда, иногда она с некоторым боязливым уважением говорила мне, что брат мужа ее старшей сестры Тони был епископом Католической церкви Латвии. Но отцу, коммунисту, такие родственники действительно могли в 1930-е годы, да и позже, сильно испортить жизнь.

Как я спасла жизнь дяде Саше

Из всей маминой латышской родни долгие годы для нас с братом Юрой существовал только один дядя Саша из Ленинграда. Любимый мамин брат, немного старше ее, человек простой и, как говорится, «мастер на все руки». Когда он приезжал к нам в гости, стеснялся своего шурина Коли, очень важного в его понимании человека, близкого к правительству. Бедный дядя Саша старался не попадаться отцу на глаза, что было нетрудно, так как тот всегда был на работе. Дядя Саша в каждый свой приезд к нам из Ленинграда успевал перечинить в доме все утюги, лампы, замки, сломанные стулья и табуреты, наточить Салиньке ножи, помочь порубить капусту и вообще переделать тысячу дел.

Наша латгальская семья: дед Антон Дементьевич Паукс и бабушка Лёся. Дети (слева направо): Янис, Александр, Антонина (стоит), маленькая Саля (Саломея) возле мамы, Амелия и Александра

А вечерами, когда мама оставалась с братом наедине, они начинали вспоминать детство, отца, плакали о маме, погибшей от голода в блокадном Ленинграде. Я из своей комнаты слышала, как они на кухне наперебой пересказывали друг другу, что помнили о красавице Мэле, Амалии, их старшей сестре. Понимая далеко не все, я запомнила только, что она, моя тетя Мэля, ослушалась отца, который говорил ей: «Доченька, никогда не выходи замуж за поляка». Мэля вышла замуж за поляка, оказавшегося человеком тщеславным и пустым. Они быстро расстались, а на руках у нее оказалась маленькая дочь, существо ангельской красоты и… слабоумное. Пока Мэля была жива, девочка жила под присмотром мамы и няни в относительном достатке. Мэля была закройщицей-портнихой высшего класса. У нее одевались многие жены партработников и чекистов Ленинграда, которые хорошо платили. Сама она была законодательницей мод в городе и, в некотором роде, «светской львицей», если этот термин можно применить уже не к нэповскому, а к казарменно-социалистическому Ленинграду.

Свадьба Антона Дементьевича и Леокадии Паукс. Резекне (Режице). 1895

Но в 1939 году она небрежно отнеслась к начавшимся и повторявшимся болям в животе. А когда обратилась к врачам, ее немедленно положили на операционный стол по поводу гнойного аппендицита, но было уже поздно. Спасти не удалось, умерла на операционном столе в сорок лет в самом расцвете своей красоты. Потом и дочка ее, которой шел восемнадцатый год, попала под трамвай.

Антон Дементьевич Паукс перед отъездом в Петербург, Резекне (Режице. 1896)

Но главное, что я узнала и поняла из разговоров мамы с братом, так это то, что, оказывается, их отец и, стало быть, мой дед – Антон Дементьевич Паукс – был латгальцем. Не знаю точно, когда и где он родился – у мамы в свое время не расспросила, да она и сама путалась в датах и мало интересовалась «буржуйскими временами», как она говорила. Знаю только, что в молодости дед батрачил на хуторе под Резекне, откуда и увел красавицу Леокадию, дочь богатого хуторянина. Ее родители такого неравного брака допустить не могли. Вот и пришлось молодым отправиться в Петербург. Было это в конце XIX века, в северной российской столице тогда уже сложилась большая латышская община. Могучий Антон со своей молодой красавицей-женой пришелся, что называется, ко двору. Нашел работу, потом и жилье, а там и дети пошли… Родители простили строптивую дочь и начали помогать молодой семье. Так и стали мои дед и бабка питерцами, а потом и ленинградцами.

* * *

Про латгальцев нередко говорят, что у них «чертячий хвостик в душе». Они были самыми бедными среди племен, из которых сложилась латышская нация. И может, поэтому они такие щедрые и веселые. Латгалец и в бедности радуется жизни и готов поделиться с ближним всем, что у него есть. Точно знаю, что и мама моя, и ее брат, мой любимый дядя Саша, и двоюродная сестра моя Лучия из Огре (о ней еще расскажу) были самыми добрыми людьми, что встретились мне в жизни. Недаром отец наш с некоторым раздражением и одновременно с горделивым восторгом говорил о нашей маме: «Ну уж, Салька, это точно про тебя: „Доброта хуже воровства“». Однажды мама не задумываясь отдала совершенно незнакомому человеку, пришедшему первый раз в наш дом, чтобы передать привет от меня из Праги (я там работала в 1964–1966 годы), дорогую зимнюю шапку, потому что пришел он с непокрытой головой, а на дворе был мороз. Помню из детства: к нам приходили молочницы (привозили в Москву молоко на Павелецкий вокзал, мы жили недалеко) и, как только начинали жаловаться на тяжелую жизнь – «семеро по лавкам…», мама отдавала половину принесенной папой зарплаты, а потом не знала, что придумать, как соврать, что деньги быстро кончились. Врать она не умела.

Таким же был ее брат, любимый наш дядя Саша. Добрый, наивный, большой ребенок. Его любили все. И вот когда близилось его 70-летие (1976 год), решил он собрать всех родственников. Приехал в Москву. Мы с ним встретились.

– Ирка, пригласи меня в ресторан, – попросил он. – Я ведь ни разу не был в московском ресторане. Очень хочется с тобой поговорить.

Мне было немного смешно. Сама я в ресторанах тоже не бывала. Если собирались с друзьями, то всегда на кухнях, на знаменитых «московских кухнях». Но просьбу своего любимого дяди уважила и пригласила его в ресторан, правда, не очень дорогой. Поговорили немного «за жизнь». Дядя Саша слегка захмелел от выпитого коньяка и вдруг неожиданно сказал мне:

– Эх, Ирка, Ирка, никогда не забуду, как ты меня обидела, когда я в первый раз приехал к вам из блокадного Ленинграда.

– О чем ты, дядя Саша? Мне ведь тогда и пяти лет не было. Как я могла тебя обидеть?

А история, оказывается, была такая. В 1943 году к нам из освобожденного Ленинграда приехал дядя Саша. Мне не было пяти лет, и я впервые увидела своего дядю. Он был толстый-претолстый, как две подушки. Что был он опухший от голода, я, конечно, в те годы понять не могла. И он все время просил маму: «Салинька, дай мне поесть». И моя сердобольная мама варила ему макароны, одну кастрюлю за другой. А он ел и снова просил: «Салинька, дай мне поесть». Я сидела в кухне на маленьком табурете и вдруг сказала сердито: «Ты что, дядька Сашка, приехал к нам, чтобы у нас все съесть?» Дядя поперхнулся и заплакал.

Но тут пришел с работы папа и, увидев эту сцену, почему-то набросился на маму: «Ты что, Салька, не понимаешь? Ему же столько нельзя. У него будет заворот кишок. Он вообще помрет!» Тут уже заплакала мама. А меня отец почему-то не ругал, а сказал: «Молодец, дочка! Можно сказать, спасла Сашу. Только впредь не жадничай!»

Я, конечно, обо всем этом позабыла, хотя после рассказа дяди Саши у меня в памяти четко нарисовались наша кухня в старой квартире и полка, на которой держали припасы: макароны и капусту, и мой толстый дядя, и испуганная мама. Но представить себе, что этот взрослый ребенок, столько перенесший во время блокады, на всю жизнь затаил на меня обиду, – до сих пор стыдно.

А перенес дядя Саша действительно нечеловеческие лишения и страдания. Свою жену Лиду, девятилетнего сына Юрочку и только что родившуюся трехмесячную сестричку мою Галку сумел отправить из Ленинграда в начале войны. Сам уехать не смог. Его как железнодорожника мобилизовали. Успел только, прощаясь, сказать жене: «Береги сына, дочку не убережешь». Но тетя Лида уберегла обоих.

В первые блокадные дни у дяди Саши были работа и паек. «Александр Паук даже отличился в поимке засланного диверсанта», – так он нам, детям, потом с гордостью рассказывал. Говорили, что когда его хотели представить к награде, попросил вместо ордена «продовольственный паек». На этом пайке продержался некоторое время, помогал нашей бабушке Леокадии, которая была уже очень стара и тоже не захотела уезжать. Бабушка умерла от голода. Дядя Саша сам страшно голодал и приспособился ловить и есть полудохлых кошек. Рассказывал: «Ползу я однажды за кошкой. Она – полная доходяга, уже бежать не может, да и я еле ползу. И все-таки не догнал. Почему-то оказался на насыпи железнодорожной. Стал есть траву, не зная, что это лебеда. Ослеп. Завыл, думал – навсегда. Проходил санитарный поезд. Почему-то остановился. Меня подобрали, определили в больницу. Я там отошел и даже раскормился немного, а в благодарность врачам и сестрам стал все подряд чинить и налаживать. Где электричество испортилось, где дверь не закрывается, даже оборудование медицинское подлатал. В общем, меня еще подержали. А потом главный врач мне говорит: «Хороший ты, Саша, человек, мастеровой, но нечем мне тебя больше кормить, да и ты все переделал, все починил. Спасибо тебе большое. Пора расставаться». Но тут уж я смекнул. Уйду из больницы – пропаду. И стал потихоньку больнице вред наносить. То где-нибудь выключатель испорчу, то замок разберу. Меня снова позвали. И главный разрешил: ну ладно, зачислите его в больницу на довольствие как электрика и слесаря. Так и дотянул до конца блокады».

Потом вернулась с детьми его жена тетя Лида, всегда о нем очень заботившаяся. Потихоньку жизнь наладилась. Дядя Саша устроился работать на железную дорогу помощником машиниста. Часто ездил в далекие рейсы. Ему оставили одну комнату в той самой квартире дома Перцова на Лиговке, где жили они до революции всей своей большой латгальской семьей. Теперь от семьи остались осколки. Старший брат мамы Янис пропал без вести. Не знаю, воевал ли он, но родные говорили, что мечтал быть летчиком. Сестер своих в Латвии дядя Саша никогда не искал. Но латгальские сестры сами нашли его и нашу московскую семью.

«Здравствуйте, я – ваша тетя»

Ранним августовским утром 1959 года Александра (в семье ее звали Шура) первой электричкой приехала в Ригу из Калнциемса, где работала на комбинате строительных материалов, и со своим небольшим багажом отправилась на Центральный автовокзал. Оттуда уходил ее туристический автобус в Ленинград.

Ей все еще не верилось, что она увидит город своего детства и юности. Там они жили большой семьей. Все они были латгальцы, но в семье говорили больше по-русски, хотя отец с матерью часто между собой говорили по-латышски и старшие дети знали немного латышский язык.

Шуре невольно вспомнилось, как ее добрый папа, посмеиваясь над вечным «пилением» его жены Лёси, приговаривал: «Виноват, виноват, вот за то меня бранят!» Но виноват он бывал редко. Разве что когда потихоньку таскал у Лёси ее свечи, когда надо было «чинить электричество». И если жена обнаруживала пропажу «освященных в костеле»(!) свечей, а была она фанатически верующей католичкой, в доме начинался настоящий скандал. Большой Антон либо прятался от жены, либо убегал из дома со словами: «Пошел черт по бочкам!»

Работал Антон Дементьевич как вол, – механиком и электриком в нескольких местах. Шестерых детей содержал в достатке. И даже сумел купить большую четырехкомнатную квартиру в доходном доме Перцова на Лиговке, в десяти минутах ходьбы от Николаевского (теперь Московского) вокзала.

Шура покинула Питер, то есть Ленинград, в 1925 году. После смерти отца в 1922 году жизнь семьи стала очень трудной. В городе не было топлива, в доме царили голод и холод. Бедная мама Лёся, оставшись вдовой в сорок лет, совсем растерялась. К тому же их семью после революции «уплотнили», поселили каких-то «ответственных» и нужных для советской власти людей.

В Латвии после бурных перипетий, напротив, жизнь налаживалась, и об этом знали латыши и латгальцы питерской общины. В латгальской общине Петербурга многие готовились вернуться на родину. Мечтали об этом и старшие дети из семьи Паукс.

Шура покинула родной город молодой и веселой барышней, считая, что расстается с мамой, братьями и сестрами ненадолго. Конечно, скоро все они воссоединятся в Резекне, где ее старшая сестра Антонина, первая красавица города, с мужем Изидором, вскоре получившим должность начальника Резекненского уезда, жили безбедно. Но все повернулось иначе. Граница СССР оказалась на замке. Мамины сестры ничего не знали о том, что происходит в Ленинграде, тем более когда началась блокада. Удалось ли маме с детьми уехать? Остался ли кто-нибудь жив?

И вот теперь отважная и все еще веселая, но уже далеко не барышня, а очень даже немолодая женщина приехала в Ленинград. А внутри все дрожало от неизвестности и страха перед незнакомым коммунистическим городом.

В Ленинграде, как только рижскую группу разместили в гостинице, Шура отправилась в свободное плавание. Первым делом нашла Николаевский вокзал, потом сразу увидела не очень изменившуюся Лиговку. По ней все еще ходили трамваи, правда, уже совсем другие. И рядом с вокзалом возвышались нетронутые бомбежкой два больших шестиэтажных серых здания дома инженера и подрядчика Перцова. Этот доходный дом был построен в 1910-м на американский манер, с лифтами, телефонами, с ванными общего пользования.

Шура нашла свой подъезд довольно быстро и поднялась на пятый этаж. Тут ее охватил такой страх, что пришлось сесть на подоконник широкого пролета лестницы и несколько минут себя успокаивать. Наконец решилась, встала и позвонила в знакомую дверь. Ее открыл, не спрашивая «кто там», высокий молодой человек, черноволосый, с бровями вразлет (такие брови были у ее братьев) и с характерным для всех Пауксов несколько одутловатым лицом, вернее – с утяжеленной нижней частью лица, придававшей ему выражение простодушного дружелюбия. Такое лицо было у папы Антона и у младшего брата Саши, которого Шура очень хорошо помнила. Когда она уезжала, Саше было девятнадцать лет, он ухаживал за девушками и старался казаться совсем взрослым. И вот теперь перед ней стоял молодой человек, вылитый ее брат! Еще не веря такому счастью, Шура, всегда отличавшаяся сообразительностью, а также решительным и немного авантюрным характером, быстро сказала: «Здравствуйте, я – ваша тетя!»

Теперь молодой человек застыл в полном недоумении. «Какая тетя? Нет у меня никакой тети!»

Надо было провести молниеносное расследование.

– Папу вашего зовут Александр Антонович?

– Да, Александр Антонович.

– А фамилия его Паукс?

– Никакой не Паукс, а Паýк, – сказал юноша, сделав ударение на втором слоге.

Молодой человек, которого звали Юра и который был действительно племянником Шуры, еще не знал, что в паспортном столе милиции написание их фамилии упростили: отбросили ненужное русским «с» и сделали их «Пауками».

– Ну хорошо, а где папа?

– На работе. Он машинист и сейчас на поезде едет во Владивосток.

– А мама у тебя есть?

– Ну конечно есть. Да что вы хотите?

– Вы, молодой человек, не бойтесь!

– Еще чего! Я вообще ничего не боюсь!

– Да нет, я понимаю, но дело в том, что ваш папа – мой родной брат. А меня тоже зовут Александра. И я живу в Латвии, только вы, наверное, об этом ничего не знаете, потому что я уехала из этой квартиры, когда вас еще на свете не было. А можно мне поговорить с вашей мамой?

– Но мама тоже на работе.

– Тоже едет в поезде?

– Зачем! Мама работает в детском саду, в нашем доме, там и моя маленькая сестренка.

– Ну так пойдем к маме!

Лидия Васильевна, жена Александра Антоновича, действительно была в детском саду, где воевала с тридцатью ребятишками. Как только Шура увидела ее, не удержалась, расплакалась. Лида, как могла, попыталась успокоить Шуру, повела ее в дом.

…И тут начались воспоминания. Шура сбивчиво рассказывала, как уезжали они из Петрограда, как вначале мыкались в Латгалии. Очень жалела, что так и не увидела своего брата Сашеньку. Лида обещала ей написать, а может, и приехать. Хотя уверенности ни у той ни у другой не было.

Мама моя, узнав от своего любимого брата адрес Шуры, написала ей письмо. Папа уже не возражал. А через год-два помог ей выехать в Прибалтику и просил своего друга Ивана Баскакова отвезти ее в поселок Калнциемс, где жила с мужем ее родная сестра Шура.

Александра Паукс, по мужу Озолс, работала художницей на Калнциемском комбинате строительных материалов, писала нужные лозунги и вообще все, что начальство просило написать и нарисовать. Александра была очень неплохой художницей-самоучкой. Нам с братом после смерти мамы остались ее замечательные пейзажи (писала маслом). А муж ее Эдуард Озолс служил инженером на том же комбинате. Уже потом я узнала, что он был сыном хозяина кирпичной фабрики в Калнциемсе при Ульманисе. При советской власти этот заводик был национализирован. Его хозяину хватило ума тихо уйти в сторону, но сына он пристроил на работу. Семье Озолс оставили небольшой домик на реке Лиелупе, недалеко от бывшей фабрики, на месте которой разросся Калнциемский строительный комбинат.

Вот в этот домик на реке Лиелупе в Калнциемсе и зачастила моя мама к своей сестре. Помню, что до меня иногда, уже в пересказе мамы, доносились отголоски бесконечных споров сестер: мама по-прежнему ненавидела «буржуев», не любила и «бездельника» Эдика, только и сидевшего с удочками на реке, хотя сама, по просьбе Шуры, привозила ему эти удочки. А тетя Шура, хотя и старалась не говорить с мамой «о политике», не могла удержаться и время от времени поругивала советскую власть, что мама еще терпела. Но когда ее гнев обрушивался на Ленина, этого мама вынести не могла. Сестры ссорились, разъезжались. Но на следующее лето мама снова отправлялась в Латвию.

Так, почти через тридцать лет, встретились две половинки нашей латгальской семьи: той, что осталась в Латвии, и другой, осколки которой сохранились в блокадном Ленинграде и нашей (Зориных), что жили в Москве.

Меня в те годы моя латышская родня как-то не интересовала. Интереса к истории Латвии не было, хотя я и историк по образованию. Не сумела узнать – пока все еще были живы, – откуда родом мои дед и бабка, как живут мои латгальские тетушки и двоюродные сестры. Интерес возник позднее и связан был уже с московскими нашими делами. До настоящей встречи моей с родными в Латвии прошло еще много времени.

Рижский десант

Осенью 1969 года мы втроем – я, мой муж Юрий Карякин и поэт Наум Коржавин – совершили десант в Ригу с тайной надеждой заработать какие-нибудь деньжата, жили почти впроголодь. Карякина вышибли из партии, не печатали, едва не уволили из Института рабочего движения, где он числился на ничтожной ставке младшего научного. Эмка скитался по Москве бездомный и ждал свою любимую Любаню из Молдавии. И вдруг какие-то либерально мыслящие рижские интеллектуалы пообещали устроить поэту Коржавину и публицисту Карякину встречи в литературных кафе.

У Коржавина к тому времени вышла книжка стихов «Годы», а до этого его стихи были опубликованы в знаменитых «Тарусских страницах». Впрочем, в списках по Москве, Ленинграду вообще ходило немало его стихов. Коржавина знали и любили. Да еще в 1967 году в Театре им. Станиславского поставили его пьесу «Однажды в двадцатом». Успех был ошеломляющим. Ну а когда Алов и Наумов сняли Эмку в своем фильме «Бег», пусть и в мизерной эпизодической роли, тот решил, что пришла пора отправляться на гастроли. Честь выпала городу Риге.

Карякин не мог соперничать с Коржавиным на литературном поприще. Но его фраза о Сталине «Черного кобеля не отмоешь добела», сказанная им публично на вечере памяти Андрея Платонова в Москве (в январе 1968-го), распространилась по городам и весям благодаря сарафанному радио. И ее автор, исключенный за эту фразу и за кое-что еще из партии, стал популярен в узком кругу нашей интеллигенции.

Я как сопровождающий отвечала за материально-финансовую часть поездки. Но был у меня и свой интерес – познакомиться с двоюродными сестрами Лучией и Амалией. Последняя, старшая жила в Риге. А младшая Люся, как называла ее моя мама, – на хуторе недалеко от городка Огре. Когда мама приезжала к ней, Люся всегда весело и дружелюбно принимала ее, поила молоком, угощала чудесной сметаной и творогом.

Люся очень хотела познакомить меня с Амалией. Но было у меня какое-то странное предчувствие, что в Риге мы не будем желанными гостями. И уж не знаю, каким чутьем учуяла я, что между сестрами было напряжение.

Забегая вперед, признаюсь, что десант наш потерпел полное фиаско. Встречи в кафе были какие-то странные, без публики. Денег никаких мы не заработали и в конце концов даже заподозрили, что пригласивший нас парень, никогда не смотревший прямо в глаза, – Господи, упаси меня от греха! – был провокатором.

Для меня же полным поражением стало знакомство с моей старшей двоюродной сестрой Амалией.

Вот мы вчетвером – Коржавин, Юра, я и приведшая нас Люся – стоим перед дверью в добротном доме в центре Риги. Люся звонит. Дверь открывает высокая красивая женщина средних лет, элегантная, взгляд внимательный и строгий. Обращаясь прямо ко мне, сразу, почти без приветствия, – по-видимому, она ждала нас, – говорит на неплохом русском, но с акцентом: «Если ты не говоришь по-латышски, я тебя в мой дом не пущу».

Я растерялась. Не знаю, что ответить. Люся тут же горячо принялась ее стыдить: «Ты что говоришь, Мура! Это наша единственная сестра, и ты не хочешь ее знать, потому что она не говорит по-латышски. Но откуда ей говорить! Она же всю жизнь прожила в Москве». Потом, уже обращаясь по-русски к моим мужчинам, она постаралась объяснить нашу размолвку.

Эмочка, как поэт, первым почувствовал неловкость ситуации и, слегка присвистнув, дрогнул: «Атас, ребята! Отступаем». Но Карякин спокойно стоял за мной и с интересом наблюдал за развитием ситуации.

Словесная дуэль сестер продолжалась. В этот момент я увидела в проеме двери, как по коридору прошел высокий мужчина и что-то негромко сказал по-латышски. Это был приказ жене, приказ, который мы потом с Люсей растолковали так: «Пусти их и проведи на кухню. С русскими надо быть вежливыми и осторожными. Пусть дочка Беатриса угостит их чаем».

Амалия гордо удалилась вслед за своим мужем, инженером Якобсом Пуке, а выскочившая нам навстречу миловидная молодая девчушка, их дочь Беатриса, радостно провела нас на кухню, напоила чаем и на прекрасном русском языке объяснила, что она очень рада таким гостям из Москвы. Сама она работает корректором в издательстве, любит книги и ей так приятно познакомиться с настоящим поэтом.

Посидели, немного поговорили. Разочарованный Карякин приговаривал, цитируя своего любимого поэта Давида Самойлова: «Давненько не пил я в гостях чаю». Выпить и закусить ему не обломилось. Разговора тоже не получилось. Люся явно была смущена. Вскоре мы ушли несолоно хлебавши. А у меня осталась обида, что нас принимают за тех, кто отвечает за все те беды, что обрушились на латышей с приходом советской власти. Мы-то тут при чем? Впрочем, я сама еще мало знала об этих бедах и уж вообще ничего не знала, как пострадали от репрессий и высылки наши родные в латгальской семье. Но тогда я уже почувствовала, что многие латыши русских лишь терпят, побаиваются и тихо ненавидят. И стала я понемногу, а с годами все с большим интересом разбираться.

Настоящий жених

– Салька, иди домой, – кричит из окна дома Перцова ее брат Саша, – скоро придет настоящий Тонькин жених. Наверное, опять принесет шоколадных зайцев.

Сестренка стремглав мчится домой и, запыхавшись, взбегает на пятый этаж.

– А ты почем знаешь, что этот старикан – настоящий жених?

– Знаю. Вчера вечером сам слышал, как отец сказал Антонине про ее Изидора: «Вот этот – настоящий жених, дочка. Будешь за ним как за каменной стеной. Тебя любит, нас с матерью уважает. Человек серьезный, дело у него – надежное. Не раздумывай, соглашайся, а всех этих полячишек, что вьются вокруг вас с Мэлей, – вон!»

Изидор Ранцанс, латгалец, был сыном богатого хуторянина, совладелец большой конфетной фабрики в Петербурге. Во время войны занимал ответственную должность в продуктовом управлении Петрограда. Появился он в семье Антона Дементьевича Паукса недавно. В дом он никогда не приходил с пустыми руками: приносил шоколадных зайцев, конфеты, да и просто очень нужные семье продукты.

Шел к концу 1918 год. Было голодно и страшила холодная зима. Хлеб распределялся по нормам «классового пайка». И хотя Антон Паукс был главным электриком Мариинского театра, получить паек рабочего ему не удалось, он числился служащим. Когда за стол садились шестеро голодных ребят, мама Лёся, не зная, чем накормить, пускалась в свой обычный зудёж. Как всегда, доставалось и мужу, но все больше – этой чертовой новой власти, которая Бога не боится.

В последнее время Антон Дементьевич стал прихварывать, жаловался на сердце, но продолжал работать везде, где предлагали. Электрики были нужны. Очень тревожился, как сложится судьба детей. Спешил отдать свою старшую дочь Антонину (ей шел двадцать первый год), красавицу, образованную, знавшую языки, замуж за хорошего человека, каким виделся ему Изидор Ранцанс. Ну что ж, что был он старше ее на четырнадцать лет, что не очень-то нравился дочери. «Стерпится – слюбится», – думал этот насквозь уже обрусевший латгалец. А может, оба уедут на родину. Об этом не раз заводил с ним разговор Изидор. Рассказывал, что отец его владеет хорошим хутором, недалеко от Лудзы на востоке Латгалии. Земли много, больше ста гектаров. Много коров, раньше неплохо шла торговля, хотя теперь, с этой чертовой войной, не знает, как там отец и старший брат. Но уверен, что помогут, если они с молодой женой приедут. В родном городе живет очень много евреев, так как городок входит в черту оседлости, у Ранцансов хорошие связи с еврейскими обитателями города, есть у кого одолжить денег, пусть и под проценты. Да и у Изидора есть деньги, акции – так что он не пропадет.

Был и еще один сильный аргумент у «настоящего жениха» – его младший брат Язепс Ранцанс учился в Императорской Римско-католической духовной академии, послужил два года капелланом в Российской армии, теперь каноник у недавно назначенного епископа Риги. На хорошем счету в епархии, и говорят, что рижский епископ хочет послать его в Ватикан с докладом о положении в Католической церкви в Латвии. Такие новости грели сердце маме Лёсе, которая очень почитала Католическую церковь и искренне радовалась, что породнится со священником.

Все так и получилось, как задумал Антон Деменьевич. Антонина вышла замуж за Ранцанса и вскоре ждала ребенка. Но тут поджидала их беда. Собственно, на всех валились тогда беды.

В августе 1920 года Советская Россия заключила с Латвией мирный договор. Осенью Изидор пересек границу, бывшую в те годы довольно условным понятием, и добрался до Лудзы, а оттуда – к своим родным на хутор. Отец поддержал намерение сына вернуться домой, но сказал прямо: «На землю не рассчитывай, дробить не буду, хозяином останется твой старший брат. А ты перебирайся в Резекне. Там сейчас вакансий много. Дом купить можно, дело наладить».

Но на обратном пути Изидора схватили. Его обвинили в том, что он – «немецкий шпион», и посадили в тюрьму, а потом арестовали и его беременную жену. В доме Пауксов не знали, как вызволить дочь и зятя. От горя слег Антон Дементьевич и вскоре умер, не дожив до шестидесяти. Несколько недель продержали Изидора Ранцанса и его беременную жену в тюрьме, но, разобравшись, отпустили. Была у нас в доме легенда – я в нее не верю, – что разобрался сам товарищ Дзержинский.

Но так или иначе, арестованный «шпион» и его жена вернулись домой. Родилась дочь Амалия. Для Изидора стало очевидно, что дальше жить в Питере нельзя. И в 1924 году, сразу после рождения второй их дочери, Луции, они уехали. А через год к ним перебралась младшая сестра Антонины – Александра. Когда она уезжала, мама Лёся рассчитывала, что потихоньку они все переберутся на родину. Но судьба решила по-другому. Да и подраставшие дети уже считали своей родиной Ленинград и никуда из Страны Советов уезжать не собирались.

Новая жизнь в Латгалии

В 1924 году Изидор Ранцанс с молодой женой и двумя маленькими дочурками приехал в Резекне. Осмотрелся, купил дом, устроил семью, в доме были кухарка и няня для детей. В 1927 году у них родился сын Станислав.

Сперва Изидор был занят в кооперативном движении. В 1928-м получил должность начальника уезда. Как уж он управлял уездом, сочинять не буду, но знаю, что оставил по себе добрую память: построил первую городскую больницу. Она действует по сей день. Но через несколько лет сам заболел, поехал в Ригу, там пришлось срочно лечь на операцию по поводу воспалившейся почки. Умер на операционном столе в 1930 году сорока семи лет от роду.

Антонина осталась молодой вдовой с тремя детьми: старшей дочери Амелии исполнилось девять лет, Лучии – шесть, а сыну – три года. Семья Ранцанса и после смерти Изидора не бедствовала, но Антонина чувствовала себя покинутой. Дамы образовавшегося вокруг нее «светского круга» поохали, посочувствовали и как-то растворились. Настоящих друзей и родных не было. Антонина зачастила в костел, подолгу молилась.

В своем траурном наряде была она очень хороша. И вот стала замечать, что на нее внимательно посматривает какой-то молодой офицер. На нем была форма айзсарга[1].

Это был Илия Анцанс. Он давно заприметил привлекательную и богатую вдовушку и стал ее добиваться. Был он моложе ее на семь лет. Но вспыхнула страсть. Может быть, впервые Антонина влюбилась. Ее ничто не могло удержать. Избранник не просто ослепительно красив, как ей казалось, он к тому же – образованный человек (закончил сельскохозяйственную школу), умеет ухаживать, польстить, успокоить и приголубить. Антонина сдалась и поехала в Ригу просить разрешения на второй брак и второе венчание у брата своего умершего мужа, Язепса Ранцанса, который к этому времени стал уже епископом.

Мудрый и добрый Язепс выслушал сноху с пониманием и только спросил не без лукавства:

– Как зовут твоего сердцееда?

– Илия Анцанс, – ответила Антонина.

– Ну что ж, была ты Ранцанс, станешь Анцанс. Одну буковку потеряешь, зато, может, счастье найдешь.

Так в 1935 году в нашу латгальскую семью вошел айзсарг Илия Анцанс.

Антонина отправила дочерей учиться в католическую школу при монастыре, что был недалеко от Резекне. На руках остался только маленький Стасик, он много болел, требовал материнского внимания. Но несмотря на это, в первые годы нового брака Антонина была счастлива.

Илия получил место преподавателя в сельскохозяйственной школе Резекне. Были у него и частные ученики – дети вставших на ноги новых фермеров, которым хотелось поставить свое хозяйство на европейский уровень. Анцанс был сторонником партии «Крестьянский союз». Ее лидер Ульманис, сын зажиточного крестьянина, с детства привязанный к земле, нутром своим понимал, что в Латвии основой всего может быть только сельское хозяйство, а его опорой – крестьянство, фермеры, зажиточные хуторяне. Его смешной и наивный лозунг – «Наше будущее – в телятах» – для добродетельного латыша-селянина звучал убедительно.

Как и все айзсарги, Анцанс поддержал переворот 1934 года, разгон парламента и партий, считая как истинный патриот, что политическая грызня в сейме лишь ослабляла страну. Активно участвовал в сборах и военной подготовке 17-го Резекнеского полка. Все чаще уезжал в Ригу. Антонина редко видела своего молодого мужа и чувствовала, что теряет его.

* * *

Наступил столь памятный и страшный для моих подросших сестер 1940 год.

Собственно, все началось раньше. В августе 1939 года был подписан Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, известный как пакт Молотова – Риббентропа. Три прибалтийских «вождя» – Карлис Ульманис, Антанас Сметона (Литва) и Константин Пятс (Эстония) предпочли спрятаться от надвигающейся угрозы за щитом политики нейтралитета, надеясь, что это спасет их от готовых сжаться челюстей двух агрессоров – Германии и СССР, заключивших временный союз. Да и что могли им противопоставить маленькие прибалтийские страны, у которых и настоящих армий не было. Никто из них не хотел ни воевать, ни умирать.

Люди в Латвии продолжали жить обычной жизнью. В семье Антонины жизнь тоже шла своим чередом. Лучия покинула католическую школу, ей была невыносима дисциплина и занудство сестер-наставниц. В 1939 году она поехала на год учиться в Германию, но скоро вернулась. Амалия оставалась в католической школе и училась на медсестру.

На Рождество и встречу нового 1940 года в Резекне приехал из Риги епископ Ранцанс – навестить отца, старшего брата и семью своей золовки Антонины. Он был явно в тревоге и долго говорил с Илией и его женой. Его опыт службы в епископате Риги и в сейме, куда он был избран депутатом, подсказывал, что разделом Польши дело не кончится. Скоро придут русские, – уверял он, – и это может обернуться катастрофой. Недаром правительство Германии в прошедшем октябре призвало всех фольксдойче, то есть немцев, проживающих за пределами Третьего рейха, «вернуться домой». И балтийские немцы, а их в Латвии было больше 50 тысяч, начали продавать имущество и уезжать в Германию.

Илия горячился: «Польшу поделили, теперь возьмутся за нас. Но у нас нет ни оружия, ни людей. Что можем мы, айзсарги? А Ульманис всех успокаивает. Вот увидите, он нас предаст».

Язепс не мог ему возразить, сам понимал, что короткая передышка, полученная латышами, скоро кончится и, вероятнее всего, опять большой кровью. Но своим родным он сказал твердо: если придут русские безбожники, всем нам будет плохо. Вы можете лишиться крова. Надо уезжать. Понимаю, что на отъезд трудно решиться и куда? Я сам буду в Риге. Но если нависнет угроза над вашим домом и – не дай бог – над жизнью, – спрячьтесь в лесу у моего друга, сельского священника в лесном хозяйстве. Он поможет, если наступят совсем плохие времена.

Антонина поглядывала то на мужа, то на деверя, ставшего таким важным в католическом епископате, и ей не хотелось верить, что тяжелые времена настанут. А мои сестренки – и серьезная Мура (ей исполнилось 19 лет), и веселая и легкомысленная Люся (скоро 17!) отнеслись ко всем этим предостережениям спокойно. Им было интересно – какие эти молодые русские солдаты? Хотелось поскорее на них посмотреть. Ждать оставалось недолго.

17 июня 1940 года советские войска вошли в Латвию. Президент выступил с обращением к народу и заявил: «Оставайтесь все на своих местах, а я остаюсь на своем». Население пассивно отнеслось к вступлению русских войск. Никакого сопротивления им оказано не было.

…Мои сестрички с утра торчали у окон. Ждали, что вот-вот придут русские. Немцев они уже видели. А русские какие?

Они были разочарованы, когда из танков посыпались курносые коротышки, на их взгляд, плохо подстриженные. Особенно сестер поразило, что вместо ремней шинельки солдат были подвязаны веревками…

Поначалу никакой опасности от прихода русских жители Резекне не ощутили. Офицеры и солдаты, расположившиеся на базах, вели себя скромно, вежливо. Правда, местных удивляло, как много скупают советские офицеры всякой одежды и других товаров и отправляют домой.

Насторожило другое: вскоре на улицах Резекне (а в Риге – еще активнее) начались демонстрации. Это были свои, латыши и латгальцы, и они требовали установить советскую власть. Илия Анцанс объяснял жене и падчерицам, что организуют всё коммунисты, которые в конце Первой мировой войны бежали в Петроград и Москву и стали там начальниками, а теперь вот вернулись. Некоторые вооруженные участники митингов попытались даже захватить полицейское управление в Резекне. Айзсарги не допустили.

Однажды Илия взорвался: «Назначили на четырнадцатое – пятнадцатое июля выборы в Народный сейм, а голосовать можно только за один список: от „Блока трудового народа“, за коммунистов и их голытьбу. Да и Ульманис хорош! Готов во всем идти на уступки. Вот посмóтрите, он нас предаст», – твердил он в отчаянии.

21 июля 1940 года Ульманис добровольно ушел в отставку и обратился к советскому правительству с просьбой о пенсии и выезде в Швейцарию. Наивный и легковерный человек, с кем имел дело! Мышка попалась в мышеловку.

Когда стали поговаривать о национализации крупных землевладений, Антонина и ее муж насторожились. В сентябре власти добрались до хутора Ранцансов. У отца Изидора и его старшего брата земли было больше 100 га, в то время как установленная норма владения не превышала 30 га.

А вскоре и обитатели нашего дома в Резекне попали в списки неблагонадежных. Информаторы, как официально назначенные новой властью, так и добровольные, донесли, что первый муж Антонины и хозяин этого дома был начальником уезда, значит, из «бывших», значит, прислужник «фашистского режима» Ульманиса. А второй ее муж – офицер, из айзсаргов. Новая советская власть определила организацию айзсаргов как «фашистскую», и она официально была распущена. Многих ее командиров и активных членов арестовывали, расстреливали или осуждали на длительные сроки. Илия Анцанс знал, что руководители их организации в Резекне арестованы. Ему пришлось прятаться. Антонину и детей пока не трогали.

Но однажды весной 1941 года один из информаторов, молодой человек, давно симпатизировавший Лучии, предупредил ее, что вся их семья – в списке на выселение. И хотя сам информатор точно не знал, что значит «выселение», он посоветовал своей подружке где-нибудь спрятаться.

Когда Люся сказала матери, что в школе допрашивали учительницу обо всех учениках, в том числе уже и кончивших, что ее приятель советовал ей спрятаться, Антонина поняла, надо бежать в лесное хозяйство к священнику, адрес которого оставил епископ. И они бежали. Люся рассказывала мне, что бросили все, взяв самое необходимое. На столе остались недопитые чашки чая, будто хозяева вот-вот вернутся. Это бегство спасло им жизнь.

Несколько месяцев они прожили в лесном хозяйстве, расположенном вдали от хуторов. Туда, как и предвидел мудрый епископ Язепс Ранцанс, когти НКВД не дотянулись. Жили в постоянном страхе. Антонину зачислили бухгалтером, она была хорошо образованна, быстро и точно считала. Люсе пришлось заняться кухней и домом. Конечно, после стольких лет жизни в городском комфорте, с кухарками и горничными, всем было нелегко, но здесь, в отдаленном лесном хозяйстве, они были в безопасности.

А вот старшего брата отца моих сестер, дядю Винцента, «раскулачили» и вместе со всей семьей (жена, трое сыновей, две дочери) сослали в Сибирь. Винцент умер в дороге. Жена его тоже умерла, уже в Сибири. Старший сын Франц и две сестры вернулись в Латвию после смерти Сталина. Дети Франца живут в Нью-Йорке. Судьба остальных мне неизвестна.

В 1941 году волна репрессий прокатилась по всей Латвии и Латгалии. Мирная жизнь латышей кончилась. А жизнь моих родных в Латгалии за считаные дни перевернулась с ног на голову. «Красного террора» латыши не забудут никогда, как не забыли его в моей латгальской семье, хотя старались об ужасах того года не рассказывать мне, русской из Москвы. Однако даже сегодня можно слышать, как они, поругиваясь, порой кричат вместо «иди к черту» – «чтоб тебя в Сибирь отправили».

Между советским молотом и нацистской наковальней

Утром 22 июня 1941 года немецкая авиация бомбила латвийские города Вентспилс и Лиепаю. К 8 июля немецкая армия оккупировала всю территорию Латвии.

Части Красной армии хаотично отступали. Их добивали и айзсарги, и местные жители, ведь первый год советской власти у большинства населения, даже у тех, кто поначалу был благожелательно настроен к Советской России, вызвал глубокую вражду к новым порядкам. «Мстили слепо и сурово / В сорок первом за акции сорокового» («Братское кладбище в Риге»), – напишет в 1962 году Коржавин.

Многие годы спустя Илия Анцанс пытался объяснить сыновьям: «Мы хотели мстить большевизму, коммунистам, Советскому Союзу за уничтожение нашей республики, нашего государства Латвии, за убийства, ссылки, депортации».

Я не знаю, как далеко зашла месть Илии Анцанса. Был ли он замешан в нацистских преступлениях, в уничтожении евреев – не знаю. Когда я раздумываю над тем, почему Анцанс и моя сестра Лучия так боялись даже упоминания о войне и о том, где они были во время немецкой оккупации, почему кошмар преследования со стороны НКВД и КГБ висел над ними всю жизнь, – поневоле приходит мысль, что Илия мог быть участником не только партизанской войны против отступающих отрядов Красной армии, но, возможно, и карательных акций. Одним из самых страшных эпизодов войны остается сожжение латгальской деревни Аудрини, населенной в основном русскими староверами, в январе 1942 года. Ольгерт, сын Илии Анцанса, уверял меня, что отец в этом не участвовал.

В августе 1941 года была введена всеобщая трудовая повинность. Население вербовали на работу в Германию. Сначала только желающих, а позднее начался принудительный набор. Мой бедный брат Станислав был отправлен в Германию в 1944 году, когда ему исполнилось 17 лет. Он написал отчаянную рождественскую открытку своему дяде епископу Ранцансу с просьбой помочь. Не получилось. Его угнали. Там, в Германии, у него, болезненного с детства, открылся туберкулез. После окончания войны он вернулся домой и вскоре умер.

После ухода «красных» из Резекне моя латгальская семья вернулась в свой дом. Но жизнь не налаживалась, хотя Антонина устроилась бухгалтером в ту больницу, что построил ее первый муж Изидор Ранцанс, и проработала там все четыре года немецкой оккупации. Но произошли драматические события в самой семье, о которых мне рассказала моя старшая кузина Амалия незадолго до своей смерти в 2009 году. Рассказывала она со стыдом и страхом.

Отчим Илия, у которого до того были бесконечные командировки в Ригу по делам организации айзсаргов, стал, на удивление жены, часто оставаться в доме. 38-летний красавец начал проявлять явный интерес к своим повзрослевшим и расцветшим падчерицам.

И однажды он пошел на штурм крепости: решил взять старшую Амалию – ей исполнилось двадцать лет, и она была очень хороша. Высокая, стройная, скромно, но с большим вкусом одетая, образованная, молчаливая и умеющая достойно держаться со всеми. Но штурм не удался. Нападающий получил пару хороших пощечин. Амалия заявила матери: «Жить в одном доме с твоим мужем не буду. Уезжаю». И уехала в Ригу, где нашла работу медсестры в больнице, а потом вышла замуж за инженера Якобса Пуке.

Младшая падчерица тоже была хороша собой, всегда веселая, добродушная и открытая: вечно окружена друзьями и подругами. Осада этой крепости затянулась на несколько лет. Помогли война и безвыходная ситуация, в которой оказалась наша латгальская семья к концу немецкой оккупации.

В 1943 году Илия Анцанс, как и многие айзсарги, вступил в Латышский легион, созданный в составе войск СС. Формирование Латышского легиона проходило и добровольно, и в порядке принудительной мобилизации. Под эту разверстку попал и Илия Анцанс. Точно не знаю, но, по сбивчивым рассказам его сына Ольгерта, выходит, что отец вступил в Латышский легион добровольно.

В 1944 году, когда к Латгалии уже подступали советские войска, Илия Анцанс бежал с Люсей, которая фактически стала его женой, на границу с Литвой. Эту крепость, что звалась Лучия, айзсарг Анцанс наконец взял. «Я ему просто уступила», – с горечью призналась она спустя многие годы. Ну а потом, как водится, и дети пошли.

Но тогда, в 1944-м, она, молодая и насмерть запуганная, во всем подчинялась мужу. Анцанс в пограничной деревне Ислице сумел охмурить какую-то бабу из сельсовета, задурил ее, – у него, мол, во время бомбежки в доме сгорели все документы, в том числе и паспорт. И получил новый. Так он стал поляком Станиславом Викторовичем Закшевским, изменив для верности и дату рождения с 1903 на 1902 год. Лучия Ранцанс тоже стала Закшевской. И дети их, появившиеся уже после войны, – Юрис (родился в 1946) и Ольгерт (1948) – долгие годы носили фамилию Закшевские. Юрис – до своей ранней смерти в 1990 году (похоронен в Елгаве), а Ольгерт поменял эту фамилию на настоящую фамилию отца уже после его смерти.

Если бы Илия Анцанс-Закшевский попал в плен к западным союзникам, он был бы среди 30 тысяч латышских солдат и офицеров, сдавшихся после капитуляции Германии, и получил бы разрешение на эмиграцию в Великобританию, США и другие страны Запада, так как руководителям Латышского легиона удалось убедить союзников, что латышские легионеры должны рассматриваться как граждане независимой Латвии, незаконно призванные на военную службу.

Но Илия с Люсей застряли в Латгалии. Пришла Красная армия. И Илии пришлось всю оставшуюся жизнь как бывшему айзсаргу и легионеру прятаться от советских властей под чужим именем и работать в глухих лесных хозяйствах.

Он старался ни с кем не общаться. Всю оставшуюся жизнь боялся, что его узнают. Он даже не решился купить машину, хотя была такая возможность и для него, шофера, был бы постоянный заработок. Но остановил страх, что при оформлении документов в милиции докопаются до его настоящего имени. Из-за того же страха перед властями он не поехал на похороны отца в Резекне, а потом и матери после окончания войны, серьезно опасаясь, что там его опознают. Оказалось, по рассказам Ольгерта, там его действительно ждали сотрудники НКВД.

Шли годы. В 1957 году семья перебралась из затерянного лесничества, где родились оба сына, в Елгавский район. Детям нужна была нормальная школа. Люся работала на ферме недалеко от Огре. Но отец остался работать в лесничестве. Он, стараясь по-прежнему поменьше общаться с людьми, шоферил на дальних рейсах.

И все-таки в 1967-м КГБ его нашел.

Вызовом в комитет Илия был очень напуган. Его долго держали в каком-то подвальном помещении, допрашивали. За давностью лет его офицерство в организации айзсаргов уже не ставилось в вину. А доказать участие вызванного на допрос Анцанса в латышской вспомогательной полиции и его участие в нацистских преступлениях не удалось. Так что отпустили его на все четыре стороны. Но пережить страх и отчаяние, охватившие его в тот год, он не смог и быстро умер от стремительно уничтожившего его рака крови.

После смерти мужа Люся осмелилась переехать в городок Огре и поступить швеей на трикотажную фабрику. Работала хорошо, портрет ее часто висел на доске почета, но страх ее никогда не оставлял. И никаких критических высказываний она никогда себе не позволяла, хотя советскую власть не любила и даже меня, приезжавшую к ней в гости из Москвы уже в 1970–1980-х годах, побаивалась. Рассказывать о своей жизни не решалась.

Мы никогда не обсуждали ни в нашей московской семье, ни с нашими латгальскими родственниками в те недолгие встречи, что были у нас, чем обернулось для них освобождение Советскими войсками от немецкой оккупации. Репрессии возобновились. Многие были арестованы и высланы в Сибирь, расстреляны, немногим удалось бежать в Швецию, а кое-кто ушел к «лесным братьям», в партизанские отряды, потому что сдаться «советским» означало для них смерть.

Репрессии затронули и семью моей старшей кузины Амалии, которая жила в Риге. Брата ее мужа Яниса Пуке, семнадцатилетнего гимназиста, в октябре 1940 года арестовали за антисоветские стихи и в марте 1941 года отправили в лагерь на Воркуту. И хотя первоначальный срок был «двушечка», потом еще несколько лет добавили. В 1946 году освободили условно и отправили в ссылку в Казахстан. В 1948-м ему удалось выбраться и вернуться в Латвию. В 2004 году он издал книгу «Dzimis laimes krekliņā» («Родился в рубашке») о том, что повидал в ГУЛАГе и как чудом остался жив.

Ну а что стало с епископом Ранцансом, родным дядей моих латгальских кузин?

Язепс Ранцанс был не просто епископом, но и активным политиком. На заре республики он был сторонником Крестьянской партии, созданной еще в 1920 году, потом – членом Учредительного собрания, выработавшего Конституцию Латвии. Выбирался депутатом сейма всех созывов, был товарищем председателя Четвертого сейма, распущенного Ульманисом. Трудно даже понять, кто в нем доминировал – священник или политик.

В 1944 году он был вывезен немцами в Германию, откуда ему удалось перебраться в Великобританию, а потом в США. Он сумел вывезти с собой – среди церковной утвари – не только важные документы сейма республики, но и ее символы – герб и флаг. После смерти и. о. президента Латвии Паулса Калныньша в 1947 году занял этот пост. Формально оставался на нем до 1969 года, до своей смерти, что произошло уже в США.

После провозглашения независимости Латвии в 1991 году прах епископа и политика Язепса Ранцанса был перевезен в Латвию. Торжественный кортеж с гробом был остановлен перед сеймом в Риге, где выдающемуся политику и священнослужителю были отданы воинские почести. Захоронен епископ Язепс Ранцанс в крипте Аглонской базилики, в поселке Аглона, центре паломничества и католицизма в Латвии.

Моя испанская мама

Судьба подарила мне, помимо моих кровных родителей – русского отца и латгальской мамы, еще одну маму – испанскую. Я ее называю моей духовной матерью, ведь именно она дала мне испанский язык, испанскую культуру, во многом определила мою жизнь.

Мы познакомились в 1961 году в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО). Как-то весной утром отправляюсь, как всегда, в институтскую библиотеку спецхрана (были в те времена библиотеки специального хранения, где имевшие «допуск» сотрудники могли читать иностранную прессу и книги, не допускаемые советской цензурой для общего пользования). Меня останавливает немолодая, очень красивая и как-то по-особенному элегантная женщина. Иссиня-черные волосы слега вьются, огромные, чуть навыкате черные глаза, веселые, озорные. «Наверное, иностранка», – подумалось мне.

– Здравствуйте, Ирина. Я – испанка, зовут меня Энрикета Родригес, – сказала она с довольно заметным акцентом. – Мои друзья посоветовали мне обратиться к вам за помощью.

– Очень рада, – смутилась я, еще не понимая, чем могу быть полезна.

– Мне сказали, что вы знаете испанский язык.

– Вот уж неправда. Язык знаю совсем плохо, то есть читать и переводить могу, а говорить и понимать разговорную речь – нет.

– Да мне-то важнее всего, что вы можете переводить. Сейчас все объясню. Я пишу диссертацию о современном рабочем движении Испании. Знаете, наверное, какие замечательные «рабочие комиссии» у нас действуют?

Я промычала в ответ что-то неопределенное.

– Ну, если не знаете, узнаете. Это очень хорошее дело. Ребята борются с официальными франкистскими профсоюзами. Ну так вот, пишу я по-испански, а работу мне надо защищать по-русски. Помогите мне. А потом мы вместе книжку сделаем.

И началась наша совместная работа. Диссертацию Энрикета защитила, книгу об Испании мы с ней сделали. Но главное – началась и уже не кончалась наша с ней жизнь.

У Кети (так ее с детства звали родные и друзья) не было детей. Вот и стала я для нее не то дочерью, не то младшей сестрой. Говорила она со мной только по-испански, учила меня хозяйству, тому, как должна испанская женщина следить за собой: «Платье может быть самым скромным, но голова, руки и ноги всегда должны быть в порядке!» Посоветовала мне в 1963 году поехать на Кубу, поработать там переводчицей. Помогала в самые трудные годы.

Энрикета Леви Родригес за своей книгой о Рамоне Кахале. Мадрид, 1987

В Испании ее знают прежде всего как секретаря Рамона-и-Кахаля, нобелевского лауреата по медицине 1906 года, выдающегося ученого нейрогистолога. Для испанцев это имя – как для русских Пушкин. В молодости она восемь лет проработала его секретарем и библиотекарем (1926–1934), помогала ему в переписке с иностранными коллегами, поскольку хорошо знала немецкий (отец ее был немецкий еврей), читала, писала по-французски и по-английски.

В начале 1930-х годов, когда в Германии шел к власти Гитлер, а итальянский дуче Муссолини уже вовсю резал страну по живому, Кахаль стал защитником многих своих коллег в обеих этих странах. Так, узнав, что в Италии, в Турине, арестован и брошен в тюрьму его учитель, выдающийся ученый-гистолог Джузеппе Леви (семидесятилетнего ученого взяли в заложники, его сын из Швейцарии посылал антифашистские материалы и листовки), Кахаль телеграфировал испанскому послу в Риме с просьбой ходатайствовать об освобождении «выдающегося ученого Туринского университета, который составил славу европейской биологии».

– Что он себе позволяет, этот дуче?! – не мог успокоиться Кахаль. Написал своим коллегам в США. Через два месяца пришла измятая открытка из Турина: «Я на свободе. Спасибо, друг».

В 1933 году из Германии пошли кровоточащие письма от немецких коллег Кахаля, почти все были евреями. «Этот фюрер пострашнее дуче, – говорил он своей молодой сотруднице. – Слава богу, фашисты не добрались до нас. Я со своим еврейским профилем, а ты тем более со своей фамилией по отцу Леви – вряд ли они нас пощадят».

Энрикета оставалась с Кахалем до его кончины в 1934 году. Он был ее учителем и отцом, ведь родной отец умер, когда ей было всего четыре года. Фотографию ученого с посвящением «Кети, с глубокой симпатией, ее начальник и товарищ С. Рамон-и-Кахаль» она хранила всю жизнь.

В годы Республики под влиянием своей старшей сестры Ирены Фалькон, известной журналистки, друга и соратницы Долорес Ибаррури, вступила в компартию. А потом – Гражданская война. Кети работала переводчицей с советскими военными спецами на Валенсийском фронте. Попала в окружение и была депортирована во Францию. Из лагеря беженцев ей помогла выбраться Долорес Ибаррури. Приехала в Москву. Казалось, ненадолго. Но эмиграция затянулась на долгие тридцать лет.

Россия стала ее второй родиной. В Москве она получила высшее образование, работала в Академии наук, защитила диссертацию. Казалось бы, состоялась как личность и как исследователь. Но ее не оставляла мечта – вернуться на родину. Всю жизнь она ждала своего друга, мужа Педро, с которым прошла фронт и который уже в конце войны отправлял из Валенсии корабли с испанскими детьми в СССР, но сам не покинул Испанию. Конечно, был арестован и получил восемь лет тюрьмы. До Энрикеты доходили лишь слухи о нем, переписки, естественно, не было, но она всегда была уверена, что вернется в Испанию и увидит любимого мужа.

Но как ей, коммунистке, столь близкой к Долорес Ибаррури, да еще участвовавшей в послевоенные годы в создании испанской радиосети в Китае, вернуться во франкистскую Испанию?

В 1966 году случилось чудо. В Москву на Международный конгресс по психологии приехал выдающийся испанский нейрохирург, директор Департамента нейрохирургии в Министерстве здравоохранения Испании Сиксто Обрадор. Это был давний знакомый Кети. В 1933-м он заканчивал Мадридский университет и готовил дипломную работу в Институте Кахаля.

Вот как он сам вспоминает это время: «Я познакомился с Энрикетой Родригес в последние годы моей учебы, когда часто бывал в Институте Кахаля. Она была секретарем дона Сантьяго Рамона-и-Кахаля и заведовала великолепной библиотекой по проблемам неврологии, которую собрал дон Кахаль в своем институте. <…> Помню ее, стройную и быструю, легко передвигавшуюся в библиотечном зале в уже наступавших сумерках, когда я оставался единственным читателем. <…> Однажды к вечеру, когда у Энрикеты уже явно кончалось терпение, а я, единственный читатель, все сидел над составлением библиографии к моей работе, случилось нечто непредвиденное. Вдруг в библиотеке появилась фигура высокого, несколько сутулого человека, столь знакомого и столь почитаемого всеми испанскими медиками, и в самом его появлении было нечто сверхъестественное. Это был Сантьяго Рамон-и-Кахаль. Я тут же бросился к Энрикете и попросил ее представить меня великому маэстро. Она сделала это очень деликатно, и тогда он спросил меня, что я делаю в библиотеке и почему просматриваю столько журналов. Беседа наша была недолгой, но старый маэстро проявил внимание к молодому студенту, и я решился попросить у него гранки его последней монографии о нейронах и ретикулярной формации, которая частично была только что опубликована в журнале «Archivos de Neurobioligia» и которая стала последней его книгой, вышла она уже после его смерти. Естественно, что я храню эту его монографию с его посвящением как библиографическое сокровище… <…> Прошло много лет, и летом 1966 года я впервые приехал в СССР на Международный конгресс психологов… <…> и совершенно неожиданно в Москве встретил Энрикету. Мы долго и много говорили об Испании, о наших друзьях, вспоминали прошлое. Возможно, именно эта наша встреча и наши разговоры подтолкнули ее к возвращению на родину»[2].

Испанского нейрохирурга Сиксто Обрадора, который стал потом и моим другом, – мы виделись с ним и в Москве и в Мадриде, – хотелось бы дополнить рассказом моей испанской мамы.

Когда Энрикета узнала от своей сестры, что в Москву впервые приедут испанские врачи, и когда она увидела в списке приглашенных на конгресс Сиксто Обрадора, она решила – вот ее шанс на возвращение!

Нынешнее поколение молодых русских, да и испанцев, не может себе представить, как в те времена в СССР иностранцы, – а тем более испанцы! – приехавшие из страны, с которой у нас не было дипломатических отношений при Франко, «охранялись» КГБ от любых контактов с «посторонними» людьми. Энрикета на свой страх и риск вечером пришла в гостиницу «Украина», где разместили участников конгресса, благо она сама походила больше на иностранку, чем на советскую женщину, так что дежуривший при входе гэбэшник не решился спросить ее документы.

Вошла в полупустой зал ресторана и сразу увидела в дальнем углу испанцев, оживленно что-то обсуждавших и не собиравшихся расходиться. Это ведь испанцы! Для них 10–11 вечера – время вовсе не для сна. Направилась к их столику (а сердце готово было выпрыгнуть из груди!), и вдруг из-за стола встал немолодой высокий сеньор и резко бросился к ней: «Кети, это ты?!»

Они не виделись 33 года. Но он сразу узнал ее, милую легкую Кети, в которую был немного влюблен в свои студенческие годы. Она была по-прежнему ослепительно хороша – все те же веселые озорные глаза – и невероятно элегантна. Энрикета сразу перешла к делу: «Я хочу вернуться в Мадрид. Понимаю, что этого чертовски трудно. Ты мне поможешь?»

И Сиксто Обрадор помог. Он был человеком огромной энергии, железной воли, ума и здравого смысла. Его знал весь медицинский мир Испании и Европы. Он работал в неврологических и нейрохирургических клиниках Бреслау, Лондона, Мехико. В Мадриде создал несколько нейрохирургических отделений. Был секретарем Испано-португальского общества нейрохирургов, обществ нейрохирургии Франции, Нидерландов, СССР; членом-корреспондентом Ассоциации нейрохирургов Америки, Италии, Скандинавии, Германии, Аргентины, Уругвая, Филиппин и др. Написал пятнадцать книг о проблемах нейрохирургии, в том числе первый учебник по нейрохирургии на испанском, изданный в Мадриде в 1951 году. С ним считались власти, его лично знал и почитал Франко.

Прошло три года. Не знаю, какие ходатайства и куда направлял Сиксто – сам он предпочитал никогда об этом не рассказывать, – только в 1969 году Энрикета Родригес получила от испанских властей разрешение на въезд.

* * *

Собирала я ее и провожала одна. По-видимому, из соображений конспирации ее сестра Ирена Фалькон предпочла остаться в тени. Прощались мы с Энрикетой навсегда. На таможне произошел комический инцидент. Мне уже не разрешали общаться с отъезжающей и тем более приближаться к ее ящику-контейнеру, который тщательно проверяли, и тут я совершила одно неосторожное движение.

– Стоять! – раздался окрик.

– Стрелять буду! – продолжила я и расхохоталась.

– А вы не смейтесь! Смеяться будете в другом месте, – одернул он меня.

Но в другое место меня не повели. Кети спокойно, вернее, относительно спокойно уехала: проверили у нее все – открывали каждую маленькую коробочку с сувенирами.

Конечно, она со страхом ожидала проверки на таможне в Испании. Но проверка была весьма поверхностной. Энрикета от радости не удержалась и спросила: «Почему вы ничего не проверяете?

– А зачем? – ответил ей молодой веселый таможенник. – Мы же знаем, что в Москве вас проверили и вытрясли все подозрительное.

В Мадриде ее предупредили о том, что она находится под надзором. Ей не разрешается никакая общественная и политическая деятельность, и все ее контакты будут отслеживаться, а сама она каждый месяц должна являться в полицию.

Так, в шестьдесят лет вернувшись на родину, начала она новую жизнь, начала практически с нуля. Не было своего угла, жила первое время у друзей, врачи устроили ее в медицинский журнал, и она переводила на пять языков (немецкий, английский, французский, русский и китайский) краткие аннотации статей на сложные научно-медицинские темы. Приходилось работать по двенадцать часов в сутки, чтобы скопить деньги. Несколько лет снимала, а потом купила скромную квартирку в неплохом районе Мадрида (станция метро «Просперидад», улица Кардинала Силисео). Это был и мой испанский дом до последних лет ее жизни.

Со временем, когда полицейский надзор несколько ослаб, поскольку не было отслежено никаких «подозрительных контактов», Энрикету, конечно, не без помощи Сиксто Обрадора и других ее друзей – врачей, занимавших важные посты в муниципальной власти Мадрида, приняли на работу в Consejo Superior de Investigaciones Cientificas (Высший совет научных исследований), некоторый аналог нашей Академии наук. Пригодились ее знания языков, библиографические навыки и умение быстро и хорошо писать. Она стала постоянным автором научного журнала «Арбор» и вскоре начала писать книгу о своем учителе Рамоне-и-Кахале.

Тут надо рассказать еще об одном чуде. В 1972 году – Франко еще был жив, но его режим заметно смягчился – из Москвы отправили в Испанию первую советскую делегацию деятелей культуры. Возглавлял ее наш выдающийся актер и режиссер Олег Ефремов. Мне предложили быть переводчиком и консультантом. Я, конечно, не раздумывая, согласилась. Энрикете ничего не писала, боялась перлюстрации почты с обеих сторон.

И вот в начале июля 1972 года прибываем самолетом из Парижа в Барселону. Прямого воздушного сообщения между нашими странами тогда, естественно, не было. Оттуда на автобусе туристической фирмы «Марсанс» должны проехать через всю Испанию сначала на юг, вдоль Средиземного моря, а потом через Севилью, Кордову, Толедо в Мадрид.

А в это время соседка по дому Кети в Мадриде прибегает к ней в тревоге: ее мужа, гида фирмы «Марсанс», отправляют работать с русскими: «Русские?! Чего от них ждать? Энрикета, ты ведь жила в России, это не опасно?» Энрикета ее успокоила, но сама пришла в волнение. А через два дня получила брошенную мной из Барселоны открытку: «Кети, я в Испании. Буду в Мадриде 12 июня. Ирина». Поверить было невозможно.

Когда нас разместили в мадридской гостинице «Кларидж», я позвонила Энрикете, узнала, как к ней добраться. На такси денег не было. И уже в двенадцатом часу я выскользнула из гостиницы. За нами наблюдали и испанская полиция, и наши «товарищи», самостоятельно покидать гостиницу нам не разрешалось, рекомендовалось гулять по городу группами. Я договорилась со своей соседкой по номеру, журналисткой Новеллой Ивановой из «Огонька», чтобы проверяльщику сказала, что Зорина уже спит (устроили «куклу» в кровати).

В ожидании визы от правительства Испании. Париж. Июль 1972

И вот иду по ночному Мадриду. Сердце стучит. Страшно. В горле пересохло. На бульваре Кастельянос подхожу к открытому бару и прошу орчату[3].

– Сколько я должна? – спрашиваю с замиранием сердца.

– Нисколько. За вас уже заплатил вон тот господин.

Со мной раскланивается какой-то седовласый сеньор. Ну и чудеса! Иду дальше.

Вот и дом, где живет Кети. Мы проговорили всю ночь, и я вернулась в гостиницу на рассвете, чтобы никто ничего не заподозрил. А во время завтрака в ресторане гостиницы появились Энрикета и… Сиксто Обрадор! Против этого «тяжеловеса» бессильны были и испанская полиция, и наши «товарищи». Энрикета договорилась о том, что будет сопровождать советскую делегацию, и мы не расставались с ней до нашего вылета в Париж.

Прошли годы. Я уже не боялась писать ей. Приезжал Сиксто, привозил от Кети маленькие подарочки. А когда началась перестройка, я поехала по приглашению Энрикеты в Мадрид, и потом каждый год мы с ней проводили отпуск вместе.

Энрикета написала две прекрасные книги о Рамоне-и-Кахале. Первая «Таким был Кахаль»[4] вызвала большой интерес в научном и не только научном мире. Поразительным стал сам факт, что в Испании живет и работает его секретарь! Ведь Кахаль, казалось, был человеком далекого прошлого. «Для многих Сантьяго Рамон-и-Кахаль – это миф, – писала в те дни в газете «Диарио 16» журналист Мален Руис де Элвира. – Некоторые знают, что этот выдающийся исследователь получил в 1906 году Нобелевскую премию по медицине… Однако новое поколение уже мало что знает о нем не только как о человеке, но даже как об ученом. А ведь его научные труды получили огромное признание во всем мире».

А еще через десять лет, в 1987 году, в издательстве Высшего совета научных исследований вышла вторая книга Энрикеты Родригес «Сантьяго Рамон-и-Кахаль. Человек, ученый и мыслитель»[5]. Это был уже труд исследователя, а не просто воспоминания.

Когда в 2004 году я работала в Доме переводчика в Тарасоне (Арагон) над книгой о Гойе, советник по культуре мэрии Сарагосы Исмаэль Граса показал мне эту книгу и предложил издать ее в России к 150-летию со дня рождения «великого арагонца».

– Да ведь это же книга моей испанской мамы! – вскричала я.

– Как, разве вы не русская?

– Русская, русская, это моя духовная мама, она научила меня испанскому и любви к Испании.

– Вот вам и карты в руки, переведите эту книгу.

Но тогда я не нашла издателя, юбилей прошел…

* * *

В самом конце 1990-х Энрикета заболела (это был проклятый Альцгеймер, только ни она, ни ее друзья не знали об этом или не говорили). Мы изредка перезванивались, я предлагала ей помощь. Но надо было знать независимый характер этой гордой испанки: «Вот поправлюсь – и приедешь. Тогда мы с тобой снова погуляем по Мадриду. А сейчас не надо. Лечусь, все у меня есть», – отрезала она.

И вдруг узнаю от сына Ирене Фалькон, что Кети умерла. Потом узнала еще, но уже не от родственников, что лежала она в своей квартире одна, с сиделкой из Эквадора, которая ее обокрала. Умерла одна, на похороны никто из Москвы не приехал. Похоронили Энрикету Родригес ее мадридские друзья, по-видимому, из фонда Долорес Ибаррури.

И вот в октябре 2002 года я поехала в Мадрид с твердым намерением найти ее могилу. Внучатая племянница Кети как-то неуверенно сказала мне: «Вряд ли вы ее найдете. Это на гражданском кладбище, оно огромное, меня везли друзья на машине по его аллеям, я не запомнила».

В Мадриде разыскала внучку Долорес Ибаррури Лолу, мою давнюю знакомую. Казалось бы, уж она-то должна знать, где похоронена Энрикета. Ведь она была родной сестрой известной и в Испании, и в нашей стране Ирены Фалькон, секретаря, помощницы и самого близкого друга Долорес. Лола сразу откликнулась на мою просьбу и обещала отвезти на могилу своей бабушки и Ирены. «А вот показать могилу Кети не смогу, не знаю», – призналась она. Но от Лолы я узнала, что гражданское кладбище, где находится могила Долорес, – это лишь малая часть старого католического кладбища Альмудена (Cementerio de Nuestra Senora de la Almudena), именно там и была похоронена Энрикета Леви в могиле отца и матери. Кладбище Альмудена знают все таксисты. Оно действительно огромное, и мадридцы приезжают туда на машинах и добираются до родных могил по аллеям (они называются бульвары).

Покупая цветы у входа, разговорилась с приветливым продавцом. Он удивился тому, что сеньора приехала из Москвы, и тут же объяснил, куда идти за информацией.

– Вон тот маленький зеленый домик, там вам все найдут. Да вы не волнуйтесь, сеньора, – успокаивал он меня.

Я твердо знала лишь одно: надо найти захоронение отца Кети Зигфрида Леви, немецкого еврея, умершего в Мадриде в 1914 году, и ее матери – испанки Кармен Родригес, умершей в Мадриде в 1940-м. Когда симпатичные ребята из службы информации нашли в своей компьютерной базе эту могилу и подтвердили, что именно там и захоронена Энрикета Леви Родригес, я расплакалась. «Что я должна вам, мальчики?» – спросила, утирая слезы. «Ничего, сеньора. Только улыбку!» От этих слов как-то прояснилось на душе. Вышла. Солнце светит, щебечут птицы, много зелени, ухоженные дорожки.

Иду по огромному кладбищу, чтобы разыскать ее могилу и сказать ей: «Прости!» В руках у меня план кладбища и приблизительный маршрут. На испанских кладбищах, как, впрочем, и на европейских, нет оград, плиты на могилах громоздятся друг на друга, кладбище ведь очень старое, различить номера на них порой невозможно.

Кружила, кружила, пока ко мне не подошел какой-то немолодой сеньор, приводивший в порядок одну из соседних могил, и не спросил: «Не могу ли вам помочь?» А узнав, что я русская из Москвы, приехала в Мадрид, чтобы найти могилу моей испанской мамы, тут же предложил пройти по всем рядам секции, поддерживал меня – и… о чудо! Большая замшелая серая плита, на которой едва различимы, но все-таки различимы имена, и среди них Энрикета Леви Родригес, июнь 2001-го. Положила цветы, поблагодарила моего нового испанского друга и разревелась.

Глава вторая

Жизнь «за забором»

Стало реже детство видеться,

Так, какие-то клочки.

Булат Окуджава

Очень счастливое детство

Детство мое было счастливым, если, конечно, не считать трудные военные годы. Но их-то я почти и не помню. Впрочем, кое-что в памяти всплывает.

Знаю, что идет война. А папа наш – в Москве, в Кремле работает. Мы с мамой и старшим братом Юрой живем далеко от папы в «вакуации», в темной комнате. И в ней есть на стене большая черная тарелка. Я ее люблю, когда она играет музыку, и не люблю, когда говорит громким голосом. Тогда все взрослые, забыв про нас, собираются вокруг и внимательно слушают сводки с фронтов. Потом и мы с братом научились слушать эти сводки. Я даже их полюбила, особенно те, в которых говорилось о победах моего любимого маршала Конева. А у брата любимым героем стал генерал Ватутин.

Помню еще, что мы с мамой куда-то переезжали, и надо было долго идти пешком и «обязательно дойти». Но у меня уже не двигались ноги, и я просилась на руки. А у мамы в руках был большой чемодан. Тогда она достала белый кусочек сахара и сказала, что даст мне его, когда мы придем. Мы дошли, но как я ела этот белый сахар – не помню.

А потом мы приехали в Москву, и нас встретил папа. Он был худой-худой, черный-черный (совсем цыган) и очень веселый. В Москве у нас была министерская квартира и даже отдельная комната для нас с братом.

Как я не стала солисткой ансамбля Моисеева

В детстве, да что там в детстве – всю жизнь, я больше всего любила танцевать, петь и читать стихи «с выражением».

Летом (это были послевоенные годы) мы с мамой и братом Юрой жили в дачном поселке на Клязьме, на «голубых дачах», куда к нам приезжал по воскресеньям папа. Он был большим начальником в Министерстве речного флота.

На дачах министерских – а это был небольшой комплекс при Доме отдыха Министерства речного флота – было много ребят. Мы жили весело, гоняли на великах, играли в волейбол, ныряли в Клязьму. Я полюбила устраивать концерты.

Питались мы лучше, чем голодные москвичи, но с конфетами была напряженка, и потому я научилась их зарабатывать. Приходила на какую-нибудь соседнюю дачу и говорила, что сейчас будет концерт, но с условием, что мне дадут конфетку. Ставила стул посреди веранды, вставала на него и объявляла: «Выступает Ирина Зорина».

Сначала читала стихи. Лучше всего у меня получалось стихотворение Маргариты Алигер про Зою Космодемьянскую.

– Всех не перевешать, много нас!

Миллионы нас!.. – Еще минута —

и удар наотмашь между глаз.

Лучше бы скорей, пускай уж сразу,

чтобы больше не коснулся враг.

И уже без всякого приказа

делает она последний шаг.

Получала свои конфеты от взрослых и переходила ко второму отделению. Танцевала русскую «с выходом», украинский гопак и «цыганочку». А потом пела «На позицию девушка провожала бойца» и другие популярные песни. Тут уже взрослые тети мне подпевали. Успех и конфеты были обеспечены.

Пошла в школу. Тогда девочки и мальчики учились отдельно. И сдружилась я с Галей Петровой. Папа у нее не вернулся с войны, а мама работала на заводе. Вставала мама в пять утра, готовила для своих девочек (у Гали была старшая сестра) борщ, укутывала кастрюлю в старый платок и уходила на завод. А мы с Галкой после школы шли к ней, ели – и не было ничего на свете вкуснее того борща, – а потом разучивали танцы.

Галина сестра танцевала в ансамбле Моисеева и иногда, снисходя до нас, «сопливых», показывала нам кое-какие движения. Она даже уже ездила на гастроли за границу, откуда привозила красивые вещи, но мама их продавала, потому что зарплаты ее на жизнь не хватало.

Помню как-то глухо Галкины сожаления по поводу того, что сестра не может стать солисткой, потому что надо «пройти через Моисеева», а у Галки парень очень ревнивый. Я, признаться, не понимала, о чем она говорила, да меня это и не интересовало. Интересовали меня только танцы, и я мечтала танцевать в ансамбле.

Галка приходила и к нам в гости. Я открывала холодильник и приглашала: «Ешь что хочешь». Галка набрасывалась на колбасу и сыр и говорила, что нет ничего вкуснее. И снова мы с ней разучивали сложные движения.

Однажды папа наблюдал за нами из приоткрытой двери – мы стучали туфельками на лестничной площадке – и спросил меня: «Что, дочка, хочется танцевать?» «Да. Я вместе с Галкой буду на будущий год поступать в ансамбль Моисеева». И вдруг он как-то забеспокоился. А он был крут на расправу. «Ансамбль Моисеева?! Никогда. Ты, дурочка, даже не знаешь, что это такое. Чтобы моя дочь „прошла через Моисеева“! – да никогда!» И решил он отдать меня в школу Большого театра.

Я училась во втором классе, стало быть, это был 1947 год. Папа был членом комиссии по выборам в Верховный совет, где была какая-то «прима» из балета Большого. Посоветовался с ней. Она направила меня в группу балета при Центральном доме пионеров, с тем чтобы осенью сдавать экзамены. Занималась я прилежно, но было и трудно, и нудно. Освоила все классические позиции, занималась вместе с другими девочками у станка. Но с Галкой танцевать было куда интереснее.

В августе 1947 года мама отнесла мои документы в школу. Предстояло пройти три тура. На дачах судачили: «Ишь, Зорин куда замахнулся, толкает дочку в Большой». А мама помалкивала, но явно не хотела, чтобы меня приняли. Дело в том, что она сама в 1919–1920 годы училась балету в школе Мариинского театра в Петрограде. Ее папа работал там электриком и осветителем и знал, что девочкам в школе театра дают паек. Был голод, и ему нелегко было содержать семью из девяти человек. Мама даже танцевала немного на сцене Мариинки в детской массовке.

Первый тур я прошла. На втором маме объяснили, что у меня будут трудности: что-то не так у меня с коленками и еще что-то. Тут мама моя развернулась и забрала документы. А отцу объяснила: «Нечего Ирку мучить. Будет она торчать всю жизнь в кордебалете». К моему удивлению, папа не стал возражать. Зато купил мне пианино – об этом я не могла и мечтать! И в тот же год я поступила в музыкальную школу. На этом кончились мои мечты о танцах у Моисеева и начались тяжелые трудовые будни постижения сольфеджио и гамм. Но оказалось, что в музыкальной школе были интереснейшие предметы. И прежде всего – история музыки.

Наша музыкальная школа находилась на Софийской набережной, ближе к Каменному мосту, рядом с английским посольством. В музыкальной школе я оказалась «переростком». Поступила уже в третьем классе, а ребята все были первоклашки. Когда сдавала приемные экзамены, несколько раз ошиблась в воспроизведении мелодии на фортепиано. Тем не менее преподаватели сказали папе: «У девочки абсолютный слух и совершенно великолепное чувство ритма». Они немного лукавили, наверное, из некоторого подобострастия перед папой, ведь он в их глазах был большим начальником. Чувство ритма у меня и по сей день очень неплохое. Даже мешает. Не могу усидеть на месте, когда слышу хороший джаз, латиноамериканские ритмы, и вообще испытываю постоянную потребность выстукивать любую мелодию. А вот слух – просто хороший, но не более. И потому мне всегда было трудно писать музыкальные диктанты. Поражало, что сидевший со мной Борик – от горшка два вершка – записывал с первого раза наигранную на фортепиано мелодию, а я долго и мучительно проверяла и пропевала каждый звук, прежде чем ее записать.

К тому же оказалось, что и исполнителя-пианистки из меня не выйдет. Я так волновалась на экзаменах и перед выступлениями, что в какой-то момент забывала все, руки дрожали, и требовалось время, чтобы собраться. Я ошибалась и всегда играла на публике хуже, чем на уроках с учительницей или когда играла только для себя. Вспоминается совершенно позорный эпизод из моей «концертной деятельности». Я была уже в четвертом или пятом классе музыкальной школы. Мы давали какой-то благотворительный концерт в московском Доме культуры, не помню где. Я, как всегда, волновалась. Уселась, посмотрела в зал и вдруг заметила в первом ряду ехидного мальчишку. Начала играть. Ошиблась. Начала снова. И тут мальчишка громко засмеялся. Я встала, подошла к рампе, показала ему язык и покинула сцену. Навсегда.

Но зато в музыкальной школе благодаря очень хорошему преподавателю по теории и истории музыки я стала писать маленькие сочинения о тех музыкальных произведениях, что мы «проходили». Учитель меня выделял, поощрял, заставлял писать маленькие рецензии на спектакли в Большом, куда я частенько ходила благодаря папе – у него была какая-то специальная книжечка на каждый месяц, по которой можно было снять «броню» в любой театр Москвы. Помню, как фантазировала по поводу «Танца с колокольчиками» в балете «Красный мак», как придумывала любовные истории после услышанной в Большом «Баттерфляй». Погружалась в мир грез, запиралась в своей комнате, наряжалась в тюлевые занавески и танцевала.

Весной 1954 года я заканчивала музыкальную школу-«семилетку» и девятый класс общеобразовательной десятилетки. Мой любимый учитель как-то оставил меня после уроков и начал серьезный разговор: «Тебе, Ира, надо продолжать музыкальное образование. Дело, конечно, нелегкое. Исполнительской карьеры для тебя я не вижу. Но, мне кажется, ты могла бы поступить в Гнесинское училище (Музыкально-педагогический институт им. Гнесиных. – И. З.) с прицелом на факультет истории и теории музыки в консерватории. Поступать надо этой весной. Диплом у тебя, вероятно, будет отличный. Конкурс огромный, но перспективы есть».

Такого поворота я не ожидала и решила посоветоваться с отцом. Папа выслушал меня внимательно и потом спросил: «Ну и кем же ты будешь?»

– Музыковедом, – сказала я не совсем уверенно. Я, конечно, уже знала, кто такие музыковеды. Ходила с подругой на детские концерты в консерваторию, которые предварялись рассказами экстравагантных тетенек о том, что нам предстоит слушать. Признаться, они мне не очень нравились, хотелось, чтобы они поскорее ушли и дали нам слушать музыку.

– Музыковедом? А может – мужиковедом или музыковедьмой? – съязвил папа. – Нет, дочка, надо кончать десятилетку и учиться в Московском университете. В конце концов, на историческом факультете можешь продолжать изучать историю музыки.

Слова его запали в мои неокрепшие мозги. Да и не хотелось тратить лето на подготовку и сдачу экзаменов. Идею продолжения музыкального образования в Гнесинке я похерила. И может быть, это была моя первая в жизни ошибка. Я предала свою любовь к музыке и зарыла свой талант. А ведь только музыка (еще, может быть, театр) всю жизнь дает мне не просто неизъяснимое наслаждение, но по-настоящему заставляет меня думать, чувствовать, радоваться, страдать, испытывать духовный подъем… Нет, ни литература (я читала мало в детстве и юности, хотя научилась читать очень рано), ни наука, которой я занималась более тридцати лет в Институте мировой экономики и международных отношений, не были моим настоящим призванием. Конечно, мне надо было заниматься театром, музыкой, ну и литературой художественной, хотя бы переводом. Грустно признаваться себе в этом на склоне лет.

Мой первый политический протест

Если в годы моего детства наш двор со своими «понятиями», что хорошо и что плохо, еще соперничал со школой, то уже с третьего класса вся моя жизнь протекала только в школах – обычной и музыкальной.

Папе некогда было мною заниматься, да и проблем со мной не было: в дневнике, как правило, всегда пятерки, меня хвалили учителя. А директор школы доверила мне проводить утром школьную линейку и зарядку. Как же я любила командовать! Это началось с детского сада, где я всегда с нетерпением ждала дежурства, чтобы распоряжаться ложками и тарелками, ну и конечно, приказывать мальчишкам в полном своем праве.

Иногда по вечерам папа читал нам с братом книги, все мы, и даже мама, сидели за круглым столом в гостиной. А еще помню, что папа водил нас с мамой в театр (брат уже учился в Ленинграде в Речном училище). Театр был для меня каким-то волшебством. А мама почему-то тянула нас домой: ей жали новые туфли и вообще было неуютно, она очень не любила быть на людях. Она любила быть дома одна, совсем одна и… вышивать. Здесь она была истинным художником. Брала какую-нибудь классическую картину, например Левитана, перерисовывала ее на ткань. Потом подбирала нитки, красила. Долго, месяцами работала, добиваясь удивительного результата. По цвету это были живые нежные пейзажи. Никаких швов не было видно.

Картины ее не раз отправлялись на выставки народного творчества, ее хвалили, но потом почему-то ее работы к ней уже не возвращались. А потом вообще случилось чудо. Мама перешла на портреты. Самой тонкой иглой, шелковой нитью, разделенной надвое, мелкими, едва заметными точками вышивала, в сущности, рисовала на ткани портрет так, что никто не мог поверить (если не рассматривал работу совсем вблизи или с лупой), что перед ним вышивка. В моей комнате в Переделкино и сегодня висит на стене портрет Льва Толстого ее работы, про которую друзья обычно спрашивают: «А кто художник? Какая интересная графика!»

Мама шила мне красивые платья, украшала их вышивкой, так что все девчонки завидовали. Но я относилась к этому как к должному. Конечно, рада была, могла чмокнуть в порыве благодарности, но по-настоящему оценить мамин труд не умела. Только с возрастом и, к сожалению, только с уходом мамы поняла, что была она художником, как и ее любимая старшая сестра Шура, которая писала маслом. Но с мамой мы никогда не были близки, и я не помню, чтобы о чем-то серьезном говорили.

К тому же я очень рано стала понимать, что дома надо о многом умалчивать. Вот во дворе с ребятами мы говорили обо всем, особенно когда прятались в развалинах разбомбленной церкви, рассказывая всякие ужастики. А иногда пели любимые песни.

А умирать нам рановато

Есть у нас еще дома жена, да не одна…

Но когда я спела одну такую песню папе, он вдруг рассердился, а я даже не поняла почему.

Так что дома мне поделиться было не с кем, а проблемы были. Вот принимали нас в пионеры. Как же было страшно! Учила пионерскую клятву. Ночью вдруг просыпалась и повторяла, повторяла эту чертову клятву. А вдруг ошибусь и меня не примут? Клятву я прочла без запинки. В пионеры меня приняли. Но страх остался.

Однажды мама с вызовом говорит папе: «Ленин ходил в ботинках, а Сталин – в сапогах…» – Она хотела продолжить, и вдруг папа резко ее прервал: «Замолчи и больше никогда не повторяй этой глупости». Я как-то догадывалась, что мама любит дедушку Ленина, который «ходит в ботинках», а Сталина, который «ходит в сапогах» не любит и боится. Но почему Ленин ходит в ботинках, а Сталин в сапогах – я эту загадку разгадать не могла, но каким-то чутьем понимала, что лучше не спрашивать. Сталина я тоже боялась.

Пионервожатая сказала нам, что, когда звучит гимн Советского Союза, каждый пионер, где бы он ни был, должен встать, поднять руку в салюте и простоять весь гимн. Пионервожатая была непререкаемым авторитетом для всех, хотя мне она почему-то очень не нравилась. Но ослушаться я, конечно, не могла. Вот лежу в своей кровати, в своей комнате. Почему-то не сплю. По радио бой курантов, полночь, звучит гимн. И хотя мне очень не хочется, я встаю и поднимаю руку в салюте. Но ведь меня никто не видит, никто не проверит! И жуткий страх: а вдруг сам Сталин увидит? Вот уж подлинно квазирелигиозный страх перед божеством!

Когда по радио сообщили, что Сталин умер, и завыли какие-то гудки, мама мне сказала, что сегодня в школу идти не надо. Отца, как всегда, дома не было. Я обрадовалась, что можно школу прогулять, и, никому ничего не говоря, отправилась на утренний сеанс в кино. Но в нашем кинотеатре «Москва», недалеко от Павелецкого вокзала, почему-то никого не было, а окошко кассы – закрыто.

Постучала. Окошко долго не открывалось, потом показалась встрепанная голова кассирши:

– Тебе чего надо?

– Я хотела купить билет в кино, – начала я неуверенно.

– Какое кино?! Ты что, не знаешь, что товарищ Сталин умер? Ты из какой школы, из какого класса?

Я поняла одно – надо спасаться бегством. И побежала… в школу. Там ребят почти не было, собрались одни учителя, некоторые плакали.

– Молодец, Зорина, что пришла, – похвалила меня классная руководительница. – Иди к портрету товарища Сталина и вставай на пионерское дежурство.

Встала, подняла руку в пионерском салюте. Стояла долго, про меня забыли, а может, некому было меня сменить. Рука затекала, и потому я осталась просто стоять без салюта, а потом тихонько улизнула. А ночью мне приснился товарищ Сталин. Он лежал, как дедушка Ленин в мавзолее, но почему-то странно улыбался и говорил: «Ну, Ирочка, иди сюда, не бойся». Ощущение было мерзкое и страшное. Но рассказать об этом я никому не могла.

Через много-много лет читала я замечательную работу Михаила Зощенко «Перед восходом солнца» и стала вытаскивать из своего детства страхи и некоторые необъяснимые истории, какие-то пароксизмы бешенства, которые иногда вдруг охватывали меня. Об одном таком глупом политическом бунте, случившемся со мной, школьницей младших классов, расскажу.

Декабрь 1949 года. Нам в школе объявили, что в Москву приезжает большой друг советского народа, великий Мао Цзэдун. Меня вызвали к директору и сказали, что, так как я лучше всех читаю стихи, мне поручается ответственное задание: приветствовать товарища Мао от имени всех пионеров нашего района на встрече общественности, которая будет проходить послезавтра в кинотеатре «Москва». На следующий день мне дали напечатанное на бумажке приветствие, которое я должна была выучить наизусть. Я выучила, даже, кажется, во сне повторяла.

На следующий день пришла (а может, меня привезли, не помню) в райком. Меня посадили где-то в коридоре. Бегали какие-то люди, волновались. Я долго ждала, захотелось есть и пить, но на меня никто не обращал внимания. И уже к вечеру кто-то сказал мне: «Иди, девочка, домой. Товарищ Мао к нам не приехал».

Утром пошла в школу, естественно не выучив уроки и даже не зная, что задавали. На уроке русского языка Роза Самойловна вызвала меня к доске. Удивившись, что такая хорошая ученица, отличница Зорина ничего не знает, Роза Самойловна задумчиво сказала: «Что же делать? Не ставить же тебе двойку?»

И тут меня будто черт попутал (и такое со мной потом будет не раз случаться). Я вдруг закричала: «Ну и ставьте двойку! Это все Мао Цзэдун, старый пердун!»

Ира Зорина (слева) – флажконосец. Крым, «Артек». 1949

Лицо бедной нашей училки исказилось до неузнаваемости. Она вдруг потеряла голос и прошептала: «Зорина, иди домой. Тише, дети, тише. Пусть Зорина идет домой».

В жизни моей было немало взрывов бешенства, которые потом дорого мне обходились. Самый нелепый случился в начале девяностых годов.

Меня часто приглашали в Испанию, в Латинскую Америку и в США: семинары, телевизионные дебаты, бесконечные интервью. Говорила я свободно и по-испански, да и по-английски, а главное, была такая свобода – говорила то, что думала, отбросив все формальные клише и цензурные ограничители, к которым мы так привыкли в совковые годы. В институте я бывала редко из-за постоянных разъездов. В 1993 году, озлившись на бесконечные звонки секретаря нашего Отдела развивающихся стран ИМЭМО (мы с Юрой жили уже в Переделкино): «Вам снизят зарплату на 10 рублей, потом еще…» – я выпалила: «Да снижайте вы, сколько хотите. Как вы мне надоели, пошли вы все на…!» Известная нам всем секретарь-информатор тут же побежала к начальнику Нодару Симонии (потом он стал директором) и доложила: «А Зорина послала вас на…» Тот озлился донельзя: «А мы ее пошлем на пенсию». И послали. Так я вышла на пенсию в 55 лет. Но о чем-нибудь просить у них? Да никогда!

Почему истфак

В 9-м классе к нам пришла молодая учительница Рита Петровна Немировская, историк, выпускница истфака МГУ. Она стала нашей классной руководительницей. Началась жизнь прекрасная и удивительная. Оказалось, что история – самая увлекательная наука. Рита Петровна рассказывала нам про Французскую революцию и пела «Марсельезу». У нее горели глаза, и всем нам – ну, может быть, и не всем – хотелось на баррикады. Я представляла себя Гаврошем. А уж как полюбила я Робеспьера, который хотел принести счастье бедным! Конечно, в головах наших была каша (думаю, грешила этим и молодая выпускница МГУ), но как сердца наши воспламенялись от ее рассказов, хотелось всех сделать счастливыми, и, главное, мы любили нашу Риту Петровну.

А потом мы стали делать капустник. Не помню, почему мне надо было упомянуть работу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Я, конечно, понятия не имела, что такое эмпириокритицизм, и у меня вылетело более привычное «империокритицизм». Рита Петровна расхохоталась. Я надулась, но она вдруг поддержала меня: «Замечательно. Вот так и говори!» И все мы веселились, даже не зная чему.

Тут, с позволения читателя, сделаю важное для себя отступление. Несколько лет назад в нашем переделкинском доме раздался звонок.

– Это Ира Зорина?

Голос молодой и знакомый.

– Да, это я.

– Помнишь ли ты свою учительницу истории?

Меня окатила какая-то тепля волна… Ну конечно, это же наша любимая «историчка»!

– Конечно, Рита Петровна, помню. (Ничего себе – конечно. Прошло 54 года!)

– Вот если бы ты меня не узнала, а вспомнила бы Антонину Игнатьевну, я бы тут же повесила трубку!

Господи, кто это, Антонина Игнатьевна? Вспомнила, она вела у нас уроки истории СССР в десятом классе. Узнаю темперамент! Но сколько же ей теперь лет? Я судорожно считала. Наверное, уже за восемьдесят.

– Рита Петровна, как вы меня нашли?

– Прочитала в журнале «Знамя» отрывки из книги Юрия Карякина «Перемена убеждений», позвонила туда, дали твой телефон. Звоню тебе из Израиля. Не удивляйся. Я уже несколько лет здесь живу. Поехала вслед за сыном и внуками.

А уже через год я сидела в ее маленькой квартирке в доме для пожилых людей в красивом чистеньком поселке Герцилия Питуах, близ Натании, у самого Средиземного моря.

Когда шла по коридору, унылому, напоминающему больницу, волновалась. Что-то там увижу? Нищету, старость… Нет! Уютная квартирка. Балкон на море. Компьютер, полки книг, телевизор, кухонька с микроволновкой и всеми современными приборами и… роскошный стол, накрытый ради гостьи из Москвы. Конечно, моя любимая учительница постарела, отяжелела, но движения те же, стремительные, голова светлая, голос молодой. Я привезла ей свои книги, а она мне в ответ – свою книгу и какие-то самоделки-поделки из дерева.

Говорили долго, перебивая друг друга, будто подруги, давно не встречавшиеся. Вспоминали. Но больше сбивались на современную жизнь.

– Распад Союза – не просто беда, катастрофа!

– Рита Петровна, но это неизбежный финал слишком затянувшейся истории…

Дело шло к полуночи. Надо было возвращаться в Натанию, в гостиницу, откуда наша московская группа отправлялась следующим утром на север страны.

Но если вернуться в те давние школьные года, то честно признаюсь – именно благодаря замечательной Рите Петровне Немировской я решила стать историком и пошла на истфак МГУ.

* * *

Май 1955 года. Окончена школа. Две мои самые близкие подруги решили поступать на биологический факультет. Уговаривали и меня. Но я была непреклонна: только истфак!

Подала документы. Поскольку кончила школу с золотой медалью, должна была лишь пройти собеседование. Побаивалась. А когда пришла на собеседование и увидела, как мне показалась, толпу мальчишек (наверное, все умники!) и много фронтовиков – совсем струсила.

Вызывают меня. Собеседование принимают симпатичный и, мне показалось, уже немолодой Андрей Дмитриевич Ковальченко (как потом узнала, фронтовик, прошел всю войну, специалист по истории России XIX века) и молодой аспирант Андрей Сахаров, насмешливый и недоброжелательный. Из него сначала получился инструктор Отдела пропаганды ЦК КПСС, а потом – директор Института российской истории РАН.

Первый вопрос Ковальченко: «Ну, расскажите нам, почему вы хотите поступить на исторический факультет».

И тут у меня выскочило: «Потому что я люблю музыку!»

– ???

– Да, я хочу заниматься историей музыки. А знать и понимать музыку и культуру нельзя, не зная истории страны.

– Тогда скажите нам, когда и где была поставлена опера Глинки «Иван Сусанин».

– Ну, это элементарно! Она была поставлена в 1836 году в петербургском Большом театре. Но называлась она тогда «Жизнь за царя», потому что в ней рассказывается, как в 1612 году крестьянин Иван Сусанин завел отряд польской шляхты в лес, где все и погибли. И сделал он это ради русского царя и ради России.

Ответ, видимо, понравился. Профессор (я сразу решила, что он профессор) еще поговорил со мной о русской национальной музыке. Я, воспользовавшись моментом, кратко изложила доклад, который делала недавно в своей музыкальной школе о симфонической фантазии Чайковского «Франческа да Римини». Похоже, мы с профессором несколько увлеклись. И тут язвительный молодой Андрей Сахаров (он меня потом дразнил «Индобразилией», потому что я никак не могла решить, заниматься ли мне Индией или Латинской Америкой) задал коварный вопрос о Священном союзе и внешней политике России при Александре I.

Я поняла, что все пропало. Ничего я об этом Священном союзе не знала, но решила начать с серьезной марксистской подоплеки: «Чтобы понять внешнюю политику любого государства, надо обратиться к политике внутренней». Началось мое жалкое бормотание, и, по-видимому, профессору Ковальченко стало меня жалко.

– Достаточно, – сказал он и, не советуясь со своим молодым коллегой, добавил: – Вы приняты.

От этого неожиданного «вы приняты» я просто ошалела, попятилась к двери и уж совсем неприлично открыла ее задом. И тут услышала веселый голос историка русской культуры: «А дверь, милая девочка, надо все-таки открывать рукой».

Господи, неужели меня приняли в МГУ? Примчалась домой, быстренько рассказала маме о своих достижениях, позвонила отцу, не надеясь в скором времени его увидеть (он по-прежнему пропадал в министерстве днями и ночами, хотя главный его начальник – «ночной тиран» Сталин – почил в бозе), и с его, отца, благословения отправилась на Рижское взморье, в Булдури, в санаторий. Конечно, папа заранее побеспокоился о моем отдыхе.

И там, в Булдури, мне был дан первый предупредительный сигнал: «Осторожнее на поворотах! Начинается самостоятельная жизнь, а в ней все устроено не так, как у вас „за забором“!»

История, в общем, банальная. Познакомилась с молодым человеком, который тоже отдыхал в Булдури. Он окончил истфак МГУ, директорствовал в какой-то московской школе и, узнав, что я только что тоже поступила на истфак, решил поговорить со мной серьезно.

Мы катались вдвоем на лодке. Спокойная Лиелупе, желтые кувшинки, солнце пригревает, я уже настроилась на романтический лад, и вдруг…

– Послушай меня внимательно и ни с кем этот разговор не обсуждай, но сама подумай обо всем, что тебе сейчас скажу. Вот ты поступила на истфак и думаешь, главное в жизни сделано. А главное начнется и не будет таким радужным, как тебе теперь представляется. Ты девчонка неплохая, хотя и в меру избалованная. Истфак – это страшное место. Там надо держать язык за зубами. Каждый семинар может превратиться в провокационный допрос. У тебя, конечно, абсолютно советские мозги, но по простоте душевной и ты можешь чего-нибудь ляпнуть. Лучше всего – а у тебя еще есть время и золотая медаль – возвращайся в Москву и поступай в какой-нибудь другой институт, подальше от политики. У тебя как с физикой и математикой?

– В аттестате, конечно, пятерки, но физику я ненавижу, да и в математике не сильна. И потом, мне действительно интересна история.

Он еще что-то говорил, пытаясь меня убедить, что на истфаке будет очень трудно. А я думала: «Какой чудной парень! Солнце светит, вода теплая, кувшинки такие красивые…»

И тут он сказал нечто, весьма мне потом пригодившееся: «Ну ладно. Если уж твердо решила учиться на истфаке, ни во что не лезь, не бери никаких общественных нагрузок, а лучше занимайся спортом, ну и еще, конечно, любовью».

Как ни странно, это напутствие мне очень помогло. Насчет любви у меня не очень-то получилось. Мне всегда казалось, что с моим курносым носом я никому не нравлюсь. Мальчиков было на факультет мало, дружила в основном с девчонками. А вот спорт меня действительно спас.

Университет

1 сентября 1955 года я вошла – признаюсь, с большим волнением – в Актовый зал исторического факультета МГУ на улице Герцена (бывший особняк Орловых-Мещерских). Там собрали всех первокурсников, чтобы прочитать им вводную лекцию. Нет, не об истории университета, и не о традициях исторического факультета, и не о том, что предстоит узнать в годы учебы. Нет. Нам прочли лекцию о международном положении.

На трибуну вышел какой-то лысый дяденька в очках, раскрыл папку и стал читать. Читал он долго и нудно. Как и многие из присутствующих, я, воспитанная в духе ответственного страха перед начальством, внимательно, напряженно вслушивалась… и ничего не понимала. Лектор говорил о какой-то «доктрине Хальштейна», которую заклятый враг социализма и СССР Конрад Аденауэр хочет применить в отношении нашего друга – Германской Демократической Республики.

– Слушай, а что это за доктрина… Хальштейна, – спросила я, запинаясь, у сидевшего рядом со мной умного очкарика.

– Кажется, если какое-то из европейских государств признает ГДР, с ним разорвут дипломатические отношения, ну, ФРГ, конечно, разорвет.

«Есть же умные ребята!» – подумала я, окончательно убедившись в своем невежестве, и решила больше ничего не спрашивать и молчать.

Лектор утверждал, что правительство ГДР хочет, чтобы Западный Берлин перешел к ней (он ведь находится на ее территории). Но почему-то общегерманские выборы по этому вопросу проводить нельзя. Наверное, правильно, – убеждала я себя, что правительство ГДР ввело ограничения на посещения гражданами ФРГ Восточного Берлина, потому что те приезжают и ведут «реваншистскую пропаганду». Но в голове как-то сам собой возникал вопрос: «А почему они все из ГДР хотят туда ехать? Чем там лучше?» Было ясно, что все равно ничего не пойму. И я стала просто разглядывать окружающих. Кругом были в основном девчонки – все приблизительно мои ровесницы. Ребят совсем немного, но встречались и какие-то, на мой тогдашний взгляд, старики. Среди них выделила одного бедно одетого, в застиранной гимнастерке «дяденьку», который опустил голову, чтобы не видеть лектора. Ему явно было не по себе. Потом, когда познакомились, он вообще показался мне «чудиком»: его интересовала религия и история Церкви! Для нас, воспитанных в духе бескомпромиссного атеизма, вопрос о Боге не существовал и сам интерес к истории Церкви казался подозрительным.

Заметила двух молодых симпатичных ребят, которые слушали лектора, не скрывая улыбки. Я потом с ними сдружилась. Мы вместе делали капустники. Один из них – Саша Шкурко, уравновешенный и неторопливый, стал потом директором Исторического музея в Москве, а другой – Толя Хазанов, ироничный и всегда хорошо информированный, ушел от советских реалий в изучение истории кочевников Средней Азии и Причерноморья. Написал блестящие книги – «Золото скифов» (1975) и «Кочевники и окружающий мир» (Кембридж, 1984). И когда советская империя доживала последние годы, уехал сначала в Израиль, потом в США, где преподавал социальную антропологию. Написал и опубликовал очень интересную работу «Посткоммунистическая Москва: воссоздание „Третьего Рима“ в стране упущенных возможностей».

У кого и чему мы учились

Вскоре нас распределили по группам, и начались занятия. Тут меня охватил ужас. Главные предметы первого курса – археология, история Древней Руси, старославянский язык. Кому это нужно? Уж не мне – точно. Скучно. Лекции по археологии и истории Древней Руси прогуливала, на семинарах отмалчивалась.

От лекций первого курса в памяти осталась одна – вводная – замечательного ученого-археолога и, видно, веселого человека Б. А. Рыбакова. Оглядев нас насмешливо, во всяком случае с иронической улыбкой, он сказал: «Не знаю, нужна ли вам будет археология. Наука эта серьезная, но, вообще-то, странная. По черепкам и обломкам восстанавливать далекое прошлое человечества. Бывают и казусы… Вот представьте, через много лет в новом культурном слое раскапывают наши могилы и обнаруживают, что у одного представителя цивилизации девятнадцатого века в захоронении два круглых стекла (очки), а у другого всего одно (монокль). О чем это говорит? – задумывается ученый-археолог. И делает вывод: – О глубокой социальной дифференциациии и классовом расслоении в обществе…»

У меня с археологией романа не получилось. На экзамене в конце первого курса я с трудом ответила немолодому преподавателю по билету, судорожно вспоминая страницы учебника.

«Ну всё, теперь поставит двойку», – пронеслось в голове. И как-то само собой у меня вырвалось «чистосердечное признание»: «Если бы вы знали, как мне эта ваша археология непонятна и неинтересна!» Принимавший экзамен преподаватель вдруг рассмеялся, повертел в руках мою зачетку (за первый курс у меня были сданы все зачеты и все экзамены на «отлично») и сказал: «Ну что с вами делать? Ясно, что археология вам неинтересна, да и не нужна. Ну, поставлю вам тройку – и испорчу диплом. Такие, как вы, прилежницы обычно идут на красный диплом. А посему ставлю вам в зачетку четыре – оценку, которую вы никак не заслуживаете». Оставалось только поблагодарить его и убираться восвояси из этой самой археологии. Что я и сделала – навсегда!

Интерес к настоящей истории – а ведь занимала меня до поступления на истфак только история культуры, и прежде всего история музыки, – пробудился на семинарах Дмитрия Григорьевича Редера по истории Древнего мира, Египта, Древнего Востока.

Удивительный это был человек. Уже очень немолодой, если не сказать – по нашим студенческим меркам – старик, а по моим нынешним – еще молодой, всего-то 50 лет – с большой залысиной и огромным лбом. Поражали его глаза, смотревшие на нас добрым, все понимающим и слегка подбадривающим взглядом. На семинарах, которые он вел у нас помимо чтения общих лекций, нередко выступал благородным миротворцем. Если участники семинара поспорят, а скорее, повздорят, потому что в основе наших «дискуссий» обычно лежали тщеславные потуги и откровенное невежество, – Дмитрий Григорьевич спокойно и не без иронии начинал: «Итак, друзья, один из нас, основываясь на марксистской теории, пришел к определенному выводу (тут же научно формулировал петушиный бред кого-нибудь из нас), а второй участник дискуссии, также основываясь на марксистской теории, пришел к противоположному выводу. Оба ученых правы, так как они руководствуются марксистским методом истории. Теперь нам надо максимально точно сопоставить их точки зрения, по возможности сблизить их и найти единственно верный марксистский результат». Д. Г. Редер явно посмеивался над нами, а мы зачарованно смотрели на него, хотя некоторые из нас тоже посмеивались.

Кое-кто знал, что профессор Редер был учеником академика В. В. Струве, крупнейшего востоковеда-марксиста, придумавшего знаменитую «пятичленку» (пять социально-экономических формаций: первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и коммунистическая, начальным этапом которой является социализм). В те времена, когда мы учились на истфаке, никому и в голову не могло прийти, что можно усомниться в правильности пятичленного деления мировой истории. Тем более что товарищ Сталин пользовался этой терминологией. Конечно, мы уже тогда кое-что понимали и ценили старикана Редера не за его верность «марксистскому методу истории», а за энциклопедические знания. Ему были доступны в подлиннике источники на египетском, шумерском, ассирийском, урартском и древнееврейском языках, не говоря уже о греческом и латинском. А какая у него была память! Когда он рассказывал нам о законах в Древнем Вавилоне, о том, как была разгадана тайна египетских иероглифов, как открывали гробницу Тутанхамона, или «воспроизводил» древнеегипетский гимн богу солнца Атону, мы забывали о «марксистском методе». История, такая далекая и скучная, если судить по учебнику, оживала, когда в аудитории с нами был Дмитрий Григорьевич.

На втором курсе я совершенно неожиданно увлеклась Средневековьем. Читал нам профессор С. Д. Сказкин, сам добрый сказочник и удивительно благородный старик, относившийся к нам как к родным внукам. Курсовую я писала по «Утопии» Томаса Моро и даже получила за нее премию «за лучшую студенческую работу года» на нашем курсе. А несколько лет спустя пришлось вспомнить о ней на Кубе при очень экзотических обстоятельствах, о чем я еще расскажу.

Настоящей любовью для меня на первых курсах стал Андрей Чеславович Козаржевский. Он преподавал нам латынь и предлагал обучить древнегреческому. Ну зачем нам древнегреческий? – восстали мы. А вот теперь, побывав в Греции и кожей ощутив, что вся европейская цивилизация вышла оттуда, из Древней Эллады, жалею.

Каждый урок латыни превращался в праздник, и вовсе не потому, что Андрей Чеславович открывал нам латынь как живой язык, помогал запоминать и, главное, – использовать короткие и мудрые латинские выражения. «Capre diem!» – подбадривали мы друг друга, смываясь со скучных лекции в кино. «In breve», – щеголял кто-нибудь из нас на семинаре, заканчивая свое сумбурное выступление. А его оппонент отвечал: «Несмотря на все твои lapsus linquae, я буду отвечать серьезно и не позволю себе ne quid nimis».

Праздником для нас становилась каждая встреча с этим удивительным человеком. Невысокого роста, щуплый, нередко с всклокоченными волосами, он был обаятельным и по-настоящему интеллигентным человеком. И поражало нас не то, что он великолепно знал латинский и древнегреческий и всю античную литературу. Поражало прежде всего как он говорил по-русски. Великолепное московское произношение, богатый, какой-то не советский, а настоящий язык, благородная интонация. Потом уж я узнала, что он был автором учебных пособий и множества статей по античному ораторскому искусству, риторике, мастерству устной речи. А уж если он начинал говорить о Москве или – кому-то из нас повезло! – приглашал прогуляться с ним, – мы будто переселялись в другой мир. Вдруг знакомые нам памятники, мимо которых пробегали, торопясь на Моховую, – оживали. Благородные маковки церквей улыбались нам, когда Андрей Чеславович рассказывал о московских храмах. А бесконечные переулочки и тупички Замоскворечья рассказывали нам о неизвестных страницах истории московских князей, бояр и простого люда.

Но говорили мы с Андреем Чеславовичем не только об истории. Нередко он начинал наши семинарские встречи с обсуждения каких-нибудь интересных культурных или политических событии. Помнится, осенью 1956 года, во время так называемого Суэцкого кризиса, он пришел к нам крайне взволнованный: «Понимаете ли вы, что заявление Хрущева о том, что в ответ на агрессию Великобритании, Франции и Израиля против Египта СССР может применить ракетные удары по территории этих стран, – это путь к ядерной войне между СССР и США!» Мы испуганно притихли. Ведь мы тогда искренне приветствовали Насера, радовались, что он национализировал Суэцкий канал, не очень-то разбирались в сложных арабо-израильских отношениях на Ближнем Востоке и тем более ничего не знали о поставках советского вооружения в Египет, о секретных соглашениях Израиля с европейскими союзниками и советского руководства с Насером, на которого наши коммунистические идеологи делали главную ставку в чудовищно разорительном для нашей страны продвижении в «третий мир». Но каким-то седьмым чувством мы почуяли опасность таких разговоров и молча проглотили слова учителя – не поддержали его, но и не выдали!

Той же осенью 1956 года я получила еще одно «предупреждение» о том, что на истфаке МГУ лучше держать язык на замке.

На нашем факультете учились молодые ребята из Венгрии. Я их практически не знала. Но однажды моя сокурсница Таня Шаумян, внучка знаменитого Шаумяна, пригласила меня на вечеринку. Впервые я попала в знаменитый «Дом на набережной». Огромная, как мне показалось, квартира, очень красиво обставленная. Прекрасный ужин, а потом, конечно, танцы. Было несколько венгров с разных курсов и даже аспиранты. И хотя о политике мы не говорили, но я почувствовала, что отношения между ребятами из Венгрии очень напряженные. Время от времени кто-то из них удалялся в другие комнаты, явно спорили между собой и возвращались в гостиную очень озабоченные. Я еще ничего не знала о «венгерских событиях».

Все учившиеся у нас на истфаке венгры были коммунистами, но среди них, как и в самой правящей партии (Венгерской партии труда), шла ожесточенная борьба между сталинистами и сторонниками реформ. Некоторые из аспирантов-венгров были связаны с «кружком Петёфи»[6]. Когда в Москву пришли известия о том, что студенты университета в Сегеде вышли из официального прокоммунистического «Демократического союза молодежи» и возродили «Союз студентов венгерских университетов и академий», разогнанный после войны просоветскими властями, некоторые наиболее активные ребята хотели вернуться на родину. Им не разрешили.

В ночь на 24 октября в Будапешт были введены советские войска и танки. После ожесточенных боев были уничтожены все очаги сопротивления восставших.

Что мы знали в те дни о событиях в Венгрии? Практически ничего. Студентов-венгров сразу изолировали, многие из них исчезли с факультета. А нас собрали на общее собрание с тем, чтобы осудить «действия контрреволюции» в Венгрии. Мы смиренно молчали. Но вдруг студент пятого курса Владимир Крылов попросил слова и спросил у ведущих собрание: «Не понимаю, как же так: одна социалистическая страна вводит войска в другую социалистическую страну?» Сначала все оторопели. Потом ему был дан идеологический отпор. А потом его исключили из комсомола, отчислили из университета и направили работать токарем на завод.

А в 1957 году случилось знаменитое «Дело Краснопевцева»[7]. Лев Краснопевцев был секретарем нашей факультетской комсомольской организации. Мне пришлось столкнуться с ним только один раз, когда меня на факультетском бюро утверждали ответственной за спорт на нашем курсе. Процедура эта была формальной и скорой, и Краснопевцева я не запомнила.

Вдруг поползли какие-то слухи. Говорили, что наш комсомольский секретарь оказался антисоветчиком, что он вместе с друзьями распространял какие-то листовки[8]. Впрочем, нам ничего не объясняли, никакого разъяснительного собрания не проводили. И мы даже не знали, что на партсобрании факультета Н. В. Савинченко, заведующий кафедрой истории КПСС и злобный сталинист, потребовал расстрела антисоветчиков и предателей.

Краснопевцев исчез с факультета. Ребята потом узнали и говорили тем, кому доверяли, что все аспиранты подпольного марксистского кружка были осуждены Мосгорсудом по статье 58 за антисоветскую агитацию и пропаганду и приговорены к лишению свободы сроком кто на шесть, кто на восемь лет, а сам Краснопевцев – на десять.

Много лет спустя, когда я работала в Институте мировой экономики, узнала там Марата Чешкова, одного из фигурантов этого дела, которого наш начальник Отдела развивающихся стран Виктор Леонидович Тягуненко взял на работу после его освобождения. Марат не любил говорить ни о «деле Краснопевцева», ни о том, как сидел в Дубравлаге в Мордовии.

На целину!

В сентябре 1957 года нас отправили на целину. Ехать мне не хотелось. Все лето я провела в спортлагере МГУ в Красновидово и уже мечтала поскорее вернуться домой, в тепло и уют. Но меня упорно обрабатывал один комсомольский деятель со старшего курса. Помню его убойный довод: «Пройдут годы, и твои внуки спросят: „Бабуля, а почему ты не была на целине?“». Годы прошли. Внуков у меня нет, спросить некому. А мой внучатый племянник Митька скорее спросит: «Ира, ты хочешь телепортироваться?» И если я соглашаюсь, передаст мне планшет, чтобы я поскорее присоединялась к игре. Какая целина? Какой Хрущев? Для нынешнего поколения это же почти Куликовская битва!

Однако в моей жизни целина кое-что определила. Еще по дороге туда столкнулась я с совершенно античеловеческими условиями существования, как мне тогда показалось. Какая-то теплушка, темная, воды нет. Не помню, на чем мы спали. Помню только, что все время думала, когда же наш состав остановится. Останавливался обычно в чистом поле, и… наконец-то! Девочки налево, мальчики направо.

Умывались из кружки, кто-то сердобольный давал воду. А если выпадало счастье и мы останавливались на железнодорожной платформе, бегом бежали за водой. Никто не знал, сколько минут простоит наш товарняк, набитый студентами, которые «добровольно» ехали поднимать целину. Нелепость всего этого действа была всем очевидна, и нам, и преподавателям, что ехали с нами. Но срабатывали привычное подчинение и страх. А в том, что все мы оставались под недремлющим оком, мы скоро убедились.

По приезде нас собрали, и какой-то дядька (наверняка гэбэшник) доложил, что среди нас затаился антисоветчик Володя Осипов. Оказывается, у него забрали дневник (может, кто и донес) и обнаружили «чудовищные антисоветские» записи: «На предыдущей станции пирожок с картошкой стоил 5 копеек, а здесь – 10. Везде произвол!» Так нам и процитировали, предложив осудить товарища.

«Дурак какой», – подумала я. Я его на факультете и не заметила. Но все-таки мысль мелькнула: «А почему они забрали у него дневник? Так они и письма мои заберут». И хотя никакой «антисоветчины» у меня не было, осталось неприятное чувство – что, если и до меня доберутся? Эти неопределенные «они» (всякое начальство, дежурный на входе, проверяющий наши студенческие билеты, все эти комсомольские активисты, всегда знающие, как надо) – были мне не то что враждебны, но я их всегда побаивалась.

Нашего «антисоветчика» никто из нас не осудил. Не до него было. Надо было устраивать новую жизнь. Володя как-то незаметно исчез, может, был в другом отряде. По крайней мере, я его не видела и никогда, признаться, не вспоминала о нем. Но в перестроечные времена я работала с чилийскими христианскими демократами, и они меня спросили о созданном в конце 1988 года Христианском патриотическом союзе. Я, признаться, толком ничего не знала и подумала: ну вот еще одно гэбэшное дитя вроде «Памяти». И тут оказалось, что создатель этого монархическо-патриотического союза (потом он стал называться «Христианское возрождение») – мой бывший сокурсник, «антисоветчик» Владимир Николаевич Осипов.

Узнала, что он был в заключении в Дубравлаге (Мордовия) в 1962–1968 годах, где, по его собственным словам, стал «убежденным православным монархистом и русским националистом». А потом оказался там же и при Андропове в 1975–1982 годах, и опять за антисоветскую агитацию и пропаганду. Теперь убежденный русофил, монархист и православный пишет книги, печатается в «Нашем современнике», стал членом Союза писателей России (там, где Проханов и Куняев). Как тогда, так и сегодня никаких симпатий он у меня не вызывает. Убогий какой-то, хотя нельзя не пожалеть его потерянные, а может, и не потерянные, но трудные годы пребывания в лагере.

В те далекие 1950-е мы, московские студенты, познавали жизнь российской глубинки. Выделили нам избу, грязную, с удобствами во дворе. Мне, жившей в хорошей московской квартире, все это было дико. Но я как-то легко приспособилась. А вот к чему трудно было приспособиться, так это к пьющим мужикам. На работу, на ток возил нас один беспробудный пьяница. По дороге он во всех сельпо покупал и выпивал весь одеколон. Два раза переворачивал нашу машину в кювет, и мы вываливались из кузова. Все к этому привыкли. Все ему сходило с рук. Других, не пьющих, не было.

Бабы деревенские к нам относились с подозрением и затаенной ревностью, хотя их мужики были противными – отворотясь не насмотришься. Зато к старой твари, к которой ходили почти все мужики справлять свою сексуальную нужду, ревности у них не было никакой. Эта «старуха», как мне казалось (а ей, наверное, и сорока не было), была воплощением мерзости и откровенного бытового разврата. И это было нормой жизни. Так что причитания о морали и традициях семьи в русской деревне с тех пор не для меня, увольте. Вообще эта жизнь в грязной целинной деревне отвратила меня от «народа» надолго. Думаю, это было столкновение двух цивилизаций. И понять друг друга мы не могли.

Один добрый старичок заметил, что я люблю лошадей, козочек глажу, с деревенскими собаками дружу. Вот и спрашивает:

– А ты, девка, где свою козу-то держишь в Москве?

– Какую козу? У нас там нет коз.

– Это как же, без козы не прожить. А где ж молоко берешь?

Рассказываю ему про дома с балконами, про магазины и молочниц, что ходят по домам.

Он опять:

– Ну вот на балконе-то и можно козу держать. Нет, без козы никак нельзя.

Убедить его в нелепости держать козу в Москве, равно как рассказывать, как мы живем, было бесполезно, да я и не пыталась.

Во-первых, я научилась ездить верхом. Лошадка была старая и послушная. Легко позволила мне вскарабкаться на нее. Седла не было. Но я как-то умудрялась немного скакать, и счастью моему не было границ. Много позже в Москве пыталась продолжить занятия уже настоящим конным спортом в спортивном обществе «Урожай», но надолго меня не хватило. Зато когда много лет спустя оказалась вместе с Юрой Карякиным в гостях у Святослава Федорова в поселке Протасово-Славино, построенном для работников его медицинского центра, мои старые навыки пригодились. Страстный любитель лошадей, Святослав Николаевич пригласил нас в конно-спортивный центр для сотрудников. Какие же там были лошади, загляденье! А потом великий офтальмолог хитро подмигнул, как мальчишка:

– Слабо проехаться?

– А вот и не слабо! – И задохнулась от собственной наглости. Но Федоров помог, дал спокойную лошадку. А сам показал нам высший класс наездника.

Еще одним увлечением моим на целине был трактор. Очень хотелось научиться ездить на нем. Запомнила, что для движения вперед надо было переключать девять передних передач, если не больше, и две задние скорости. Конечно, всегда рядом был тракторист и, слава богу, чаще все-таки трезвый. Немного освоила езду, хотя на тракторе не работала. Но интерес к передвижной технике не оставлял меня всю жизнь. (В спортлагере освоила мотоцикл – всем желающим предлагался тренинг. Потом, уже на Кубе, села за руль американской гоночной машины, конечно с сопровождающим – всегда находился какой-нибудь молодой кубинец, которому было лестно обучить советскую блондинку. Я рискнула даже взяться за штурвал советского самолета Ан-24. Ну, это особый рассказ.)

Но больше, конечно, приходилось нам, девчонкам, работать на току. Обвязывали чистой тряпкой лицо, на голове туго затянут платок – и все-таки с непривычки мы задыхались и кашляли. Но никто не заболел, даже не простудился, хотя частенько приходилось ой как несладко. А теперь вспоминаю: это были радостные дни. Особенно когда на вокзале перед отправлением в Москву услышали по радио, что запущен наш советский спутник. Это было 4 октября 1957 года. Все прыгали, кричали как сумасшедшие, будто мы сами его запустили.

Вернулись домой. Целину тут же забыли. Началась учеба. Третий курс – это уже серьезно. Нужно выбирать специализацию, а потом и писать диплом.

Была я тогда обычным продуктом советской школы, естественно, комсомолкой, и особенно не задумывалась, как устроена наша советская жизнь. Дом наш был абсолютно советский и к тому же привилегированный, немного «элитный», но никогда никаких размышлений о том, почему мы так хорошо живем, или сомнений в том, что отец мой все это заслужил, у меня не было. И что удивительно и даже непростительно – но некоторое смятение умов, полагаю, у многих из нас, после того как стало известно о каком-то «секретном» докладе Хрущева на ХХ съезде о культе Сталина, совершенно прошло мимо меня. Съезд этот был мне так же близок, как обратная сторона луны. Никто не собирал нашу комсомольскую ячейку для информации, а если собирали, то, наверное, самых активных, общественников. Я к ним не принадлежала, так что все эти идеологические бури меня не затронули.

Почему-то вспоминается другое. Как раз в эти годы я никак не могла разобраться с Тито и с тем, что происходит в Югославии. Еще в школе я знала, что существует «клика Тито», которая ведет антисоветскую линию в коммунистическом движении и осуществляет ревизию важнейших положений марксизма-ленинизма. Именно поэтому товарищ Сталин разорвал отношения с Югославией. Но после его смерти, уже при Хрущеве, Тито приехал в Москву летом 1956 года и выступил на стадионе «Динамо» на большом митинге в честь советско-югославской дружбы. Тито стал нашим другом. Не прошло и года, как он оказался, по словам Хрущева, «троянским конем, с помощью которого западные империалисты хотят разрушить социалистический лагерь». Ребята-венгры говорили нам, что Тито спрятал в посольстве Югославии в Будапеште Имре Надя во время венгерского восстания, хотя это бедному Надю не помогло. Его выдали и расстреляли. На семинарах по историческому материализму нам об этом не рассказывали, но старались убедить, что Югославия идет неправильным путем и, по существу, «выступает против самого существования социалистического лагеря». «Это цитата из документа нашей партии!» – акцентировал внимание малоприятный преподаватель с философского факультета.

В общем, все это было противно. Семинары по истмату и философии сравнить можно было только с зубной болью, но вырвать их из программы, как больной зуб, было невозможно. Собственно, все пять лет, что я провела на истфаке, кожей чувствовала ложь и показуху. Особенно неприятны были преподаватели с кафедр КПСС и истории СССР. Кафедры эти считались главными на факультете. Один Савинченко с кафедры КПСС – чего стоил. Даже внешне омерзительный, готовый всех пригвоздить, разоблачить и по-ленински… «р-р-р…растрелять»! Все его боялись и избегали. Я к этим кафедрам никогда не приближалась, но, как ни странно, из-за своего увлечения спортом, а точнее, настольным теннисом однажды столкнулась с внуком Сталина.

На втором курсе увлеклась настольным теннисом и, как это часто бывает, заодно и своим партнером по команде. Вовка был очень красив, спортивен, немногословен и готов был тренироваться несколько часов подряд. Я была менее целеустремленна, но мне нравилась эта живая игра – пинг-понг. Мячик скачет, ты должен быть весь внимание, рассчитывать удар, уметь «подкручивать» мяч и многое другое.

Окончила истфак МГУ. Москва. 1960

Приходившие «покидать мяч» надолго не задерживались. Но всегда сидела и никогда не играла какая-то мымра, прости господи, так я ее прозвала, по имени Тоня. Приходила всегда вместе с Вовкой Кузаковым и, как только тренировка кончалась, уходила вслед за ним.

Как-то я спросила у одного из наших ребят:

– Слушай, что эта Тоня – Вовкина любовь, что ли? Уж больно страшна.

– Да нет, ты что. Она с кафедры истории КПСС. Вроде как его опекает. А ты что, не знаешь, что Вовка – внук Сталина? Это знают многие, хотя вслух не говорят.

Я восприняла информацию с интересом, но не больше. Внук так внук, может, это еще и враки. А вот то, что мы с ним стали выступать в парном малом теннисе на соревнованиях гуманитарных факультетов МГУ, было здорово! Больших призов не завоевали, но, уж не помню, на каком турнире, заняли первое место.

Много лет спустя я узнала, что Вовка Кузаков был внуком Сталина от его незаконнорожденного сына. Многие, наверное, знают эту историю, описанную Ларисой Васильевой, которая в годы перестройки увлеклась рассказами о женах и детях Кремля.

В 1909–1911 годах Сталин повторно отбывал ссылку в Сольвычегодске и поселился в доме молодой вдовы Марии Прокопьевны Кузаковой. У нее было трое детей, а муж ее Степан Михайлович Кузаков скончался в 1906 году от ран, полученных в Русско-японской войне. Коба – так Сталин называл себя сам – готовился снова бежать, но получил указание от Ленина – отбыть небольшой срок ссылки в Сольвычегодске, дабы иметь возможность быть легальным. Ссылка заканчивалась 27 июня 1911 года.

Жильцом он оказался аккуратным, вежливым. Всё больше читал, писал. По ночам скрипели половицы: была у него такая привычка – ходить из угла в угол. Но, видимо, платил он хозяйке и любовью. Мужчина он был молодой (всего-то 32 года), горячий. Мария была на четыре года старше и очень красива. В общем, 1 сентября 1911 года, уже после отъезда грузинского постояльца, у Марии Прокопьевны родился сын, которого она назвала Константином. Крестили младенца не в Сольвычегодске, где, как во всяком маленьком городке, все всё знали, а в Стефаниевской церкви города Котласа. Понятливый священник в церковно-приходской книге сделал такую запись, о какой попросила Мария Прокопьевна Кузакова: мать – Кузакова, отец – Степан Михайлович Кузаков. Год рождения Константина Степановича Кузакова – 1908-й. Удивительно, что он всю жизнь писал именно эту дату своего рождения – 1908 год, а отец его умер в 1906 году. Но это никогда не вызывало вопросов в отделах кадров. В 1937 году его вызвали в НКВД и потребовали дать расписку о неразглашении тайны происхождения. Но по тому, как сложилась жизнь Константина Степановича Кузакова и его карьера, совершенно ясно, что ему покровительствовали. Хотя отец никогда не встретился с сыном, кстати единственным «удачным», и на вопросы о жизни в ссылке обычно отвечал: «Не припоминаю». К концу жизни К. С. Кузаков занимал пост первого заместителя председателя Гостелерадио.

Я, признаться, за всю свою жизнь Володю Кузакова не вспомнила ни разу. Но однажды случайно (наше телевидение не смотрю, тем более канал НТВ) 21 декабря 2009 года увидела в программе, посвященной вождю, своего старого знакомца с истфака. Боже, во что он превратился! Неряшливый ссутулившийся старик. А когда, собирая материалы к этой главе книги, прочла одно его интервью, пришла в ужас. «Как историк могу сказать: Сталин не мог не быть тираном, не мог поступить иначе. Его поведение было продиктовано временем. Не будь Сталина, появился бы другой такой человек. Как минимум, Сталин «откатов» не брал, особняков не строил. Умер в своей единственной шинели. Константин Степанович, его сын, тоже миллионов не заработал. Внуки и правнуки Сталина домов на Рублевке не имеют, отдыхать на Мальдивы не летают…» И закончил: «Да, посмотришь на всё… Сталина на вас нет!»

Глава третья

Детище ХХ съезда: ИМЭМО

Настоящим детищем ХХ съезда был наш Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР. А создал его удивительный человек Анушеван Агафонович Арзуманян.

Он родился в небольшом армянском селе в крестьянской семье. Рано примкнул к большевикам и в 1920 году стал одним из организаторов комсомола Армении. Очень хотел учиться. Сначала это был Самарский институт красной профессуры, потом – Московский аграрный институт красной профессуры, а позже – Ереванский университет, где он стал в конце концов ректором. И вдруг в ноябре 1937 года его арестовали.

Шла чистка партийных кадров Армении, в ней активно участвовал Берия. Арзуманяна по доносу обвинили в принадлежности к антисоветской националистической правотроцкистской организации во главе с Агаси Ханджяном, который был его другом. Анушевана допрашивали с пристрастием, пытали. Он ничего не подписал и тем, возможно, спас себе жизнь. Всех признавшихся под пытками в своих мнимых преступлениях по «делу Агаси Ханджяна» расстреляли. Ханджяна расстрелял сам Берия, официально объявив о его самоубийстве. Но когда в конце 1938 года Сталин поставил Берию в НКВД на место Ежова, тот, обосновавшись в Москве, провел явно демонстративную акцию по реабилитации части арестованных «врагов народа». В число счастливчиков попали и те, кто упорно не признавал своей вины. «Дело Арзуманяна» было затребовано из Еревана в Москву, где решением Особого совещания при НКВД он был оправдан. В мае 1939 года Арзуманяна освободили.

Он прошел всю войну. После демобилизации попал в Баку, работал в Азербайджанском университете. Там он женился на Айкуш Лазаревне Туманян, старшая сестра которой – Ашхен – была женой А. И. Микояна. Это, несомненно, помогло Арзуманяну в жизни и карьере. А. И. Микояну, всегда интересовавшемуся внешнеторговыми проблемами, понравился этот новый родственник, экономист с новаторскими идеями. Он помог ему перевестись в Москву в Институт экономики, где работали академик Е. С. Варга и многие бывшие «имховцы», ученые, уцелевшие после разгрома Сталиным в 1947 году Института мирового хозяйства и мировой политики (ИМХМП).

При поддержке Микояна и был создан Институт мировой экономики и международных отношений. Здесь нашли приют многие выдающиеся ученые, выброшенные в разное время из академической науки по политическим мотивам и те, кто недавно вернулись из лагерей. Но поскольку институт был создан, чтобы обслуживать «директивные инстанции», он с самого начала стал весьма престижным. И туда потянулись дети и родственники высшей советской номенклатуры. Какое то время в ИМЭМО работали, впрочем не оставив заметного следа в науке, внук Кагановича, дочь первого председателя КГБ Серова, дочь генерального прокурора СССР Руденко, дочь и сноха министра иностранных дел Громыко. Промелькнула, именно промелькнула в нашем Отделе развивающихся стран Екатерина Козырева, дочь заместителя министра иностранных дел СССР Козырева, впоследствии министра иностранных дел РСФСР. На ней женился наш аспирант Игорь Иванов, будущий министр иностранных дел.

Вот перечисляю я всех этих жен и дочерей и невольно вспоминаю, как сотрудницы Литфонда выдавали путевки в Дома творчества писателей: «Ну всё. Писателей обслужили. Запускай жёписей, дописей и мудописей». Что это означало? «Жёны писателей, дочери писателей и мужья дочерей писателей». Смех смехом, но принадлежность этих деток к институту укрепляла позиции Арзуманяна в глазах партийной номенклатуры. При возникновении у дирекции трудностей разного порядка «ответственные мужья» помогали. Собственно, потому этих жен, дочерей и любовниц и держали.

Попала я в ИМЭМО чудиком

После окончания истфака МГУ я очень хотела попасть в Институт истории АН. Но не получилось. А об Институте мировой экономики я вообще не слышала. И вдруг узнаю, что моим дипломом и опубликованной мною первой в жизни статьей по рабочему движению Мексики заинтересовался Тимур Тимофеев, сотрудник ИМЭМО.

Не простой человек был этот Тимофеев. Сын секретаря Компартии США Юджина Денниса. Настоящее имя его было Тимоти Райян. Всегда писал в анкетах, вплоть до последних дней: родился в Иваново в 1929 году, хотя в действительности появился он на свет в Сан-Франциско и немного раньше. Но в 1929-м его отец и мать, Пегги Деннис, опасаясь преследования, бежали из США в СССР. Сына отдали, как водилось в те годы у революционеров-интернационалистов, в детский дом в Иваново, в так называемую международную школу-интернат им. Е. Д. Стасовой, созданную по решению советского правительства для детей зарубежных активистов коммунистического движения.

Пока родители Тимоти делали революцию, правда, не знаю где, их сын стал настоящим «коминтерновским ребенком», как и сын Мао Цзэдуна – Мао Аньин. Но когда в 1935 году отец и мать решили вернуться на родину, в США, руководитель Коминтерна Дмитрий Мануильский не разрешил им забрать сына с собой. Тим Райян, будущий Тимур Тимофеев, возможно, остался в Советском Союзе в качестве своего рода заложника, обеспечив будущую лояльность руководителя американской компартии. Новое русское имя Тимур Тимофеев получил в 1959 году, когда Хрущев взял его с собой в США и там познакомил с отцом.

Тимуру всю жизнь покровительствовал Борис Николаевич Пономарев, заведующий Международным отделом ЦК, кандидат в члены Политбюро. Он относился к нему по-отцовски. Вот и сделал ему роскошный отцовский подарок – создал для него в 1966 году академический Институт международного рабочего движения (ИМРД). В этом институте в конце 1960-х годов собралась сильная команда интеллектуалов, которые оказались не у дел в наступавшие времена отката к сталинизму. Среди них были вернувшиеся из Праги, из журнала «Проблемы мира и социализма», Юрий Карякин и Мераб Мамардашвили. В те же годы в ИМРД пришли философы Соловьев, Пиама Гайденко, Юрий Давыдов, историки Г. Г. Дилигенский, И. К. Пантин, А. А. Галкин, С. И. Великовский, Л. А. Гордон, китаисты Л. П. Делюсин и В. Г. Гельбрас, культуролог, историк театра В. Я. Вульф. Все они к международному рабочему движению не имели ни малейшего касательства, но к свободной мысли в несвободной стране имели касательство самое непосредственное. О них в 2010 году сделал прекрасный телефильм «Отдел» Александр Архангельский на канале «Культура» (мне довелось в нем участвовать).

В августе 1960 года я оказалась в отделе кадров ИМЭМО, временно разместившегося на втором этаже огромного замысловатого, в виде замкнутого квадрата, здания в Китайском проезде, где ютились разные министерства и даже зловещий Главлит[9].

Первое, что поразило: в скромном кабинете начальника отдела кадров сидела молодая симпатичная женщина, почти ровесница, улыбчивая, доброжелательная, – Евгения Дмитриевна Демьянова. Попросила заполнить анкету, проверила документы и сказала, что пока я, по-видимому, буду работать в Отделе информации, а как начальство вернется из отпусков – решат мою судьбу.

Женя Демьянова, так ее звали почти все в нашем институте, проработала в ИМЭМО всю жизнь, до середины 1990-х годов, почти как я. Скольким сотрудникам она помогла! В 1978 году после сложной и не очень удачной операции по поводу рака щитовидной железы я потеряла голос, и мне давали инвалидность. Женя посоветовала: «Не нужна тебе инвалидность, придется урезать зарплату. Ты можешь оставаться до полугода на бюллетене. А как восстановится голос, придешь в себя, начнешь снова работать в полную силу». Так все и получилось.

Мой первый начальник

Мой первый начальник в ИМЭМО Владимир Михайлович Шамберг был одним из «привилегированных по родству». Он был внуком знаменитого революционера-подпольщика С. А. Лозовского, впоследствии заместителя наркома иностранных дел и начальника Совинформбюро. А отец его, Михаил Шамберг, тоже ответственный партийный чиновник, был близким другом Маленкова, на дочери которого Володя, к несчастью своему, женился. После убийства Михоэлса и разгона Еврейского антифашистского комитета, которым руководил Лозовский, Володиного деда арестовали в декабре 1949-го и в 1952 году расстреляли.

Пришлось Шамбергу-отцу писать покаянное письмо Сталину. Маленкову удалось спасти своего товарища от гнева вождя, упрятав его на работу в провинцию. Но вот с зятем, внуком «врага народа», да еще евреем, надо было расстаться, и поскорее. Сталин потребовал от Маленкова развода его дочери Воли с сыном Шамберга. Ослушаться хозяина Маленков не мог.

Впрочем, таких историй в последние годы жизни маразмирующего вождя было немало. Многие их герои оказались потом сотрудниками нашего привилегированного института.

Пожалуй, самым известным из «чужаков» кремлевской номенклатуры был Григорий Иосифович Морозов, первый муж Светланы Сталиной. Они поженились в 1944 году. Родился сын Иосиф, названный в честь деда. Но дед не одобрил выбора дочери. Патологический антисемит, он как-то бросил ей: «Это сионисты подбросили тебе муженька». Потребовал развода, а для острастки посадил отца Григория по обвинению в «клеветнических измышлениях против главы Советского государства». Тот находился в заключении до 1953 года, до смерти родственника. Но зятя вождь не тронул, боясь, что неуравновешенная дочь покончит с собой, как ее мать. Просто у Морозова забрали паспорт и выдали новый, без всяких отметок о браке.

С Морозовым мне пришлось работать в организованном им «Международном ежегоднике: политика и экономика», куда я каждый год писала статьи по странам Латинской Америки. Морозов считался (и справедливо) прекрасным специалистом по международным организациям, знатоком деятельности ООН.

Еще одним «высоким родственником» среди сотрудников ИМЭМО был Алексей Дмитриевич Никонов, зять Молотова и отец известного ныне депутата, председателя правления фонда «Русский мир». Скромный доцент, кандидат исторических наук, в прошлом работник НКВД, Алексей Никонов был уволен из МГИМО после того, как Хрущев снял Молотова со всех руководящих постов. Арзуманян приютил его в своем институте. Надо отдать ему должное: Никонов всегда держался скромно, корректно, понимая, что в новые времена кичиться родством с Молотовым было некрасиво, да и невыгодно. Но сейчас наступили другие времена. И внук, в отличие от отца, гордится дедом и 9 мая с портретом Молотова шагает в первых рядах в колоннах «Бессмертного полка» рядом с Путиным. Помню по своей лекторской работе Германа Михайловича Свердлова, сводного брат председателя ВЦИК Свердлова. Неприятный был тип, все время напоминал окружающим о своем «большевистском происхождении», которое нам представлялось весьма сомнительным. Впрочем, этот мартиролог можно продолжать до бесконечности…

Мое знакомство с Шамбергом произошло, прямо скажем, при весьма пикантных обстоятельствах.

В сентябре 1960 года начальство было еще в отпусках, а одна наша сотрудница Надя Ефимова (в последние годы она заведовала архивом института), узнав, что я неплохо танцую, пригласила меня готовить к празднику 7 ноября танцевальный номер «Три матрешки».

Надя была человеком театральным, дружила с актерами «Современника», сама где-то танцевала и могла достать любые костюмы. На нас, трех молодых сотрудниц, надели огромные головы русских матрешек, которые доходили нам до пояса, так что зрители не видели, кто танцует, и только могли по ножкам и бедрам, обтянутым тонкими колготками, гадать с интересом – кто есть кто.

Новогодний капустник в ИМЭМО. Ирина Зорина и Андрей Жебрак, сотрудники Информотдела, танцуют венгерский танец. 1961

Забегая вперед, скажу, что успех наш был оглушителен. Но после концерта ко мне подошла одна серьезная дама и сказала: «Если вы хотите работать в нашем институте, советую вам никогда не делать таких глупостей, свидетелем которых стал этим вечером наш коллектив». Правда, именно эта дама, занимавшаяся, кажется, Италией и частенько уверявшая коллег, что каждый Новый год она встречает одна в постели с газетой итальянских коммунистов «Унита», улизнула за границу, спокойно пройдя через «железный занавес», выйдя замуж за одного из сотрудников этой газеты.

В тот злополучный день мы решили репетировать в нашей комнате, без костюмов. У моих напарниц не получался канкан. Тут я вскочила на стол, чтобы показать движение. В своей только что сшитой свободной мини-юбке начала задирать ноги что было мочи и распевать: «А я люблю военных, военных, военных!» Вдруг отворилась дверь, и просунулась голова молодого мужчины, симпатичного, уставившегося на меня с недоумением. Я замолкла. Воцарилось молчание.

– Когда вы здесь кончите танцевать, зайдите ко мне, пожалуйста, – сказала голова и удалилась.

– Господи, Шамберг вернулся из отпуска, я же не знала! – всплеснула руками Надя.

«Ну все, теперь будет нагоняй. Хорошенькое начало», – подумала я и поплелась к начальству. Но никакого нагоняя не было. Мой канкан даже не упоминался.

– Я так понимаю, вы и есть Ирина Зорина, наша новая сотрудница. Будете работать в американской группе. Первым делом обработайте, пожалуйста, газеты «Нью-Йорк таймс» и «Геральд». За лето накопилось много. По каким рубрикам систематизировать вырезки, вам объяснят. Меня интересуют в первую очередь материалы предвыборной кампании Джона Кеннеди.

Я села за чтение и обработку американских газет с прицелом на бушевавшую президентскую избирательную кампанию и разгребла газеты почти за год, за что получила похвалу руководительницы нашей группы Евгении Станиславовны Пестковской, удивительной женщины, дочери первого полпреда СССР в Мексике.

Надо немного рассказать о ней. Ее отец, польский революционер, член Лондонской большевистской секции и Британской социалистической партии, принял активное участие в большевистском перевороте 1917 года. В решающую ночь 24 октября комиссар Пестковский руководил работой Главного телеграфа. Потом Ленин назначил его управляющим Государственного банка. Во время наступления Красной армии в Польшу в 1920 году он был начальником политуправления Западного фронта. Потом был полпредом СССР в Мексике, ну а когда его отозвали в Москву, работал в аппарате Коминтерна. Служил революции, что называется, на всех фронтах, за что и поплатился. Старого большевика-ленинца арестовали в 1937-м и расстреляли, а жену сослали в А.Л.Ж.И.Р. – Акмолинский лагерь жен изменников родины, оттуда она вернулась в 1956 году совершенно больной и с разрушенной психикой. Дочь Евгения Пестковская успела до этой расправы с родителями поступить в МГУ. Ее, слава богу, не отчислили, хотя она оказалась своего рода парией, выселили из квартиры. В 1956 году вернулась в Москву мама. Всю жизнь они прожили вдвоем в небольшой комнатушке. Личная жизнь Евгении не сложилась. Но она защитила в ИМЭМО диссертацию по Мексике и была одной из самых уважаемых и любимых сотрудниц нашего большого Отдела информации.

Американисты Информотдела ИМЭМО на демонстрации в честь полета Юрия Гагарина (слева направо): Нора Вильховченко, Евгения Станиславовна Пестковская, Галя Рогова, Ирина Зорина. 14 апреля 1961

Поработала я на славу. Собрала почти все по президентской избирательной кампании. Даже ученый секретарь института Игорь Сергеевич Глаголев поблагодарил меня в своем докладе на Ученом совете о результатах выборов в США. Этот несколько загадочный, сдержанный, интеллигентный человек в 1970-е годы стал «невозвращенцем».

Джон Кеннеди – первая любовь

Но главным результатом моего погружения в американскую жизнь было другое. Я по уши влюбилась в героя президентской кампании 1960 года Джона Кеннеди. Ну а как могло быть иначе? На фоне мрачных одутловатых физиономий советских руководителей партии и правительства, портретами которых был завешан фасад ГУМа на Красной площади во время первомайских и ноябрьских демонстраций, на которые нас сгоняли, молодой американский политик, высокий, красивый, стройный, вдохновенный, выглядел почти как инопланетянин. Он происходил из богатейшего клана Америки. Но мне был интересен не клан Кеннеди, а именно Джон.

Почему этот парень, у которого были серьезные медицинские проблемы (ему даже в какой-то момент поставили страшный диагноз – лейкемию, слава богу, ошибочно), рвался воевать во время Второй мировой, хотя мог бы отсидеться и спокойно учиться. Почему он за год до Пёрл-Харбора настойчиво пытается пройти медкомиссию, зная, что его могут признать непригодным из-за травмы спины. Он просит отца и его знакомого адмирала Алана Кёрка направить его на театр боевых действий. Проходит обучение и весной 1943 года принимает командование торпедным катером. Добивается перевода на Тихий океан, где противостояние между США и Японией в самом разгаре. В августе 1943 года во время ночного рейда вражеский эсминец разрезает их катер пополам. При падении на палубу Джон сильно повредил свою ранее травмированную спину. В течение пяти часов команда катера добиралась вплавь до ближайшего острова, причем Кеннеди тащил за собой одного из раненых. И оттуда Джон умудрился отправить небольшое послание, вырезанное им на кокосовой скорлупе, с указанием координат команды катера. Их спасли на торпедном катере новозеландского патруля.

Я в те дни много читала о нем, читала его речи, выступления на предвыборных митингах. Это были не наши официальные глупейшие обещания о том, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Это была смелая концепция «Новых рубежей», аналогичная «Новому курсу» Рузвельта. Молодой политик обращался к каждому американцу: «Думайте не о том, что может дать вам страна, а о том, что вы можете дать ей».

Вдохновляла и его программа для стран Латинской Америки – «Союз ради прогресса», хотя программу эту высмеивал мой непосредственный начальник, фанатичный «революционер» Кива Майданик, страстный поклонник Фиделя Кастро, Че Гевары и теории «перманентной революции», которая вспыхнет от многих партизанских очагов. А у меня уже проклевывалась идея: нужны реформы вместо революции, из чего и родилась потом тема моей диссертации «Реформизм христианской демократии: опыт Чили».

Мне импонировало и то, что Джон Кеннеди был католиком и стал первым президентом-католиком в протестантской стране. Я сама любила прихвастнуть, что я католичка, потому что моя бабка-латгалка крестила меня в костеле, хотя, конечно, воцерковленной не была никогда и в костел заглядывала разве чтобы послушать орган. Кеннеди, кстати, выступал за равноправие всех религий и за светское государство, что мне тоже очень импонировало.

Наконец, мне нравилась его жена Жаклин, Джеки. В сущности, она и создала «стиль Кеннеди»: блеск и изысканность, соединение богатства Кеннеди-старшего и обаяния, харизмы, чувства юмора Джона. Прекрасно образованная, она свободно говорила на французском и испанском языках, а во время предвыборной кампании мужа выступала на итальянском и польском.

В общем, став поклонницей Джона и Джеки Кеннеди, к ноябрю 1960 года я собирала о них всю доступную информацию, с утра в библиотеке спецхрана просматривая всю корреспонденцию ТАСС. А зануда Никсон с его утиным носом вызывал антипатию. Шли они в предвыборной борьбе ноздря в ноздрю, стремя в стремя, и окончательный разрыв в голосах оказался ничтожным (Кеннеди – 49,7 %; Никсон – 49,6 %.). И все-таки мой Кеннеди победил!

В 1963 году, 23 ноября, когда его убили, я была в Гаване. Придя на работу, увидела, что кубинцы скачут, как обезьяны, по столам, прыгают чуть не до потолка и радостно кричат: «Кеннеди убили. Ура! Кеннеди убили!»

– Идиоты, – сорвалась я, – человека убили! Какого человека убили!

– Ты что, защищаешь этого врага нашей революции? Он вооружил всю ту контру, что мы прикончили в заливе Свиней!

Так я получила урок: держи язык за зубами и своих мыслей и чувств перед этими революционерами не обнажай.

– Никакая я не контра, – ответила я, и мне хватило ума сразу уйти. Ну а ребятам, наверное, хватило ума – все-таки они меня любили, я учила их русскому языку – не сообщать обо мне в Комитет защиты революции.

Так трагически кончилась моя виртуальная любовь.

Но в 1961 году со мной случилась любовь очень даже реальная, настоящая. В моей жизни появился Леня Келдыш.

Спорт соседствует с любовью

Летом 1961 года, уж не помню, каким ветром, прибило меня к спортивно-туристической группе молодых физиков из Института физики Академии наук (ФИАН), где многие годы работал А. Д. Сахаров. Моя школьная подруга Нина N, окончившая мехмат МГУ, пригласила меня в зимний двухдневный поход по Подмосковью с ее друзьями, математиками и физиками. Лыжи я любила, на подъем была легка, поход мне понравился. А ближе к лету Нина и ее друг Володя, физик из ФИАНа, предложили мне присоединиться к их компании на воскресные вылазки за город. Ребята обычно гоняли в футбол, и мне, игравшей в волейбол за сборную гуманитарных факультетов МГУ, оказывали честь быть на распасовке.

По вечерам, как водилось в те времена, все собирались у костра. «Хозяином» разговора был всегда Леня Келдыш. Он был старше нас, все относились к нему с удивительным почтением.

– Ну и кто этот ваш синеглазый кумир, что вы его так обхаживаете? – спросила я у Володи.

– Не иронизируй, пожалуйста. Это очень талантливый физик из ФИАНа, работает с Виталием Гинзбургом (будущий лауреат Нобелевской премии. – И. З.). Его даже американцы приглашают лекции читать. А еще он племянник Мстислава Всеволодовича Келдыша, президента Академии, но очень не любит, если об этом говорят. А вот мать у него – первоклассный математик, сестра Келдыша.

Но главное – у Лени был американский транзисторный приемник. И мы, конечно, некоторое время с почтением слушали «голоса», но потом посылали к черту политику, довольно бесцеремонно теснили «талантливого теоретика» и начинали петь у костра. Пели Визбора, Аду Якушеву, Городницкого и, конечно, Окуджаву.

Как-то сказала ребятам-физикам, что у меня есть «Эрика», которая, как известно, «берет четыре копии». Они попросили меня напечатать, сколько смогу, текстов их любимых песен. Ну, моя «Эрика» и заработала, как пулемет, до тех пор пока у всех моих друзей в ФИАНе не появился свой экземпляр песен Окуджавы. Не обошла я своим энтузиастическим вниманием и некоторых коллег по своему институту.

И вдруг меня приглашает для беседы наш комсомольский вождь и так вкрадчиво спрашивает: «Тебе что, вправду нравятся песни Окуджавы? Может быть, и „Тарусские страницы“ ты давала друзьям читать?»

Про «Тарусские страницы» я, к стыду своему, тогда ничего не знала и спокойно сказала: «Нет». И так же спокойно, поскольку мне и в голову не приходило, что песни могут содержать что-то «антисоветское», спросила его: «Андрей, а сам-то ты их слышал? Их же все поют!» В оценке творчества Окуджавы мы не сошлись во мнениях, что тогда еще вполне допускалось («оттепель» продолжалась). Но в продолжение нашего разговора, вполне искреннего с моей стороны и, наверное, столь же глупого, последовали неприятные предложения: хорошо бы узнать, почему ребятам нравится Окуджава и какие вообще настроения среди комсомольцев.

Тут я поняла, что меня просто вербуют в стукачи. И, не выражая громкого протеста (все-таки страх сидел во мне очень глубоко), просто ускользнула, проинформировав комсомольского вождя о том, что у меня оформлены все документы и очень скоро я уеду на Кубу работать по контракту.

Ну а «воскресники» наши с физиками продолжались, веселые, спортивные, без спиртного и всяких глупостей. В субботу ставили палатки, а вечером в воскресенье возвращались домой.

Прошло какое-то время, и вдруг в институте меня зовут к телефону. А тогда институт наш временно (но в действительности оказалось на несколько лет!) разместили в здании гостиницы «Золотой колос» на ВДНХ, телефон был на нашем этаже только у секретарши.

– А кто меня спрашивает? – недоумеваю я.

– Не знаю. Но не из начальства. Какой-то незнакомый мужской голос.

Мне звонил Леня Келдыш. Очень по-деловому, так что я и не подумала возразить, предложил: «Спускайся. Я тут на такси. Погода – чудо. Махнем в лес».

Во время прогулки разговорились. Леня оказался удивительно интересным человеком, все время подтрунивал надо мной. И понятно, почему. На вопрос «Ну и чем вы там занимаетесь, в своем Институте мировой экономики и международных отношений?» я дала ответ: «Да вот надо сочинить для программы партии, почему нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», – и он, конечно, расхохотался.

Оказалось, что мы жили по соседству, оба – на набережной Горького. Проводил меня домой. Ни о каких встречах не договаривались, но встречи эти стали возникать сами собой.

Почему-то Леня много рассказывал мне о своем детстве и о маме. Запомнилась одна вовсе не безобидная история, рассказанная им весело, но так, что мне стало страшно. Мама был страстно увлечена наукой. С ним, малышом, оставалась нянька, деревенская тетка, которой он порой надоедал своим плачем. Так вот, она решила дать ему как-то немного водочки, чтобы не кричал. Сама она водочку очень уважала. И чуть не отправила его на тот свет.

Как-то Леня посетовал: «Жалко, что ты ничего не понимаешь в теоретической физике. Какую задачку я вчера решил! Хотел бы тебе посвятить, да ты не поймешь». Я действительно не понимала, в каком мире он живет. Как-то задала дурацкий вопрос: «Слушай, ну вот я много читаю, собираю материал, потом что-то пишу. А ты, как ты решаешь свои задачки?» И получила в ответ: «Сажусь в кресло. Думаю. Час думаю, два, три… Потом вижу, что сполз из кресла на пол… И вот тут-то и приходит решение». Теперь я хохотала. И нам обоим было очень хорошо.

Однажды он поразил меня. Не помню, о чем мы говорили, и вдруг он очень серьезно сказал: «Хочу, чтобы у меня на могиле было написано: „Леонид Келдыш“. Всё. Как на могиле Суворова – только „Суворов“».

– Почему ты мне это говоришь?

– Так, вдруг тебе придется меня хоронить, чтоб ты знала мою последнюю волю, – отшутился он.

Только потом, раздумывая над его словами, решила: или это непомерное честолюбие, или ему действительно осточертело постоянное упоминание имени дяди, о чем меня предупредили ребята.

В январе 1962 года Леня пропал. Потом я узнала от него, что случилась страшная трагедия с Ландау. Ребята-физики делали все возможное и невозможное, чтобы спасти жизнь своего кумира, гения Дау. Нелепая автомобильная катастрофа. Борьба за жизнь Ландау была долгой, напряженной. Какое братство, преданность, готовность совершить невозможное! Леня рассказывал мне об этом, когда самое страшное было позади и Лев Давидович выжил. Рассказывал он спокойно. А меня, помнится, трясло, но я чувствовала одновременно радость и гордость – есть настоящие люди.

«Долго будет Карелия сниться…»

Если и было в моей жизни что-то сказочное, то это наш байдарочный поход по Карелии летом 1962 года.

Была я, конечно, девчонкой из «номенклатурной» семьи, но не капризной, не вредной, а веселой и отчаянной. В марте 1962-го умудрилась с подругой из института Галей Роговой отправиться на Кавказ, в Чегем, что находится в пяти километрах от самой высокой точки России – горы Эльбрус. Чегем и сегодня считается самым экстремальным курортом Кавказа. А тогда там находился лишь небольшой центр горнолыжного туризма.

Ни Галка, ни я никогда не занимались горными лыжами. Но случились в институте горящие путевки, мы и махнули, хотя ни горных лыж у нас не было (взяли напрокат на базе), ни костюмов, даже защитными очками от солнца не запаслись. Но обе молодые, отчаянные и очень хотели научиться спускаться с гор.

«Поставить ноги „плугом“ и с горы зигзагом!» – командовал тренер. И мы спускались «плугом». Помню, как он кричал одной нашей непутевой напарнице: «Бэллочка, ну что вы как на унитазе. Задницу поднимите». Все хохотали, и, кажется, никто не обижался.

А потом из Чегема отправились мы с местным проводником, молодым красивым парнем, в которого все сразу влюбились, в трехдневный поход в «Приют одиннадцати». Он располагался на высоте четырех тысяч метров. Подъем был очень тяжелым. Местами шли пешком, строго «след в след» за идущим впереди проводником по глубокому снегу. Чем выше поднимались, тем больше становилась толщина снежного покрова. Лыжи несли на себе. Это уж потом, спускаясь, встали на лыжи, но спускались с большой осторожностью. Поднявшись, усталые, завалились и как убитые заснули на откидных двухъярусных полках вагонного типа.

Наутро, когда выползли из спальных мешков наружу, буквально онемели от увиденного. Прямо перед нами, казалось, рукой подать, на солнце ослепительно блестели две снежные шапки Эльбруса. Господи, неужели мы совсем рядом! Вот тогда я и заболела «горной болезнью». Сейчас смешно вспоминать, но я не хотела уезжать в Москву. Прав Володя Высоцкий: «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». Когда спустилась с гор, вернулась домой, на работу, все казалось скучным, неинтересным. Такая тоска была на сердце. Но я никому не могла об этом рассказать, все равно никто бы меня не понял.

Летом 1962 года я отправилась в Прибалтику. Перед отъездом Леня Келдыш сказал строго: «Через неделю-другую я освобожусь, поедем в Карелию на байдарках. Я все организую, а ты жди моей телеграммы. Из Риги приедешь в Ленинград. Там я буду тебя ждать».

Сбудется – не сбудется – кто знает, а пока, захватив все свои наряды, отправилась я на курорт в Майори. И вдруг через неделю получаю телеграмму. «Выезжай таким-то поездом Ленинград. Встречу».

«Ну и командир», – подумалось мне, а сердечко приятно ёкнуло. Билет в Ленинград купила, ответную телеграмму послала, и в назначенный день и час Леня ворвался в вагон, еще не вышли пассажиры. Обнял меня, расцеловал и как-то почти по-отечески сказал: «Вот и молодец, что приехала». Быстренько пересели мы в поезд на Петрозаводск, а оттуда до Медвежьегорска. Мои курортные вещички отправили в Москву. Оказывается, Леня побывал у моей мамы и взял для меня теплые брюки, свитер, кеды, носки и прочее. Мама даже не удивилась, привыкла, что «Ирка всегда всё решает сама». Все ему отдала и, кажется, даже не беспокоилась.

Не помню, кто был с нами в том байдарочном путешествии, не назову имен и даже не вспомню облика тех двух ребят, что собирали две наши громоздкие байдарки, ставили палатки, выкладывали поленья и хворост для костра. Помню только Леню. Это был наш прекрасный свободный мир, полный дружбы, доверия, любви и взаимопомощи.

Но жизнь нас развела. Вскоре я надолго уехала работать на Кубу, потом на несколько лет – в Прагу, где в международном журнале «Проблемы мира и социализма» встретила Юрия Карякина. С этим моим другом-«недругом», возлюбленным и мужем я прожила всю оставшуюся жизнь hasta la tumba (до могилы), как говорят испанцы.

А с Леней Келдышем встретились мы почти через тридцать лет 18 декабря 1989 года на прощании с Андреем Дмитриевичем Сахаровым в ФИАНе. Юра сразу прошел к гробу и стал за спиной Елены Боннэр. Мне он наказал: снимай все (я в те годы много снимала на видеокамеру), конечно, тактично. В зале было много сотрудников ФИАНа и вообще ученых из Академии наук, были наши друзья из Межрегиональной депутатской группы[10]. Сразу увидела Гришу Явлинского и вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянулась – знакомые синие глаза почти седого Лени Келдыша. Оба мы застыли, не решившись подойти друг к другу.

А через два года Елена Георгиевна устраивала вечер памяти Андрея Дмитриевича в Большом зале консерватории. Оставила нам с Карякиным два билета в первом ряду партера. Мы немного опоздали. Я не смогла припарковать машину, да еще попали под дождь. Тихонько вошли в зал, когда собрание уже началось. Пробрались на свои места. Поднимаю глаза на сцену – прямо передо мной стоит директор ФИАНа Леонид Келдыш и говорит какие-то хорошие слова о Сахарове.

Смешно, но первая моя мысль: «Наверное, выгляжу как мокрая курица». И сразу вспомнила известную байку какого-то корреспондента, который брал интервью у Эдит Пиаф в больнице и не мог понять, почему она так нервничала. Оказалось, забыла напудрить носик. Но как только Леня закончил свою речь, я выскочила в фойе и тут же увидела его. Он тоже направился в фойе. Будто сговорились. Никого не было. Мы напряженно молчали. Наконец я выпалила:

– Господи, если б ты знал, каким потрясением была наша встреча!

– А если бы ты знала, дорогая, что означала для меня та встреча.

Оба замолчали. Кто-то уже тянул Келдыша: «Леонид Вениаминович, Елена Георгиевна вас ждет. Пора начинать». Да и мне надо было возвращаться к Юре. И что было говорить? Прожита целая жизнь, у каждого своя. И, слава богу, у обоих сохранились добрые, прекрасные воспоминания о встрече в те молодые беззаботные годы. Порой ожидания бывают много ярче самих событий, ну а воспоминания о них с годами становятся богаче ожиданий.

В 2016 году Леонид Вениаминович Келдыш ушел из жизни. Мы так и не встретились. Мой муж Юрий Карякин в последние годы тяжело болел, был прикован к постели, потерял речь. Я за время его болезни подготовила и издала шесть его книг. Но вот, оставшись одна, решила написать о Леониде Келдыше.

Леонид Келдыш. Служить науке и только ей

Не уверена, что я имею право писать о выдающемся ученом нашего времени, физике-теоретике Леониде Келдыше, чье имя носят эффекты, формулы, теории. Но ведь «избранных», тех, кто понимает в квантовой теории неравновесных процессов, нелинейной оптике и других премудростях, так мало!

В декабре 2001 года академик Юрий Рыжов вручил Леониду Келдышу премию «Триумф». Десять лет эту негосударственную российскую премию получали только писатели, художники, кинематографисты. Вместе с премией он получил и ювелирную статуэтку «Золотой эльф», выполненную по эскизу скульптора Эрнста Неизвестного, близкого нашего с Юрой друга. Мне тогда показалось, что есть какой-то символический знак в том, что в этой премии снова сошлись «физики» и «лирики», как когда-то в далекие годы «оттепели», в той неудавшейся первой попытке перестройки, когда мы, гуманитарии, мечтали о «социализме с человеческим лицом», а мудрые физики, и среди них Леня Келдыш, дружески над нами посмеивались.

Леонид Вениаминович родился в Москве 7 апреля 1931 года в большой и дружной семье. Прапрадед Фома Симонович Келдыш, православный, служил псаломщиком в Варшаве. Прадед Михаил Фомич Келдыш стал медиком. За заслуги перед отечеством был жалован генеральским чином и причислен к дворянскому сословию. Дед Всеволод Михайлович Келдыш – его называли «отцом русского железобетона» – основоположник методологии расчета строительных конструкций, генерал-майор инженерно-технической службы.

В роду Келдышей была польская, русская, еврейская, грузинская и даже цыганская кровь. Такой вот чудный замес! Недаром и дал этот род столько талантов. И что интересно: Келдыши никогда не скрывали своих дворянских предшественников, что в советские времена было небезопасно, и даже сохранили на Донском кладбище фамильный склеп. Там похоронен и Леонид Вениаминович.

Он был первым сыном Людмилы Всеволодовны Келдыш в браке ее с ученым-физиком, выпускником и профессором МГУ Вениамином Львовичем Грановским. Старшая из семи детей Всеволода Михайловича, очень одаренная, целеустремленная и независимая женщина, стала математиком. Ученица знаменитого математика Лузина, подвергшегося в 1930-е годы травле с подачи псевдоученых, она многие годы работала в Математическом институте им. В. А. Стеклова.

Брат Людмилы Мстислав Всеволодович стал выдающимся ученым в области прикладной математики и механики. Один из создателей советской космической программы, он многие годы был президентом Академии наук СССР.

Семье Келдышей пришлось познать репрессии. В 1935 году на «черном вороне» на Лубянку увезли бабушку Марию Александровну, уже немолодую мать семейства с больным сердцем. Шла кампания по изъятию золота. Золота у Келдышей не нашли, бабушку отпустили.

В ночь на седьмое ноября 1936 года «черный ворон» приехал за средним сыном Михаилом, аспирантом исторического факультета университета. На истфаке в том году арестовали около ста человек, в основном аспирантов и преподавателей. Летом 1937-го родителям на очередной запрос о сыне сообщили, что он осужден на 10 лет без права переписки. Кто тогда знал, что это означало расстрел? Михаил расстреляли 29 мая.

В 1938 году наступил черед брата Александра, который больше года провел на Лубянке. Александр был осужден как «французский шпион». Но, слава богу, помогла «рокировочка» в кадрах руководства НКВД. Пришел Берия и отменил некоторые самые нелепые дела. Александра выпустили. Всю войну он был на фронте.

Леонид тем временем закончил школу с золотой медалью и поступил на физический факультет МГУ, после окончания которого в 1954 году продолжил учебу в аспирантуре Физического института им. П. Н. Лебедева.

Здесь с 1942 года в Теоретическом отделе И. Е. Тамма работал будущий лауреат Нобелевской премии В. Л. Гинзбург, который стал научным руководителем аспиранта Леонида Келдыша, а потом его коллегой и другом на многие годы.

Виталий Лазаревич был не просто человеком талантливым, а наверное, и гениальным, но, как часто бывает с талантами, – открытый, веселый, жизнерадостный и очень спортивный. Говорю это потому, что именно таким остался он у меня в памяти уже в 1970-е годы в писательской Малеевке, куда любили наезжать ученые – физики и математики, впрочем забывавшие с нами, гуманитариями-литераторами, о своей учености.

А тогда, в начале 1960-х, я стала свидетелем настоящего человеческого подвига физиков – их ответственности и преданности своему учителю, оказавшемуся в беде. В январе 1962 года случилась страшная трагедия с Ландау.

Некоторые думают, что физика в нашей стране оставалась единственной наукой, избежавшей идеологического вмешательства со стороны партийно-государственной системы. Ведь когда властям нужна была атомная бомба, которую без физиков высокого класса сделать было невозможно, их не трогали. Или почти не трогали. Когда в 1949 году партийное руководство пыталось и физику подвергнуть «лысенкованию» на Всесоюзном совещании, Курчатов в разговоре с Берией доходчиво объяснил ему, что бомбы без теории относительности и квантовой механики не будет. Без Королевых, Туполевых, Ландау, Сахаровых, Келдышей обойтись было нельзя.

Но оказалось, что гнобить можно даже Сахарова. После ссылки его в январе 1980 года в Горький власти сильно давили на руководство ФИАНа с требованием его уволить. Но теоретики не уступили. В. Л. Гинзбург ходил во все инстанции, доказывая, что Сахаров может работать, даже находясь в Горьком. Помогла и поддержка международной научной общественности. Национальная академия наук США угрожала полным бойкотом АН СССР. В марте 1980 года на высшем уровне было решено, что Сахаров остается работать в ФИАНе и его могут навещать коллеги-теоретики.

Почему Л. В. Келдыш, не любивший никаких должностей, в 1989 году согласился стать директором родного института? Начинались трудные годы для фундаментальных наук, и он мужественно искал возможности спасти теоретическую физику и вообще фундаментальную науку в России, над которой нависла беда.

На расширенном общем собрании ученых РАН 10 декабря 1991 года он изложил свой пессимистический прогноз в попытке понять, «что нас ожидает в надвигающемся рынке, ведь фундаментальная наука, как все мы понимаем, рыночным товаром не является. И в то же время все мы сходимся в том, что считаем нашу фундаментальную науку национальным богатством, которое необходимо сохранить. <…> Если мы будем держаться на уровне всеобщего равного нищенства, то фундаментальная наука у нас умрет очень и очень быстро»[11].

В последние годы жизни Л. В. Келдыш много сил отдавал журналу «Успехи физических наук», одному из самых цитируемых российских научных изданий. Его выдающиеся научные достижения были отмечены многими наградами и премиями. Порой кажется, что на ученого, девизом которого смолоду было: «Никогда и ничего не просите, в особенности у тех, кто сильнее вас» (так говорит Воланд у Булгакова), премии в конце жизни сыпались как из рога изобилия.

Иду по Донскому кладбищу. Вот и уголок Келдышей. Нахожу могилу Леонида Вениаминовича. Всё так, как он хотел еще в молодые годы. Скромная плита, на которой написано ЛЕОНИД КЕЛДЫШ и больше ничего. Ему, настоящему рыцарю науки, звания были не нужны.

Глава четвертая

Перемена убеждений

Моя Куба

Июнь 1963 года. Наш самолет приземлился в Гаване. Бортпроводница пригласила пассажиров к выходу. Первыми к открытому люку авиалайнера Ту-158 привычно и шустро поспешили возвращавшиеся из отпуска жены советских специалистов с детьми. За ними – мы, две «зеленые» переводчицы, подписавшие годовой контракт с Комитетом внешнеэкономических связей СССР о работе на Кубе. В салоне нестерпимо душно. Но вот наконец выход! Ступаю на трап… и меня охватывает ужас. Горячая удушающая воздушная волна бьет в лицо. Терпеть не могу мокрой русской парилки, но что она в сравнении с этой пыткой! Судорожно хватаюсь за поручень, все вокруг поплыло. Открытым ртом, как выброшенная на берег рыба, пытаюсь глотнуть воздух. Но глотать-то нечего, кроме влажного, вязкого одурманивающего сгустка.

Короткие тропические ливни ежедневно, как по часам, накрывают город. А потом еще несколько часов от асфальта, домов, да, кажется, и от самих людей идут влажные испарения. Ведь солнце жарит как в аду.

Господи, неужели здесь можно жить! Что я наделала, какого черта поддалась на предложение поработать на Кубе, выучить испанский и посмотреть своими глазами молодую революцию «барбудос» («бородачей»). Кстати, первым, кто сделал мне это предложение, был мой отец. Он хорошо знал (по роду своей чиновничьей службы), что на Кубе огромный дефицит переводчиков, а потому берут всех, даже студентов, хоть немного знающих испанский. Ведь после провозглашения Фиделем курса на социализм (1961) и особенно после с трудом разрешенного ракетного кризиса в октябре 1962-го взаимная любовь кубинского лидера и советского премьера Хрущева («Куба – любовь моя», – с утра до вечера пело московское радио) вылилась в ошеломляющий по темпам рост военно-политических и экономических связей с Москвой. На острове оказалось столько военных и штатских специалистов из СССР, что слово «товарич» (именно так произносили его кубинцы) стало обиходным. Даже в аптеках появились карандашные объявления: «Товарич, спирту нету!» Да, первое, что раскупили наши, был чистый медицинский спирт, стоивший в Гаване до прихода русских копейки.

И вот теперь, когда я заставила себя спуститься по трапу на долгожданную кубинскую землю, в голове совсем по-иному прозвучала недавняя ироническая реплика наших летчиков, которые разрешили нам в Конакри, где самолет заправлялся, постоять с ними под крылом самолета, а не тащиться в грязный сарай аэровокзала для транзитных пассажиров. Тогда ведь рейсы в Гавану проходили не через Шенон, а через Африку, где было много «дружественных» нам государств, борьбу которых за «национальное освобождение» Москва усиленно поддерживала и финансировала.

– Ну что, девчонки, за «Волгами» поехали?

Я сначала не поняла, и тут он снисходительно пояснил мне, что все едут на Кубу заработать. Посидят в своих гостиницах с кондиционерами год-два, а потом, когда выкупят весь список товаров спецмагазинов «Березки», от автомашины «Волга» до «куклы-грелки на чайник», – отправляются домой.

«Вы что! – возмутилась я. – Мы едем помочь революции. При чем тут куклы-грелки!» Но заметила, что моя недавно обретенная подруга (познакомились в Шереметьево, ожидая рейса Москва – Гавана, отложенного по техническим причинам на восемь часов) почему-то промолчала.

Не помню, кто и как подтащил мой чемодан к столу таможенного досмотра. Ухмыляющийся мулат облегчил мой чемодан ровно наполовину, вытащив из него консервы и палки копченой колбасы. «Ну и черт с тобой, не помру, а тащить все-таки легче», – про себя ругнулась я.

Приехавшие на служебных машинах специалисты проворно разобрали своих жен и детей и уехали по своим гостиничным номерам с кондиционерами. Мы же остались как неприкаянные, не зная, куда податься. Но через некоторое время и за нами приехал «некто» из Бюро переводчиков и, удивившись, что нас всего двое, предложил: «Ну, девочки, переночуете в гостинице „Ведадо“, а потом мы с вами разберемся». Нам было все равно, хотелось только холодной воды.

За встретившим нас «некто» проследовали мы в небольшой военный джип-«козлик», который тут же рванул и резво помчался к столице революционной Кубы – Гаване. Встречный ветерок, пальмы, фантастически яркие кусты и дурманящий запах незнакомых цветов быстро подняли настроение. Вот уже и пригород столицы, довольно убогий. Но вскоре потянулись небоскребы вперемежку с когда-то роскошными особняками колониальной архитектуры. Напрягая остатки своих интеллектуальных способностей, пытаюсь читать испанские вывески. Кроме знакомого слова «empresa» («предприятие») – ничего не понимаю. Ладно, потом разберемся.

Вдруг наш «козлик» вырывается к океану и мчится по просторной набережной. Знаменитая набережная Малекон, место встреч влюбленных, место пританцовывающих даже по дороге на демонстрацию кубинцев. Как я потом убедилась, кубинцы вообще никогда не могли ни ходить, ни стоять, не пританцовывая. Это, впрочем, очень помогало им выстоять многочасовые митинги, на которых Фидель говорил по пять-шесть часов кряду.

Океан рвется к нам, обдавая измученных жаждой и солнцем московских девочек своей прохладой и брызгами. На его пути – высокий гранитный парапет, но целиком сдержать мощь водной стихии не может и он. Вдруг волна (наверное, девятый вал) перехлестывает через парапет и слегка обдает нас, сидящих в «козлике». То-то радость, хотя шофер явно чертыхается. Но чертыхается он не по-русски, и потому мы (а мы еще не знаем кубинских крепких слов) ничего не замечаем.

«А вообще здорово, что мы сюда приехали!» – кричу я своей подружке. Она смеется в ответ. Но едва только мы вкусили глоток океанской свободы, «козлик» резко тормозит и выкатывает к потрясающей красоты небоскребу, расположенному прямо на этом самом Малеконе. Это и есть гостиница «Ведадо».

Американцы построили ее в 1958 году, накануне краха режима Батисты и победы революции «барбудос». Построили по последнему слову американской техники. Простое и элегантное двадцатичетырехэтажное сооружение устремлялось в ослепительно-синее небо. Нам, приехавшим из-за «железного занавеса», не видавшим никогда никакой «заграницы» и считавшим шедевром архитектуры сталинские высотки, гостиница эта показалось чем-то ирреальным.

«Козлик» с шиком остановился у входа на широком подъезде-подлете под глубоким козырьком, покоившимся на четырех колоннах, увитых зеленью, и создававшим постоянную тень. К нам тут же выскочили двое мальчишек-носильщиков, негр и мулат, и стали рвать друг у друга наши скромные чемоданы. Первый порыв советской девушки – «Не надо, мы сами!» – был ими не понят. И через минуту мы оказались в просторном холле, прохладном (тогда кондиционеры работали еще очень хорошо), обставленном мягкими креслами и живыми пальмами. Я поначалу даже не заметила, что они были в кадках.

Сопровождавший нас «некто» (признаться, я его никогда больше не видела за весь год работы на острове) что-то объяснил метрдотелю, немолодому весьма элегантному джентльмену с набриолиненными волосами, и нам были выданы ключи от номеров на двадцатом этаже.

«Ваши чемоданы, – сказал нам метр, – ожидают вас в номере. Ужин вы можете заказать по телефону. В бассейн спускайтесь на специальном лифте, расположенном на каждом этаже рядом с основным. Обо всем, что пожелаете, сообщите телефонистке. Она работает круглосуточно». И посмотрел на нас мягким обволакивающим взглядом.

«Ну и ну, – подумалось мне. – Приехали. Вот тебе и революция. Да в такой роскоши небось и американские миллионеры не каждый день купаются».

Тем не менее, не моргнув глазом, приняв все как должное, мы поднялись каждая в свой номер. В голове звучал как будто записанный на пленку колючий голос инструктора из Международного отдела ЦК КПСС: «Держите себя достойно. Вы – советские люди! Да, не забудьте захватить утюг, надо всегда выглядеть подтянутыми и свежими». Уж не знаю, были ли мы свежими (каждая из нас, конечно, захватила утюг), но были мы тогда молодыми и, наверное, привлекательными. Во всяком случае, сразу почувствовали на себе взгляды кубинцев, полные восхищения.

Номер, в котором мне предстояло переночевать и, как потом оказалось, прожить почти год (о нас благополучно забыли, потому что по счастливой случайности мы «не оказались в списке»), поразил своей совершенно ненужной, по моим представлениям, роскошью. Ну зачем, спрашивается, мне кровать больше двух метров в длину и в ширину! Какой-то фантастический пушистый серебристый пол, по которому, наверное, в обуви и ступать нельзя! (Тогда в Москве о таких ковровых покрытиях, может быть, и знал кто-нибудь из высшей партноменклатуры, но только не мы, грешные.) Неведомые нам тогда стенные зеркальные шкафы с раздвижными дверками. А уж что творилось в ванной комнате – не описать! Две стены – зеркальные. Мраморный стол с углубляющимися раковинами. Нежно-розовая ванная на постаменте. Какие-то бесконечные шкафчики и полочки, видимо, для кремов, туалетной воды, духов и прочих изысков, коих мы в нашей комсомольской юности не знали.

Да, это был шок, хотя, признаться, довольно приятный. А поскольку человек быстро привыкает к хорошему, то я быстро научилась спускаться прямо в бассейн в купальнике, плавать там по утрам до работы, во время святой для всех кубинцев сиесты (обеденный перерыв со сном с двенадцати до трех), а потом еще и по вечерам. На пляж в Варадеро, знаменитый курортный городок, защищенный от океанской стихии самым большим коралловым рифом в Карибском море, удавалось выбираться, только если кто-нибудь приглашал. Нужна была машина. Пешком далеко, от Гаваны несколько километров, а общественный транспорт работал плохо.

Роскошные апартаменты – дело, конечно, хорошее, но есть захотелось очень скоро, а куда податься, было совершенно неясно. Мы прилетели в субботу. Ясно было, что до понедельника о нас никто не вспомнит. А заказывать обед в номер – извините, кто заплатит? Тут-то я и пожалела о тех палках копченой колбасы и консервах, которые положил в чемодан мой практичный папа и отобрал на таможне, видимо, не менее практичный служащий кубинской революционной власти.

Звоню подружке: «У тебя тоже всё выгребли из чемодана?»

И вдруг о чудо! Она, оказывается, уже успела познакомиться с теми летчиками, что доставили нас, столь ценный груз, в Гавану. И что уж совсем замечательно, они живут в нашей гостинице, потому что, по договоренности между «Аэрофлотом» и кубинским правительством, для летного экипажа места в этой гостинице забронированы на год. Мы на одном этаже, да еще так, что номер моей подруги – смежный с комнатой, занимаемой вторым пилотом, и стоило лишь открыть дверь – и мы оказались за столом, накрытым родными яствами. Забегая вперед, скажу, что эта смежная дверь сыграла роковую роль в пребывании на Кубе моей подружки и в семейной жизни второго пилота.

Но в ту первую гаванскую субботу мы ликовали – летчики, конечно, «позволили себе» водочки, подружка их поддержала, я наотрез отказалась (ненависть к этому делу впитала с молоком матери), но зато угощение и веселье разделила со всеми. Ребятам надо было в понедельник улетать, но на смену им заступал другой экипаж. И хозяйство у них было налажено. В ванной висели веревки, на которых всегда сушилось белье. Железные коробки из-под консервов они тщательно прятали, чтобы «камареро» (горничными в гостинице были исключительно мужчины-негры) не заподозрили их в «жлобстве» (мол, жалеют денег на еду!), а после каждой трапезы всё тщательно убирали, чтобы «не уронить достоинства советского человека». В качестве холодильника использовали (и нас научили) кондиционер, из которого постоянно шел поток холодного воздуха. Ну а для установления дружбы с братским кубинским народом время от времени подносили ребятам бутылочку и что-нибудь из продуктов. Очень скоро узнала, что все эти вышколенные «камареро» после победы революции практически остались без работы и без чаевых. А по карточкам, введенным революционной властью, получить съестного можно было немного, так что не только «камареро», но все служащие гостиницы, полагаю, включая и метрдотеля, жили впроголодь.

В понедельник я получила назначение в Министерство труда и карточки на питание для советских специалистов.

И где тут революция?

Потянулись довольно скучные рабочие дни. Переводила бумажки для начальника. Смешной всклокоченный старикан (так мне казалось, хотя этому «специалисту» не было и пятидесяти) сидел на Кубе второй год, и интересовало его только одно: как лучше отоварить заработанные песо – сразу перевести в сертификаты с голубой полосой, чтобы по заветному списку получить все в Москве, или прикупить что-нибудь по дешевке здесь, а в Москве реализовать с накруткой. Помню, как вызвал он меня, показал какие-то белые, вязанные крючком перчатки и спрашивает – будет ли на них спрос у модниц в Москве? Он не может решиться, жена уехала, а партию перчаток можно взять за копейки. Ну экономист-мыслитель, что возьмешь! А мне он – начальник. Значит, терпи.

Как ни странно, но при всех без конца звучащих и повсюду написанных лозунгах о кубино-советской дружбе сближение наше с работающими рядом молодыми кубинскими ребятами начальством не поощрялось. Но мы скоро нашли выход: кубинцы попросили – пусть ваша новая переводчица будет по утрам, до работы обучать нас русскому языку. Язык, как известно, сближает лучше всего, и скоро мы подружились. Все они были революционно настроенные и очень малообразованные. Конечно, антиамериканизм из них так и выплескивался по всякому поводу, хотя нашелся один скептик, которому я порой не знала, что возразить.

Я на сафре (уборке сахарного тростника). Куба, провинция Матансас. 1963

– Ну что у вас, советских, за чудовищные граненые стаканы?

– Стаканы как стаканы, а разве бывают другие? – опрометчиво возражала я.

– Ты что, никогда не видела американских стаканов тонкого стекла?

Или врывался в комнату:

– Опять дали советскую тушенку. Открываешь эту банку, а там в два пальца слой белого сала!

– Ну так ты сало выброси, а мясо вкусное. И вообще, чего тебе надо?

– А я люблю консервы американские!

И тут кто-нибудь его одергивал: «Поосторожнее, контра недобитая!» Впрочем, эта «контра» скоро исчезла навсегда.

Преподан был и другой неожиданный урок. Хотя революция провозгласила равенство всех кубинцев, в том числе и равенство расовое – белых, негров и метисов, оказалось, что на деле дружба и вообще какие-либо отношения белой женщины с неграми осуждались.

Мне надлежало выполнить на Кубе одно деликатное поручение – передать кому-то из партийных руководителей (имя запамятовала) теоретическую статью на тему «Война и революция» одного нашего сотрудника, большого друга кубинской революции и восторженного почитателя «революционных очагов» в Латинской Америке Кивы Майданика. Но статью надо было сначала перевести на испанский. Вот я и попросила помочь одного парня из министерства, который мне показался умнее других. И когда мы засиделись с ним над текстом, а он потом проводил меня в гостиницу, да еще поднялся в мой номер, что сразу было замечено и метрдотелем, и нашими советскими соседями, летчиками, я получила по полной программе. Особенно меня обескуражил наш пилот:

– Ты что, с ума сошла? Негра в номер привела! Да еще дверь не закрыла!

– Мы же вместе работаем, – пыталась я объясниться. И потом, при чем тут негр или не негр? Мы что, расисты?

– Дура ты дура, хочешь в двадцать четыре часа отправиться на родину?

Эта вечная угроза советским людям, работающим за границей: «Смотрите, в двадцать четыре часа отправят на родину!» Сколько раз я слышала ее в свой адрес! И сколько мне рассказывали, как к нашим девчонкам приходили ночью в номера «вежливые чекисты», вытаскивали их из постелей, где они с кубинцами постигали науку любви, – ведь в нашей комсомольской жизни секса не было! – и отправляли на родину.

А на Кубе все дышит любовью. Вот вам маленький пример. Секретарша нашего министра труда Мартинеса, очаровательная мулатка Росария, частенько приходила на службу в бигуди.

– Росария, ты опять в бигуди, а сегодня заседание коллегии министерства, тебе надо стенографировать, – возмущалась я.

– Да мне плевать на них, подумаешь, коллегия! У меня вечером свидание. Это будет сумасшедшая любовь (el amor de locura)!

Интересно было наблюдать, как гаванские проститутки, откомандированные революционной властью в целях перевоспитания на новую работу – в такси, разъезжали по городу, иногда прямо на рабочем месте договаривались о других услугах, но чаще, проезжая по знакомым адресам, кричали:

– Педро, приходи в восемь, да не задерживайся. В десять у меня Хуанито.

Так что евтушенковское «Куба – любовь моя!» было вполне оправданно.

Циклон «Флора»

В самом начале октября (1963) отправилась я с нашим специалистом по определению норм добычи в шахтных и открытых разработках на северо-восток Кубы, в провинцию Орьенте. Нам предстояло работать на никелевых рудниках в Никаро, Пинарес-де-Маяри и Moa.

Начальник мой в Министерстве труда, молодой кубинец и мой приятель (он, как и другие, просил учить его русскому языку, что я и делала по утрам), объяснил мне важность поставленной перед нами революционной задачи: никель для Кубы – почти то же, что алмазы – для ЮАР. По запасам никеля и кобальта Куба занимает первое место на североамериканском континенте. Американцы уже с 1935 года добывали и вывозили с Кубы никель. Теперь всё в руках народа, и мы должны установить правильные нормы добычи и оплаты труда.

Но меня, конечно, больше интересовали не никелевые рудники, а столица провинции Орьенте Сантьяго в предгорьях Сьерра-Маэстра – один из старейших городов страны, который был когда-то столицей. Я думала, что раз уж мы будем в Никаро, оттуда – рукой подать до Сантьяго. Когда собирались в поездку, ребята из министерства говорили слегка приглушенно, как бы по секрету: Сантьяго – это и есть настоящая Куба. Там танцуют настоящую румбу и там самые красивые креолки. Последнее, надо признать, в полной мере оценил мой сорокалетний специалист, которого я в первый же день просто потеряла. Зато его нашла красавица-креолка, и, полагаю, оба они остались довольны встречей вопреки всем настигшим нас ураганам и стихийным бедствиям. Я его не осуждала, ведь на Кубе, и особенно в Орьенте, все дышит любовью.

И еще мне рассказали, но уже мои подружки из гостиничной обслуги, что в Сантьяго живут настоящие колдуны и маги. И если хочешь задобрить бога судьбы Элегуа и бога-создателя Обаталу, нужно в полнолуние вылить за крыльцо яйца, перемешанные с водой и солью, а если не помогает, выход один – идти к колдуну. Но предупредили, что делать это надо осторожно, чтобы бдительные люди из комитетов защиты революции не знали, потому что религия на Кубе запрещена.

Машину нам дали в министерстве. Шофер, огромный мулат под два метра ростом, предупредил нас: «Выезжаем на рассвете, путь долгий, останавливаться не буду, да и ничего по дороге не купишь, так что берите с собой поесть, попить, а уж в Сантьяго, если доедем, – повеселимся! У меня там такая подружка, всех примет».

Около четырех утра выехали. Предстояло преодолеть 1200 километров и к ночи добраться до Никаро. Построенные американцами скоростные трассы были еще в очень хорошем состоянии, машины, тоже американские, позволяли большие скорости, что такое пробки – мы вообще тогда не знали. Так что не успели оглянуться, Гавана оказалась далеко позади.

Кубинцы хорошо водят машины, они вообще народ не просто изобретательный, а как-то удивительно быстро осваивающий любую технику и приспосабливающийся к любой ситуации. Шоферы нашего министерства, молодые, веселые ребята, конечно, с удовольствием похвалялись техникой вождения и нередко хулиганили за рулем. Один раз Пако, обычно отвозивший меня в гостиницу, вдруг предложил мне на пари покатать по всей Гаване, не коснувшись руками руля.

– А как это можно рулить без рук? – спросила я, считая его слова шуткой.

– А ноги на что?

Тут я вспомнила наши любимые детские велосипедные штучки – едешь без рук, подправляя движение велосипеда корпусом. Вершины пилотажа – полный круг на площадке без рук!

– Ну, давай! Спорим только, через весь город не проедешь!

И он проехал! Загодя рассчитывая, сколько секунд задержит его светофор на перекрестке, благо машин в Гаване было так мало, что всегда можно выбрать свободный ряд, он тихо подкатывал к перекрестку, удерживая руль ногами, потом слегка переставлял правую ногу на педаль и тихонько прибавлял газ. Моему изумлению и восхищению не было предела. Он выиграл пари, и мы пошли танцевать в ночной клуб. Там он как-то между прочим спросил: «Сhica, а сколько в тебе libras (фунтов)?» Я, затрудняясь перевести свой вес в фунты, честно признаюсь: «Пятьдесят девять килограмм». И он в ответ с характерным прицокиванием языка: «А-яй-яй, а как хорошо распределены!»

Кубинские шутки – комплименты (piropos) – это нечто особенное. С улыбкой вспоминаю, как в первые дни пешеходного передвижения по Гаване не знала, куда деваться от молодых ребят, которые что-то говорили вслед и, как мне казалось, смеялись. В Москве мы не привыкли к уличным комплиментам. И вообще старались на улице ни с кем не знакомиться. А тут – шагу нельзя ступить, чтобы тебе что-то не сказали. А потом, когда начала понимать кубинскую речь, гордо проходила мимо, получая свою порцию комплиментов.

Бывало так: идешь по жаре, каблучками стучишь, а рядом тихо едет машина и шофер сыпет и сыпет: «Rubia (блондинка), ну до чего хороша, а эти две стройные ножки, таких на Кубе не встретишь…» Говорит, говорит… и вдруг: «Rubia, bomba atomica… («Да ты атомная бомба, Кубу взорвешь!!!)». Поневоле расхохочешься.

Вот и наш мулат был из таких шоферов-асов, как нам пришлось вскоре убедиться. Ехали целый день, почти без остановок. Мы в дороге поспали, а водитель как одержимый – только руль, только дорога.

К вечеру подъехали к небольшому городку Маяри (Mayarí). Нам надо было пересечь реку, и оттуда уже рукой подать до Никаро. Но внезапно резко изменилась погода. Сильный ветер, где-то раскаты грома, начался проливной дождь.

Въезжаем в городок. Впечатление, что в городе карнавал. Музыка, танцы, шум, веселье. А по радио объявляют, что на остров надвигается ураган, и всем предлагается разойтись по домам. Но веселых и беспечных кубинцев, кажется, эти предупреждения мало пугают. И только когда дождь припустил во всю, стали расходиться.

Подъезжаем к мосту через Маяри, а его практически нет! Вода, вернее, не вода, а бурые потоки селя, спустившейся со склонов, поднялись и вот-вот поглотят мост.

Что делать? Оставаться в городе нельзя. Ехать через мост, края которого жадно облизывает зверь-поток, – безумие. Свалимся и с концами, ведь на мосту даже нет бокового ограждения. Специалист мой молчит, я тоже, наш сопровождающий из министерства будто прирос к сиденью и закрыл глаза. И тут наш изрядно уставший, вымотанный дорогой шофер-мулат, ни о чем никого не спрашивая, въезжает на мост и каким-то чудом по этой жиже, захлестывающей машину до дверей, скользит, не давая ей уйти ни на дюйм ни вправо, ни влево, и через две-три минуты мы оказываемся на другом берегу.

Как можно пройти по проволоке? – спросили однажды у Володи Высоцкого. Подумал – и вдруг показал. Разбежавшись – проскользил.

Вот и мы проскользили и проскользнули. Признаться, я даже не успела испугаться. А теперь думаю – спас нам жизнь этот парень-мулат, а я даже имени его не помню. Довез нас до Никаро (там нас разместили в какую-то гостиничку), распрощался и исчез, наверно, сумел добраться до своей девчонки в Сантьяго.

Но не успели мы разложить свои вещички, как за нами прислали грузовик и всех, кто был в гостиничке (а это было хлипкое одноэтажное строение), повезли в единственный крепкий кирпичный дом, здание заводоуправления, построенное американцами.

Набилось довольно много народа, в том числе и детей. Устали мы так, что повалились на столы, составленные в центре какого-то кабинета, и заснули буквально мертвецким сном. Проснулась я от толчка и детского шепота: «Хуанито, ты только посмотри, какая задница (culo). Нет, ты посмотри на эту совьетику, как тебе ее задница?» Два пацана лет восьми обсуждали меня… Вот вам Куба! Я ругнулась на них и уже до утра спала без просыпу.

Утром узнали, что обстановка очень серьезная. Из здания заводоуправления нас не выпускали. Принесли воды и немного бананов.

6 октября. Слушаем Радио Гаваны: «Около двух суток на востоке Кубы свирепствует циклон „Флора“. Стране нанесен значительный ущерб. В провинциях Орьенте и Камагуэй в результате сильного ветра и проливного дождя реки вышли из берегов. Разрушены жилища. Население эвакуируется. Восточной Кубе угрожает наводнение. В центре урагана скорость ветра достигает 176 километров в час».

Потом уже мы узнали, что ураган описал над островом замысловатую петлю. Это был тот самый опасный блуждающий циклон, который над сушей поворачивает вспять, как бы пересекает собственную трассу и опустошает все уцелевшее вокруг. А мы оказались в его эпицентре.

Через день потихоньку выползли из нашего укрытия. Увидели страшную картину: смерч вырывал из земли пальмы, как легкие пустышки, рухнули бетонные опоры, телеграфные столбы, крыши с домов были сорваны, от нашей гостинички остались развалины. Мы – голодные, куда податься, не знаем. Сопровождавший нас кубинец из министерства куда-то исчез. Что делать? И вдруг – о чудо! – нас приглашают «к столу». Несколько мужичков раздобыли где-то кабана, зарезали, ободрали, разожгли костер и приготовили «свинину на вертеле». Кубинцы всегда найдут выход. Может, они потому так долго терпят лишения, что каждый умеет вывернуться и придумать что-нибудь для выживания.

Ни о какой работе «по нормированию труда» не могло быть и речи. Надо было пристроить куда-то советских «товаричей», и нас пригласил на стоявший в бухте Никаро советский корабль капитан N. Вот где было раздолье! Душ, роскошный обед, свои родные русские офицеры и матросики. Специалист был принят капитаном, а я улизнула на верхнюю палубу, где молодые матросы играли в пинг-понг, и оказалась в родной стихии. Обставила их запросто, устроили небольшой турнир. Но солнце так жарило, что спортивную программу пришлось сократить. Ребята предложили мне принять душ, и я, естественно, отправилась в их матросский кубрик, даже не подозревая, какая иерархия существует на корабле и как неприлично молодой девушке отправиться в матросский кубрик. Потом уже от своего «специалиста» узнала, что вездесущий гэбэшник и здесь готов был сочинить дело о «недостойном» поведении, да капитан его одернул.

А еще через день нас ждало новое испытание. За нами прислали вертолет, чтобы эвакуировать в Гавану, поговаривали, что это личный вертолет Че Гевары, но только предложили нам вместе с теми, кто прилетел из Гаваны для инспектирования и определения размеров нанесенного ураганом ущерба, пролететь над провинцией Ольгин.

Вертолет летел низко, и в нос ударило мертвечиной. Город Маяри, казалось, исчез. Он был практически весь залит потоками селя. Дома разрушены. А скот, который не успели выпустить из загонов (в глаза бросались прежде всего коровы), погиб на металлических с шипами заборах и теперь разлагался от тропического солнца. Вот тут-то я вспомнила того мулата, что спас нам жизнь, вывезя из этого городка, обреченного на смерть. От домов ничего не осталось. Где то веселье, та музыка и танцы, что гремели еще несколько дней назад? Где эти беспечные кубинцы? Удалось ли их эвакуировать? На это нам ответов не давали. С нами, гостями, вообще ничего не обсуждали.

Бушевавший над Восточной Кубой десять дней циклон «Флора» унес почти тысячу жизней. 175 тысяч человек остались без крова. Уже дома, в Москве, узнала, что Советский Союз подарил кубинскому народу оборудование для домостроительного комбината.

Как устроен кубинский режим

Уже почти полгода я работала переводчицей на Кубе. Осмелела, забыв свои первые страхи. Развязался язык. Исколесила почти весь остров с советскими специалистами. И вдруг в январе 1964 года меня неожиданно пригласили в Центр переводчиков при нашем посольстве и сообщили, что со дня на день ожидают прибытия правительственной делегации, которая подготовит и, возможно, подпишет Договор о сотрудничестве между Кубой и СССР в области гидроэнергетики. Предложили, точнее, командировали меня на работу с этой делегацией. Вскоре поняла, что ларчик просто открывался. В делегации был (или возглавлял ее, уж не помню) мой отец Николай Афанасьевич Зорин. Конечно, он еще в Москве попросил: «Разыщите там мою дочку, переводчицей работает». Ну и наши чиновники постарались. Впрочем, мне бы надо не иронизировать, а поблагодарить их, потому что благодаря двухнедельной работе «на правительственном уровне» я многое повидала. И, может быть, никогда бы не поняла без этого уникального опыта, как просто и жестко устроен был революционный режим на Кубе.

К назначенному времени приехала в Гаванский аэропорт, чтобы встретить делегацию, и, конечно, прежде всего повидаться с отцом. Не сразу заметила в небольшом зале ожидания для VIP-персон невысокого, хорошо сложенного (без столь привычного для всех обитателей острова «животика») немолодого кубинца в военной форме, который приехал сюда с той же целью – встретить советских правительственных чиновников.

Знакомимся.

– Команданте Фаустино Перес. Директор Национального института гидротехники.

Поездка по стране с правительственной делегацией. Ирина Зорина и команданте Фаустино Перес. Январь 1964

«Команданте, – отмечаю про себя, – значит, один из ближайших сподвижников Фиделя и герой революционного движения. Ведь такого звания удостаивались немногие». Правда, имя – Фаустино Перес – оказалось для меня незнакомым, что, впрочем, легко было объяснить моим плохим знанием реалий кубинской революции.

Делегация появилась. Дружеские приветствия, объятия. Обязательное шампанское за успех дела (потом оказалось, как и во всех грандиозных экономических планах Фиделя, – «за успех безнадежного дела») и недолгое прощание.

Встречавшие из местного начальства тут же отправились в гостиницу, предвкушая выпивку с привезенной водочкой и солеными грибками.

«Команданте» держался во время официальной беседы корректно, дружески, но, как мне показалось, несколько скованно. Признаюсь, он мне сразу понравился. Красивый, легкий и подвижный человек с приятной улыбкой и какой-то необъяснимой грустью во взгляде.

Раздавленный соратник

Фаустино Перес. Один из руководителей партизанской борьбы в Сьерра-Маэстра. Молодым человеком включился в подпольную революционную деятельность в Гаване, входил в руководство «Революционной директории», опорой которой было студенчество, интеллигенция, средний класс, либерально настроенные политики. Участник высадки на Кубу со знаменитой яхты «Гранма». Вместе с Фиделем принял первый бой, уцелел. Храбро воевал в горах Сьерра-Маэстра, потом был направлен в Гавану для организации революционной борьбы в городах и на равнине. Снова вернулся в горы, в партизанскую армию. Вместе с Фиделем Кастро, Камило Сьенфуэгосом и Убером Матосом вошел в Гавану в январе 1959 года в Первой колонне имени Хосе Марти.

Когда начались революционные суды над «врагами» революции (уже в первые недели 1959 года было расстреляно 600 «военных преступников» и еще 5000 «контрреволюционеров»), в среде интеллигенции и студенчества возникает отвращение к произволу, царящему в революционных трибуналах. Председатель трибунала Феликс Пена кончает жизнь самоубийством. Лидер «Революционной директории» Убер Матос, один из самых популярных партизанских командиров Сьерры, направляет Фиделю письмо, в котором выражает несогласие с жестокими расправами и обвиняет его в установлении личной диктатуры.

После провала вооруженной интервенции, организованной ЦРУ в районе залива Свиней в апреле 1961-го, авторитет Кастро становится непререкаемым. Репрессивный аппарат новой революционной власти получает оправдание для ликвидации в течение 48 часов всей сети оппозиционных организаций. Фидель расправляется и с врагами, и с бывшими соратниками.

Осмелившегося выступить публично против него Убера Матоса отправляют на двадцать два года в тюрьму как «предателя революции». Заступившегося за него Фаустино Переса ждет та же участь, но он вымаливает у Фиделя прощение и платит за это большую цену: он вынужден уйти из политической жизни, его задвигают на второстепенные роли в чиновничьем аппарате. Сьенфуэгос, поддержавший Матоса, погиб в авиационной катастрофе при загадочных обстоятельствах. Еще один лидер кубинской революции – аргентинец Че Гевара сам покинул «Остров свободы» в 1967 году и погиб в Боливии, где пытался разжечь революционный очаг. В массовых чистках были уничтожены многие соратники того, кто стал единоличным правителем на Кубе.

С Фаустино Пересом наша советская делегация специалистов-гидротехников и я вместе с ними совершила двухнедельную поездку по стране. Было, конечно, много показухи: мы участвовали в уборке сахарного тростника, нам демонстрировали революционную сознательность на пионерских сборах и на собраниях молодежи. Мы прошли тропою высадившихся с яхты «Гранма» – это был длинный деревянный настил над топкими болотами в районе Лас-Колорадас. Но произошло – и это главное для меня – знакомство не только со страной, но и с системой организации власти.

Первое, что поразило, – «Дома партии» (Casas del partido). Все сколько-нибудь значимые гостиницы и особняки были национализированы и предоставлены в распоряжение партии и революционной власти. Хорошо охраняемые, они были абсолютно недоступны для простого люда, даже для обозрения. Внутри – роскошь, прекрасные бассейны, сады и великолепно сервированные столы с тропическими фруктами и морскими яствами. А ведь я уже знала, что по карточкам кубинцам давали одного цыпленка в месяц, бутылку растительного масла, два-три килограмма риса. Хлеб можно было купить только по утрам, опоздаешь – останешься ни с чем. И даже советским «специалистам», которых отоваривали лучше, приходилось туго. Конечно, я и на родине знала, что такое спецраспределители и жизнь «за забором». Но здесь, на Кубе, с ее малыми размерами, социальные контрасты особенно бросались в глаза.

Нам были предоставлены шикарные американские автомобили, в нашем распоряжении был самолет, правда советский Ан-24 (легкомысленные кубинцы доверили мне в воздухе штурвал, что кончилось грандиозным скандалом). И почти везде – вышколенная прислуга и огромное количество соглядатаев в военной форме.

Помню один инцидент. Ехали ночью на большой скорости – дороги, построенные американцами, позволяли. Вдруг мелькнул чей-то силуэт… Скрежет тормозов – непонятно, то ли сбили, то ли задели перебегавшего дорогу мальчишку. Шофер и сидевший с ним особист хотели ехать дальше. Но Фаустино потребовал остановиться. Мальчика, слава богу, только задели крылом, он свалился в канаву, повредил ногу. Фаустино распорядился отправить его в клинику.

Мне все больше нравился этот интеллигентный человек, непохожий на малообразованных и всегда громко говоривших «защитников революции» – они были повсюду: и в нашем Министерстве труда, и на митингах, и на улицах. Фаустино не изображал специалиста в вопросах гидростроительства на наших деловых встречах, но толково и руководствуясь здравым смыслом поддерживал то малое, что можно было сделать. А вообще-то, весь наш проект строительства на Кубе гидроэлектростанций был полной туфтой. Зато все члены делегации увезли хорошие гонорары в виде сертификатов для отоваривания в магазине «Березка».

Пока будет жив Фидель, на Кубу не вернусь!

Делегация уехала, я вернулась на работу в Министерство труда, но с Фаустино мы не расстались, хотя и виделись редко. Как-то я ему сказала, что хочу познакомиться с Фиделем, и рассказала о нашей с ним встрече – невстрече.

Кажется, в октябре 1963-го возвращаюсь с работы на сиесту в гостиницу и вдруг вижу: весь холл, обычно пустой, заполнен молодыми людьми, но явно не кубинцами, а посередине возвышается Фидель. Оказалось, приехала делегация канадских и французских студентов, их привезли в «Ведадо», и туда неожиданно нагрянул Фидель. Беседа беспорядочная, на английском и испанском. Вдруг Фидель обращается ко мне с обычным на Кубе вопросом:

– Сhica, que haces por la noche? Quieres salir?[12]

Я растерялась – не шутка ли? Впрочем, он тут же спросил меня:

– Eres francesa?[13]

– No, soy sovietica[14].

– Entonces – no[15].

И тут же заговорил с другими.

Меня это как-то обидело, впрочем, я не поняла, почему ему не понравилось, что я – советская. И Фаустино, смеясь, объяснил: «Ну зачем Фиделю приглашать погулять советских девушек? Во-первых, за вами хорошо наблюдают ваши товарищи, а к тому же если Фиделю кто-нибудь понравится, ему и так эту девушку приведут».

Но мне хотелось познакомиться с Фиделем. И у Фаустино созрел такой план – организовать мне встречу, чтобы сыграть с Фиделем партию в пинг-понг. Он знал, что я очень прилично играю. Сразу предупредил: играть будем ночью. Согласилась. Но встреча все время откладывалась, и наконец было назначено время. И тут Фаустино вдруг, как само собой разумеющееся, заметил: «Ты, конечно, понимаешь, что Фидель должен выиграть. Никто не может обыграть Фиделя».

Праздник революции 26 июля. Выступает Фидель. Ирина Зорина на трибуне для VIP-гостей. Гавана. 1964

Это условие было неприемлемым и просто глупым. И я послала его к черту, да и сама встреча-игра сорвалась. А потом мы с Фаустино уже почти и не виделись. Он еще пригласил меня на трибуну для почетных гостей на главный революционный праздник 26 июля, а когда я уезжала в августе 1964 года, пришел меня проводить и подарил пластинки с прекрасными кубинскими песнями.

Когда я улетала с Кубы, сказала себе, может быть, и не очень всерьез: пока будет жив Фидель, я на Кубу не поеду. Слишком много там увидала и многое поняла. Облавы, расстрелы, тюрьмы для «контрреволюционеров». Я довольно много узнала об этом от одного молодого «расстрельщика» из Seguridad (кубинская Служба безопасности), который ухлестывал за мной. Он не говорил мне, в каком чине «служит революции», но охотно рассказывал, скольких они отловили прошлой ночью, сколько сразу пошло в расход. От него узнала, что его шеф Че Гевара сам проводил допросы контрреволюционеров в страшной тюрьме в крепости Ля Кабанья (ребята, с которыми я работала в Министерстве труда, побаивались даже смотреть в сторону этой старой крепости) и учил подчиненных: «Чтобы послать человека на расстрел, суд не нужен. Революционер должен стать хладнокровной машиной для убийства, движимой чистой ненавистью».

Проводы в Министерстве труда. Июль 1964

Я этого необразованного крестьянского парня, воевавшего вместе с Фиделем, терпела, слушала, запоминала. Поняла, что сам он в Службе безопасности человек не маленький. Приезжал за мной на прекрасной американской машине: «Поедем, chica, на пляж, в Варадеро?» И когда решил, по-видимому, что «клиент созрел», пригласил меня посмотреть свой роскошный особняк, конечно «национализированный» революцией. Я не отказалась – хотя это была чистая авантюра с моей стороны – поехать в дом парня из кубинской Seguridad.

Роскошный дом с шикарным подземным гаражом, с лифтом, поднявшим нас на четвертый этаж. А там… Огромная гостиная. Батареи бутылок виски, водки, бакарди, испанских и прочих вин. Поразившая меня, советскую комсомолку, американская автоматическая музыкальная машина. Потом – библиотека… Успела только разглядеть золотые корочки книг Real Academia Española – издания Королевской академии Испании. И вдруг вижу на столе «Утопию» Томаса Мора, английское издание.

Июль 1964

– А это тебе зачем?

– Ну так, один английский детектив. Надо подтянуть язык. При допросах приходится и по-английски говорить.

Ну, думаю, и тип. На вид лет двадцать шесть. «Грязно необразован», как сказал бы Достоевский, но зато в доверии у Фиделя. А теперь получил власть решать судьбы. Вычисляет и арестовывает контрреволюцию.

Я тогда еле ноги унесла из этого «национализированного революцией» особняка, получив вдогонку злобное: «Валентина Терешкова, проваливай отсюда!» Почему – Валентина Терешкова? Она как раз летом 1963 года приезжала на Кубу после своего полета в космос. И была для кубинцев символом советской женщины и, по-видимому, недоступности ее для простых смертных. Слава богу, наши гэбисты ничего не узнали об этом моем визите.

Немного наивная «клятва» самой себе не возвращаться на Кубу, пока там живет и правит Фидель, многое определила в моей профессиональной судьбе. Хотя я многие годы занималась Латинской Америкой, о Кубе никогда не писала. Мое понимание режима Фиделя Кастро как диктаторского, террористического, сочетавшего международный терроризм с торговлей наркотиками в те годы не могло найти места в советской печати. Врать не хотела, а правду написать, тем более опубликовать, не могла. Только друзьям рассказывала о том, что там происходило. Но и у друзей, особенно левых интеллектуалов из Испании, тем более из других латиноамериканских стран, моя критическая позиция не находила понимания.

На Кубе произошел слом моего советского мировоззрения. С тех пор – если выразиться словами моего знакомого по «оттепельным» временам поэта Ханса Магнуса Энценсбергера – «на любые разновидности диктаторского правления я реагирую прямо-таки иррациональным отторжением».

Но Кубой я интересовалась всегда. У меня осталось там много друзей. Некоторым удалось покинуть остров, бежать в Майами, другие перебрались в Испанию. Я встречалась с ними уже в годы перестройки и еще об этом расскажу.

Глава пятая

Мы встретились в Праге

Летом 1964 года я вернулась с Кубы. В Шереметьево меня встретил мой друг Леня Липкин. Он ждал целый год и даже успел к моему приезду приготовить однокомнатную кооперативную квартиру в надежде на то, что мы поженимся. Увидев меня, застыл в изумлении, но уже через минуту со свойственным ему чувством юмора заметил: «Тебя сейчас в милицию заберут!»

Конечно, мой яркий кубинский наряд, сшитое в Гаване платье, затянутое в талии и вызывающе облегающее бедра, обнаженные плечи и спина, весь мой «провокационный» облик в стране, где царила показушная мораль и где «секса нет», как уверенно заявила на первом международном телемосте член «Комитета советских женщин» Людмила Иванова, был явно неуместен. Освободилась я от кубинского шлейфа далеко не сразу и, признаюсь, неохотно.

Москва показалась мне серой, будничной. Никто не улыбается, никто не говорит тебе ни к чему не обязывающих комплиментов. В очереди к паспортному контролю и багажу все угрюмо наблюдают друг за другом, как бы кто не обошел. В Гаване казалось, что любовь разлита в самом воздухе. Здесь царила какая-то необъяснимая неприязнь. Так что никакой особой радости от возвращения на родину я не испытала. Сразу вспомнилось, как нас без конца стращали наши гэбэшники и начальство: «В 24 часа на родину отправим!» Я в ответ бурчала: «Вы меня родиной не запугаете!»

Пришла в свой родной Институт мировой экономики и международных отношений, в аспирантуру. Надо было писать диссертацию. А там узнаю, что на меня поступил запрос из Международного отдела ЦК КПСС: посылают работать редактором-консультантом по Латинской Америке в Прагу в международный журнал «Проблемы мира и социализма».

Сейчас мало кто помнит, что был такой небезынтересный журнал, выходивший на многих языках, в международной редакции которого собрались самые разные представители компартий, от опасных итальянских ревизионистов и умеренно либеральных французов до чудовищно необразованных коммунистических лидеров «третьего мира» вроде секретаря Компартии Ирака Халеда Багдаша.

Время было «оттепельное», после ХХ съезда боролись с культом Сталина. Для прилива новой крови и создания нового имиджа комдвижения набрали в редакцию молодых талантливых философов, историков, политологов. Среди них были Николай Иноземцев (потом он возглавил наш Институт мировой экономики и международных отношений Академии наук), Анатолий Черняев (многие годы руководил группой консультантов Международного отдела ЦК КПСС, потом стал помощником М. С. Горбачева), гениальный философ Мераб Мамардашвили, известный журналист Отто Лацис, историк Евгений Амбарцумов (он стал моим научным руководителем), мой друг и коллега по аспирантуре Владимир Лукин. Работал там с 1961 года Юрий Карякин и еще немало хороших людей.

Но в тот момент я об этом ничего не знала, а самого журнала и в руках не держала. Вызывают в ЦК! Как я понимаю, для назидательной беседы. Опять будут говорить «не забудьте взять с собой утюг, советский человек должен выглядеть за рубежом опрятным и подтянутым».

Но принявший меня Анатолий Сергеевич Черняев не делает никаких наставлений, только просит передать привет одному человеку в редакции – Юрию Карякину и поздравить его со статьей о Солженицыне.

Прихожу в институт попрощаться перед новой поездкой, встречаю бывшего коллегу историка Александра Вебера, который только что приехал из Праги, и вдруг он неожиданно начинает мне рассказывать о совершенно необыкновенном, талантливом и смелом Юрии Карякине. «Что они, сговорились что ли – всё о Карякине да о Карякине!»

Я тогда далека была от нашей литературно-политической жизни и ничего не знала о двух статьях Карякина о Достоевском и о Солженицыне, напечатанных в этом журнале. Среди московской интеллигенции много говорили о них, читали, передавали из рук в руки. Первая – своего рода реабилитация Достоевского, ведь долгие годы при советской власти он был чуть ли не запрещенным писателем. Вторая – расчет со сталинщиной, с «казарменным коммунизмом». И это в то время, когда невозможно было покуситься на основы марксизма. Впрочем, тогда все это меня мало интересовало.

Быстро прошла какие-то формальности при оформлении документов, собрала вещички, прихватила пишущую машинку, получила билет и 2 сентября 1964 года в роскошном вагоне, в отдельном купе отбыла в Прагу. Удивительно быстро привыкаешь к комфорту, который обеспечивает тебе приобщенность к ЦК КПСС!

В дороге, по легкомыслию, чуть не отстала от поезда в Варшаве. Наш поезд по расписанию стоял там два часа. Вышла на перрон. Оглядываюсь, есть ли такси, хотя польской валюты у меня нет. И вдруг ко мне направляется молодой «шляхтич» и галантно приглашает посмотреть город. Привыкшая на Кубе к тому, что все мне оказывают внимание, соглашаюсь. И вот мы уже едем на машине по Варшаве. Мне все интересно, город красив, зелен, солнце светит, настроение прекрасное. Тем не менее я посматриваю на часы и в какой-то момент говорю своему неожиданно образовавшемуся гиду, что пора возвращаться на вокзал. Он горячо и искренне убеждает меня, что еще много времени, успеем. Ну что ж, жителю города виднее: успеем так успеем. Но когда остается уже совсем немного времени до отхода поезда, настаиваю: «Пора!» Показываю свои часы, и вдруг он меняется в лице: он не учел часовую разницу во времени!

Я едва успеваю вскочить в тронувшийся вагон. Happy end, но и урок на будущее.

Хорошо помню дату приезда в Прагу, с которой в моей жизни начался новый отсчет. 4 сентября 1964 года – президентские выборы в Чили (а ведь я пишу диссертацию о чилийской Христианско-демократической партии). И первый вопрос встретившему меня коллеге Киве Майданику:

– Знаешь результаты выборов?

Он удрученно:

– Альенде снова проиграл!

А я ликую. «Мой» кандидат от Христианско-демократической партии Эдуардо Фрей стал президентом, получив 56 процентов голосов. Хотя в голос восторга не выражаю, знаю, сколь горячим поклонником Фиделя Кастро и «перманентной революции» в Латинской Америке является мой начальник. Он частенько воображал себя участником партизанского движения и мог в порыве вдохновенного рассказа, гуляя по Праге, показывать, где удобнее располагать огневые точки партизанской городской герильи.

Еще на Кубе я научилась помалкивать. Однажды на приеме в советском посольстве по случаю очередной годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1963 года вступила в спор с Че Геварой. Этот молодой красавец сидел в садике один, и я решилась подойти к нему. Почему бы не обсудить волновавший меня тогда вопрос о мирном приходе к власти «левых», что представлялось в Чили вполне возможным?

– Какие выборы? Власть завоевывается винтовкой! Ты что, chica, истории своей страны не знаешь? А может, ты против Октябрьской революции?!

Тут я заметила, как быстро подтянулись к нам наблюдавшие за всеми «специалисты в штатском», и поспешила прекратить дискуссию, позорно ретировалась.

* * *

Редакция журнала «Проблемы мира и социализма» размещалась в красивейшем районе города – Дейвице, на улице Тхакурова (имени Рабиндраната Тагора), в пятиэтажном добротном здании, где прежде помещался (и вновь помещается сегодня) Католический теологический факультет Карлова университета. Некоторые сотрудники журнала в шутку именовали нашу редакцию «Пражским Ватиканом».

Район Дейвице красивый, зеленый, хорошо спланированный. Недалеко – Градчаны, исторический центр с узкими, мощенными камнем улицами и невысокими старыми домами. А если переехать по мосту над Влтавой и просто пройтись пешком, попадаешь в самый центр Праги. Дейвице до сих пор называют «русским», потому что и сегодня тут часто селятся россияне. Здесь были построены школы для русских детей, действуют православные храмы. А знаменитый парк Стромовка был нашим любимым местом отдыха.

Поселили меня на первое время в общежитие редакции на пятом этаже. Большая светлая комната, рядом еще три свободных, кухня со всеми удобствами, ванная, туалеты. Убирают каждый день чешки, приветливые, но, как оказалось потом, и вороватые. Был неприятный эпизод. Вызывают меня в полицию и просят опознать вещи. Я нахожу там свои. Оказывается, кое-что у меня украли, а я даже не спохватилась, впрочем, это на меня похоже. Потом я переселилась в дом на улице Дейвице, где жили многие сотрудники журнала.

Рабочий кабинет с телефоном и книжными стеллажами мне выделили на третьем этаже, недалеко от шеф-редактора и ответственного секретаря. Да, жили сотрудники очень вольготно. На первом этаже – богатейшая библиотека, прекрасная столовая-ресторан, кафе, хозяйственные помещения, где нам помогали чешские «соудруги» – товарищи. В общем, в сравнении с нашим академическим Институтом мировой экономики, который ютился в здании гостиницы «Золотой колос» на ВДНХ, и даже в сравнении с министерскими помещениями на Кубе все это выглядело роскошно и… настораживающе.

Чуть-чуть оглядевшись, вспомнила, что надо передать привет Карякину от Черняева. Спрашиваю у своего непосредственного начальника Майданика: «Слушай, в Москве все мне говорили о каком-то Карякине. Где он? Мне надо передать ему приветы».

В ответ – смех, тащит меня к доске объявлений: «Сейчас увидишь приказ об административном взыскании. Он с друзьями уехал на выходные из города, где-то они, видимо, загуляли и в понедельник не вернулись на работу. Но в действительности ответственный секретарь журнала Александр Иванович Соболев не может ему простить, что, пока он уезжал в командировку на Кубу, Карякин протащил через редколлегию свою статью о Солженицыне».

А через пару дней Карякин сам меня нашел. Заходит в середине дня ко мне молодой, как мне показалось, парень (ему уже было 34 года) с копной черных вьющихся волос. Взгляд веселый и одновременно пронзительно-оценивающий. Без обязательного тогда для всех работников редакции пиджака и галстука, в мягкой, почти домашней куртке.

Познакомились. Передала ему привет от Черняева, немного поговорили, и вдруг он неожиданно спрашивает:

– В волейбол играете?

– Играю немного, – сказала я не без гордости, – выступала за сборную гуманитарных факультетов МГУ, на четвертом номере, на распасовке.

– Ну вот и приходите после работы, попасуете нам.

А после нескольких партий волейбольных пригласил меня в свой кабинет, огромный, с двумя или тремя столами, заваленными книгами и рукописями; еще помню, стоял там велосипед.

Тут же показал мне, как стоит пятнадцать минут на голове (он занимался йогой). С этим был связан и курьез. Окно его выходило на здание чешской «беспечности», то есть госбезопасности, откуда пришел запрос: почему в окне солидной редакции каждый день торчат чьи-то ноги?

Ну а потом началась карякинская идеологическая атака. Помню, как увлеченно рассказывал он мне о сталинской придумке – организовать «ленинский призыв» после смерти Ленина, чтобы растворить ленинские кадры в массе новых партийцев, преданных новому вождю. О ленинском «завещании», объявленном Сталиным «троцкистской фальшивкой». Теперь мало кто помнит, что за распространение этого «завещания», в котором предупреждалось, что он груб и опасен для партии, давали десять лет лагерей.

Говорил Карякин напористо. Сказал, что хотел идти работать в комиссию по расследованию преступлений Сталина и реабилитации политзаключенных, которую Хрущев намеревался создать при ЦК. «Согласен на все, буду горшки за ними выносить, лишь бы пустили в партийные архивы». Но горшки выносить не пришлось. Решение о создании комиссии заболтали, замотали, спустили на тормозах, комиссию не создали.

Юрий Карякин. Прага. 1964

Я тоже не осталась в долгу. Поделилась своими кубинскими впечатлениями. Тогда у нас всё еще повторяли евтушенковское «Куба – любовь моя», а в Фиделе видели обаятельного пламенного революционера. Тут я и прочистила мозги этому ленинцу Карякину: Фидель – диктатор, убравший с дороги своих близких соратников: Камило Сьенфуэгоса и других. Рассказала о массовых арестах и расстрелах «врагов революции», о том, как в национализированные дворцы въехали новые революционеры, объявив их «Домами партии». Карякин был потрясен.

Проговорили за полночь, а в 8 утра как штык надо быть на рабочем месте. Но Карякину далеко ходить было не надо. Он практически жил и ночевал в своем кабинете. Этот день, 7 сентября, день нашей встречи, Юра не забывал отмечать всю нашу жизнь, а складывалась она у нас очень нелегко.

Через несколько дней он зашел и сказал, что уезжает на три недели в Польшу, в Закопане, отдыхать по «гостевой» путевке. Такие путевки предназначались для высшей партийной номенклатуры, и условия отдыха в таких местах превосходили даже коммунистический рай. Консультанты и референты журнала обычно ездили отдыхать в Крым или на Кавказ. А тут из-за этого лакомого куска все в редакции переругались, и кто-то решил восстановить справедливость: «Карякин за все годы работы никуда в загранку отдыхать не ездил!» Ну вот и поехал.

Перед отъездом зашел попрощаться и высыпал на мой стол груду конфет: «Вот, будешь съедать по конфетке в день, и я вернусь. Я все подсчитал. Не скучай». Смешно, не правда ли? Но и трогательно.

Через три недели Юра вернулся из Польши, загорелый, веселый и с немыслимым подарком. Привез мне рога оленя, которого сам застрелил на охоте, организованной польскими егерями для русского начальства. Признавался, что, когда оленя погнали, от страха забрался на дерево и стрелял незнамо куда. Но егеря уверяли, что именно он, Юрко, как называли его чехи, убил оленя, да еще «королевским выстрелом» – в лоб промеж глаз. Вранье, конечно. Но тогда так врали все в этой системе. Я же сразу вспомнила и рассказала ему, как Фидель стал чемпионом по морской рыбной охоте. Дело было в мае 1960 года. Хемингуэй жил тогда на Кубе и возглавлял судейскую коллегию. Он заметил, что Фиделю незаметно «подводили» рыбу, а этот мачо ее залихватски ловил.

Когда Юра стал рассказывать о том, что он увидел в этом престижном заповеднике а Закопане, я с трудом верила, хотя сама выросла в «номенклатурной семье» и кое-что повидала и у нас, ну и конечно, на Кубе, где вели красивую жизнь революционеры, дорвавшиеся до власти. Вот как вспоминается его рассказ.

В Варшаве его встречали словно космонавта. Какие-то старые польские большевики. Роскошный отель. Четыре комнаты. Торжественный обед с заведующим Международным отделом ЦК ПОРП (Польской Объединенной Рабочей партии). Тот сразу вручил советскому гостю конверт (10 тысяч злотых), пошутив, что это – «на трамвайные билеты». Через день из Варшавы поехали в Закопане. Два маленьких полузамка. Опять роскошные номера. В каждом – полный бар. Холодильники набиты всякой снедью. «Наших» – человек двадцать – двадцать пять. Председатель Комиссии партийного контроля Павел Васильевич Кованов. Начальник кадров Международного отдела ЦК КПСС Цуканов. Секретарь Краснодарского обкома Иванов. Секретарь Владивостокского обкома. Главный редактор газеты «Neues Deutschland», министр КГБ Болгарии, главный редактор какой-то прокоммунистической арабской газеты (ему каждый вечер приводили девочек – «национальная специфика»). А уж разговоры под водочку…

Секретарь Краснодарского обкома жалуется, как трудно из-за этой чертовой политики работать. Каждый день он должен отчитываться о генеральном секретаре Венгерской компартии, которого после смерти Сталина поскорее упрятали в СССР.

– У нас живет, ну, скрытно, понятно. Следят за ним. А отчеты – в ЦК каждый день… Да вот еще недавно прислали этого, вашего, из Чехословакии… Ленарта. Приказали «зафиксировать». Ну, естественно, показали ему балет. Он по вкусу своему выбрал балеринку… Ну и зафиксировали. Думаешь, на фото? На кино. Теперь он у нас вот где. – Он хлопнул себя по карману.

С того момента Карякин решил «фиксировать» их самих. Дал себе установку: пьянеть нельзя. Надо запоминать.

* * *

Я довольно быстро освоилась в журнале. Юра познакомил меня со своими друзьями. Поразил Мераб Мамардашвили – прежде всего внешностью: огромный лоб, залысина, хотя видно, что молод, глаза скрыты за большими очками, не расстается с трубкой. Вроде некрасив, а взгляд притягивает. Идет всегда неторопливой походкой, будто отстраненно от всех, с достоинством, но одновременно естественно и абсолютно свободно. Так советские люди не ходят. Но, конечно, больше всего поражало, как и что он говорил. Непонятно и завораживающе.

Помнится, в самом начале моего пребывания в журнале, после только что закончившейся редколлегии по статье Жан-Поля Сартра, вызвавшей бурные споры, ребята пригасили меня пообедать с ними. На редколлегии обычно высказывались представители партий, шеф-редактор и редко давали слово нашим «умниками», редакторам-консультантам, которые готовили материал. Мелкую сошку вроде меня туда вообще не допускали.

Мераб и Юра за столом продолжали спор о философии экзистенциализма и о Сартре – философе и политике. Понять их мне было не то что трудно – невозможно. Но помнится, Карякин не принимал Сартра-политика и предсказывал: он еще сольется с Мао в экстазе (Сартр действительно поддержал «культурную революцию»). Мераб говорил о главном изъяне философии Сартра: она не дает ни рациональной постановки, ни тем более разрешения проблем. Экзистенциалисты, – говорил этот «грузинский Сократ» (во всяком случае, я так его поняла), – просто символически оформляют непосредственные ощущения и сообщают их друг другу и публике в квазифилософских терминах, непонятных для непосвященных. Создают своего рода философскую «масонскую ложу».

Борис Грушин был куда более понятен. Невысокого роста, быстрый, всегда готовый пошутить, а то и высмеять, он был любим многими. А еще у него была красавица-жена Наташа, которая работала в «Комсомольской правде», где они и познакомились. Оттуда он ее увел, а заодно и от мужа и… привез в Прагу на радость мужской половине редакции и на зависть женской ее половине. Мне при нашей первой встрече Боря задал вопрос:

– Как читаете наши газеты, с какой страницы начинаете?

– Да я их вообще не читаю, – выпалила я раньше, чем подумала, но тут же спохватилась, ведь приехала в редакцию важного журнала, – ну, читаю я в основном американские и мексиканские газеты по работе…

– Может, вы и правы, но все-таки просматривать надо и наши. Я обычно читаю последнюю страницу, остальное – проглядываю. И вам советую.

Почти сразу пришлось столкнуться с Иваном Фроловым, Юриным однокурсником и другом по философскому факультету МГУ, работавшим в журнале заместителем ответственного редактора Соболева. Мне он с самого начала не понравился. А когда Карякина выгнали из журнала, Ваня попытался занять его место в отношениях со мной. Не успел друг уехать, пригласил меня пообедать в ресторан, начались ухаживания. Видимо, решил: Карякину – можно, может, и мне перепадет. Я его послала к черту. Ванечка сделал оглушительную карьеру, стал членом ЦК КПСС. Успел до распада СССР доползти до вершин коммунистической власти. Потом стал помощником Горбачева. От Академии наук получил все звания и почести и… неожиданно в 70 лет умер в Китае. Но с Карякиным они разошлись еще в журнале, а когда Фролов стал помощником Демичева и начал тиражировать новый партийный слоган «надо перепрыгнуть через поколение ХХ съезда», Юра дал ему хорошую словесную пощечину, и мы с ним покинули роскошный дом Фроловых навсегда. Но все это было потом…

Получаю международные права

Поначалу работы было немного, начальство и многие сотрудники журнала были в отпусках. Вот я и решила, не теряя времени, поучиться на чешских водительских курсах и получить права. Ездить я уже умела. На Кубе немного баловалась на американских машинах, но рядом всегда был шофер-кубинец, какой-нибудь очередной обожатель. Правила выучила, правда по-чешски, до сих пор из меня порой выскакивает: «Ты что, дурак, не видишь? Моя «пшедность» («мое право преимущества» по-чешски)!

Права получила быстро, международные, на английском языке. Чехи твердо знали: надо уважать Старшего брата. Правда, вручая мне права, флегматичный «кнедлик» (так я звала начальника школы) съехидничал: «Надеюсь, у нас вы ездить не будете». Он имел резон так говорить. Ездить я еще по-настоящему не научилась, правила знала плохо, была явно социально опасным элементом.

Но теперь-то я понимаю, что мне тогда сильно помог замечательный дядька из чешского отдела редакции по фамилии Прохазка. Потом я узнала, что он был связан с чешской «беспечностью». Уж не знаю почему, но он помогал мне и присматривал за моей машиной. И однажды спас от наших людей из Комитета госбезопасности, когда я выкинула чудовищный фортель. Об этом стоит рассказать, хотя я обещала Прохазке двадцать лет никому не рассказывать. Но прошло уже пятьдесят, так что обещание свое я сдержала.

Дело было так. В сентябре 1965 года мне дали путевку в престижный дом отдыха на озере Балатон (Венгрия), где отдыхали многие наши сотрудники. Я решила поехать на своей машине и, посмотрев карту, поняла, что ближе всего и удобнее проехать через Австрию, а заодно и Вену посмотреть. Было у меня к тому времени устное и не к чему не обязывающее приглашение приехать в Вену от одного советского чиновника, не помню даже его имени, кажется из МАгАтЭ (Международное агентство по атомной энергии), который был гостем редакции. Я отвозила его на какой-то прием в замок, довольно далеко от Праги. Наверное, в порыве благодарности он и сказал: «Приезжайте ко мне в Вену в гости». И дал визитку. Вот я и подумала: почему бы не воспользоваться этим приглашением?

Отправилась на свой страх и риск в посольство Австрии. Там очаровательному молодому консулу показала свои документы, приглашение на Балатон и попросила разрешить мне проехать через Австрию, ведь так ближе и приятнее, чем через всю Чехословакию. Он со мной согласился, улыбнулся, видимо, я ему понравилась, и поставил в моем паспорте въездную визу в Австрию. Вышла довольная и спокойная, никто ведь не узнает о моем несанкционированном посещении иностранного посольства. Но я не знала, что без разрешения советского посольства никого в капстрану не выпустят.

На чехословацко-австрийской границе меня притормозили чешские пограничники. Притормозили надолго.

– А в чем дело, ребята? – спросила я по-чешски, дружески, не подозревая, в какую историю вляпалась. Пограничники вежливо попросили меня отогнать машину в сторону и, забрав документы, удалились. Мимо меня проезжали машины в ту и другую сторону. Я исправно ждала. Прождала около двух часов, не теряя оптимизма… И вдруг меня пропустили через границу, ничего при этом не объяснив. «Значит, все в порядке», – решила я.

Все-таки удивительное дело молодость и беспечность. Довольно быстро добралась до Вены. Поразили превосходные дороги, чистота, опрятность домов и садов. Светофоры огромные, не как у нас в Москве, чистые, яркие. На четко расчерченной сплошными и прерывистыми линиями основной трассе светились потрясшие меня стрелки поворотов. Ехать было легко и приятно, но когда надо было выехать на основное городское кольцо (вроде нашего Садового), меня сковал страх. Машины двигались, на мой взгляд, слишком быстро, чтобы я могла влиться в поток и перестроиться. Остановилась, как ослица, за мной остановились вежливые австрийцы. Подождали, и наконец кто-то крикнул, естественно по-немецки (слава богу, учила его в школе): «Ну что стоишь, дурная голова!»

Что делать? Поехала, понеслась в этом потоке. Но как только увидела полицейского, засигналила что было мочи не знаю кому, и подкатила к нему. Здоровый молодец, широкое улыбающееся лицо, он сначала весело посмотрел на меня, а потом в полном недоумении уставился на мою машину. Полагаю, в своей практике он не имел дело с советской маркой «Москвич-407», но еще больше поразил его номер: МОП 12–60.

Это что за номер? Откуда машина? – спросил он меня. Это я еще поняла, но объясниться дальше на его родном языке не смогла. Перешла на английский.

– Вообще я из Москвы, но работаю в Праге. Журналист. Еду транзитом в Венгрию на озеро Балатон отдыхать.

Теперь меня не понимал он. И перешел на жесты. Показал мне: из Москвы бывают только делегации, толстые мужчины в шапках. Мы посмеялись. Я показала ему адрес, куда мне надо было доехать. Он: знаю, близко. И стал мне показывать, какие повороты надо сделать, чтобы уйти с кольца. Увидев мое унылое лицо, понял, что я совсем пала духом и уже ничего не воспринимаю. Тогда он своей полицейской властью перекрыл движение на кольце и прямо отправил мою машину на нужную мне улицу.

«Бывают же хорошие полицейские!» – поблагодарила я Господа. Правда, меня ждало еще одно испытание. Пригласивший меня советский чиновник, уж не знаю почему, так испугался моего нежданного приезда, что сразу выпалил: «Только вещей в дом не заносить и вообще придете, когда стемнеет». Вероятно, боялся пересудов своих коллег. Оказалось, что жена его была в отъезде, в Москве, а взрослая дочь приедет только завтра. Слава богу, дочь оказалась нормальным человеком, почти моя ровесница, и она показала мне на следующий день Вену.

Когда я вернулась с Балатона, Прохазка пригласил меня в свой кабинет. Закрыл дверь и сказал: «То, о чем я сейчас расскажу, никто не должен знать. Лет через двадцать Юрке расскажешь». Оказалось, что чешские пограничники, прежде чем сообщить в советское посольство, что они задержали на границе сотрудницу международного журнала «Проблемы мира и социализма», у которой в паспорте нет отметки о выезде, позвонили сначала своему начальству, в чешскую госбезопасность. Их связали с Прохазкой, и тот, сразу поняв, в чем дело, взял ответственность на себя. Он заявил, что эта молодая журналистка действительно работает в журнале, на хорошем счету, никуда бежать не собирается и едет на Балатон отдыхать. А отсутствие посольской отметки о выезде объяснил спешкой и русским разгильдяйством. Так мой дорогой Прохазка меня спас.

* * *

К концу сентября все сотрудники вернулись из отпусков. Мои тревоги постепенно рассеивались. Я убедилась, что в журнале обстановка довольно вольготная. Шеф-редактор журнала Алексей Матвеевич Румянцев, человек чести, немало способствовал тому, что в редакции сложилась атмосфера свободная и творческая. Собралось немало умных молодых интеллектуалов, которым хотелось преобразовать нашу жизнь, сделать ее более гуманной, открытой, демократичной. Недаром из нашей пражской когорты вышло потом немало «прорабов перестройки», ставших заметными в горбачевские времена.

Редакцию журнала курировал Международный отдел ЦК КПСС, но над нами не было ни Главлита, ни выездной комиссии ЦК. Печатать не печатать материал, отправляться не отправляться в загранкомандировку – всё решал шеф-редактор. Мы без страха общались с иностранцами, читали мировую прессу без всякого допуска в «спецхран». Ездили в соседние Польшу, Венгрию и довольно часто в командировки в капстраны.

В редакции образовался клуб «Пражские встречи». Приглашали чешских режиссеров «новой волны». Смотрели не только новое чешское кино, но и лучшие фильмы Италии, Франции. В редколлегию журнала входили представители компартий, они, конечно, были разные. Я подружилась с латиноамериканцами, что было естественно, а еще с представителем Италии Микелино Росси. Участник движения Сопротивления и один из руководителей «ревизионистской» компартии, он критически относился к советской действительности. Умный, ироничный, открытый, попытался поначалу приударить за молодой «кубиночкой», но быстро понял: место занято и лучше с ней просто дружить.

Конечно, большинство «представителей» жили своей жизнью. Мрачные немцы из ГДР всегда резко возражали при обсуждении острых материалов, но вообще в работу советского коллектива, готовившего номер на русском языке, не вмешивались. Если у кого-то и возникали вопросы, решались они на встречах с шеф-редактором. Иностранные редакции делали перевод всех материалов (в лучшие свои годы журнал издавался на тридцати языках). Чешский коллектив выполнял организационные и хозяйственные функции, то есть в основном обслуживал нас и представителей партий. Официальный представитель чехословацкой партии – соудруг Вацлав Славик был одновременно и вторым ответственным секретарем журнала. Замечательный был человек. Немолодой, из прозревших коммунистов-сталинистов. Во время Пражской весны неофициально организовал в журнале переводы речей Дубчека, Смрковского и другие важные документы, статьи из чешских газет для распространения в Советском Союзе, стал активным участником августовских событий 1968 года, за что и поплатился. Из журнала его уволили, и при новой власти пришлось ему улицы асфальтировать, чтобы дожить до пенсии. А о моем друге Прохазке, который тоже оказался неугоден новой власти, мне ничего не удалось узнать.

Конец «румянцевской деревни»

Когда из Москвы, как гром среди ясного неба, пришло известие о снятии Хрущева в октябре 1964 года, многие, даже умные ребята вроде Жени Амбарцумова, поначалу радовались: «Ну наконец-то сняли кукурузника!» Поразило меня, что в споре с ними Юрий Карякин тогда проницательно заметил: «Зря радуетесь. Это начало конца, в том числе и нашей редакции. Теперь пойдет реставрация сталинизма».

Действительно, что-то в нашей редакции стало меняться, хотя не сразу. Мы еще весело и дружно встретили Новый 1965 год, устроив роскошный карнавал с переодеванием, капустником и танцами. Но вскоре в Москву отозвали нашего любимого шефа – Алексея Матвеевича. Румянцева отстранили от руководства журнала. Впрочем, пост ему дали почетный – главного редактора «Правды» (нельзя же бросать в никуда члена ЦК!). Вместо него прислали академика Юрия Павловича Францева.

Образованный, вальяжный, знаток языков, не без чувства юмора и… патологический трус, готовый выполнить все, что ему прикажут. Талантливый ученый, в молодые годы он занимался сравнительным изучением языков и литератур Запада и Востока. Но после кадровых чисток 1937–1938 годов вступил в партию и сменил научную стезю на партийную карьеру. То ли из-за страха, то ли из-за желания получить доступ к привилегиям «продался большевикам», как сам он потом признавался. Вот он-то и стал чистить журнал от распоясавшихся «ревизионистов», вышедших из-под идеологического контроля партии.

Первым выдворили Карякина. Юра сразу понял при встрече с новым шефом – от него решили избавиться. Предлог использовали самый грязный – донос руководителя испанской группы переводчиков. Его комнатка была рядом с карякинским огромным кабинетом, где собиралась пражская вольница – друзья, представители тех партий, что разочаровывались в коммунизме и позволяли себе самые смелые речи. К тому же много пили и шумели. Вот тебе и «поведение, несовместимое…».

Провожала Карякина в июле 1965 года почти вся редакция. Накануне отъезда устроили в его честь футбольный матч. Две команды были сформированы по «идеологическому принципу» – те, кто за «социализм с человеческим лицом», проще говоря, хрущевские недобитки, составили одну команду, а сторонники нового, брежневского партийного руководства – другую. «Наши» выиграли. А Юру наградили специальной грамотой «За активную игру в футбол в сборной команде редакции журнала „Проблемы мира и социализма“», на которой потом все расписались.

На перроне Карякина провожало много друзей. Пили, пели. И вдруг уже перед отходом поезда Юра начал, а все подхватили: «Вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей». Многие женщины плакали – Юру в редакции любили, моих слез никто не заметил.

* * *

Обстановка в журнале быстро менялась. Уехали Мераб и Грушин. Покинул свой пост Иван Фролов. Вдруг как-то заметно приободрились и активизировались те, кто явно был связан с «органами». Тут-то мне и припомнилось, как однажды я стала свидетелем стычки Карякина с одним из них. Молодой и довольно наглый, вызывавший у меня брезгливость консультант-переводчик подошел к Карякину после отставки Хрущева и с усмешкой сказал: «Ну что, спор наш скоро решится. У вас теории, а у нас методы. Теперь увидишь – кто кого». Я тогда не поняла, о чем шла речь. Карякин мне ничего не объяснил. Но методы чекисты начали применять и в журнале.

Все как-то притихли. Не было уже прежних дискуссий, печатались округлые пресные статьи. В сущности, «обновленная» редакция журнала, вслед за ее новым шефом-угодником, стала пособником начавшегося замораживания слегка было оттаявшей общественной мысли.

В Чехословакии между тем становилось жить все интереснее. Постепенно набирала обороты и в печати, и в кино, и в театре свободная мысль Пражской весны. А меня ожидала очень интересная встреча.

Роке Дальтон: поэт и революционер

Он появился в нашей пражской редакции весной 1965 года, появился неожиданно и как-то некстати.

– Слушай, – сказал мне Кива Майданик, – тут приехал из Сальвадора молодой парень, он коммунист, но представлять компартию Сальвадора не может. – Он как-то замялся. – У него нет на это полномочий и вообще он нелегал, и лучше, если о нем никто знать не будет. Его зовут Роке Дальтон. Впрочем, имени его тоже не разглашай. Я вас познакомлю, он сам все расскажет. Помоги ему сориентироваться в журнале и вообще в нашей пражской жизни.

Я мало что поняла, но решила ничего пока не спрашивать. Мне этот молодой сальвадорец был явно ни к чему. Пришла весна, и я собиралась с моим другом из журнала Игорем Егоровым, большим автолюбителем и превосходным водителем (потом мы много лет вместе работали в ИМЭМО), перегнать из Москвы в Прагу мой «москвич». У Игоря была командировка в Москву и еще у него была ревнивая жена, которую он явно не хотел посвящать в наши планы. У меня никакой командировки не намечалось, надо было исхитриться, съездить в Москву на пару дней по-тихому.

«Нелегал» оказался странным малым. Худющий, длиннорукий, подвижный, с длинным носом и веселыми близко посаженными глазами на удлиненном лице. На высокий лоб спадала непокорная прядь жестких черных волос, а в глазах чертенок.

– Какое у тебя странное не испанское имя, – вырвалось у меня при знакомстве.

– Да, папаша мой был американец, вот и наградил.

– А его-то как занесло в Сальвадор?

– Обычная история, – весело начал Роке, – парень из Канзаса, грабанул банк, перебрался в Мексику, полиция не успела схватить, оттуда – в Сальвадор, женился, вложил деньги в кофейные плантации и разбогател.

– Ну ладно, твоя детективная история впечатляет. Но давай договоримся, я через три-четыре дня вернусь, ты пока затаись… Тебя куда поселили?

– В дом на Дейвице.

– Вот и отлично, и я там живу. Ты тоже ничего никому не говори, я нелегально смотаюсь в Москву, вернусь, и со следующей недели начнем работать.

Так в моей теперь уже такой далекой пражской жизни появился Роке Дальтон, сальвадорский поэт и один из создателей партизанской Революционной армии народа Сальвадора.

«Москвича» моего мы перегнали, уложившись строго в срок. Надо было появиться в Праге к приходу поезда Москва – Прага, на котором якобы и прибыл Игорь, чтобы жена ничего не заподозрила. Игорь не выпускал руль почти двое суток, дав мне порулить всего два часа, чтобы самому немного поспать. Я умудрилась за эти два часа не вписаться в поворот, машину занесло, и мы уже перед самой границей оказались на придорожной куче песка. Чертыхнувшись, мой сонный попутчик вытолкнул меня с водительского кресла и буркнул: «Ладно, сама будешь проходить таможню, а я еще немного посплю».

Таможенники к нам не придирались, да и вещей у нас не было, ехали налегке. Но когда открыли багажник и увидели там, помимо запаски, два ящика водки, обомлели.

– Вы что, совсем стыд потеряли?!

– Ну, ребята, – жалобно запричитала я. – Ведь везем ее, родимую, для всей русской редакции международного журнала ЦК КПСС.

Магическое «ЦК КПСС» подействовало, а подаренные пять бутылок «Столичной» окончательно примирили нас с таможенниками, и мы проследовали дальше. Ну а чешские таможенники вообще не решились проверять представителей Старшего брата. Так что все обошлось, и уже в понедельник мы оба вышли на работу как ни в чем не бывало.

Вот, оказывается, кто к нам приехал!

После возвращения я познакомилась с Роке поближе. Он действительно оказался внебрачным сыном американского эмигранта Уинелла Дальтона и сальвадорской медсестры Марии Хосефы Гарсии.

В начале 1920-х годов Уинелл появился в Сальвадоре с некоторыми деньжатами, женился на дочери богатого фермера, постепенно прибрал к рукам хозяйство, вложив деньги в кофейные плантации, и действительно разбогател. Но по прошествии некоторого времени кто-то из старых его врагов или новых друзей его стрельнул, но не убил. В клинике Сан-Сальвадора его выхаживала сестра Мария. Выходила… и от него понесла. Вот и появился на свет в мае 1935 года этот удивительный отпрыск американского авантюриста и милосердной сальвадорской Марии. Роке взял два имени, отца и матери: Дальтон Гарсия.

Отец дал ему не только имя, но и хорошее образование. Учился мальчик в престижном иезуитском колледже. Там он впервые узнал разницу между богатыми и бедными, знатными и изгоями. Вот как в стихах Роке вспоминает об этом:

Когда делал я свои первые шаги в жизни,

Почувствовал легкий запах конского навоза:

«Деревенщина» – назвал меня Роберто

В первый день, как только вошел я в класс,

И он дал мне пинок под зад[16].

Учился Роке очень хорошо, и ему, как первому ученику, дали право сказать прощальное слово на выпускном вечере. Тут он и произнес убийственно разоблачительную речь против воспитателей-иезуитов, которые мирились с прегрешениями богатых учеников, но не давали спуску детям бедняков, а тем более незаконнорожденным.

В 1953 году восемнадцатилетний юноша отправился в Чили в Университет Сантьяго изучать право. Там он сошелся со студентами левых взглядов, заинтересовался социалистическими теориями, слушал лекции великого мексиканского художника-коммуниста Диего Риверы. А по возвращении продолжил занятия на факультете социальных наук в Университете Сан-Сальвадора.

В 1957 году Роке Дальтон вместе с другими студентами попадает в Москву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Вернулся Роке на родину убежденным революционером и в 1958 году вступил в компартию. А в октябре 1960 года его арестовали и приговорили к расстрелу как «подстрекателя студентов и крестьян к восстаниям против землевладельцев». Его спас государственный переворот. За день до назначенного расстрела 26 октября была свергнута диктатура полковника Хосе Марии Лемуса. Новая власть объявила амнистию, и Дальтон эмигрировал в Мексику. А потом он перебрался на Кубу. Там издавались его книги, он получил престижную литературную премию Дома Америк (Premio Literario Casa de las Américas). Но поэт-революционер рвался в бой. Он прошел на Кубе курс военно-строевой подготовки и в 1965 году тайно вернулся на родину.

Но не прошло и двух месяцев, его снова арестовали. Тюрьма, допросы, пытки и новый приговор – смертная казнь. В это трудно было поверить.

И вот он сидит передо мной и спокойно рассказывает о том, что произошло с ним совсем недавно. Рассказывает так, как будто вытаскивает из-за пазухи очередную смешную историю.

– Ну и что же произошло? Почему тебя не расстреляли?

– Бог помог. Случилось землетрясение.

– Слушай, это уж слишком. Я тебя правильно поняла – какое землетрясение? Что, очередной военный переворот?

– Да нет, ты слово землетрясение по-испански знаешь? Terremoto.

– Ой, Роке, да объясни наконец!

– Ну что, ты не знаешь, что Центральную Америку иногда трясет? Вот и случилось землетрясение, и внешняя стена тюремной камеры, где я сидел, рухнула, но меня не придавило. Тут я стал что есть силы рыть и отбрасывать штукатурку, камни и вылез наружу. Кругом паника, свет погас. Я в темноте смешался с толпой на улице. Шла какая-та религиозная процессия. Потом увидел знакомого парня, по университету знакомого, он меня спрятал и потом уже через своих друзей переправил на Кубу. Ну а оттуда меня переправили к вам в качестве корреспондента агентства «Пренса Латина». Не знаю, что мне тут делать.

– Ну, если ты корреспондент «Пренса Латина», пиши для агентства. Но если хочешь знать мое мнение, я их не уважаю, гонят революционную туфту. Я ведь на Кубе год проработала и уехала, поклявшись, что не вернусь туда, пока твой любимый Фидель остается у власти.

Роке аж перекосило от моих слов.

– Да-да, – не могла я остановиться, – навидалась я там расстрельных революционных команд. И уж если совсем начистоту, то именно на Кубе я поняла, что такое революционная диктатура. Кто может хоть слово сказать против Фиделя? Вот министр труда Мигель Мартинес как-то с ним поспорил, погорячился, схватился за кобуру и… думаю, охрана Фиделя его на месте и пристрелила. Во всяком случае, он таинственно исчез, и нам ничего не объяснили.

– Этого не может быть! Ты не знаешь Фиделя!

– Знаю! Я хотела сыграть с ним партию настольного тенниса. Мой друг команданте Фаустино Перес хотел нам устроить встречу. И почти договорился. Но когда он меня предупредил, что я должна проиграть Фиделю, потому что никто не может обыграть команданте, я послала его и твоего Фиделя к черту!

Понимала, что меня занесло, хотя инстинктивно чувствовала, что все сказанное навсегда останется между нами.

– Слушай, делай что хочешь, а лучше всего пиши стихи и не суй свой длинный нос в дела редакции. А возникнут проблемы, помогу.

На том мы и расстались. Но вскоре у Роке возникли проблемы. Как-то вечером зашел он ко мне расстроенный и какой-то потерянный.

– Ирина, помоги мне, узнай у вашего чешского начальства, что происходит. Я тут ночью, возвращаясь из пивной, на стене одного дома, почти в центре, увидел медную табличку «Консульство Сальвадора». Но ведь у Чехословакии нет дипломатических отношений с Сальвадором. Откуда же здесь консульство? Ты только вашим советским не говори и узнай все по-тихому.

Пошла к товарищу Славику, чешскому шеф-редактору. Тот удивился и обещал все узнать, а через несколько дней вызвал меня к себе и, явно смущаясь, но не без юмора, объяснил: «Пусть Роке успокоится. Никакого консульства Сальвадора в Праге, конечно, нет. Просто один предприимчивый чешский еврей организовал небольшой бизнес. Покупает где-то кофе и продает его за сальвадорский, а для понта заказал такую табличку».

Роке ликовал. И уже следующей ночью – а по вечерам он любил потолкаться в пивных и винарнях – разбудил меня, потащил к себе, этажом выше, затолкал в туалет и прижал дверь снаружи.

– Ты что, с ума сошел! – вопила я. И тут увидела на двери уборной медную табличку «Консульство Сальвадора».

А еще через месяц тоже ближе к ночи зашел и на полном серьезе объявил: «Ты не удивляйся, мы сегодня с друзьями демонтируем памятник Ленину, что на площади Ржиновой (Октябрьской) революции (дом наш как раз выходил на площадь. – И. З.). Надоел он всем».

– Пошел ты… спать, – посоветовала я ему и спокойно улеглась. А наутро выезжаю на работу – батюшки! Памятника нет как нет.

Оказывается, его действительно передвинули в связи с ремонтом трамвайных путей.

В редакции Роке появлялся редко. Он довольно быстро оброс дружескими связями в городе. В Праге в ту пору было много международных молодежных, профсоюзных организаций, училось немало студентов из стран Латинской Америки. Роке успокоился и забыл о своем «нелегальном» положении. А поскольку через Прагу ехало немало подкармливаемых Советским Союзом борцов с американским империализмом (в горах Чехии даже были военные лагеря подготовки боевиков), Роке скучать было некогда. Он, конечно, писал много публицистики и больше всего стихов (из них сложилась, может быть, самая его прекрасная книга «Taberna y otros lugares» («Кабачок и другие местечки»). Но этому революционеру хотелось в бой. «Politics are taken up at the risk of life, or else you don’t talk about it»[17] – таков был девиз его жизни.

Однажды он познакомил меня с известным французским леваком и одним из сочинителей теории «революционного очага» Режи Дебре. Конечно, тогда имени его мне не сказал, но я потом по разговору поняла, кто это был. Просто пригласил посидеть в ресторане с приятелем, который ехал через Прагу на Кубу. Признаться, этот француз Дебре мне не понравился. Внешне какой-то бесцветный, хотя держался высокомерно. Особенно покоробило меня его слишком вольное и даже вызывающее обращение с девчонкой, которая пришла с ним. Очевидно, это была студентка из Латинской Америки.

У Роке с этим типом явно были свои важные разговоры, девчонка же была нужна только для ночной любви, а я вообще была лишней в этой компании, так что быстро ретировалась. На другой день Роке сказал, что этот француз на самом деле замечательный политический деятель из молодых, кончил элитарную Высшую нормальную школу в Париже. И еще сказал, что он друг Фиделя и соратник Эрнесто Че Гевары.

Потом уже я узнала, что в 1967 году Режи Дебре написал книгу «Революция в революции?», которая была издана на Кубе. В ней он развивал мысли Че о необходимости создания партизанских «революционных очагов». Книга имела шумный успех среди западноевропейских левых и особенно в Латинской Америке, а сам автор решил пробраться в Боливию к Че Геваре, который предпринял фантастическую авантюру: создал партизанскую группу в горах, где живут индейцы-кечуа, которые даже не понимают испанского. Естественно, никто этих революционеров не поддержал. Сам Че был схвачен раненым и убит, Дебре был арестован боливийскими властями. На допросе он заявил, что является журналистом, посетившим партизанский отряд для того, чтобы взять интервью у Гевары. Был обвинен в незаконном въезде в Боливию, организации восстания, поджоге и убийстве и осужден на тридцать лет тюремного заключения. Однако провел в тюрьме только четыре года, так как была развернута мощная международная кампания за его освобождение, в которой участвовали французское Министерство иностранных дел, Жан-Поль Сартр, Андре Мальро, де Голль и даже Павел VI. Герой-теоретик был амнистирован и освобожден в декабре 1970 года. Со временем он превратился в добропорядочного французского буржуа и советника президента Франции Миттерана по международным делам.

Но это было потом, а тогда, в 1965 году, молодой француз через Прагу направлялся в Гавану. Сам Роке тоже рвался на Кубу в партизанскую герилью, но ему пока еще не была дана отмашка.

После отъезда Юры Карякина Роке стал моим единственным близким другом. Я ему сказала, что люблю Юру и жить без него не могу. Впрочем, он сам уже давно догадался об этом. По ночам звал меня к телефону. У него как у «представителя партии» телефон был, у меня – нет.

– Ира, скорее! Юра опять на дежурстве в газете. Звонит тебе из Москвы.

Юра, пользуясь «служебным положением» собкора «Правды», звонил часто и писал мне отчаянные письма: скорее приезжай. Бросай все, нет ничего важнее, чем быть вместе.

В апреле 1966 года я сорвалась в Москву, не доработав по контракту полгода. Написала заявление, что мне нужно заканчивать диссертацию. Отпустили меня без сожаления. Францев, прощаясь, даже кокетливо назвал меня «амазонкой», правда, вся моя независимость заключалась в «москвиче» – что мне стоило взять и укатить.

С Роке прощалась навсегда. Так почему-то думалось тогда, так и оказалось. Прощаясь со мной, он снял с руки, с мизинца, широкое серебряное мексиканское кольцо, надел мне на безымянный палец и объяснил: «Это кольцо моей сестры, которая живет в Мексике. А ей подарил его Алехо Карпентьер (кубинский писатель. – И. З.). Ну вот, будет тебе память обо мне и о Латинской Америке. – И нежно, с любовью надписал мне книжечку своих стихов «El otro mundo». – А Юре (с Карякиным у них была недолгая, но какая-то трогательная дружба) передай вот эту шпагу». Достает какой-то чудной антиквариат – старинную шпагу, купленную, видимо, по случаю и по прихоти своей в какой-то пражской комиссионке.

– Ну, ты действительно сумасшедший, – удивляюсь я, но шпагу беру.

На удивление, провезла ее спокойно до Москвы, подарила Юре, тот был несказанно рад. Много переезжала с нами эта шпага с квартиры на квартиру, пока наконец Карякин не подарил ее своему другу из донских казаков, главному редактору журнала «Литературное обозрение» Леонарду Лавлинскому, в благодарность за его смелый поступок – он первым в советской печати в 1981 году к годовщине смерти Высоцкого опубликовал статью о нем Карякина «Остались ни с чем егеря».

О дальнейшей судьбе Роке я узнавала от приезжавших в Москву кубинцев. Роке уехал из Праги, кажется, в 1967-м, опять на Кубу. Оттуда много ездил с революционными поручениями. Побывал в Мексике, Чили, Франции, Северной Корее, Вьетнаме. Снова прошел подготовку в кубинских военных лагерях. Рвался в Сальвадор, даже сделал пластическую операцию лица, сильно изменив внешность, – очень уж хотел участвовать в партизанских отрядах военно-политической организации Народного фронта освобождения имени Фарабундо Марти. Но руководитель Фронта в те годы команданте Каэтано Карпио отказал ему в просьбе: «Твое дело быть поэтом революции, а не простым солдатом». На что Роке ответил словами Фарабундо Марти: «Если историю нельзя писать пером, ее следует писать штыком!» Но его не взяли.

Тогда неистовый Дальтон попытался вступить в другую подпольную военную организацию – Народную революционную армию, сотрудничал с гватемальскими партизанами. Он будто искал смерти и… нашел ее, но не в бою, а от рук своих же «революционных товарищей».

В мае 1975 года руководство военной фракции Народной Революционной Армии и лично Хоакин Вильялобос (по кличке Аттила), у которого были разногласия с Роке, обвинили поэта в шпионаже в пользу ЦРУ и кубинских коммунистов и приговорили его к смертной казни. Его расстреляли 10 мая 1975 года в зарослях недалеко от Сан-Сальвадора, оставив труп на съедение шакалам. Через четыре дня поэту Роке Дальтону исполнилось бы сорок лет. Юрий Карякин посвятил свою работу о «Бесах» Достоевского памяти русского студента, революционного демократа И. И. Иванова, который первым понял и разоблачил Нечаева и был за это убит им 21 ноября 1869 года, а также памяти друга, выдающегося сальвадорского поэта-коммуниста Роке Дальтона, погибшего в 1975 году от рук современных Нечаевых.

Глава шестая

В Москву! В Москву!

В Москву я возвращалась поездом. А «мустанга» своего просто бросила в Праге на произвол судьбы, вернее, на произвол моего дорогого Прохазки, который нашел какого-то шофера, согласившегося перегнать машину в Москву, а заодно с семьей бесплатно съездить в советскую столицу в отпуск. Впрочем, приехали они в Москву почти вровень со мной.

Юра встретил меня какой-то обмякший, удрученный. Было ясно, что у него в Москве дела идут плохо. Он ушел из семьи, оставив жене и детям цековскую квартиру на «Аэропорте». Жить ему было негде, ночевал у друзей, брал ночные дежурства в газете «Правда», куда его сразу принял Румянцев. Потом рассказал всё матери и поселился в родительской коммуналке в Сокольниках в проходной комнате.

Я вернулась в родительский дом. Отец встретил меня, свою любимицу, с радостью, но я почувствовала некоторое напряжение. Он ничего не говорит, Юра мне ничего не рассказывает. А между ними, как я узнала позднее, произошла грандиозная ссора.

Пришел Карякин просить у отца руки дочери. Сели. Выпили. Поговорили. Понравились друг другу. Папе было приятно познакомиться с философом, журналистом, работавшим в Международном отделе ЦК КПСС.

И вдруг Юра ему и говорит:

– Я люблю вашу дочь. Как только я разведусь, мы поженимся.

– А ты что, женат? И дети есть?

– Да, две дочки.

Отец рассвирепел.

– Да чтобы я отдал мою Ирку за двоеженца! Никогда! Я в ЦК на тебя напишу.

– Да клал я на ЦК с прибором!

– Это как! На ЦК партии?! Вон из моего дома. И не видать тебе моей Ирки!

В общем, поговорили. Нормальный словесный мордобой двух русских мужиков. У англичан победой считается достигнутый компромисс, у русских – разбитая башка противника.

В Москве подуло холодом

Разрыв властей с интеллигенцией, немного одуревшей от разоблачения культа личности Сталина, отчетливо проявился на знаменитых встречах писателей и деятелей культуры с Хрущевым в 1962–1963 годах.

«Пакостите за спиной? О буржуазной демократии мечтаете? – кричал разъяренный советский лидер «распоясавшимся» и забывшим о принципе партийности в литературе и искусстве писателям и деятелям культуры. – Всех, кто нам помешает (это не угроза), сотрем и пойдем вперед, вы знаете, как вал – он идет и всё сметает. Октябрьский вал – он еще идет, и он сметет всё на своем пути и будет смело и уверенно идти. Пока мы не создадим коммунистическое общество, никого не пощадим».

И тем не менее на московских кухнях собирались и горячо обсуждали начавшиеся гонения на Солженицына, процесс над Синявским и Даниэлем, слушали Галича, Окуджаву. Но за ними пристально наблюдали бойцы невидимого фронта, владевшие методами. И методы эти они начали успешно применять.

Вот и Карякин, с головой окунувшийся в эти встречи, сделался легкой мишенью для гэбэшной провокации, которая имела серьезные последствия.

Осенью 1965 года написал он для Румянцева (тот взял его в «Правду» спецкором) статью «Партия и интеллигенция». По своей привычке, правил написанное до последнего момента и верстку таскал с собой. Оказался в один злополучный вечер в доме Петра Якира, где собирались очень разные люди, в том числе и провокаторы. Уходил навеселе, и в подворотне его избили (чуть не лишился глаза) и выкрали портфель. А в 8 часов утра верстка статьи лежала уже на столе А. Н. Шелепина, возглавлявшего Комитет государственной безопасности.

«Железный Шурик», выходец из комсомола, пригретый поначалу Хрущевым, стал одним из организаторов его снятия. Человек весьма амбициозный, он мечтал занять место генсека при поддержке молодых комсомольских волков. Убирал своими методами на этом пути «либерально-ревизионистское отребье». Но слега просчитался с Брежневым и через два года оказался на задворках партийной камарильи.

Но тогда, осенью 1965 года, ему нужно было снять Румянцева. Алексея Матвеевича обвинили в том, что он не согласовал эту статью, не пустил ее по «верхам», как тогда полагалось. Провинился академик Румянцев перед партией, взял под крыло безответственных «ревизионистов», к тому же теряющих важные документы. Вот и отправили академика в Академию наук.

И все-таки арьергардные бои интеллигенции против ползучей реставрации сталинизма продолжались. Главным прибежищем сторонников «оттепели» стал журнал «Новый мир». Карякин еще раньше сблизился с Александром Исаевичем Солженицыным и даже уговорил его отдать Румянцеву (пока тот еще был главным редактором «Правды») рукопись романа «В круге первом» с надеждой что-нибудь из романа напечатать. Естественно, напечатать не удалось, зато удалось спасти один экземпляр романа, когда все другие копии были арестованы, и переправить его в «Новый мир», обманув ищеек КГБ.

В ноябре 1966 года в Малом зале Центрального дома литераторов на расширенном заседании бюро секции прозы Московской писательской организации прошло обсуждение романа Солженицына «Раковый корпус». В защиту выступили А. М. Борщаговский, В. А. Каверин, Ю. Ф. Карякин, Е. Ю. Мальцев, А. М. Турков, Г. Я. Бакланов. До публикации дело так и не дошло, но Солженицыну разрешили выступить в некоторых научных институтах (курчатовском, востоковедения). В декабре планировались выступления в Университете им. Баумана, в Авиационном государственном научном центре им. Жуковского, МГУ, но все они были уже запрещены.

Последний легальный прорыв автор «Архипелага ГУЛАГ» пытался совершить на IV съезде Союза писателей весной 1967-го, обратившись к делегатам съезда с письмом об отмене цензуры. Его поддержали более восьмидесяти писателей. Но и здесь большинство оказалось агрессивно-послушным.

В июле 1966 года Карякин публикует в «Иностранной литературе» (редактором этого нового журнала был другой «птенец гнезда Румянцева», Б. С. Рюриков) небольшую статью «О невинности и порочности дилетантизма». Она была написана против тех, кто намеревался «перепрыгнуть через поколение ХХ съезда» (это выражение было в ходу у высшего партийного руководства). Поскольку упоминать имя Сталина в негативном ключе уже было нельзя, он ввел образ «карлика», завораживающего рефлексирующих интеллигентов своей непомерной тенью: служить карлику – недостойно, а великану – можно.

Но это были последние проявления свободы. «Оттепель» кончалась, я этого еще не понимала и скоро сама стала объектом интереса КГБ из-за слишком вольного общения с иностранцами.

Как меня вербовали в осведомители КГБ

Я вернулась в Институт мировой экономики и международных отношений. Надо было срочно заканчивать, а точнее, начинать писать диссертацию. В моем аспирантском загашнике оставалось всего полтора года. Тема диссертации была «Христианско-демократическая партия Чили». Попробую немного пояснить мой научный интерес.

В сентябре 1964 года лидер ХДП Эдуардо Фрей пришел к власти в Чили. Начался очень интересный реформистский эксперимент. Мне был интересен Фрей как политик и как писатель, я к тому времени прочла все его книги. Особенно мне нравилась одна: «Еще есть время». Я даже обыграла в своей статье это название в такой формулировке: «Есть время, нет власти, есть власть, не хватает времени». Вечная проблема всех реформаторов. Нетерпение массы, толпы. Угроза революции или военного переворота.

С чего начать? Отправилась в Ленинку. Сижу, работаю (конец августа или начало сентября), и вдруг меня неведомым путем вытаскивает из читального зала Ирина Крейндлина из Иностранной комиссии Союза писателей, жена нашего друга, писателя и хирурга, лечившего всех писателей Москвы, Юлия Крелина (его писательский псевдоним).

– У нас ЧП, – сразу берет она быка за рога. – Загуляла Нинка Булгакова (переводчица с испанского в Иностранной комиссии Союза писателей), не вернулась из Тбилиси. А тем временем утром прилетел из Чили по приглашению Союза писателей СССР Гильермо Атиас, секретарь Союза чилийских писателей, лауреат Национальной премии. Прилетел с женой. Их никто не встретил в аэропорту. Они сидят в гостинице «Аэрофлота». Выручай. Ты же специалист по Чили, испанский знаешь, к тому же на машине. Дуй туда, ублажи их и привези в нашу гостиницу. Мы потом тебя оформим. Завтра их надо отвезти в Ясную Поляну, а вечером – прием в чилийском посольстве.

Надо так надо. Сдала книги и прямиком на Ленинградский проспект.

Вспомнилось, как попала впросак в Праге, когда мне поручили встретить Луиса Корвалана, генерального секретаря Компартии Чили. Обычно для встречи генерального секретаря «братской компартии» выделялась черная «Волга», ну и конечно, какой-нибудь важный представитель журнала лобызал гостя. Я этих правил не знала. Поехала на аэродром одна на своем «москвиче». Встретила Корвалана, засыпала его вопросами – что происходит в стране. Корвалан отвечал неохотно и все время озирался по сторонам. Наконец спросил: «А где встречающие, где машина?»

Тут уже я оторопела: «Так я же вас встречаю, и машина тут рядом», – показываю на свой маленький «москвич». Генсек недовольно хмыкнул, но в машину сел. А потом мне устроили выволочку в протокольном отделе журнала.

– «Предупреждать надо!» – огрызнулась я. И в ответ услышала: «Понаехали тут черт-те кто…»

Чилийский национальный лауреат оказался симпатичным старым коротышкой, никаких претензий к тому, что его не встретили, мне не высказал. Его жена во всем соглашалась с мужем и тенью проследовала за ним в мой «москвич». В общем, разместила их в заказанной Союзом писателей гостинице и объяснила, что рано утром заеду за ними, и мы поедем в Ясную Поляну. Вечером разузнала дорогу, запаслась картой и на следующий день отвезла чилийского «толстовца» на родину его кумира.

А вот на обратной дороге случилась незадача: спустило колесо, пришлось ставить запаску. Я была к этому привычна, запаску поставила, перемазалась, как всегда, без перчаток.

Но мои стариканы все вытерпели. До Москвы мы доехали, хотя и сильно припозднились на прием в честь лауреата. Вваливаемся втроем в посольство. По широкой лестнице спускается посол Максимо Пачеко. Я ему: «Ну вот, принимайте гостя. Я – Ирина, переводчица. Надеюсь, простите опоздание. У меня колесо спустило по дороге из Ясной Поляны».

Посол смеется, глядя на меня – «берет промасленный такой на ней», да и лицо и руки в грязи. И тем не менее приглашает меня к столу.

– Да я-то вам зачем? Переводить уже не надо. А мне надо душ принять и отдохнуть. Знаете, как я устала!

– Ну, тогда приходите завтра уже без опозданий к восьми часам. Повторим прием в честь лаурета и в вашу честь, – улыбается посол и ведет моих чилийских пассажиров в зал, где собралось много гостей.

На следующий день отправляюсь на прием, соответственно одетая и причесанная. Помнится, были там поэты Кирсанов, Маргарита Алигер. Увлеченно читали стихи. Особенно выделялся Евгений Евтушенко, он довольно бегло изъяснялся по-испански. Мастерски дирижировал этим писательским оркестром посол Максимо Пачеко. Молод, красив, элегантен, чувствуется аристократическая порода. Выходец из богатой семьи, женат на дочери известного политика консервативного толка Алессандри (он был до Эдуардо Фрея президентом страны), сам – христианский демократ, юрист, автор нескольких интересных книг, близкий соратник президента Эдуардо Фрея.

А переводила поэтов возникшая из небытия Нина Булгакова, восседавшая в центре зала, как на троне. Удивительная это была женщина: высокая, статная, надменная, в зубах тонкая сигара в длинном перуанском мундштуке. Переводила она лихо, без запинок, с некоторым презрением поглядывая на тех, кто нуждался в ее переводе. Говорили, что она могла крепко выпить. Могла и загулять, но к этому в Иностранной комиссии Союза писателей привыкли и ей прощали. Многие латиноамериканские писатели были от нее без ума, да и она не отказывала им в благосклонности.

Ну вот, успокоилась я, теперь мне уже не надо будет работать. И тут я потихоньку стала спускаться к выходу. Догоняет меня Женя Евтушенко и с какой-то мальчишеской удалью предлагает:

– Muchacha[18], не хотите ли покататься по вечерней Москве. У меня внизу «москвич».

– Спасибо, Женя, но у меня тоже внизу «москвич». И к тому же я – жена Юры Карякина, кажется, вашего приятеля.

Реакция поэта оказалась незамедлительной:

– Максимо, – закричал Женя, – у тебя в гостях жена самого замечательного марксиста нашего времени – Юрия Карякина. Он же написал прекрасную статью о Солженицыне! – И потащил меня обратно.

Тут уже и я разговорилась с Максимо на профессиональные темы. Его поразила моя осведомленность в чилийских делах, то, как я цитировала из книги президента Фрея «Еще есть время». Он куда-то ушел и вернулся со своей книгой. Я потом ссылалась на нее в своей диссертации. Говорили мы с ним увлеченно, так что возникла даже неловкая заминка в дирижировании писательской встречей. В общем, договорились встретиться в рабочее время и поговорить о моей диссертации. Я была счастлива.

И зачастила я к чилийскому послу: то в консульство днем, то в резиденцию, куда он и его жена приглашали к ланчу интересных людей. Я там познакомилась с молодым Славой Зайцевым, которого жена посла рекомендовала мне как «советского Диора». Кажется, она написала о нем статью для чилийского журнала мод. А меня Слава сразил вопросом: «Вы у кого одеваетесь? Почему не заходите ко мне?» Знал бы он, на какие аспирантские шиши я живу!

Приглашал меня посол на вечерние ужины с Карякиным, они, кстати, быстро нашли общий язык. Когда мы задерживались, Максимо предлагал нам свою машину. Но тут меня что-то удерживало: это уж перебор. Еще засекут!

Но засекли меня, конечно, давно. И вот однажды вызывают в аспирантуру ИМЭМО.

– Наташа, в чем дело? – спрашиваю у нашей секретарши.

– Да ты сама сейчас узнаешь. Там в коридоре тебя ждут двое молодых людей, хотят с тобой поговорить.

Выхожу и вижу, в конце коридора на подоконнике сидят двое парней. И тут у меня сердце ёкнуло. Сразу поняла: ребята из «конторы». К этому времени я уже все понимала насчет КГБ, хотя дури в моей легкомысленной голове было еще немало.

Начался какой-то вязкий разговор. Не помню, как они мне представились. Кажется, просто по именам. Сказали, что в аспирантуре обо мне отзывались очень хорошо. Вот и их интересует тема моей диссертации, как продвигается работа. Потом спрашивают, как я познакомилась с послом. Собственно, врать мне не приходилось, но сковывал страх.

– А что, нельзя встречаться с чилийским послом, если я его книгу буду цитировать в своей диссертации? – решила я взять инициативу в свои руки.

– Конечно можно и даже нужно. Но ведь вы бываете там не одна, приглашаются и другие люди. Нам бы хотелось знать, о чем говорят, какие темы обсуждаются.

Спросить у них, кому это «нам», у меня не то чтобы смелости не хватило. В голову не пришло. Как в дурной игре. Правила ясны, хотя игроков никто не называет. Играю дурочку.

– Мне записывать разговоры, что ли? Это как? Сесть в сторонке и конспектировать?

– Ну, зачем? Просто запоминайте, а потом нам расскажете. Мы сами вас найдем.

– Хорошо, только вы на меня не очень-то рассчитывайте. У меня полгода до сдачи диссертации. Писать надо.

Решила: больше в посольство ни ногой. Но как объяснить Максимо, почему не буду приходить. Не могу же я ему рассказать об этой встрече. Но можно намекнуть. А вдруг у них в посольстве все разговоры записываются? Да и что он вообще понимает в нашей жизни?

Через несколько дней вызывает меня наш главный гэбэшник из Международного отдела полковник Костко и вручает официальное приглашение на ужин в чилийское посольство.

Пришлось пойти. Это был мой последний ужин. Были приглашены только чета Гонионских (он – известный латиноамериканист, его жена – специалист по Италии) и я.

Стол сервирован так, что я с трудом понимаю, когда какой прибор брать. Смотрю на Гонионских, моих визави, и все повторяю. Чувствую какую-то омерзительную скованность. Кажется мне, что и они на меня смотрят с подозрением. И как-то разговор общий не клеится или мне только кажется. Сослалась на необходимость пораньше вернуться домой и сказала Максимо (он, естественно, проводил меня), чтобы не присылал мне официальных приглашений в институт.

Дня через три позвонили мне мои «друзья из конторы», предложили встретиться.

Я им: «Ребята, ну совсем некогда. У нас девчонки поехали в «Детский мир» с утра, там продают чешские шерстяные колготки. Я уже мчусь».

Слышу в ответ: «Ничего, мы вас найдем».

И нашли в очереди за чешскими колготами. Подождали. Вышли на улицу и направились от «Детского мира» к Старой площади, где находился тогда Международный отдел ЦК КПСС.

– Ну как впечатление от беседы в тот вечер?

– Как-то скучно. Обсуждали, почему тормозятся реформы христианско-демократического правительства в Чили.

– А еще о чем говорили?

– Не знаю, я ведь ушла сразу после ужина, а за ужином – о чем говорить? Только смотри, какие приборы столовые брать, чтобы не оплошать.

В общем, что-то плету, и вдруг… навстречу нам, явно из пятого подъезда ЦК на Старой площади (там, в Международном отделе, работало много наших друзей) идет Юра Карякин и сталкивается с нами. Он опешил.

– Это кто? – угрожающе обращается ко мне.

– Так, я их не очень-то знаю.

– Вот что, ребята, отваливайте, пока я вам рыльники не начистил, и запомните, бабу мою не трогать.

Думаю, ему показалось, что просто какие-то ребята ко мне пристают. Он был очень ревнив и драчлив. И как-то неожиданно тогда все рассосалось. Ребята из «конторы» решили, видимо, не нарываться на скандал у подъезда ЦК КПСС.

Некоторое время мне никто не звонил. В посольстве я больше не появлялась. Однажды днем, озираясь, юркнула в подъезд дома на Маяковке, где на втором этаже размещалось чилийское консульство. Дежурного охранника тогда еще не было. Подождала на подоконнике между первым и вторым этажом. Вроде никого. Быстро позвонила в дверь консульства. Меня там знали.

– Ирина, проходи. Господин посол как раз здесь.

И я объяснила Максимо, что должна много работать, что уеду из Москвы в дом отдыха, чтобы заканчивать диссертацию. А по приезде сама позвоню. Наверное, Максимо что-то понял, уж больно я волновалась.

В мае 1968 года я защитилась. Никто в институте меня о визитерах из «конторы» никогда не спрашивал. И они больше не звонили. По-видимому, их действительно интересовал только круг тех, кого приглашали в посольство.

И только через полгода мне позвонил домой секретарь посла и сказал, что Максимо уезжает и хочет попрощаться. Пришла днем в резиденцию посла, никому, даже Юре, не сказала. Встретились радостно и грустно. Вся семья собирала вещички. Какие-то коробки, суета. Максимо сказал, что едет участвовать в избирательной кампании. Предстояли новые президентские выборы в сентябре 1970 года.

На этих выборах наконец-то, после третьей попытки, победил Альенде. Победил только благодаря поддержке части христианских демократов. Разрыв в голосах между Альенде и следовавшим за ним по пятам консерватором Алессандри (отцом жены Максимо) был минимальным. Парламент утверждал кандидата. И христианские демократы очень благородно и с расчетом на продолжение реформистского курса отдали ему свои голоса, за что и поплатились впоследствии.

А с Максимо Пачеко мы встретились снова в Москве через 26 лет, в 1993 году, когда он сопровождал нового президента Чили, христианского демократа Айльвина, и я представила ему своего мужа Юрия Карякина – члена Президентского совета Бориса Ельцина в новой и, как нам тогда верилось, демократической России.

Наша академическая «Воронья слободка»[19]

Тогда же, во второй половине 1960-х, началось мое знакомство с настоящей жизнью в Москве, а не «за забором», с папиными кремлевскими пайками и личным шофером. Из дома отца я ушла, потому что он не хотел смириться с тем, что в мужья я выбрала Карякина.

1966 год. Наступало лето. Юрины родители, как всегда, уехали на дачу. Дача! Красиво звучит. Маленький садовый участок в шесть соток и домик со скошенной крышей, что позволяло на чердаке сделать спальню. Двухэтажные садовые дома тогда не разрешались. «Удобства» – во дворе, что было для меня особенно мучительно, когда пришлось там жить, и, конечно, никакого душа, тем более ванной. Вечером помыл ноги в тазике и – в койку!

А пока родители жили на даче, Карякин привел меня в их коммуналку в Сокольниках. Мы были счастливы.

Но однажды ранним утром отец Юры, Федор Иванович, работавший в Министерстве авиационной промышленности, решил до работы заглянуть в московскую квартиру. Вошел и… о ужас! На их кровати спит сын с какой-то женщиной. Юра вскочил, быстро увел отца в проходную комнату. Их разговора я не слышала. Вошел: «Все в порядке. Спи». Удивительно, но при его склонности к выпивке и даже к загулу с друзьями, что доставляло мне чудовищные муки, он всегда старался оградить меня от неприятностей и опасностей.

Ему удалось построить нашу жизнь так, что я никогда не встретилась и ничего не слышала о его первой жене Зое, развод с которой продолжался пять лет.

Когда хоронили Володю Высоцкого, выносили из театра, образовалась толпа, паника, он затолкал меня в нашу машину и приказал переждать и отправляться домой. Сам как-то втиснулся с Ией Саввиной в автобус, а Любимов как гениальный режиссер предотвратил давку.

Когда случился переворот в августе 1991 года, приказал сидеть дома, принимать звонки, собирать информацию и никуда ни ногой.

Когда у меня обнаружили рак щитовидной железы, пропадал в больнице, сам выжимал мне морковные соки. Да мало ли что было в жизни. Он был надежен.

Однако вся хозяйственная, практическая сторона жизни была на мне. Я и зарабатывала на нашу жизнь. Юра всю жизнь зарплату отдавал детям, а гонорары пропивал с друзьями в Центральном доме литераторов, который я ненавидела и называла «гадюшником». И конечно, я сразу решила – надо строить кооперативную квартиру.

Директор нашего института Н. Н. Иноземцев, член ЦК, добился строительства для своих сотрудников академического дома в Новых Черемушках. И к концу 1966 года составлялись последние списки желающих. Я подала заявление. Но возникли две преграды.

Первая. Мы с Карякиным не расписаны, он не разведен и формально проживает в шикарной «цековской» квартире. Я формально живу с родителями в хорошей квартире и не нуждаюсь «в улучшении жилищных условий». Уж не помню как, но я эту преграду преодолела и в список сотрудников ИМЭМО, нуждающихся в жилплощади, попала.

Вторая преграда была сложнее. Надо было заплатить первоначальный взнос на однокомнатную квартиру – 1700 рублей при моей зарплате в 120. «Где деньги, Зин?» – задумалась я, совсем по Высоцкому. Кстати, помню, что Володя, когда мы уже немного сдружились, спросил меня: «Ира, ты вернулась из загранки. У тебя нельзя перехватить взаймы? Мне надо на кооперативную квартиру». Объяснились, посмеялись. Все-таки весело мы жили.

Вот тут-то я и пожалела, что все деньги, скопившиеся у меня за время работы в Праге (сотрудникам журнала не только платили очень хорошую зарплату в кронах, но и сохраняли их зарплаты по месту постоянной работы в Москве), – 2000 рублей, не задумываясь, отдала Юре для уплаты его партийных взносов за пять лет работы за границей. Он пять лет не платил взносов, и ему грозило исключение из партии. Уж лучше бы его тогда исключили, чем вышибли потом, в 1968 году, за «идейно неверное выступление», с печальными последствиями.

Но в тот момент деньги надо было где-то раздобыть. И я стала продавать через комиссионки все свои серебряные броши и побрякушки, что привозил мне папа, все свои платья, ведь в Москве ничего не было и наши стильные девочки одевались в комиссионных магазинах. Подмела все подчистую, осталась без цигейковой шубы, купленной папой, но… с машиной и потому зимой не мерзла. Крыша у меня на всех этих распродажах своего барахла поехала, и однажды, когда в какой-то скупке мне предложили три рубля за шкурку прекрасной, но не выделанной монгольской рыжей лисицы и я уже безропотно согласилась, услышала за спиной сиплый мужской голос: «Ты что, деваха, совсем сдурела! Да я тебе такую шапку сошью, всем на зависть». И сшил. Десять лет носила!

Деньги я собрала, и к концу 1967 года мы с Карякиным въехали в однокомнатную квартиру в доме на Перекопской улице в Новых Черемушках, где прожили почти четверть века.

Дом наш был замечательной в своем роде академической «Вороньей слободкой». Только царили там не зависть, не интриги и не взаимное недоброжелательство, а скорее дружеское расположение, взаимопомощь и, к моему немалому огорчению, бесконечные дружеские застолья с немалыми возлияниями. Впрочем, в семидесятые годы московская интеллигенция вообще много пила.

Заселили дом в основном молодые ученые из ИМЭМО и библиотечные работники из знаменитой Фундаментальной библиотеки по общественным наукам (ФБОН). На базе этой библиотеки был создан в 1970 году Институт научной информации по общественным наукам (ИНИОН), замечательное в своем роде учреждение. Первым его директором стал востоковед-китаист доктор исторических наук Л. П. Делюсин. Левушка Делюсин, как мы его звали, был большим другом Карякина, а потом Юрия Петровича Любимова. Нас сдружила Таганка.

В те довольно мрачные времена в ФБОН нашли прибежище многие талантливые ученые, ведь туда разрешалось принимать евреев, а во многих «элитных» научных институтах «пятый пункт» становился для них преградой. В ФБОН «ссылали» умных людей, которые не могли устроиться в другие институты, и они становились «библиографами». Были среди сотрудников и уволенные из разных институтов и высших учебных заведений за диссидентство. Одно время там работала Людмила Михайловна Алексеева, известная правозащитница. Там же трудился Григорий Соломонович Померанц, выдающегося ума, знаний, нравственной цельности человек. С ним мне посчастливилось быть знакомой, а за их с Юрой Карякиным творческими дискуссиями о Достоевском я с интересом наблюдала многие годы.

Там же работала Майя Улановская, человек удивительной судьбы, наша соседка по дому, жена Толи Якобсона. О ней в доме иногда приглушенно говорили: «Она сидела и, кажется, за дело». «За дело»! Дочь репрессированных родителей совсем еще молодой девчонкой вступила в 1949 году в подпольный молодежный антисталинский «Союз борьбы за дело революции». Ребята верили в коммунизм и хотели бороться за справедливость. Подобную стезю избрали и другие московские комсомольцы, друзья-одноклассники поэта Анатолия Жигулина, создавшие в 1947 году «Коммунистическую партию молодежи» – подпольную организацию, целью которой молодые люди видели борьбу за возврат к «ленинским нормам». Поплатились все. Жигулин был приговорен к десяти годам лагерей строгого режима. Майю Улановскую арестовали в 1951 году и приговорили к двадцати пяти годам заключения. Срок отбывала в Озерлаге. Через этот страшный исправительно-трудовой лагерь прошли и писатель Юрий Домбровский, и замечательный сценарист и режиссер Михаил Калик, и актриса Тамара Петкевич, написавшая через много лет удивительную книгу «Жизнь – сапожок непарный».

В феврале 1956 года дело Улановской было пересмотрено, срок заключения сокращен до пяти лет, и ее вместе с другими соучастниками освободили по амнистии. В нашем доме Майя почти ни с кем не общалась, держалась замкнуто, потому что активно участвовала в диссидентском движении – перепечатывала самиздат, составляла «Хроники текущих событий»[20], передавала информацию за рубеж. В 1973-м эмигрировала с мужем и сыном в Израиль.

Но в основном собралась в нашем доме академическая голь перекатная, но какая это была замечательная голь! Первое время мы одалживали друг другу раскладушки (мебели почти ни у кого не было), если гости задерживались. А гости были – позавидовать можно: Наум Коржавин, Аркадий Стругацкий, Николай Шмелев, Юлий Крелин, Эрнст Неизвестный. Приходил и Анатолий Черняев, друг Карякина по Праге, работавший тогда в Международном отделе ЦК. А еще наведывались в Юрину каморку репетировать Володя Высоцкий и Костя Райкин. Володя готовил роль Свидригайлова в «Преступлении и наказании» на Таганке, а Костя постигал тайны подпольного человека из «Записок из подполья» Достоевского, готовя роль для спектакля, поставленного на Малой сцене «Современника» Валерием Фокиным.

Жили мы интересно, весело, хотя порой и впроголодь. Зато все гости приносили с собой выпивку, что меня бесило, и я, не стесняясь в выражениях, нередко выпроваживала этих гостей. Они перемещались в квартиру Жорки Ардаева, сотрудника нашего института, историка-международника, умнейшего человека, доброго малого. Он умудрился в 1952 году, будучи аспирантом МГУ, рассказать друзьям о так называемом «Завещании» Ленина, мало кому известном тогда письме Ленина к съезду партии, содержавшем критику Сталина[21]. Тут-то его и арестовали по доносу за распространение «троцкистской фальшивки» и даже успели сослать в лагерь. По тем временам ему еще повезло. Шаламов отсидел по аналогичному обвинению семнадцать лет.

В 1956 году Георгия Ардаева реабилитировали, и он попал в институт Арзуманяна. О лагерной жизни рассказывал мало, но помнится одна его роскошная байка. Сидят они в камере и время от времени спрашивают у надзирателя: «Когда пожрать принесут?» – «Когда надо, тогда и принесут». «Когда на прогулку выпустят?» – «Когда надо, тогда и выпустят». И вдруг слышат – гудят гудки, паровозы и все, что может. Значит, умер кто-то важный. Вот Жорка и спрашивает у надзирателя: «Кто умер?» «Кому надо, тот и умер», – был ответ. Умер Сталин.

Глава седьмая

1968-й: перелом судьбы

Как-то осенью 1967 года Юра показал мне удивительную фотографию Андрея Платонова. «Смотри, какой олененок!» – сказал почти с нежностью. Я знала, что он часто бывает у Марии Александровны, вдовы писателя. Она и подарила Юре эту фотографию и попросила его написать предисловие к готовившемуся (но так и не вышедшему тогда) изданию «Избранного». В нашем доме, помнится, все читали, передавая друг другу, принесенные Карякиным отпечатанные на машинке «Чевенгур» и «Ювенильное море».

Вот и принялся Карякин за предисловие к Платонову. Писал он всегда трудно, мучительно, даже если тема была ему близка. Точнее, так: чем ближе был ему писатель, материал, тем больше сомнений, мучений, тем труднее он работал. Всегда много вариантов, вычеркивал, вставлял. Машинистки ничего не понимали, перепечатывал сам, иногда просил меня.

Вдруг в начале января 1968 года звонок от Георгия Березко, который был в те годы секретарем Союза писателей СССР: «Знаю, что вы пишете о Платонове. Мы хотим пригласить вас выступить в ЦДЛ». Карякин не особенно вник в смысл приглашения. Просто согласился. Потом из писательского дома уточнили – 31 января. И то ли не сказали ему, что это будет в Большом зале, то ли он пропустил это мимо ушей, в назначенный день собирался на писательский семинар, а попал на вечер Андрея Платонова.

Поехал, как всегда опаздывая, на такси, но к самому Дому литераторов подъехать ему не удалось. Перед входом толпились люди, и почему-то было много милиции. Еле протиснулся к входным дверям. Какая-то девочка из организаторов вечера его поджидала: «Пропустите… Юрий Федорович, мы вас ждем». И, ничего не понимая, влекомый какими-то людьми, он оказался вдруг на сцене Большого зала, за столом президиума, где сидели Мария Александровна Платонова, Юрий Нагибин и Георгий Березко.

Нагибин открыл вечер. Говорил недолго, взволнованно и закончил свою речь словами: «…и вот Платонов, которого травили, но не успели убить, умер и ушел в бессмертие». Закончив свое вступительное слово, Нагибин предоставил «слово для доклада» Юрию Карякину.

Я приехала на вечер в ЦДЛ после работы из института и, увидев, как Карякин идет к трибуне, поняла – идет на заклание.

Черного кобеля не отмоешь добела

«Поменьше бы нам таких бессмертий», – начал Карякин и замолчал. Закатил паузу подольше качаловской. Молчал, наверное, минуты три. Зал замер.

Потом с трудом начал:

«Я познакомился с Платоновым поздно, гораздо позднее, чем, наверное, надо было. Лет на пятнадцать-двадцать позже – не по своей вине, а года на три-четыре – уже по своей.

Прежде всего – ошеломил язык. Не гладкая наезженная дорога, а какой-то лес, часто дремучий, с буреломами на каждом шагу. И все время останавливаешься, продираешься, то есть задумываешься, озадачиваешься.

Когда происходит в литературе и поэзии действительно большое событие, прежде всего сталкиваешься с необычайностью языка нового художника. Передо мной все чаще стало мелькать одно, пожалуй, его самое любимое слово. Сначала я наткнулся на него случайно, потом еще раз и еще, а потом стал его искать, предчувствуя его появление, а находя, радовался.

Слово это – „вещество“. О девушке: „Бедное грустное вещество“. Или: „свирепое мировое вещество“. „Солнце – вещь дружбы“. У Платонова „вещество“ небесное и земное, но всегда живое, всегда страстное.

И я думаю, что слово это, вернее, этот образ – „вещество“ – очень точно выражает гул сотворения нового мира, гул той социальной праматерии, из которой и начал строиться этот мир после и в результате нашей революции»[22].

Сначала мне казалось, что Юра будет говорить о том, о чем долго думал, не раз при мне проговаривая. Но потом началась чистая импровизация. И в воздухе запахло грозой.

Тут надо вспомнить, какие настроения царили среди московской и ленинградской интеллигенции. Началась Пражская весна, говорили о плюрализме, об отмене цензуры, о «социализме с человеческим лицом», а наша власть вовсю подмораживала общественную жизнь и все чаше прибегала к насилию. Солженицына вместо обещанной Ленинской премии стали травить. Прошел процесс Синявского и Даниэля.

Все дальнейшее выступление Карякина было абсолютным экспромтом. И речь о Платонове как-то естественно переросла в резкую оценку того, что же происходит у нас в литературе и культуре под строгим партийным надзором.

Вспомнив о том, как Сталин, прочитав очерк Платонова «Впрок» 1931 года, припечатал: «Платонов талантлив, но сволочь», Карякин, ссылаясь на «Завещание» Ленина, называет Сталина «держимордой» и заявляет: «Черного кобеля не отмоешь добела». Тут в зале раздалась овация, которая еще больше подстегнула оратора.

Он заговорил о тех живых писателях, которых преследуют власти: «Я должен сказать о таком писателе, гениальном писателе нашей страны, как Александр Исаевич Солженицын <…> С. Я. Маршак и К. И. Чуковский говорили: можно и умирать спокойно, потому что у Толстого и Чехова есть надежный наследник. А тем критикам, которые вешают на него всевозможные ярлыки, мне хотелось бы предложить: давайте заключим пари. Давайте поспорим о том, где будет он, Солженицын, через десять-двадцать лет в истории нашей культуры и где будете вы?»

Дальше он говорил об Эрнсте Неизвестном, «прославившем наше искусство и нашу страну за рубежом», которого гнобят МОСХ[23] и власти. Называл ряд имен выдающихся писателей, поэтов: Можаев, Максимов, Белов, Коржавин, Окуджава. Зал взрывался аплодисментами.

На следующий день вся Москва гудела рассказами об отчаянном выступлении Карякина. Юре позвонил наш друг Толя Черняев, который работал в Международном отделе ЦК:

– Ты должен знать, что принято решение на горкоме у Гришина исключить тебя из партии. Парторганизациям низшей инстанции – первичной парторганизации вашего института и райкому – запрещается обсуждать этот вопрос.

Хорошо помню, как Юра после этого звонка сказал мне: «Нервов на них я не буду тратить. Если хоть одна нервишка вздрогнет – себе этого не прощу».

Дня через два-три высшая партийная инстанция города Москвы проинформировала Карякина.

– Товарищ Карякин? Вам следует явиться в МК КПК.

– Зачем?

– Вам скажут.

– Что за тайна? Пока не скажете, я не приду.

– Это по поводу вашей выходки на вечере памяти Платонова.

– Никакой выходки не было и никаких оснований для вызова я не нахожу. Поэтому не приду.

– Придете. Заставим.

Было еще несколько звонков с приглашением-приказом явиться. Карякин выдержал длинную паузу, понимая, что дело долгое и надо подготовиться.

Тем временем его вызвал секретарь Союза писателей Юрий Верченко. Дал прочитать стенограмму выступления на вечере. Многое было переврано. Но самое смешное выяснилось позже. Гришину, а потом и Брежневу доложили, что Карякин призывал не допустить, чтобы «вещество» (то есть дерьмо – они так поняли) Сталина вновь внесли в Мавзолей, где покоится «вещество» Ленина[24]. Можно себе представить их праведный гнев!

26 мая пригласили Карякина на заседание горкома партии. Осуждали его все и гневно. Но больше всех распалилась секретарь горкома по идеологии Людмила Ивановна Шапошникова.

– Знаете, кто такой Карякин? Он – главный идеолог Театра на Таганке. А что он позволяет себе в публичных выступлениях! Таких, как он, надо отправлять в Караганду. Пусть там поработает учителем!

Тут Карякин не выдержал:

– Вы соображаете, что говорите? Учителем работать для вас – все равно что кайлом отбивать породу в лагерях. Можно и идейно невыдержанным? А сами-то вы знаете, что о вас говорят рабочие в Москве?

– А что, что могут обо мне говорить рабочие?

– Да то, что вы на своем месте Хрущеву… лизали, а теперь новому начальству лижете.

Главный «идеолог» Москвы пошла красными пятнами и сдавленным голосом прошипела:

– Товарищи, что он говорит, я всегда с линией партии, я всегда с линией партии!

Исключили его единогласно по двум пунктам: за беспрецедентно грубое поведение на горкоме партии; за идеологически неверное выступление на вечере памяти Платонова.

Однако дело с исключением затянулось. Назначили ему «партийную следовательницу», которая пыталась «найти общий язык». Сначала предложила написать статью против Солженицына. Отказался.

– Ну, тогда напишите о Чехословакии, против чешских ревизионистов.

Он в ответ валяет дурака.

– Тут вот какая закавыка. Вот жена у меня занимается Латинской Америкой, а там двадцать две страны. И я над ней посмеиваюсь. А мне, чтобы узнать одну страну Чехословакию, надо долго разбираться.

– Вы что, издеваетесь?

Готовившим в горкоме документы на исключение Карякина из партии не удалось получить согласие «треугольника» (партком, местком, администрация) в Институте международного рабочего движения, где он работал.

А в институте уперся зампредседателя профкома Владимир Илюшенко: наотрез отказался подписывать документы об увольнении его с работы. «Тройка» не сработала.

Дом наш на какое-то время превратился в своеобразный «штаб поддержки и сопротивления». Приходили писатели. Помню хорошо Борщаговского, который организовал письмо писателей в защиту Карякина в Отдел культуры ЦК КПСС. Пришла секретарь директора института Аза и заверила Юру, что в институте все за него. Однажды пришел совсем новый для нас человек Аскольдов, которому друзья посоветовали обратиться к Карякину. У него, мол, есть друзья в аппарате ЦК, может, что-нибудь придумает. Саша – он стал потом нашим другом – рассказал о своем деле: снял фильм «Комиссар» по мотивам рассказа Гроссмана «В городе Бердичеве». Дипломная работа на Высших режиссерских курсах. Фильм запретили, положили на полку, да еще уволили со студии со штампом в трудовой книжке «профессионально непригоден». А потом исключили из партии.

Собственно, в 1968 году, после ввода наших войск в Чехословакию, покатилась волна исключений из партии «инакомыслящих» творческих людей. А ведь в те годы исключение из партии означало автоматически увольнение с работы и получение «волчьего билета».

Помнится, такая угроза нависла над журналистом и писателем Григорием Свирским. Он прошел войну военным корреспондентом, в начале 1960-х годов написал роман «Ленинский проспект», вызвавший дискуссии, много выступал с критикой советской действительности. Свирский пришел к Карякину посоветоваться. А Юра сказал ему с юмором и почти нежно: «Дорогой мой, тебе с твоим рубильником лучше вообще не соваться в эту стаю антисемитов». Григорий так и сделал. При первой возможности в 1972 году эмигрировал в Израиль, потом уехал в Канаду. Жив-здоров по сей день.

Осенью неожиданно раздался звонок: Карякина вызвали к самому председателю Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС Арвиду Яновичу Пельше. Потом мы узнали, что А. С. Черняев, оказавшись однажды в одном самолете с Пельше, попросил за Юру, поручившись за его честность и порядочность.

Надо идти в ЦК, а у Карякина фингал под глазом, и он с похмелья. Накануне много пил, как и вообще в то лето. Привычно тональным кремом замазываю фингал и советую дышать в сторону. Он, как потом мне рассказал, поначалу старался дышать в сторону, а потом вдруг учуял знакомый «перегар», идущий от собеседника. Это как-то упростило дело. Стало возможным не точто говорить на равных, но вдруг почувствовал, что он во всем прав.

Встреча с Пельше прошла идеально.

– Вот вы дружите с Солженицыным. А не знаете, каков он на самом деле. А мы знаем.

Карякин в ответ после долгой паузы:

– Согласен с вами: исключить Карякина из партии за то, что вы всё знали о Солженицыне, а он не знал.

– Ну и хитрец вы!

В ноябре того же года вопрос решался на заседании Комиссии партийного контроля ЦК. Опять все члены комиссии выступали с гневным осуждением, требовали подтвердить решение горкома партии и исключить Карякина. И тут слово взял Пельше и спокойно, обведя взглядом всех собравшихся, сказал: «Я вот тут послушал вас. Дело посмотрел, с Карякиным поговорил. Думаю, следует оставить его в партии. Он человек честный». И тут же все как один признали истинно верным только что предложенное решение председателя КПК. Все бумаги автоматически были спущены в райком и в первичную парторганизацию.

Но в жизни Карякина началось трудное время: его не печатали, выступления отменялись. Ведь перелом произошел и в жизни всей нашей страны. Хрущевская «оттепель» кончилась. Пражская весна 1968 завершилась горячим кровавым августом: советские танки вошли в Прагу. Александра Дубчека убрали. Очень многих наших друзей в Чехословакии посадили, приговорили к принудительным работам. Образованный, немного наивный, милейший человек Славик (представитель Компартии Чехословакии в журнале «Проблемы мира и социализма») стал асфальтировать дороги. Столько помогавший мне добряк Прохазка сгинул, никто о нем ничего не знал. Иржи Зузанек, большой друг Юры (он вел в журнале материалы по культуре), вместе со своей русской женой Тамарой эмигрировал сначала во Францию, потом в Канаду. Наша подруга Леночка Рюрикова (дочь Бориса Сергеевича Рюрикова, работавшего в журнале ответственным секретарем), вышедшая вместе с Володей Лукиным на улицы Праги, протестуя против ввода войск и убийства мирных жителей столицы, ушла в подполье. Володю Лукина с семьей в 24 часа выслали на родину.

В Москве после разгрома чешской демократической революции тоже не стеснялись расправляться с писателями-вольнодумцами и с правозащитниками. Начиналось гнилое время.

«Досуг учиться»

Семидесятые годы называют обычно годами застоя. Это было и так и не так. Для многих думающих людей нашего поколения эти годы стали временем учебы, временем накопления сил. Карякин целиком ушел в кабинетную жизнь. По его словам, ему выпал «страшный досуг учиться».

Я за это время стала «спецом» по Чили, написала книги о том, как и почему не удался в этой стране реформистский эксперимент христианских демократов, как на выборах к власти пришли левые – Народное единство, блок коммунистов и социалистов. И потом уже вместе с Карякиным и журналистом Медведенко, работавшим в годы правительства Альенде в Чили корреспондентом ТАСС, мы сделали «Хронику чилийской революции». В ней умному был явный намек – мы, день за днем, нарисовали картину почти трехлетнего нахождения у власти правительства Альенде и неизбежного кровавого провала этого «революционного эксперимента», раздувавшегося не без активного вмешательства Фиделя Кастро, авантюрного кубинского лидера. Москва, слава богу, в этот революционный конфликт не вмешалась. Правда, многих бежавших из страны коммунистов, социалистов и левых демохристиан и радикалов приютила.

А Карякин целиком ушел в Достоевского, начисто отказавшись от своего первоначального политико-социологического подхода, чем грешила его первая знаменитая статья 1963 года. Он стал вновь читать и перечитывать романы, дневники, черновики писателя. Как раз в эти годы стали выходить тома Полного собрания сочинений, подготовленного в Пушкинском Доме под руководством Г. М. Фридлендера. С ним Карякин дружил многие годы.

Именно в глухие семидесятые, уйдя из политики и из публицистики, написал Юра свою лучшую книгу «Самообман Раскольникова» (1976) и очень хорошую работу о Моцарте и Сальери, о которой потом забыл.

Бывало, Карякин неделями не выходил из дома. Я только радовалась: ненавистный Дом литераторов с его рестораном, пьяными письменниками, где каждый – гений, – казалось, уходил в прошлое. Уходил, да не ушел. Но несколько лет передышки у меня было.

Карякин довольно долго, как он сам признавался, чистил свои мозги от идеологического хлама. В шутку называл это расставанием с МЭЛСами. На нашем условном языке МЭЛСы означали: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин.

Помнится, однажды ему позвонила молоденькая восторженная журналистка из «Комсомольской правды» и попросила рассказать читателям о молодых годах учебы на философском факультете МГУ. Ответ был такой: «Милая девочка, я учился в сорок девятом – пятьдесят третьем. У меня от природы неплохой котелок. Но в нем долго варили дерьмо. И вот теперь я этот котелок чищу и до конца не вычистил». Немедленно в телефонной трубке послышалось: «Ту…ту…ту…» Больше Карякину из «Комсомолки» не звонили.

Но Маркса все-таки Карякин читал без догматизма. Однажды, по его словам, его зацепили слова классика: «Точно так же, как о человеке нельзя судить по тому, что он говорит о себе, так и об эпохе общественного переворота нельзя судить по ее самосознанию». Значит, эпоха, общество нуждаются в самообмане. А человек?

В это время он делал инсценировку по роману «Преступление и наказание» для Любимова в Театре на Таганке. Все стены его восьмиметровой каморки были обклеены страницами романа. Порой казалось, он слегка подвинулся рассудком. Говорил со мной непонятными фразами: «Как ты не понимаешь, да ведь тут АРИФМЕТИКА!» Случались удивительные признания: «Больше я уже никогда не смогу писать по-старому. Критика и публицистика, которыми я занимался, в идеале должны концентрировать в себе одновременно энергию мысли и чувства, вызывая тем самым художественный эффект мобилизации мысли в читателе. Мысль в тексте при этом ни на секунду не может быть оторвана от человеческого переживания. Здесь нельзя врать ни на волосок. Микроб лжи, неточности мгновенно все убьет».

Достоевский обрекал его на правду. В муках и одновременно в радости рождалась его книга «Самообман Раскольникова», о которой Дмитрий Сергеевич Лихачев во внутренней рецензии написал, что это «одна из самых интересных книг о Достоевском, которую довелось читать». Когда книга вышла в издательстве «Художественная литература», ее буквально передавали друг другу студенты, преподаватели, учителя, многие и многие. Книга эта, вошедшая позже в другие издания автора («Достоевский и канун XXI века» и «Достоевский и Апокалипсис»), на мой взгляд, – лучшая из того, что написал Карякин.

Глава восьмая

Глухие семидесятые. Наши потери

Роковые семидесятые

наступали на пятки нам;

За решетку упрятаны,

по психушкам закатаны

вновь почтовыми адресатами

становились наши друзья —

ни спасти, ни обнять нельзя.

Анна Наль

От оттепели не осталось и лужицы. Подморозили всё. Кого-то власти выслали на Восток, в лагеря, кого-то упрятали в психушки, кого-то отправили на Запад. К интеллектуалам и профессионалам, знатокам теории, методы применялись эффективные, проверенные. Начались и наши потери.

Тошка Якобсон

Анатолий Якобсон, Тошка, как звали его все, кто его любил, был, пожалуй, самым ярким жителем нашего дома. Фантастически талантливый поэт, ученик Давида Самойлова, гениальный переводчик, блестящий филолог, историк и преподаватель литературы. Его уроки по литературе и истории в физико-математической школе № 2, его лекции в литературном кружке вспоминают и сегодня.

Как-то ранним летним утром 1968 года – я собиралась на работу, а Карякин еще не ложился после своих обычных ночных рабочих бдений – в проеме двери нашей квартиры (дверь у нас и на ночь не запиралась) появилась взлохмаченная кучерявая голова и слегка осипшим и странно-просительным голосом проговорила: «Юрий Федорович, хочу вам стихи почитать. Может, послушаете?»

– Тошка, дорогой, заходи, – немедленно отозвался Карякин.

Вслед за головой появилось упругое молодое тело в потертых джинсах и помятой ковбойке. Симпатичный незнакомец, крепыш с обезоруживающей улыбкой мальчишки, стремительно прошмыгнул в Юрину комнатенку. Дверь закрылась. И уже через минуту оттуда раздавался заразительный смех.

Когда вернулась с работы, застала их уже тепленькими. Они смотрели друг на друга влюбленными глазами. Тошка читал стихи, оба они никак не могли наговориться. Полагаю, помогала им водочка в стаканчиках гранененьких да простая закусочка – винегрет, оставленный мною в холодильнике.

Так в нашей жизни появился Толя Якобсон, сосед с десятого этажа, человек поразительного обаяния и чрезвычайно буйного нрава, при этом удивительно застенчивый, будто стыдящийся неуемности своего темперамента и таланта.

Я до сих пор не знаю, насколько Юра был вовлечен в его «Хронику текущих событий». Конечно, всё читал, все тошкины дела знал, но мне никогда ничего не показывал. Оберегал. «Меньше знаешь, лучше спишь». Ведь в квартире Улановской и Якобсона собирались диссиденты, редактировалась «Хроника», частенько приходил Петр Якир, а за ним проникали и провокаторы. Петя много пил, был неряшлив в связях. Однажды я стала случайным свидетелем такого сборища. И с тех пор – ни ногой в квартиру Якобсонов.

Карякина с Толей объединила не столько политика, сколько литература, поэзия. Юра в те годы весь ушел в Достоевского, и ему нужен был внимательный и профессиональный слушатель. Карякин открывал для себя Достоевского, мучился, хотел применить философские суждения его к своей публицистике. Много думал над романом «Бесы» и над «бесовщиной», побеждавшей живую жизнь в нашей стране. Анатолий разделял его суждения, но ему ближе был Толстой. И, помнится, он страстно защищал толстовские идеи ненасилия. Он вообще, как я уже теперь понимаю, боялся насилия, боялся обидеть, задеть ближнего. И это притом, что с обидчиками и хамами был крут на расправу, тем паче, что физически очень силен.

Я, честно говоря, всегда его побаивалась, особенно когда он перебирал и приходил в буйство. Уж очень он взрывной, эмоции свои сдерживать не мог, и дом наш панельный дрожал от этого вулкана. Надо признать, пили тогда вообще много, а в нашей «Вороньей слободке» практически все, кроме меня. Считалось, что если «людина не пье, вона либо хвора, либо подлюка». Я и проходила под кликухой «подлюка». Меня многие побаивались, прежде всего сам Карякин, но и любили. И Тошка, когда уезжал, признался мне в давней и крепкой любви.

Оба они, и Тошка, и Юра, представлялись порой героями Достоевского: то поворачивались к миру лицом необузданного Митеньки из «Братьев Карамазовых, то поражали изощренным умом Ивана, а чаще обезоруживали неисчерпаемой добротой Алеши и стремлением всем помочь. Вот уж к кому действительно можно отнести слова Достоевского: широк русский человек, надо бы сузить. «Ой, лучше ему не показываться, под руку не попадать», – думала я порой и избегала встречи. Но даже если и в такой момент попадалась «под руку», на меня обрушивалось столько нежности, беззащитной искренней доброжелательности, что я тут же прощала ему пьянство, хотя всю жизнь не терплю пьющих мужиков.

Главным было, конечно, их творческое содружество. Толя Якобсон заразил философа и публициста Карякина поэзий, увлек в Серебряный век, открыл ему сонеты Шекспира. Помню, как Юра, потрясенный разбором двух переводов 66-го сонета Шекспира, один – Бориса Пастернака и другой – Самуила Маршака, буквально не давал мне работать. Все время подбегал к моему столу и кричал: «Ты только послушай! Это же настоящая операция на хрусталике: один переводчик ослепляет шекспировский глаз, другой – делает его пронзительно зрячим». Работу Якобсона об Ахматовой «Царственное слово» и статьи о Пастернаке считал совершенными.

Когда Толя читал Пушкина или Ахматову – а стихи он мог читать часами! – это было не по-актерски, а так, как читают поэты, акцентируя лишь ритм и мелодию стиха. Он много переводил из испанской, латиноамериканской и французской поэзии. Ну и конечно, он был первоклассным историком, хотя скромно говорил о себе: «По образованию – историк, но больше занимался литературой».

Но скоро чекисты обложили красными флажками наш дом. Посадили «консьержа»-информатора. Тот еще «консьерж»! Какой-то деревенский дядька – а кто бы еще согласился сидеть в холодной пристройке к входной двери в подъезд, практически на улице и «охранять дом»!

Этот наш новый «охранник» обычно говорил Карякину, когда тот приходил по ночам: «Юрий Федорович, ты на меня не обижайся. Я вот здесь сижу и про всех докладываю. Кто пришел, про того и говорю. И про тебя сегодня напишу, что пришел, как всегда, навеселе, ночью, без бабы. А чего ему бабу-то тащить, когда он свою бабу любит. Вот так и напишу. А что я сам выпил – так не обижайся, сейчас все пьют».

Вот такой у нас был консьерж. Может, ваньку валял. Мы пробегали мимо него, не обращая внимания. Но следил он за всеми. Появился он после того, как в пустой квартире на первом этаже у нас несколько дней по наводке Якобсона ночевал Анатолий Марченко (я об этом узнала годы спустя). Конечно, в КГБ всполошились.

Интересовал людей из «конторы» прежде всего Якобсон. В начале 1970 года, после ареста Натальи Горбаневской, он стал выпускающим редактором «Хроники текущих событий». И хотя в 1972 году стал отходить от «хроникальных» дел, но оказался в положении заложника. Люди из КГБ дали знать, что если выпуск «Хроники» не будет прекращен, то следующим будет арестован Анатолий Александрович Якобсон. Друзья – издатели «Хроники» на время приостановили работу, решали судьбу Тошки.

Сам Толя был поставлен перед иезуитски сформулированным гэбухой выбором: арест или эмиграция в Израиль. Решили с Майей уезжать. Помимо всего прочего, Тошка жутко боялся за своего сына Сашу, у которого были больные почки. Он об этом говорил так, будто оправдывался. Не о себе, о сыне, о Майе надо думать. И все-таки надеялся, что, может быть, еще как-то все устроится, может, уезжать не придется. Но ему действительно не оставили выбора.

Помню эти мрачные августовские дни 1973 года. Уезжал Толя тяжело, очень тяжело. Как ему не хотелось!.. Последние дни его в нашем доме прошли в каком-то жутком угаре. Не знаю, каким образом Толе привалили деньги от американского родственника. И не наши деревянные, а валюта! Валюту ему, конечно, не дали, но дали сертификаты в магазин «Березка», куда простому смертному вход был недоступен, а ему, Тошке, вдруг – пожалуйста! Вот он и отправился туда, но не за шмотками, как сделал бы любой осчастливленный москвич, а за хорошей выпивкой. Пошел с обтрепанным рюкзаком и наполнил его невиданными для нас тогда напитками: виски, джином, мартини и прочими.

Вся наша «Воронья слободка» гудела. Тошку любили все, и каждый хотел его проводить. И потом долго еще в доме передавалась из уст в уста легенда о том, как «Тошка промотал свое американское наследство». Карякин, который в те дни находился «в завязке», к огромному своему сожалению, не принимал участия в этом «пиру во время чумы» и гордо повторял посвященное ему Тошкой двустишие:

Двумя деяньями он полнит бытие.

Деяния сии: питье и непитье.

Наступил день отъезда. Проводы проходили в квартире Якобсонов и в нашей. Пересилив страх и неприязнь к тому, что встречусь с пьяной компанией, поднялась на десятый этаж. Народу в Тошкиной квартире было очень много. В маленькой комнате увидела Лидию Корнеевну Чуковскую. Она сидела на Сашином диванчике, нахохлившись, как орлица, и тяжело молчала. Для нее расставание с любимым учеником было настоящей трагедией. Мы молча обнялись, у меня – слезы на глазах, у Лидии Корнеевны – ни слезинки, она была сильным человеком, но такая тоска в глазах, такая безысходность…

Прощаясь с Тошкой и понимая, что прощаемся навсегда, сказала ему: «Толик, как трудно будет без тебя!» И он, зная, как я всегда сдержанно относилась к застольям у него в доме, как старалась не встревать в опасные его дела, как боялась чекистских «бесов», обнял меня и говорит: «Господи, ты все понимаешь. Я тебя люблю и любил. Ты не бойся меня. Я тебя люблю».

А под диваном лежал забившийся туда Томик, самый надежный колченогий Тошкин друг. Дворняга, одна нога перебита – всегда бежал, припрыгивая. Где нашел Тошка этого Томика, не знаю. Я думаю, что Томик сам его где-то нашел, увидел – хороший человек идет, можно к нему присоседиться. Присоседился, пришел в наш дом, все его полюбили. Юра прозвал их «Счастливцев и Несчастливцев». Счастливцевым был, конечно, Томик. В одном письме, уже из Израиля, Толя написал Карякину: «Знаешь, Юра, я здесь разучился смеяться и плакать. А тут вдруг прочел твой „Лицей“ (сценарий телепередачи о пушкинском Лицее, сам телефильм по распоряжению тогдашнего главного идеологического начальника Ильичева стерли. – И. З.) и снова смеялся и плакал. Твой Несчастливцев. Привет от Счастливцева».

Анатолий Якобсон уезжает в эмиграцию с семьей. Прощаемся с Тошкой-Несчастливцевым. Карякин целует лапу Томику-Счастливцеву, который тоже едет в Израиль. Август 1973

Когда собрали вещи, спохватились, что надо для Томика сделать клетку – иначе не пустят в самолет. Но клетку поначалу сделали маленькую. Времени в обрез, но Тошка настоял, чтобы клетку расширили, иначе Томику будет трудно лететь. Чуть ли не на сутки задержал свой вылет из-за этой клетки.

Знаю из рассказов друзей, что уже в Израиле Томик, никогда не покидавший своего двуного друга, спас Тошке жизнь, когда тот в первый раз хотел там с собой кончать. Вырвался, завыл, поднялись соседи. В общем, Тошка оставил это дело. А второй раз он его не спас. Анатолий обманул своего Томика. Он взял поводок, ушел в убежище, которое есть в каждом доме в Иерусалиме, и закрыл дверь, чтобы туда никто не вошел. И этот поводок сделал свое последнее дело. На нем Тошка и повесился. Майя нашла его там только через сутки.

Сергей Ковалев в своей книге «Полет белой вороны» писал, что до сего дня не уверен в правильности решения их диссидентского круга – спасти друга, избавив его от лагерного срока: «…Мне кажется, что в лагере Тошка выжил бы: на накале противостояния, на спортивной злости, на чувстве солидарности. Он был боец и в экстремальной ситуации не допустил бы себя до депрессии… Разумеется, он, с его темпераментом, не вылезал бы из карцеров; очень вероятно, что он схлопотал бы новый срок и, может быть, не один. И все же сейчас он, может быть, был бы жив».

Не знаю я насчет того, что кому на роду написано. Знаю одно: свою страницу в историю русской литературы, культуры Анатолий Якобсон вписал, страницу неуничтожимую.

Но это была не первая и не последняя наша потеря. В том же черном 1973 году уехал в эмиграцию Эмочка Коржавин.

Наш Эмка

«Стар я шляться по допросам! Уеду к чертовой матери!» – выкрикнул Эмка, ввалившись к нам, в нашу «Воронью слободку» в Новых Черемушках.

Сразу почувствовала, случилось что-то неладное. Ведь Эмочка заходил к нам почти каждый день по пути в свое Беляево, где они с Любаней и ее мамой недавно поселились в наконец-то полученной квартире. Всегда взъерошенный, нервно потирая зажатые ладони рук, он прямо с порога принимался обсуждать что-то очень для него важное – что случилось в литературе, а может, просто на улице, какие новые козни готовит нам советская власть. Нередко спрашивал: «Ну что, Каряка – сука-сан, что там говорят твои цекистские друзья?» И если Юра рассказывал ему что-нибудь и предупреждал: «Ты уж, пожалуйста, не болтай об этом на каждом углу», – наивно отвечал: «Ты что, Каряка, с кем мне болтать? Я же прямо от тебя домой».

Шел тягомотный, мрачный, беспросветный 1973 год. Неладно было вокруг. Беспокоились мы за многих друзей. И вот теперь чекисты занялись Коржавиным.

По рукам тогда ходило опубликованное в самиздате его стихотворение «Памяти Герцена» с подзаголовком «Баллада об историческом недосыпе» (жестокий романс по одноименному произведению В. И. Ленина). Было авторское пояснение: «Речь идет не о реальном Герцене, к которому автор относится с благоговением и любовью, а только о его сегодняшней официальной репутации». Но эта оговорка автора не меняла недопустимого, с точки зрения властей, его содержания, особенно строки:

Какая сука разбудила Ленина?

Кому мешало, что ребенок спит?

Эмочка себя определял так: «Я сроду не был слишком смелым». Но почему-то он с ранней юности допускал «безумства» – публичные чтения своих стихов, явно не советских, хотя и проникнутых романтикой революции, которая жила в нем долго. С молодых ногтей поэт чувствовал тотальный, всепоглощающий страх, который входил в каждую клеточку существа советских людей:

А в их сердцах почти что с детских лет

Повальный страх тридцать седьмого года

Оставил свой неизгладимый след.

В 1937-м он был слишком мал, а вот вторая послевоенная волна репрессий его захватила. В конце 1947 года двадцатидвухлетнего студента Литинститута Наума Манделя увели ночью чекисты, арестовали «за чтение стихов идеологически невыдержанного содержания». Восемь месяцев просидел он на Лубянке, был осужден и приговорен к ссылке по статьям 58-1 и 7-35 Уголовного кодекса как «социально опасный элемент». Понять этого он не мог. Ведь он так любил революцию, он был ее «наследником»! Смешной, нелепый в куцей шинельке и буденновке времен Гражданской войны, он хотел тогда защитить ее идеалы от тех, кто лгал. Он сам себе поражался и потом рассказывал нам: «Ну ведь, кажется, верил в революцию, в социализм, даже Сталину поверил во время войны, а как стану сочинять стихи, обязательно получается что-то антисоветское».

Хоть и мысля несвязно

(Страшен века обвал),

Я и в гуще соблазна

Честно смысла искал.

……………………………………

И средь страха и дрожи,

После трудной войны

Этим связан был тоже

Со столицей страны.

Смесь из страха и силы

В жажде веры живой —

Это, может, и было

В эти годы Москвой.

И вдруг Москва от него отвернулась, и он стал «не свой». Он мучительно прощается с Москвой и не может понять, почему она его предала:

Станет на сердце ноша,

Испарится конвой —

И опять я хороший

И, конечно же, свой.

(«Московская поэма»)

Эмочка Коржавин в сомнении: уезжать не уезжать. Москва. 1973

Эмку можно было понять. Если в свои молодые годы он прошел через допросы, конвой, тюрьму, ссылку, но тогда у него была вера в революцию и надежда, что ее можно очистить. Для блага людей. Для победы жизни. Теперь не оставалось ни веры, ни надежды, ни сил на сопротивление.

Его вызвали в прокуратуру явно для запугивания. На вопрос: «Храните ли вы запрещенную литературу?» – Коржавин психанул: «Да, храню Солженицына и Авторханова и не скажу – где».

И они его запугали. В отчаянии он написал письмо в КГБ с требованием: «Гарантируйте мне безопасность». Наивно? Нет, честно.

Его пригласил на беседу секретарь Союза писателей СССР Виктор Николаевич Ильин, зловещая фигура тех лет, генерал-лейтенант КГБ, имевший большой опыт «работы с творческой интеллигенцией» со времен своего служения начальником отдела Секретно-политического управления НКВД с конца 1930-х годов. Пожурил строптивого поэта, в просьбе было отказано. Вот после этого Коржавин и подал заявление на выезд из страны, объяснив свой шаг «нехваткой воздуха для жизни». Не мог он больше переносить умертвляющее давление тоталитарного государства с его «карающим мечом».

Заявление подал, его приняли. Начались сборы. Эмка ходил как потерянный и всё повторял как будто в свое оправдание: «Вот и Любаня хочет уезжать, и теща каждый день твердит: поедем, поедем». И хотя в это не верилось, они уехали.

Для нас с Юрой это был обвал. Уезжал самый наш близкий друг, такой, казалось, наивный, беспомощный, какой-то неприкаянный, «чудак… неумеха… почти что калека» – и большой поэт, мыслитель, истерзанный болью за Россию.

* * *

А первое знакомство Карякина с Коржавиным, заочное, случилось в Праге, и познакомил Юру со стихами этого уже известного в Москве поэта Анатолий Черняев.

Однажды Толя, немного приглушив голос (так вспоминал Карякин в своих дневниках), сказал ему: «А ты вот прочитай это». И передал коржавинскую поэму «Танька», перепечатанную на замызганной бумажке, которая явно прошла через многие руки. Вот что позднее записал Карякин в дневнике: «„Танька“ потрясла меня так же, как через два года „Один день Ивана Денисовича“. Моему личному прозрению я обязан – еще задолго до А. И. Солженицына – Коржавину».

Седина в волосах.

Ходишь быстро. Но дышишь неровно.

Все в морщинах лицо —

только губы прямы и тверды.

Танька!

Танечка!

Таня!

Татьяна!

Татьяна Петровна!

Неужели вот эта

усталая женщина —

ты?

Ну а как же твоя

комсомольская юная ярость,

Что бурлила всегда,

клокотала, как пламень, в тебе?! —

Презиравшая даже любовь,

отрицавшая старость,

Принимавшая смерть

как случайную гибель в борьбе.

Эта поэма легла на Юрину большую семейную боль. Был у него любимый дядя Ваня, последние годы жизни он провел в Бийске, одинокий, иногда приезжал в Москву к своей родной сестре Варе, матери Карякина – Варваре Кузьминичне.

Иван воевал в Финскую и Отечественную. Плен, лагеря немецкие, бежал, герой французского Сопротивления. В июле 1946-го Ваню взяли. А вернулся он уже после февраля 1956-го (ХХ съезд). Выжил во многом благодаря сестре Варе: она догадалась не продукты ему посылать (все равно украдут), а нитки, иголки, тряпки. Он там сделался портным. О лагере никогда не рассказывал, только говорил о своей мечте: «Чтоб была у меня маленькая-маленькая комнатка отдельная, чтоб я мог занавесить окошко, когда хочу – открыть, когда хочу – закрыть, и пить чай с малиновым вареньем и чтоб передними зубами косточки малиновые раскусывать, и мед на столе…»

Но по-настоящему познакомились Карякин и Коржавин в 1965 году уже в Москве. Оба были бездомные. Вот и предложил им Камил Икрамов, писатель, сын расстрелянного первого секретаря Компартии Узбекистана, свое жилье в писательском доме на Аэропортовской. Сам он подолгу жил в Ташкенте.

Для Карякина началось запойное чтение стихов Коржавина. Эмочка подарил ему свою первую книжку «Годы» (1963). Карякин познакомил Коржавина с Александром Исаевичем. Случилось это на Чапаевской, в доме его свояченицы Вероники Турковой-Штейн, где Солженицын обычно останавливался, когда приезжал из Рязани. Эмка прочитал Александру Исаевичу свое стихотворение «Церковь Спаса-на-Крови». Солженицын обнял и поцеловал Эмку.

Было у Эмочки с Юрой и веселое сотворчество. Однажды прочитал Карякин в журнале «Молодая гвардия» мемуары Ильи Глазунова. Что за чушь, мемуары на тридцать шестом году жизни? Отбросил, но на глаза попался знакомый текст. Молодой мемуарист на Урале ведет дискуссию с профессором и кукольных дел мастером из Харбина. И, как всегда, зашел разговор о Достоевском… Батюшки, это же его раскавыченные слова из статьи о Достоевском, опубликованной в журнале «Проблемы мира и социализма»! Не просто раскавыченные, а еще и перевранные. Томас Манн превратился в Генриха Манна и пр. Посмеялись они с Эмкой и написали фельетон «Кукольник закашлялся». Эти слова без конца повторял мемуарист, и, похоже, только их и сочинил сам Глазунов, остальное сплагиировал. В мае 1966 года фельетон был опубликован в «Известиях». Тут же от мемуариста последовал звонок: «Ты что, старикашка, не обижайся, ну извини, ошибка вышла, редактор напутал…»

Когда я вернулась из Праги и у нас образовалось свое жилье в Черемушках, Эмочка стал нашим частым гостем.

Впервые увидав его, была несколько обескуражена. Какой же это поэт? Маленький смешной человечек. Огромные очки, курносый нос, неуклюжий и… бесконечно обаятельный. К его первому «визиту» в наш дом я, хозяйка, накрыла стол, продумала, что поставить из выпивки, приготовила незамысловатые закуски. И вдруг… Все это никак не интересовало Эму. Он, конечно, что-то ел, что-то пил, по мере поедания на полу под стулом образовалась гора крошек, так что Юра очень спокойно, но не без иронической издевки спросил его: «Эмка, ты помнишь, что Ломоносов утверждал, что материя не исчезает. Но откуда возникает такое количество этой материи возле твоего стула, если ты ее поедаешь?» Эмку это не смутило. И вообще вся эта внешняя суета его не интересовала. Ему хотелось говорить, ему хотелось читать стихи. Он рожден был, чтоб «мыслить и страдать».

Мы любовались им. Его нельзя было не любить. И еще: мне он виделся большим беззащитным ребенком. Придет, портфель оттопыривается. Я ему: «Эмочка, ну зачем ты опять купил три буханки белого? Хлеб есть, и дома у вас есть. В ответ он застенчиво, робко: «Понимаешь, Ируня, это у меня со времен ссылки. Всегда кажется, что хлеба не будет, голодно, вот и не могу удержаться».

В 1967-м Коржавин написал пьесу «Однажды в двадцатом», и, как ни странно, ее поставил в Театре Станиславского Борис Александрович Львов-Анохин. Сумел «пробить», как тогда говорили, а участие великого Евгения Леонова обеспечило ее грандиозный успех. И даже на исходе «оттепели», когда Коржавина перестали печатать, после того как он выступил в защиту Синявского и Даниэля, пьеса шла, и Эмочка, радостный, ездил на поклоны. Надо было видеть эти сцены: выходит Мандель, маленький, смешной, лысый, плохо различая, где рампа, где зал, а на другой стороне сцены – Леонов, тоже маленький, круглый, лысый, копия автора, с полным почтением к нему – повторяет его обаятельные нелепые жесты. Зал в восторге. Эмочка был счастлив.

* * *

И вот Коржавин уехал. Многие писатели, литераторы так или иначе приспособились в эмиграции к новой жизни – кто в США, кто в Европе, кто в Израиле. Эмка – нет. Мы, конечно, догадывались, что ему там не сладко, хотя на фотках, которые мы иногда от него получали через друзей, он выглядел неунывающим. Понять, как горько ему было в эмиграции, можно только по стихам:

Я каждый день

Встаю в чужой стране.

* * *

В 1965 году Мераб Мамардашвили привел Карякина в мастерскую Эрнста Неизвестного на Сретенке. И мастерская эта стала на какое-то время для Карякина домом, когда он ушел из семьи. Жить ему было негде. Эрик его приютил. В каморке на втором этаже он отсыпался, читал книги по искусству и смотрел альбомы. Позже в дневнике вспоминал: «…Покоренный его напором, голосом, скоростью и беспощадностью мысли, а также натуральным, врожденным даром быть всегда „хозяином разговора“, как-то сразу подружился с ним. Я еще ничегошеньки не понимал в его работах и лишь чуть-чуть начал догадываться о его фантастических замыслах».

Как-то Эрнст спросил своего нового друга: «Все что-нибудь говорят о работах, а ты почему-то молчишь?»

– Эрик, ты переселил меня в какую-то санскритскую страну, я пока ни слова на этом языке не знаю. Дай мне время на ликбез…

Неизвестный был уже хорошо известен в художественных кругах Москвы, Ленинграда и Свердловска, откуда был родом. Одна из его еще студенческих работ получила международную медаль и была приобретена Третьяковской галереей, а другая – «Строитель Кремля Федор Конь» была выдвинута на Сталинскую премию (он ее, конечно, не получил) и куплена Русским музеем. О нем заговорили.

После провокации, устроенной в Манеже первого декабря 1962 года против молодых художников, о столкновении Неизвестного с Хрущевым и его свитой ходили легенды. Разъяренный премьер кричал на Неизвестного: «Проедаете народные деньги и производите дегенеративное искусство!» А глава КГБ Шелепин пригрозил ему: «Пыль будешь глотать на урановых рудниках». И получил в ответ: «Вы не знаете, с кем вы разговариваете, вы разговариваете с человеком, который может каждую минуту сам себя шлепнуть. И ваших угроз я не боюсь!» А в конце довольно долгого разговора с молодым скульптором Никита Сергеевич сказал ему: «Вы интересный человек, такие люди мне нравятся, но в вас сидит одновременно ангел и дьявол. Если победит дьявол, мы вас уничтожим. Если победит ангел, то мы вам поможем»[25].

* * *

Встреча в Манеже на многих навела ужас. Художники МОСХа боялись подать Неизвестному руку. Сам он, как потом признавался, ждал ареста и… ваял, работал, работал. В те драматические дни он создал две скульптуры – «Пророк» и «Орфей», с разорванной грудью, высотой в два метра! А теперь небольшая статуэтка, изображающая древнегреческого музыканта Орфея, который играет на струнах собственной души, стала символом Всероссийского телевизионного конкурса ТЭФИ.

Юра рассказывал мне, как трудно было ему поначалу понимать искусство Неизвестного. Что мы знали тогда о скульптуре? Ведь жили мы все под конвоем сотни Лениных, указывающих путь к коммунизму (каждый раз в разные стороны), Дзержинского в долгополой шинели на Лубянке да устремленных к светлому будущему «Рабочего и колхозницу».

Однажды с Карякиным произошел курьезный случай. Его университетская подруга Лиля Лавинская привела его в мастерскую своего брата, скульптора Никиты Лавинского, который приобрел довольно широкую известность в те годы. Он поставил в Костроме памятник Ивану Сусанину. На постаменте была сделана надпись: «Ивану Сусанину – патриоту земли русской».

В мастерской Лавинского, как всегда, было много народу. Карякин поздравил Никиту и спросил, что он думает о работах Неизвестного.

– Опять Неизвестный! – снисходительно заметил Никита. – Да никакой он не гений. Я его хорошо знаю, мы же вместе начинали. У него всё от Генри Мура. Сплошной плагиат! Жалкое подражание!

Тон был настолько категорический, что Карякин, устыдившись своего невежества (о Муре он ничего не знал), промолчал. Однако не мог не поразиться какой-то озлобленности, ревности, чтобы не сказать – зависти. Но надо знать Карякина. Так это оставить он не мог. Решил сначала ликвидировать свою скульптурную неграмотность. Раздобыл альбомы Мура и его статьи, месяца два изучал.

Читает Мура, признание самого скульптора: однажды, лежа на берегу океана, я вдруг залюбовался «голышами» – камушками, сотворенными и обласканными вековечной работой воды, ветра и солнца. А еще в «голышах» есть отверстия, столь же плавные, как весь камень. «Я постиг объем, постиг скульптуру, постиг другую – ТУ – сторону, другое измерение…»

Карякин задумался, чем «дыра» Эрнста Неизвестного отличается от «дыр» гениального англичанина? Тут не вековечная плавная работа волн, ветра и солнца. Тут – удар, катастрофа, рана. Тут страшная работа беды и боли, душевной и физической. Тут – взрыв… Пробивается, разрывается тело. Отлетают, разлетаются руки, ноги, пальцы, головы, глаза. На самом деле все это происходит в душе, с душами… И не в войне только дело, а в мучениях души, в поисках и страданиях духа. «Дыры» Неизвестного совсем другого происхождения, чем у Генри Мура.

Он решился на розыгрыш, любил их устраивать. Месяца через три взял фотографии Эрнстовых скульптур «Пророка» и «Орфея» и отправился в ту мастерскую, где был безжалостно осмеян. Сидели почти те же люди. Он показал им фотографии: «Вот, кстати. Последние работы Мура». О, как долго они приглядывались, принюхивались, как долго ахали, охали, причмокивали, как долго молчали и еще дольше умилялись: «Да-а-а. Это тебе не твой Неизвестный». Карякин предложил выпить за здоровье Генри Мура. Выпили. А уходя, он поздравил экспертов по Муру с тем, что пили они за здоровье Эрнста. Надо было видеть их лица…

Мастерская Эрика была «богемным островком» интеллектуальной элиты Москвы и одновременно, как признавал позднее он сам, – «вынужденный социальный подвал», открытый нараспашку хмельному дворовому люду, чей день начинался с мысли о бутылке. «Не окраина и не трущоба – всего восемь минут от Кремля», – говорил он.

Я редко и всегда с опаской заглядывала в мастерскую Неизвестного. Но когда бы я ни заходила (чаще всего, чтобы забрать и отвезти домой Карякина), всегда видела Эрика работающим. Он что-то лепил, или отбивал молотком, или укреплял стеллажи, счастливый, расставлял на них только что привезенную бронзу. В мастерской обычно сидел кто-нибудь из друзей и почитателей его таланта. Эрнст говорил с ними – он интереснейшим образом монологизировал и при этом продолжал работать, не отрываясь ни на минуту. Его мысли, определения были точны и поразительно интересны.

«Ясный, рационально построенный ум, – вспоминал Вячеслав Всеволодович Иванов. – Поражала прежде всего его личность. Это принадлежащая ему идея диалогичности и полифонии, то есть наличия многих голосов внутри одного человека».

В мастерскую его нередко заглядывали и подолгу засиживались Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский, театральный режиссер Евгений Шифферс, философ Александр Зиновьев, Андрей Тарковский. Энергетическое поле высокого напряжения, ощутимо существовавшее в Неизвестном, собирало людей ему под стать. Бывали в студии академик Сахаров, Лев Ландау, Петр Капица, философ Александр Пятигорский.

«Мы дышали воздухом свободы, – пишет Мераб Мамардашвили, – когда сидели в мастерской, встречались друг с другом или просто молчали, потому что с Эрнстом разговаривать трудно, он монологист…»

Здесь можно было встретить и «ответственных работников» Международного отдела ЦК – Анатолия Черняева, Георгия Арбатова, Юрия Жилина, друзей Карякина, который их и притащил в мастерскую. Их потом Неизвестный определял в своей лихо написанной статье «Красненькие, зелененькие и пьяненькие»[26] как «зелененьких» – референтский аппарат. «Красненькие» – это начальство, люди грубого крестьянского типа, посаженные в кабинеты, чтобы принимать всегда безупречные решения. А «зелененькие» – это те референты, которые мычание «красненьких» должны были превратить в членораздельную речь. Сказано жестко, но справедливо. Помню, что Толя Черняев всерьез обиделся, прочитав эту статью, пришедшею к нам уже из-за бугра. Обиду его можно понять, ведь «референты» помогали Эрнсту чем могли.

С годами все труднее объяснить, особенно людям молодым, какая борьба шла между консультантами Международного и Идеологического отделов ЦК. Если бы власти не нужно было иметь приличный фасад для Запада, многих художников-нонконформистов упрятали бы куда подальше. «Наше общество тогдашнее было очень „многозвеночным“, – вспоминал Карякин, – мои друзья, в меру своей совести и чести, каждый раз – я рад это свидетельствовать – делали то, что в их положении было недопустимо и невозможно. Но тем не менее они это делали, чтобы чуть-чуть помочь тому, что потом будет названо „перестройкой“. Ведь это готовилось очень исподволь, и тут было много передаточных звеньев. Была беспрерывная цепь добра, совести, чести, ума».

Но Эрнст был прав, когда своим гениальным чутьем художника чувствовал, что «зелененькие» тратят свой незаурядный ум и талант на эту страшную «игру в бисер». Он понимал, видел, как мир «красненьких» засасывает этих людей, «незаметно, день за днем, отнимая ум, инициативу, талант и в первую очередь – главное: человеческое достоинство»[27].

Неизвестный сыграл в жизни Карякина огромную роль. Он был совершенно беспощадным критиком и одновременно помощником. В его мастерской был абсолютно другой художественный мир. В какой-то момент Карякин чуть не встал на писательскую стезю из-за одной работы Неизвестного.

Дело было так. Как-то Эрик показал ему свой рельеф «Вечный круговорот», установленный в 1958 году в московском колумбарии Донского монастыря. Под землей лежит обнаженный атлет. Из его сердца растет яблоня. Молодая женщина, стоящая на земле, держит ребенка, который тянется к плодам. Над деревом летают птицы, сияет солнце, а вот лучи солнечные отбиты. Юра спросил, почему рельеф поврежден, и тут Эрик почти весело рассказал ему историю.

После разгрома выставки молодых художников МОСХа в Манеже в 1962 году чиновники Министерства культуры в административном раже распорядились уничтожить работу «пидараса» Неизвестного. Эрнст об этом узнал случайно. Ему позвонил Илья Глазунов и радостно сообщил, что на Донском начали сбивать его рельеф: «Слушай, старичок, тебе повезло. Собирай пресс-конференцию для иностранных журналистов. На весь мир прогремишь». Типично глазуновский ход.

Ход Эрнста был другим: он немедленно поехал на Донское, в крематорий. Работяги только приступили к работе, срубили верхний лучик солнца. Эрнст выставил им ящик водки и помчался в Министерство культуры спасать работу. Звонил всем кому мог. Отстоял. Рельеф с отбитыми лучиками можно увидеть и сегодня. Прекрасная работа!

А Карякин зачастил в крематорий на Донском, познакомился с могильщиками. Много выпил с ними, многое узнал и написал рассказ «Рельеф». Конечно, рельеф был в рассказе только отправной точкой. Карякину нужно было выговориться, и написал он нечто среднее между эссе и публицистическими размышлениями, на что и указал ему Александр Исаевич Солженицын. Они тогда, в 1965–1966 годах сблизились и даже немного подружились.

Рассказ был принят, набран и уже шел в номер журнала «Наука и религия», где работал друг Карякина Камил Икрамов. Но в последний момент Юра его снял. Мне он объяснил это так: «Не мое это дело. Какой я писатель!» Наверное, он был прав, а Солженицын, хотя и одобрил в целом его первую писательскую пробу пера, подробно и основательно покритиковал своего «либерально настроенного друга».

В 1967 году Карякин написал по просьбе английского историка искусств Джона Бёрджера, автора монографии о Неизвестном[28], предисловие «Если можно непосвященному…». Долго сомневался, имеет ли право писать, было страшновато. Преодолел сомнения и начал так: «Я горд тем, что мой соотечественник Эрнст Неизвестный совершил и совершает выдающиеся художественные открытия, имеющие не только национальное, но и общечеловеческое значение. <…> Неизвестным создано около трехсот скульптур, несколько тысяч рисунков… Он победитель международных конкурсов скульптуры. <…> Ландау, Капица, Шостакович, Коненков приветствовали смелость мастера. Одного этого уже достаточно для того, чтобы попытаться определить место Неизвестного в современном искусстве, не уповая на так называемый беспристрастный „отбор Времени“, на „неподкупный Суд Истории“, как будто отбирать и судить может кто-нибудь, кроме самих людей.

Свое предисловие отправил через ВААП, где его замотала цензура. И конечно, опубликовать статью на родине ни в одном журнале не удалось. А потом и сам автор, после его исключения в 1968 году из партии за «идеологически неверное…», попал в «черные списки».

Мастерская Неизвестного стала настоящим центром духовного притяжения всех надежных в умственном и нравственном отношении людей. Конечно, хозяин мастерской и посетители были под определенным надзором. Чувствовали ли они этот надзор? Разумеется, чувствовали, но попросту перестали с ним считаться. У Эрнста вообще ни перед чем не было страха – какая-то другая точка отсчета времени и жизни и поразительное чутье на любую ложь.

Пришла к нему как-то иностранная делегация с «сопровождением». Эрнст подходит к одному из «сопровождающих» и спрашивает: «Вы – полковник?» Тот опешил: «Нет, подполковник». Потом они с Юрой звали этого подполковника «завотделом по нашим мозгам». Он действительно работал в КГБ и сильно закладывал, порой пил и с ними, чьими мозгами «заведовал», и даже жаловался им: «Да на вас, братцы, и доносить нечего. Вы все об искусстве да философии, никакой антисоветчины». Никакой антисоветчины и не было, хотя все всё понимали про существующую власть. И не из-за этого стукача: говорить об этом было скучно. Говорили о синтезе искусств, о Михаиле Бахтине. Но надзор оставался.

Я, признаюсь, старалась держаться подальше. Не столько из-за страха перед гэбухой, а больше из-за того, что все эти талантливые молодые ребята в те годы крепко пили.

Однажды привожу Карякина – я ведь всегда была за рулем, – и застаем такую картину: Эрнст сидит верхом на подполковнике (кажется, его звали Леня) и так спокойненько разговаривает с ним. У обоих разорваны рубахи. Подполковник что-то вякает, а Эрнст, не выпуская его из своих рук-клещей: «Молчи, гэбэшная б…»

Вдруг – скрип тормозов. Входит Женя Евтушенко. Несколько минут наблюдает сцену и исчезает. «Ну, струсил, конечно!» – первая моя мысль. Проходит минут двадцать. Снова скрип тормозов. Входит Женя с двумя белоснежными рубашками в руках. Бросает их на бронзового «Орфея», что стоит у двери, и уходит.

А вот еще эпизод. Май 1969 года. Наша с Юрой свадьба. Собственно, свадьбы никакой не было. Карякин после исключения из партии – «В черном списке», в полном загоне. Его друг Толя Куценков предоставил нам свою пустую однокомнатную квартиру в нашем же доме (только купил кооператив и успел поставить три стула). Там и собрались друзья. Водка и винегрет. Был Эрнст, были и Юрины друзья, «цекисты хреновы», как звал их Эмка Коржавин. Все крепко выпили, и вдруг один довольно высокого ранга цекистский чиновник спьяну сильно завелся в споре с Эрнстом и дал ему пощечину. Все замерли, ожидая, что тот его просто убьет, надо было знать силу его рук. Когда к нему однажды подослали молодчиков избить его (в разборке за получение заказа на скульптуру), он взял одного за руки и сломал их. А тут Эрнст расхохотался и неожиданно для всех сказал: «Дурак! Зачем же ты это сделал?» Ударивший побледнел, потом засопел и бросился на колени просить прощения.

Эрик был взрывной, порой бесшабашный и одновременно удивительно щедрый и нежный человек. В феврале 1969 года совершенно неожиданно умер мой отец. Эрнст сделал ему памятник, прекрасный. Его можно увидеть в стене Новодевичьего кладбища, сразу от входа налево[29]. Теперь этот барельеф внесен в реестр выдающихся памятников знаменитого некрополя. А тогда я только заикнулась, Эрик сказал: «Найди красную мраморную плиту и дай мне несколько хороших фотографий отца. Все сделаю». И сделал так, что теперь, на склоне лет, стоя перед этим скульптурным портретом, я поражаюсь, как сумел он в рельефе выразить не только расколотый мир наш, но и характер отца, упорный, несгибаемый и взрывной.

А на свадьбу нам в 1969 году Эрик подарил фантастическую гравюру, которая висит теперь в моем доме в Переделкино. В сердце, которое для Эрнста всегда было символом жизни, переплетены кровеносные сосуды. Приглядевшись, различаешь двух людей, чьи тела сплелись так, что нельзя отделить одного от другого. Повредишь какой-нибудь сосуд – убьешь обоих. Написал нам: «Дорогим Ире и Юре от всего сердца. Ваш Эрнст» и сказал: «Любите, ребята, друг друга, а главное – помогайте всю жизнь».

Кажется, в том же 1969 году Эрнст и Юра увлеченно работали над иллюстрациями к роману Достоевского «Преступление и наказание». У друга Юры Анатолия Кулькина, работавшего в издательстве «Наука», созрел дерзкий план. В серии «Литературные памятники» было подготовлено серьезное научное издание этого самого известного романа Достоевского. Его дополняли впервые публиковавшиеся записные книжки писателя, рукописные фрагменты, варианты отдельных глав и эпизодов романа. Подготовили его известные специалисты Л. Д. Опульская и Г. Ф. Коган. В редакционной коллегии – самые уважаемые ученые мужи: В. В. Виноградов, Ю. Г. Оксман, С. Д. Сказкин, Д. Д. Благой, Д. С. Лихачев… Настоящая броня для цензуры. Вот Кулькин и пригласил опального Неизвестного сделать иллюстрации для этого сугубо научного издания.

Эрик загорелся. Достоевский как художник был ему интересен прежде всего тем, что он, как понимал это Неизвестный, был «художником потока, а не отдельного шедевра». Конечно, позвал своего друга Карякина, тоже опального. Эрнст и Юра много говорили. Юра высказывал некоторые свои идеи, у Эрнста было немало своих соображений, но главная задача – как воплотить все эти идеи художественно. Ничего похожего на обычные иллюстрации к текстам. Неизвестный исследовал Достоевского не методом анализа, а методом параллельного творчества.

Гравюры Неизвестного вызвали яростное сопротивление идеологических надсмотрщиков из Комитета по печати. Издание было задержано, им занимался Отдел культуры ЦК КПСС. Но иллюстрации все-таки удалось отстоять, тем более что подписи к ним были напечатаны на смежных текстовых страницах, так что изъять их без разрушения набора не представлялось возможным. А пустить под нож такое дорогое, много лет готовившееся издание, с такими именами на титульном листе – на это не решились. Впрочем, теперь можно и признаться: у хитрого Кулькина на это и был расчет. Книга вышла в 1970 году тиражом 25 тысяч экземпляров, а теперь – библиографическая редкость. На стоящей у нас в Переделкино на «полке Неизвестного» книге надпись: «Любимому другу Юре Карякину с благодарностью за помощь и поддержку. 21.1.71. Э. Неизвестный».

В конце 1971 года, если память не подводит, раздался звонок от Эрнста: «Юра, зайди. Есть интересные новости». Оказалось, к нему приходили в мастерскую Сергей Хрущев и Серго Микоян. Немного помялись, посмотрели работы и потом не очень уверенно сын Хрущева попросил сделать отцу надгробный монумент. «А почему его должен делать я?» – спросил Эрнст. Сергей ответил: «Это завещание моего отца». Эрнст согласился.

Отношения у Эрнста с Хрущевым были непростые. Когда его в октябре 1964 года сняли, Таня Харламова, гражданская жена Эрика, сообщила ему об этом (она работала референтом президента Академии наук М. В. Келдыша). Неизвестный сразу позвонил помощнику снятого генсека Лебедеву. После стычки в Манеже тот несколько раз вызывал его в ЦК и вел беседы на тему его покаяния, советовал и даже требовал написать письмо, с тем чтобы опубликовать его в печати. Неизвестный никаких покаянных писем писать не хотел. Теперь, дозвонившись до Лебедева, Эрик сказал: «Владимир Семенович, передайте Никите Сергеевичу, что я его глубоко уважаю за разоблачение культа личности и за то, что он выпустил из тюрем миллионы людей. На этом фоне наши эстетические разногласия я считаю несущественными и желаю ему многих лет здоровья…» – «Другого я от вас, Эрнст Иосифович, и не ожидал, я передам Никите Сергеевичу».

Эрнст тут же при двух Сергеях набрасывает рисунок: вертикальный камень, одна половина белая, другую заштриховал – черная, внизу большая плита. На недоуменный вопрос сына, почему черное-белое? – объясняет: «Жизнь, развитие человечества происходит в постоянном противоборстве живого и мертвого начал. Сцепление белого и черного лучше всего символизирует единство и борьбу жизни со смертью».

Сначала Эрнст не хотел устанавливать на памятнике скульптурный портрет Хрущева и объяснял это так: он уже вошел в историю, его все запомнят и так. Но на портрете настаивала Нина Петровна. Тогда Эрнст нашел совершенно неожиданное решение: бронзовая голова цвета старого золота в нише на белом мраморе на фоне черного гранита. Помнится, эта голова вызывала у меня оторопь. Я даже была уверена, что родные такого скульптурного портрета не примут. Карякин молчал. Он тогда много времени проводил в мастерской и постепенно проникался общим замыслом.

Конечно, началась чиновничья волокита. Проект отказывались утверждать (ведь речь шла о Новодевичьем кладбище, главном некрополе страны). Снова предлагалось установить традиционную стелу с бюстом Хрущева. Семья настаивала на варианте Неизвестного. В конце концов Нина Петровна позвонила Косыгину, и тот дал распоряжение ставить тот памятник, который нравится семье. Проявив незаурядное упорство и настойчивость, Сергей Хрущев сумел отстоять проект Эрнста Неизвестного. Памятник был установлен на могиле через четыре года, в августе 1975-го.

Памятник открыли, а Новодевичье кладбище закрыли: официально «на ремонт», который продолжался чуть не десять лет. Слишком много было иностранных корреспондентов и споров вокруг монумента. Вход сделали только по пропускам родственникам захороненных. Мы с братом передавали друг другу пропуск, чтобы прийти к нашему отцу, захороненному в стене.

А вокруг памятника Хрущеву и сегодня много споров: одним он нравится, другие активно против. Равнодушных мало. Бывают и такие разговоры:

– А кто сделал памятник?

– Неизвестный.

– А почему захотел сохранить свое имя в тайне?

– Да это фамилия его такая – Неизвестный. А вообще-то, он известный скульптор.

– А почему половина белая, а половина – черная?

– Белое – это хорошие дела, черное – плохие.

* * *

В глухую пору оттепельного листопада[30] Неизвестному удавалось немало сделать и в монументальной скульптуре. В 1974 году вопреки всем интригам начальства МОСХа, Неизвестный сделал барельеф «Становление человека разумного» в Институте электроники в Зеленограде. Помню, Эрик говорил нам, что денег выделили мало, рассчитывали, что он откажется работать. Но Эрнст не стал отдавать свой эскиз в комбинат, как делали многие скульпторы, а выполнил барельеф своими руками всего с одним помощником. И сделал все поразительно быстро.

Приехали на открытие. То, что мы увидали, – ошеломило. На рельефе – зародыш в чреве матери. Своими ручонками разрывает оболочку, растет. Преграды тоже увеличиваются. А дальше, на левой стене, – уже творит человек разумный и, наконец, – летящий в космос.

Но Эрнст, истинный монументалист, когда водил нас по коридорам института, говорил с горечью, как исказила цензура его первоначальный замысел. Он задумал горельеф на тему космоса, который должен был обрамлять снаружи весь верхний этаж здания Института электроники. Из города, с расстояния в несколько сотен метров, это было бы потрясающее зрелище! Теперь же внутри здания охватить картину в целом с расстояния в несколько метров трудно, если не невозможно. Ведь вместо голубого неба – давящая крыша и нависший карниз. Рельеф потерял монументальность, да и уменьшился в шесть раз. Для библиотеки института скульптор сделал двенадцать портретов великих деятелей науки из дерева и латуни, и в том числе портрет В. И. Ленина, единственный за всю жизнь.

Барельеф торжественно открыли, Эрнста все поздравляли, а дальше начались чудеса. Союз архитекторов представил весь проект института на Госпремию СССР. Эрнст Неизвестный был включен в авторский состав. В «Правде» появился очерк о монументальном искусстве с похвалой рельефа в Институте электроники в Зеленогорске, но имя автора не упоминалось, а посетившая Зеленоград комиссия комитета по премиям вычеркнула Неизвестного из авторского списка. В довершение всего было принято абсурдное решение Союза художников, позволявшее Неизвестному делать лишь небольшие работы.

Последней монументальной работой Неизвестного на территории Советского Союза стал барельеф на здании Центрального комитета Коммунистической партии Туркмении в Ашхабаде в 1975 году. Но и там пришлось столкнуться с саботажем чиновников. Эрнст вспоминал: «…не было стены, на которой должен быть сделан рельеф, не было глины, не было рабочих, ничего не было, и только моя оголтелость и работоспособность и то, что у меня был подготовлен свой штат людей, дали возможность выполнить эту работу в срок».

Вынужденная эмиграция

Положение Неизвестного было двусмысленным. Многие считали его едва ли не лучшим скульптором, его прекрасно знали в мире. На него даже возникла своеобразная мода среди посольских работников. Помню, как в 1969 году перед отъездом на родину посол Чили Максимо Пачеко, мой друг, разыскал меня и попросил познакомить с Неизвестным. Ему хотелось купить у него что-нибудь из графики и небольшую скульптуру.

Не без иронии Эрик вспоминал потом, что его начали приглашать в хорошие дома. Вокруг него образовался устойчивый круг своеобразной «интеллектуальной мафии» (его выражение). Но и в конце 1960-х – начале 1970-х против него все еще пытались возбудить уголовные дела, обвиняя в валютных махинациях и чуть ли не в шпионаже. Люди из КГБ пытались его спровоцировать, предлагали брать за работу валюту. Он отказывался наотрез. Потом шутил: до выезда из СССР не знал, как выглядит доллар.

Эрнст Неизвестный. Таким он уезжал в эмиграцию. 1976

Неизвестного приглашали в Европу, США, Латинскую Америку. Помню, как радовался Эрик, получив приглашение от бразильского скульптора Оскара Нимейера. Тут и у нас с Юрой появилась надежда. Неужели откажут коммунисту Нимейеру, лауреату Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», члену Президиума Всемирного совета мира? Весь мир узнал этого бразильского гения железобетонной архитектуры после того, как он начал застройку новой столицы – города Бразилиа по приглашению президента Кубичека. В годы военной диктатуры Нимейер жил в эмиграции во Франции, бывал на Кубе и в СССР. Что говорить – два гения гигантомахии могли бы найти друг друга.

Но на все приглашения Неизвестному – а их он насчитал более сорока, в том числе и от Нимейера, – был отказ. Из 850 его скульптур государство приобрело всего лишь четыре. Заказов на монументальные проекты не было.

Неизвестного не только не выпускали из СССР, но и строго контролировали его связи с иностранцами. Приехал в 1974 году в Москву сенатор Эдвард Кеннеди, хотел посетить мастерскую Неизвестного, прислал Эрнсту письмо. На дни этого визита у Эрнста отключили телефон, а сенатору сообщили, что Неизвестного нет в Москве.

Захотела принцесса Нидерландов посетить мастерскую известного скульптора. «Он болен, принять вас не может», – разъясняют ей. Французский премьер Эдгар Фор во время визита в Москву сказал, что хочет купить скульптуру Неизвестного. Но как привести его в убогую мастерскую? Требуют от Неизвестного: объясните французскому премьеру, что это временный склад, вы переезжаете в новую мастерскую. Эрнст, не будь дураком, требует свое: «Дадите новую мастерскую – скажу». Обещали – и, конечно, обманули.

При этом в начале семидесятых Неизвестный получил определенную поддержку наверху. Помощь Косыгина в установлении памятнику Хрущеву и финансовая поддержка его последнего проект в Зелинограде министрами Шохиным и Антоновым и даже, как поговаривали, некоторая благосклонность Андропова вроде должны были бы обеспечить ему некоторые гарантии. Но потом один из референтов Андропова проговорился: «Лучше вам уехать в Израиль или куда-то еще, потому что Суслов вас так не любит, что можете не на Запад поехать, а на Восток».

Как-то приходит Эрик в мастерскую – ужас! – все бронзы пропали, а гипсовые отливки разбиты, и Неизвестный принял решение эмигрировать. Он не раз говорил и на Западе и у нас, что он – не диссидент, что его вынудили уехать. И здесь, как и всегда, он очень точен в своих формулировках. Он – не политический диссидент. Он – художник, который по происхождению, по определению – диссидент изначальный. Он всегда был внутренне свободен в своем творчестве и во всех деяниях поступал так, как хотел. Он просто жил в другом измерении, отдавая, конечно, дань времени, в котором существовал физически.

Расставались тяжело. Тогда мы были уверены – навсегда. Да еще напоследок чиновничья сволочь устроила пакость – ему не разрешали вывезти работы и обещали прислать своих людей опечатать мастерскую. Но надо было знать Эрика. Он позвонил куда надо и сказал (слова, наверное, неточны, но смысл привожу точный): я воевал и человек контуженый. Приходите. В мастерской соберу иностранных корреспондентов. И первого, кто осмелится ко мне войти, зарублю топором. И «они» испугались.

Уезжая, Эрик оставлял друзьям скульптуры (нам досталось три бронзы), рисунки, гравюры, но все-таки большую часть своих работ он вывезти сумел.

Скульптура Э. Неизвестного «Два брата душат друг друга» («Каин и Авель»), подаренная Ю. Карякину перед отъездом в эмиграцию

Когда он уехал, мы узнавали о нем кое-что по «вражескому» радио и из его писем Тане Харламовой. Очень обрадовало известие о том, что в 1976 году, почти сразу по приезде Неизвестного в США, в Кеннеди-центре в Вашингтоне был установлен его бюст Шостаковича. Помог Слава Ростропович. А увидели мы с Юрой эту великолепную работу мастера много лет спустя. В своих письмах Тане – она для нас с Юрой долгие годы оставалась основным источником информации о том, что происходит с Эриком, – он настойчиво повторяет, чтó все-таки заставило его покинуть родину, оставить родных, друзей.

«Боже мой, от кого я терпел высокомерную обезьянью тупость непонимания. Боже мой, какие бездарные и ленивые люди, какие мелкие воры и обманщики смели подозревать меня в нечистых помыслах в то время, когда я с утра до ночи трудился, влюбленный в свое искусство, с единственным желанием отдать себя, свой труд людям, пусть бесплатно, как угодно, на каких угодно условиях – только возьмите. Сколько злобы, иронии, сколько мелкого кухонного пакостничества я натерпелся! <…> Неужели я все это терпел? Этот долголетний вонючий сон, этот похабный позор, этот болотный кошмар! <…> И это они меня затравили! Они меня заставили уехать, а не я их вышвырнул вон <…> вон из моего искусства, из моей судьбы, из моей личной жизни»[31].

До нас доходили сведения, что Эрнст начал читать лекции по искусству и философии в американских университетах – даже в Гарварде! И темы – позавидовать! – «Данте и Достоевский», «О синтезе в искусстве», «Древо жизни», «Искусство и свобода». Готовясь к лекциям, Эрнст вспомнил Карякина. В письме от 26 ноября 1982 года из Майами отдает распоряжение: «Передавай Каряке мои поздравления. Он очень вырос и стал действительно серьезным литературоведом. Я всегда говорю о нем на моих лекциях и делаю ссылки на него, как и на Бахтина и др. Передай ему это. Кроме того, он, возможно, сможет подобрать мне материалы по следующим темам: „Пространство у Достоевского и Толстого“, „Формальная школа – Тынянов, Шкловский“ и т. д. Кроме того, все, что исследуется Тартуской школой, Аверинцевым и т. д., мне очень интересны не только новые, но и старые материалы»[32].

До встречи нашей в Москве оставались считаные годы, но мы тогда еще не могли в это поверить.

Глава девятая

Нас свела Таганка

В 1960–1970-е годы настоящей отдушиной для нас с Карякиным, как и для многих москвичей, и не только москвичей, стал Театр на Таганке.

Карякина привел в театр в 1965 году его друг Камил Икрамов, сын первого секретаря ЦК КП(б) Узбекистана Акмаля Икрамова, расстрелянного в 1938 году. Камил был человеком, по доброте и открытости сердца не сравнимым ни с кем.

Шел спектакль «Добрый человек из Сезуана» Брехта. После скучных, замшелых постановок старого МХАТа Юра был потрясен. Актеры молодые, дерзкие, завораживают и увлекают зал. Театральная стилистика – абсолютно новаторская. Улица, простой человек со своими страстями ворвались на сцену.

По ходу спектакля Юра по привычке делал короткие пометки. Была у него многолетняя привычка носить в кармане маленькие блокнотики. Я ему закупала их впрок в Праге. Потом из этих записей вырос «Переделкинский дневник»[33], изданный мной в 2016 году.

Вот Юрию Петровичу Любимову и донесли. Сидит, мол, в первом ряду какой-то спецкор «Правды» и что-то постоянно записывает. «Ну вот, еще один стукач пришел», – решил Петрович, уже привыкший к бесконечным стычкам с властями. После спектакля пригласил «спецкора» к себе в кабинет – поговорить! А разговор-то вышел замечательный. Раскусил он Карякина сразу, был тертый калач, с богатой интуицией. Да и Карякину скрывать нечего. Какой он спецкор Просто вышибли из Праги, а Алексей Матвеевич Румянцев приютил и обогрел. А как заговорили о Солженицыне, обрадовался Любимов, что перед ним автор той статьи, которую читали и у них в театре. Конечно, немножко выпили. Тут появился Давид Самойлов, автор знаменитых зонгов к спектаклю «Добрый человек из Сезуана». Ну и начался привычный русский разговор о поэзии, литературе, театре, о власти и «послушном ей народе» – словом, обо всем на свете…

Ю. Любимов и Ю. Карякин на репетиции в Театре на Таганке. 1974

Юрий Петрович пригласил Карякина на репетиции. Вот и зачастил он в театр, который стал его вторым домом. Узнал и потом близко подружился с театральным художником Давидом Боровским, композитором Эдисоном Денисовым. В доме у Любимова, где Люся Целиковская обычно широко и щедро принимала гостей, узнали мы Николая Робертовича Эрдмана. Он, замечу, первым разгадал большой талант Высоцкого и сказал Юрию Петровичу: «Этот мальчик скоро всех нас победит».

Владимир Высоцкий

Как-то в самом конце 1965 года Карякин в ночном разговоре между Москвой и Прагой прокричал: «Приезжай скорее. Пойдем на Таганку. Познакомлю тебя с таким парнем! Володя Высоцкий. Надо слышать, надо слушать, как и что он поет!»

Как только я вернулась из Праги в апреле 1966 года, Юра сразу познакомил меня с Володей. Пользуясь «служебным положением» (все-таки он был членом Худсовета театра), он проводил в театр очень многих, в том числе и моих коллег из Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, куда я вернулась. Один из них, мой приятель из закрытой-презакрытой, проверяемой-перепроверяемой ксероксной «лаборатории», ксепрокопировал нам тексты Володиных песен. Я тоже один раз воспользовалась хорошим отношением Володи к Карякину. Дело было так.

Некоторое время я ездила на своем «москвиче» по международным водительским правам, которые получила в Праге. И мильтоны наши, иностранным языкам не обученные и за «железный занавес» никогда не выезжавшие, всякий раз смотрели на мои красивые водительские корочки как бараны на новые ворота.

– Ну и что это такое?

– Это международные водительские права, – объясняла я серьезно, терпеливо, но с напором. – Я получила их в Праге, где долго работала. Они действительны везде, в том числе и в СССР.

Чаще всего стражи порядка меня отпускали, недоуменно покачивая головой. Но однажды попался какой-то особенно упертый. Отобрал у меня права и приказал начальственным тоном:

– В кратчайший срок сдать экзамены и получить советские водительские права. Иначе машину свою водить у нас не сможете.

Пришлось идти сдавать на права в единственный тогда экзаменационный центр ГАИ в Зачатьевском переулке, недалеко от Таганки. Вождение сдала сразу под удивленное цоканье языком принимавших экзамен. Поразило их, как я припарковала машину в маленькую дырочку между фургоном и грузовиком у тротуара.

– Где это вы так научились машину ставить?

– В Праге, там не как в Москве, улицы узкие, машин много.

Ну а с вопросами по теории и правилам движения у меня на телевизоре почти сразу было две осечки, то есть две ошибки. И когда моя рука в третий раз потянулась к неверной кнопке, принимающий экзамен молодой парень руку мою отвел, нажал нужную кнопку и прямо сказал:

– Хочешь получить права, поедем покатаемся.

Послать его к черту – не видать мне советских прав. И вдруг мелькнула спасительная мысль: приглашу его в Театр на Таганке.

– Слушай, кататься мне некогда. Мне надо в театр, на Таганку. Хочешь, познакомлю тебя с Высоцким?

– Врешь. Откуда ты знаешь Высоцкого?

– Знаю. У меня муж там работает. Пошли.

И мы пошли. Было начало седьмого, значит, актеры собирались на спектакль. Публику еще не пускали. Но меня знали. Пропустили. А Боря Хмельницкий, увидев меня, радостно закричал: «Смотрите, Карякину с милицией привели!»

– Боря, брось свои шуточки. Лучше скажи, Володя пришел?

– Пришел.

– Попроси его спуститься на пять минут.

– Но ты же знаешь, он этого не любит. Не пойдет.

– Скажи ему, что нужно позарез. Меня прав лишили.

Боря всё понял, помчался наверх, и через некоторое время спустился Володя. Очень серьезно с нами поздоровался, пожал руку милиционеру, меня сопровождавшему, и сказал: «Приходите в театр когда захотите».

Когда мы вышли, мой гаишный знакомец вдруг почти с отчаянием сказал: «Но мне же никто не поверит, что сам Высоцкий мне руку пожал!»

А советские водительские права я вскоре получила.

Пел тогда нам в театре Володя много, щедро. Казалось, недели не проходило – у него новая песня. Помнится, Юрий Петрович ворчал: опять Высоцкий антисоветчину несет. Что, стукачей на него мало?

Однажды, думаю, это было в 1971 году, Высоцкий «перепел» известного в те годы американского певца Дина Рида, который пришел в театр и устроил импровизированный концерт после спектакля. Мне он почему-то был несимпатичен. Из «леваков», а я их после Кубы терпеть не могла, славу свою заработавший в Латинской Америке, сильно подыгрывал нашей официальной пропаганде. Потом стало известно, что в конце 1970-х, когда поселился в ГДР, он сотрудничал со Штази. Но играл и пел он по-своему виртуозно.

Собрались все наверху в зале, где был буфет. Пришел, немного опоздав и сразу обратив на себя внимание, Женя Евтушенко. Увидев нас с Юрой, бросил мне привычно по-испански: «Salud, muchacha». Любил Женя всем пыль в глаза пустить, мол, свободно говорю по-испански. Все заметили, что нет Высоцкого. Кто-то из актеров объяснил нам: «Да не хочет он слушать этого пропагандиста!» Но потом, уже к концу вечера Володя пришел с гитарой.

Начал петь. И вся фальшивая позолота американского «левого» трубадура слиняла. Его отработанное заигрывание с публикой, готовая телевизионно-манекенная улыбка (надевалась и снималась, как галстук-бабочка) обнажились. А у Высоцкого все было настоящее, и золото его хриплого голоса блестело, как мощный слиток из рудника. В песнях его была правда.

Сказались, конечно, и азарт, задор состязания. Когда он кончил, всем всё стало ясно. Он вдруг улыбнулся, будто извиняясь за свою слишком очевидную победу. И чудилась за этой улыбкой необидная даже и для соперника мысль: «Ну, что ты, братец, приуныл? Сам виноват. У нас тут дело идет о жизни и смерти – и без всякой страховки, а ты нам фокусы пришел показывать».

В семидесятые годы Высоцкого уже знала вся страна. Научные институты и другие коллективы пытаются заманить его к себе, и, если удавалось, на встречу с Высоцким сбегались все.

Я тоже пригласила его к нам в Институт мировой экономики и международных отношений. Мы тогда ютились в старом гостиничном корпусе на Ярославской улице (недалеко от ВДНХ). Зала хорошего не было, разгребли столы в библиотеке, уставили все стульями. Мест катастрофически не хватало, стояли в проходах, кто-то и на лестнице слушал через открытые двери.

Володя в джинсах, легкой курточке – дело было летом – спокойно сидел в сторонке, дожидаясь, пока люди как-то устроятся. И тут наш институтский гэбэшник, тупой и грубый, явно трусивший и бдящий, чтобы не было чужих, вдруг спросил: «Это что за шибздик там сидит?» Володя услышал и спокойно и чуть-чуть презрительно заметил: «Шибздик – это я, Высоцкий». Бдящий онемел и попятился из зала. Ну, думаю, будет скандал! Нет, мускул на лице Володи не дрогнул. С места не двинулся…

А потом пел нам почти два часа. Не помню почему, я уехала раньше, спросив Володю: «Доберешься сам?» – ведь я привезла его из театра на своем «москвиче». Только наказала Наде Ефимовой из месткома: «Никаких угощений и ничего спиртного. Высоцкий сейчас не пьет».

А утром меня разыскал по телефону Юрий Петрович: «Где Володя? Ты его вчера увезла из театра? Его нет на репетиции». В те дни, как мне помнится, уже начали репетировать «Гамлета». Тут я порядком труханула, узнав, что Надя все-таки подарила Высоцкому рижский «Черный бальзам». Но тогда все обошлось.

Смотрели мы на Таганке всё по многу раз. Запомнилось, как в первый раз услышали «Охоту на волков». Шел спектакль «Берегите ваши лица» (стихи Андрея Вознесенского). «Я из повиновения вышел – за флажки, жажда жизни сильней!» – кричал Высоцкий, раскачиваясь на протянутых через сцену пяти канатах (нотные линейки) и прямо обращаясь к нам, зрителям. Высоцкий пел так, что, казалось, у него вот-вот разорвутся вены и кровь хлынет горлом. Зал был так наэлектризован, что, казалось, стоит Высоцкому пойти на выход, как все рванут за ним.

В антракте вышли с Юрой и столкнулись с Андреем Вознесенским. «Ну как тебе спектакль?» – спросил Андрей. И Карякин, как всегда, предельно искренний и не знавший в ту минуту, что «Охота на волков» написана не Андреем, а Володей, выпалил: «Знаешь, Андрей, я ведь не очень твой поклонник, но только за одну „Охоту на волков“ поставил бы тебе при жизни памятник». Помнится, лицо Андрея исказилось. Но он промолчал. Всегда был поразительно сдержанным человеком. Повернулся и молча ушел.

В 1967 году Любимов быстро, почти за месяц поставил есенинского «Пугачева». Мы Карякиным бывали на спектакле десятки раз, обычно тихонько приходили к тому моменту, когда на сцену врывался Высоцкий-Хлопуша и зал замирал. Хлопуша, сам бандит, хочет сквозь цепи прорваться к Пугачеву, который сидит на плахе:

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть? Иль исцеление калекам?

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека!

В зрительном зале тишина. А потом – взрыв аплодисментов. И только тут зритель замечает, что цепи, настоящие тяжелые железные цепи, о которые бился Высоцкий-Хлопуша, оставили на его теле раны, и раны эти кровоточат. И это не театр, а жизнь.

Помню еще одну сцену. Во время спектакля – наверху над сценой уже появился Хлопуша – в зал буквально врывается из задней двери зрительного зала Марина Влади. Она только прилетела из Парижа, примчалась в театр, чтобы увидеть Володю. Воистину, это было и о ней:

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека!

В 1976 году начали репетировать «Преступление и наказание». Очень хорошо работал молодой актер театра Саша Трофимов (Раскольников). Но не было Свидригайлова. Его должен был играть Володя Высоцкий, а он, пренебрегая театральной дисциплиной, что ему порой было свойственно, задержался где-то, то ли во Франции, то ли в Америке. В театре ходили слухи, что из театра он уходит.

И вот Володя неожиданно приехал к нам домой в Новые Черемушки. Переполох среди нашей детворы, и не только детворы, когда появился его «серебряный ландо», а потом и сам Высоцкий, трудно описать. Еще долго местная шпана говорила: «Машину этого, – указывала на нашего жигуленка, – не трогать, к нему Высоцкий приезжал!»

Володе важно было поговорить с Карякиным о спектакле «Преступление и наказание». Он с большим опозданием начал репетировать Свидригайлова, и казалось, что у него не получается. Но приехал Володя не за этим. Он хотел сказать, что уходит из театра. Юра ему: «На колени стану. Сделай Свидригайлова. Тогда уходи».

Спектакль получился. Володя из театра не ушел. Его Свидригайлов в сцене с гитарой останется в истории театра. Но играть ему оставалось недолго…

Откуда Высоцкий предчувствовал и почти дотошно знал свою судьбу? Будто сам загадал и сам же отгадал. А может, так: сам ее делал, а потому и знал?

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь!

Но что-то кони мне попались привередливые…

Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

Все так и сбылось – как по писаному, как по спетому. А главное: сбылась неистовая его любовь к России, неистовая боль за нее. Сбылась и ответная любовь, ответная боль.

После поминок на Таганке мы шли пешком по Москве. И из многих окон слышался его голос. Всю ночь звучало:

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий.

Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани!

На поминках Юра пообещал Марине написать о Володе к сороковинам. Писал мучительно. Без конца слушал песни Высоцкого. Казалось уже – не напишет. Тут я ему сказала совершенно серьезно: «Не напишешь – разведусь».

Юра написал статью «…Остались ни с чем егеря» и отослал Марине в Париж. Опубликовать ее в Москве надежды было мало. И все-таки он показал ее Лавлинскому, главному редактору журнала «Литературное обозрение», с которым зимой 1980/1981 года месяца три мы жили рядом в писательском Доме творчества в Малеевке.

Его первая реакция была почти предсказуема:

– Не люблю я Высоцкого, много приблатненных песен, да и не наша это тема.

– Да слушал ли ты его настоящие песни, читал стихи?

В общем, заразил он Лавлинского песнями Высоцкого, которых тот, как оказалось, просто не знал (а многие ли чиновники, даже литературные, знали?).

К годовщине смерти Володи поставил Лавлинский статью в номер на июль 1981 года. Конечно, не обошлось без сопротивления цензуры, ведь тогда о Высоцком еще ничего не было опубликовано. Только Роберту Рождественскому, настоящему «тяжеловесу» в нашей литературе, удалось одолеть начальство и подготовить сборник стихов поэта «Нерв» со своим честным предисловием.

Цензор был взят Карякиным в осаду тем же способом: поехал к нему, припас на всякий случай бутылочку и главное – магнитофон и записи самых любимых песен.

– Я ничего у вас не прошу, только – послушать.

Цензор сопротивлялся. Юра наступал, не сдавался. Наконец цензор начал слушать. Конечно, выпили, не без этого. И сдался Главлит. С небольшими купюрами и с более нейтральным названием «О песнях Владимира Высоцкого» статья была опубликована в июльском номере «Литературного обозрения» за 1981 год.

В годовщину смерти поэта и артиста Высоцкого на сцене Таганки было показано поэтическое представление – «Владимир Высоцкий. Памяти артиста нашего театра». Разрешили сыграть спектакль только один раз. Потом – запретили. Помню слова Карякина на последнем обсуждении с участием членов худсовета Таганки, обращенные к чиновникам из Министерства культуры и Московского горкома КПСС: «Все мы смертны и должны быть готовы к ней, к смерти. Я бы хотел спросить тех, кто боится воссоединения Высоцкого с народом (а оно – это воссоединение – идет, и ничто, и никто ему не воспрепятствует): „Вы что – не смертны, что ли? Неужели вам безразлично, что скажут ваши дети, которые любят Высоцкого и Окуджаву за их правду, за совесть, за талант“?»

Но спектакль «Владимир Высоцкий» был разрешен к показу только в 1988 году.

Любимов и его неукротимая Каталин

Каталин Любимову я увидала впервые ранней весной 1979 года. Она была совсем молодой и уже носила под сердцем сына Юрия Любимова Петю. Дело было в той же Малеевке, в Доме творчества писателей, райском (по нашим представлениям того времени) уголке под Рузой.

Однажды в теплый и светлый мартовский день к главному корпусу, где находилась столовая и откуда уже вываливались пообедавшие инженеры человеческих душ, подкатила белая «Волга». Из-за руля легко выскочил седой человек и кинулся помочь выходившей из машины молодой даме, явно чем-то рассерженной.

– Юра! – бросился к нему Карякин. – Какими судьбами?

– Ну вот, Катюша, я же тебе говорил, что мы сразу их найдем, – продолжал успокаивать спутницу Любимов.

Конечно, это было он. Столь странное их появление в Малеевке вскоре объяснилось. Юрий Петрович, вырвавшись из театра на несколько дней, решил провести их со своей молодой женой в Доме композиторов в Рузе по совету Эдисона Денисова, с которым тогда много вместе работал. Поехали к обеду, но немного задержались в дороге.

Постояльцы дома уже отобедали, столы стояли грязные, и кошки шарили в столовой, доедая несъеденное композиторами. Катю замутило при виде кошачьего пиршества, и со свойственной ей категоричностью она потребовала:

– Юрий Петрович, мы немедленно уезжаем в Москву.

Немалых трудов стоило Любимову уговорить молодую жену проехать еще два-три километра, раз уж забрались за Можай, и найти в писательском доме Карякиных.

Юрий Карякин – надо отдать ему должное – в критические моменты умел находить выход. Тут же договорился, чтобы Любимовых накормили, да чтобы скатерть была белая, еда хорошая, и чтобы ни одной кошки не пробежало… Все так и получилось. А потом мы все вместе пошли гулять, пока Любимовым готовили комнату.

Вначале Катя все еще порывалась вернуться домой, в Москву. Но солнце, как по заказу, светило целыми днями. Оба Юры вели себя хорошо. И Катюша оттаяла.

Юрий Петрович всегда был одержим очередным спектаклем. В те дни он готовил постановку Брехта «Турандот, или Конгресс обелителей». Фантанировал идеями, много шутил и вообще находился в прекрасном расположении духа.

По дорожкам, едва освободившимся от снега, весело прыгали трясогузки. Почему они появляются так рано? Катя их никогда не видела, может, у нее на родине, в Венгрии, их и вправду нет. Она все допытывалась, как их зовут, и не могла понять этимологию слова «трясогузка».

– Я вижу, что они трясут хвостиком, но при чем тут какие-то гузки?

Для упрощения дела Юрий Петрович сказал:

– Ну, зови их просто «трясожопки».

И тут уже сам Любимов вдруг заинтересовался «трясожопками».

– Нет, ребята, вы посмотрите, как они забавно передвигаются. Они же не прыгают, как все птица, а бегают туда-сюда, да как забавно бегают! Это надо взять на вооружение. Пусть мои китайчата в спектакле тоже будут бегать, подпрыгивая, как трясогузки. И тут же грациозно, несмотря на уже пришедшую к нему с годами полноту, показал нам уморительную походочку. А спустя некоторое время мы увидели это на сцене: актеры-китайчата передвигались именно как «трясожопки».

В тот год Юрий Петрович был настолько переполнен любовью, счастьем, весельем, молодым задором, что в шутках и розыгрышах не мог остановиться.

Очень насмешили его надписи на фонарных столбах по всей территории Дома творчества: «Тише! Писатели работают!» И, войдя как-то в столовую в обеденное время, когда писатели наперегонки прорывались к только что накрытому, почти «шведскому» столу с закусками (печеный картофель, вареная свекла и квашеная капуста), вдруг громко и требовательно, как это могут делать только театральные режиссеры, закричал: «Тише! Писатели работают!»

Оторопевшие писатели застыли с тарелками в немой сцене, как герои «Ревизора». И только некоторые, не утратившие чувства юмора, расхохотались, в то время как большинство письменников пошли к своим столам с оскорбленным видом.

За шутками и серьезными разговорами время нашей совместной жизни в Малеевке прошло незаметно. Любимовы уехали.

Юрий Петрович и Каталин познакомились в 1976 году в Будапеште, куда Театр на Таганке впервые пригласили на гастроли на две недели. Привезли «Десять дней, которые потрясли мир» и «Гамлета» с Высоцким. Успех был феерический: чтобы попасть на спектакль, ломали двери и готовы были висеть на люстрах.

Каталин Кунц, молодую журналистку из Общества венгеро-советской дружбы, попросили как переводчика (она училась в Москве на филологическом факультете МГУ) сопровождать известного московского режиссера во время гастролей и по возможности смягчать резкость его высказываний. Как вспоминала потом Каталин, она оказалась в непривычной для себя роли «политкомиссара» при Любимове. Человек ответственный, она организовывала все его встречи, следила за тем, чтобы в номере всегда стояли минеральная вода, цветы и фрукты, чтобы актеры вовремя пришли на репетицию и на спектакль, но во время интервью переводила без всякого микширования резкие и интересные суждения Любимова.

И вот случилось то, что случилось: возникла любовь с первого взгляда, вспыхнула взаимная страсть. Ему было уже шестьдесят, она была тридцатилетней женой известного ученого-астронома. Уж не знаю, кто им помогал – Бог, друзья или их собственные усилия, но только через год Любимов снова поехал в Будапешт, теперь уже на полтора месяца, чтобы поставить там «Преступление и наказание». Он взял с собой Юрия Карякина, автора инсценировки, и Эдисона Денисова, написавшего музыку к спектаклю. Вернулись они из Венгрии убежденные, что Любимов по уши влюбился в Каталин, слухи о которой уже пошли по театру после первых гастролей Таганки в Венгрии. Карякин, как всегда в таких вопросах, отмалчивался, тем паче что мы дружили с Люсей Целиковской. А Эдисон немного проговаривался, и мне тогда показалось, что он угадал решительный настрой Юрия Петровича резко поменять свою жизнь.

В 1978 году Каталин, разведясь с мужем, вышла замуж за Юрия Петровича и приехала в Москву корреспондентом журнала «Фильм, театр, музыка».

Поначалу ей было трудно. В чужой стране, без друзей. Любовь любовью, а среда обитания – дело немаловажное.

Театр на Таганке, как и любой театр, живущий своими интригами и страстями, встретил молодую жену Главного настороженно, если не сказать недоброжелательно. Актрисы театра, многие из которых, что скрывать, были тайно, да и не тайно влюблены в Юрия Петровича, страдали, злились и нередко, не сдержавшись, «крыли правду-матку» по адресу молодой венгерки. Да и многие мужчины, хотя и одобряли вкус Петровича, нет-нет да и демонстрировали патриотизм, мол, что, среди наших баб не мог найти, все они на заграницу глаз косят. Один – француженку нашел, а теперь вот и Главный иностранку привез. А ведь написал ему поэт на стене кабинета, чтобы всегда помнил: «Все красотки как поганки перед бабами с Таганки» (надпись принадлежит Андрею Вознесенскому).

Театральная богемная жизнь Каталин, получившей довольно консервативное воспитание в семье, была чужда. Она решила поменьше вмешиваться в дела театра, и постепенно волны ревности, недовольства и раздражения улеглись.

В те годы я часто приходила к ней в их небольшую квартиру на Фрунзенской набережной. Меня об этом просил Юра. Он понимал, что Кате трудно. Но мне она жаловалась только на то, что в Москве холодно и очень короткий световой день: «Только проснешься и… уже вечер. Уж лучше сразу зашторить окна и включить свет». Трудно было темпераментной южанке смириться с тусклым московским солнцем, особенно тоскливо было длинными и темными осенними вечерами. Но постепенно Катюша осваивалась в Москве.

Она продолжала работать корреспондентом венгерского журнала. Приходилось много ездить за рулем и, естественно, иметь дело с нашими наглыми гаишниками. Как-то ее машину остановили, хотя она не нарушила правил, и поскольку придраться было не к чему, гаишник указал ей на то, что «машина грязная и не подобает иностранной журналистке ездить на такой машине по Москве-столице». Выслушав нравоучения, Каталин на хорошем русском языке, пусть и с небольшим акцентом, сделала ответное заявление: «У меня машина грязная? Вы сами всю страну засрали! Не пойти ли вам куда подальше!» Села за руль, захлопнула дверцу своей «немытой» машины перед носом обалдевшего гаишника и уехала. А вечером рассказала о том, что с ней произошло, мужу и строго спросила: «Я правильно сделала, Юрий Петрович?»

– Правильно, правильно, – ответил Любимов, едва сдерживая смех. Потом уже он сам мастерски разыгрывал эту картинку с гаишником перед друзьями и всегда заканчивал ее строгим Катиным голосом: «Я правильно сделала, Юрий Петрович?»

Катя многое делала «правильно» и никому не позволяла унизить себя, тем более оскорбить. Всегда умела, что называется, себя поставить, чем и заслужила уважение многих. Рожать Каталин уехала в Венгрию. Любимов выпускал очередной спектакль и боролся, как всегда, с партийными боссами в Министерстве культуры. Конечно, он очень волновался за жену. Но все произошло наилучшим образом. 25 сентября 1979 года в Будапеште родился их сын, и вскоре Катюша с малышом приехали в Москву. Так в московской квартире Юрия Петровича появился маленький Петя.

Как истинно русский мужик, Петрович решил, что сыну надо сделать люльку, мол, плакать меньше станет. Но Катя твердо взяла воспитание сына в свои руки. Первое, что потребовалось от Юрия Петровича, – бросить курить. Очень спокойно и неумолимо Каталин заявила: «Юрий Петрович, если вы не бросите курить, я с вами разведусь». Великому режиссеру стало ясно: отступать некуда, позади Москва. И он сдался. Второе: в доме должен быть строгий режим и порядок. Малыш должен привыкнуть, что ложиться надо в одно и то же время. Спать он будет один в своей комнате. А когда ему понадобиться помощь матери, позовет: покричит, поплачет.

Наконец в жизнь самого Юрия Петровича, всегда работавшего в театре с утра до глубокой ночи, тоже был введен щадящий надсмотр. Каталин трогательно заботилась, чтобы Петрович вовремя поел, днем немного отдохнул, перед спектаклем переоделся, принял гостей театра, в том числе и номенклатурных, а после спектакля – домой.

Некоторым друзьям казалось, что Любимов, прожившей на свете шестьдесят лет, причем бóльшую их часть – богемной жизнью, вряд ли выдержит новые правила. Выдержал, да еще и помолодел заметно.

Потом произошло то, что произошло. В 1982 году Юрий Любимов поехал в Лондон ставить «Преступление и наказание» и не вернулся. Его лишили гражданства. Поводом стало интервью режиссера лондонской «Таймс». Из вполне невинных ответов раздули дело об антисоветской пропаганде, о недостойном поведении. На самом же деле власти с радостью избавились от Любимова и от крамольного, надоевшего им театра. Просто выкинули его, как Ростроповича и Вишневскую, как Эрнста Неизвестного, как многих выдающихся деятелей нашей культуры.

Но никто из них не пропал. Не пропал и Любимов. Он много работал и в Англии, и в странах Скандинавии, и во Франции, а также в Италии, Германии, Израиле и США. Каталин, человек западной культуры, знавшая языки, была рядом.

А в мае 1988 года Ю. П. Любимова приехал в Москву в качестве личного гостя Николая Губенко, который после смерти Анатолия Эфроса стал главным режиссером Театра на Таганке, а вскоре и министром культуры СССР. Еще через год Юрию Петровичу вернули советское гражданство. И он вернулся! Но это был уже другой Любимов, прошедший жесткую западную школу театра и жизни.

Другой оказалась и страна. Рухнул коммунистический режим. Распалась советская империя. Рождались рынок и капитализм в самых варварских и порой бандитских формах. Из-под обломков коммунистической глыбы советский человек еле выползал.

Вот и многие актеры бывшей Таганки, прослышав, что Любимов хочет создать театр на контрактной основе, испугались и бросились к своему бывшему собрату – актеру, а теперь министру: «Коля, спаси!» Ссоры, амбиции, раздрай. В конце концов Театр на Таганке раскололся. Отделившееся «Содружество актеров Таганки» (его возглавил Николай Губенко) получило новое помещение, которое начали строить еще при Любимове. Но создать интересный театр оказалось куда труднее, нежели развалить его.

В кабинете Ю. Любимова обсуждают очередную премьеру А. Шнитке, Ю. Карякин, С. Капица и А. Адамович (сидит)

Любимов же в своем усеченном театре ставил один спектакль за другим. Каталин тоже вернулась в Москву, чтобы помогать мужу, создать ему надежный тыл. Организованная, целеустремленная, почти «железная леди», она выстраивает своего рода идеальную жизненную программу: создать условия для работы мужа, заботясь прежде всего о его здоровье и благополучии.

Выдержка порой отказывала ей, она ссорилась с актерами, но трудилась в театре без усталости и жалости к себе. У Юрия Петровича возникли проблемы с молодыми актерами Таганки. Остался он вожаком без стаи. Но спектакли любимовски продолжали идти и после его ухода в июле 2011 года из созданного им театра. Неутомимый режиссер поставил новые спектакли и на сцене своей «альма матер» – Театра Вахтангова («Бесы» по Достоевскому), и «Князя Игоря» в Большом. Завидное театральное творческое долголетие.

Неукротимая Каталин действительно продлила Любимову жизнь. Вырастила сына, которому отец посвятил столько прекрасных страниц своей книги. Сегодня Каталин делает немало для сохранения его памяти.

Поневоле задумаешься: кто так срежиссировал последнюю треть его жизни? Да конечно он сам! Талантливые люди точно знают, кого выбрать в жены-соратники, чтобы заново родиться. Тридцать лет новой, молодой жизни, знакомство с миром, с другими странами, и плодотворная работа дома… Это случилось во многом благодаря его неукротимой Каталин – сильной, бескомпромиссной, требовательной и бесстрашной, как и он сам. А другая бы не выдержала…

Эдисон Денисов

В далеком, уже и не помню точно, каком году, в композиторском Доме творчества «Руза», что совсем недалеко от писательской Малеевки, увидела я морозным солнечным днем, как по крутому склону Москвы-реки летел отважный лыжник. Он преодолел трамплин, высоко взлетел, уверенно приземлился и прокатил по замерзшей реке чуть не до другого берега.

– Это что за сумасшедший? – невольно вырвалось у меня.

Мне казалось, я была на реке одна. Карякин отправился искать домик своего друга Эдисона. А я пошла осмотреть окрестности.

Вдруг услышала рядом негромкий голос: «Это Эдисон Денисов. Он действительно немного сумасшедший».

Мимо проходила очень миловидная молодая женщина. Она шла одна по реке, видимо, наслаждалась солнцем, холодом и тишиной. Потом я узнала, что это была Соня Губайдуллина. Она тоже в те дни жила и работала в Доме творчества композиторов в Рузе. У нее тоже была своя, совсем другая сумасшедшинка.

Карякин сдружился с Эдисоном Денисовым в Театре на Таганке, где оба они проводили немало времени. Юра работал над инсценировкой «Преступления и наказания» и бывал почти на всех репетициях. Денисов писал музыку к спектаклям.

Я впервые услышала о нем в 1967 году от своего друга Максимо Пачеко, посла Чили в Москве. Максимо и его жена Адриана, дочь экс-президента страны Алессандри, живо интересовались культурной жизнью. Они-то и рассказали мне, что один советский композитор написал на стихи чилийской поэтессы Габриэлы Мистраль кантату «Солнце инков». В Чили имя Габриэлы Мистраль, нобелевского лауреата по литературе (1945), почти священно. Адриана заметила, что в Москве это сочинение почему-то не исполняют, но они слышали записи, сделанные с концертов в Германии, в Дармштадте и в Париже.

Вскоре Юра познакомил меня с Эдисоном. Красивый стремительный человек, с чуть ироничными иссиня-голубыми глазами. Многие актрисы Таганки ему симпатизировали, но дружил он только с Аллой Демидовой, самой интеллектуальной актрисой театра. Алла всегда держалась несколько замкнуто, отстраненно, не позволяла не то что втягивать себя в какие-либо интриги – а в театрах это происходит сплошь и рядом, – но даже в разговоры. Приходила на репетиции и на спектакли всегда вовремя, молча поднималась в гримерную, а после спектаклей сразу уходила. Но для Эдисона у нее было время, потому что ей было с ним интересно.

Эдисон Денисов. 1992

В театре узнала от заведующей литчастью театра Эллы Левиной (мы с ней учились вместе на истфаке МГУ), что у Денисова большие неприятности из-за недавно опубликованной им в итальянском журнале «Контемпоранео» статьи «Новая техника – это не мода». В ней Денисов рассказал западным музыкантам, что в Советском Союзе сложилась уже композиторская плеяда, конфликтующая с академической школой. Он назвал имена своих коллег и друзей С. Губайдуллиной, А. Шнитке, А. Пярта, Р. Щедрина, которых на Западе почти не знали.

На правлении Союза композиторов Денисова обвинили в грубом нарушении этических и гражданских норм поведения. А потом было принято постановление, строжайше запрещавшее пересылку за границу любых авторских нотных и литературных материалов без предварительного одобрения секретариата под угрозой исключения из Союза. Денисов попал в так называемую «хренниковскую семерку» – «черный список» из семи русских композиторов, запрещенных к исполнению.

А тем временем во многих столицах Европы исполнялись его сочинения. Выдающиеся европейские композиторы приглашали советского коллегу на эти премьеры: Булез – в Париж, Лиуджи Ноно – в Италию, Штокхаузен – в Германию. Приглашения шли на Союз композиторов. В ответ – отказ и ложь, Денисова даже не ставили в известность. Чиновники сами вели переписку. Композитор болен, композитор занят, приехать не может. Доходило до курьезов. Общество современной музыки Уругвая пригласило Денисова на курсы и мастер-классы. Им просто ответили, что Денисов не является лектором-специалистом и не в состоянии сделать доклад о музыкальной жизни в Советском Союзе. Союз композиторов предлагал другого музыканта «более высокого уровня».

В Эдисоне восхищало какое-то подвижничество. Ему хотелось познакомить не только друзей, но и нашу публику с современной зарубежной музыкой. Это был шестидесятник в музыке, и он организовал в Союзе композиторов два цикла концертов: «Музыка ХХ века» и «Новые произведения композиторов Москвы». Первый прикрыли довольно быстро. А вот вторым циклом Денисов руководил почти двадцать лет, вплоть до начала девяностых годов.

Благодаря Денисову мы тогда услышали музыку Шнитке, Губайдуллиной, современных зарубежных композиторов. Уж не знаю, как удавалось собирать музыкантов. Все было на энтузиазме. Помню, Эдик, приглашая нас с Юрой на очередной концерт, восторженно заметил: «Услышите гениального молодого саксофониста. Запомните его имя – Алексей Козлов». В зале обычно было много своих – писатели, актеры, завсегдатаи Таганки. Однажды Фазиль Искандер сказал мне на одном таком концерте (мы сидели обычно рядом): «Ну вот, не хватает только двух-трех „воронков“, всех забрать и музыку эту прикрыть. Навсегда».

После вынужденной эмиграции Любимова (1980 год) мы уже не встречались на Таганке, да и вообще стали видеться реже. А с перестройкой общественный темперамент Денисова, как, впрочем, и Карякина, заставил их обоих ринуться в политику.

Неожиданно для всех Денисов был избран секретарем Союза композиторов. Он пошел работать с искренним желанием изменить закосневшие структуры, «вытащить на свет (это его слова. – И. З.) всю ту замечательную музыку, которая, подобно живописи Кандинского и Малевича, Фалька и Филонова, в течение многих лет считалась несуществующей», открыть дорогу талантливым молодым композиторам.

В январе 1990 года в Москве была создана новая творческая организация – Ассоциация современной музыки. Президентом избрали Эдисона Денисова. Он целиком окунулся в общественную жизнь – концерты, участие в фестивалях на родине и за рубежом. Это соответствовало его натуре, темпераменту и призванию. Денисов часто выезжал за рубеж – во Францию, Германию, Италию, Швейцарию, Финляндию, Америку, где проходили премьеры многих его произведений. Участвовал в международных музыкальных фестивалях; его приглашали в жюри престижных композиторских конкурсов. За успехи в области развития культуры Денисова наградили французским Орденом литературы и искусств.

И вдруг чудовищный удар судьбы. В 1994 году случилась настоящая беда. Ранним утром Эдисон из Рузы ехал в Москву. Пустое шоссе. Внезапно на встречную полосу вылетел грузовик. В результате нелепой, чудовищной автокатастрофы Эдисон получил множественные переломы и кровоизлияния во внутренние органы. В маленькой районной больнице Старой Рузы (где в 1988 году, по жуткому совпадению, оперировали и меня после автомобильной катастрофы в том же районе) врачи сделали все, что могли. Собрали по косточкам и кусочкам. Но гарантий, что почти агонизировавший пациент будет жить, не было.

Помогли французские врачи. Жак Ширак, мэр Парижа и будущий президент Франции, выслал специально оборудованный самолет. Денисова забрали на лечение во Францию в парижский военный госпиталь.

Едва придя в сознание, русский композитор попросил карандаш и нотную бумагу. Врачи были потрясены. А Эдисон торопливо писал, терял сознание, снова приходил в себя и писал дальше. Ему были отпущены еще два года на земле. Он успел создать шестнадцать музыкальных произведений. Последняя работа – завершение драмы Шуберта «Лазарь, или Торжество воскрешения».

Эдисон ушел из жизни 24 ноября 1996 года. Ушел добровольно. Узнав от врачей диагноз – рак мозга, отказался от лечения и подписал официальные бумаги.

В свое время Альберт Эйнштейн отказался от операции, которая могла бы ему ненадолго помочь. «Это безвкусно – искусственно продлевать жизнь, я свое дело сделал, пора уходить».

Так поступил и Эдисон Денисов.

Альфред Шнитке

У него был прямой, без отклонения, путь к Богу.

М. Ростропович

Театр на Таганке свел нас с еще одним замечательным музыкантом, гениальным композитором и человеком великого духа – Альфредом Шнитке. Он, как и Эдисон Денисов, писал музыку к спектаклям Юрия Любимова. Но приходил он в театр гораздо реже. Обычно тихо, в отдалении, сидел на репетициях. Потом ненадолго заходил в любимовский кабинет. Держался несколько отстраненно.

Альфред Гарриевич казался мне по типу человеческому прямой противоположностью Эдисону. Мягкий, застенчивый, неразговорчивый. Кроме музыкального таланта, он имел еще удивительный человеческий талант: относился к окружающим с каким-то особым терпением, пониманием и уважением. Он бывал на премьерах и юбилеях театра, но держался всегда весьма сдержанно.

Театр на Таганке в те годы был своеобразным «богемным островком» интеллектуальной элиты Москвы. Актеры – талант на таланте: Высоцкий, Золотухин, Смехов, Дыховичный, Филатов, Демидова, Славина, Фарада, Бортник, Шаповалов, Хмельницкий. На Таганке спеть и сыграть мог едва ли не каждый. Конечно, выделялись Высоцкий и Золотухин.

Премьеры и особенно юбилеи отмечали с размахом. Хорошо помню 23 апреля 1974 года. Таганке – десять лет. Поздравлять приехали актеры и режиссеры всех самых интересных театров Москвы: «Современник», Ленинского комсомола (уже с Марком Захаровым), Вахтангова (Михаил Ульянов и Юрий Яковлев). Песни, шутки, анекдоты. На столах незамысловатые закуски и напитки под знаменитой вывеской «Дешевый ресторан» из декораций спектакля «Добрый человек из Сезуана». По-моему, уже тогда появился знаменитый клич: «Гуляй, рванина, от рубля и выше!» А Володя Высоцкий, как всегда, отчебучил, спел театрально-тюремный этюд на таганскую тему.

Ну ладно, хорошо, не юбилей,

А, скажем, две нормальных пятилетки.

…………………………………………………

А эти десять лет – не путь тюремного этапа,

Они – этап нелегкого пути.

Пьем за того, кто превозмог и смог,

Нас в юбилей привел, как полководец,

За пахана – мы с ним тянули срок,

Наш первый убедительный червонец.

Я немного увлеклась, вспоминая. Но говорю об этом потому, что, конечно, эта атмосфера Таганки была Альфреду Гарриевичу чужда. Понимаю это особенно теперь, когда прочитала его интересные диалоги с многолетним другом, музыкантом А. В. Ивашкиным: «Юрий Петрович сам был чуждым для меня миром. Это случай, когда ты имеешь дело с экстремально противоположным психологическим типом… <…> Отношение ко мне – со стороны Высоцкого и со стороны Юрия Петровича – ироническое, как к „академическому“ музыканту. И только потом установился совсем иной с ним контакт. <…>. Приходя на репетиции, я всякий раз поражался своего рода „беспомощности“ того, что он (Любимов. – И. З.) говорит. A в итоге – получалось! Не сказанное словами оказывалось сказанным».

С Альфредом Шнитке работали и наши с Юрой друзья-кинорежиссеры Элем Климов, Лариса Шепитько, Александр Митта, да и прилепившийся к нашему дому в годы гонений на него Александр Аскольдов. И все они рассказывали о «фантастическом совпадении» с композитором во время работы.

Композитор, работающий в кино, неизбежно подвергается диктату режиссера. Недаром в Америке есть профессия composer, и Hollywood-composer – это совершенно другая профессия. Но Шнитке старался работать с теми режиссерами и в тех фильмах, где возникали интересные для него музыкальные задачи.

В 1965 году он написал музыку к фильму Э. Климова «Похождения зубного врача». В фильме молодая Алиса Фрейндлих пела песни Новеллы Матвеевой, Юлия Кима, и все это удивительным образом гармонировало с музыкой «академического композитора». Но услышали это лишь те немногие счастливчики, что были на закрытых просмотрах. Чиновники Министерства культуры сочли фильм «пародией на советскую действительность» и «накрыли его идеологическим ведром», как сказал нам Элем. Фильм «положили на полку», где он пролежал двадцать лет. Но оказалось, что и в 1987 году, когда его впервые увидел зритель, фильм был феерически остроумен, а музыка, если можно так сказать, смеялась и веселилась вместе со всеми.

В 1970 году вышел на экраны фильм Элема Климова «Спорт, спорт, спорт», сделанный им с братом Германом легко, будто шутя. Действие происходит на стадионах Москвы, Филадельфии, Стокгольма и Мехико, на стадионах будущего и далекого прошлого. Альфред Шнитке написал для фильма «Менуэт» и «Фугу» и интересно, почти дерзко использовал музыку Н. А. Римского-Корсакова, П. И. Чайковского и других композиторов. Успех был ошеломительный.

А вот следующий фильм Климова «Агония» с музыкой А. Шнитке можно было бы включать в Гнигу рекордов Гиннесса по продолжительности и жестокости мытарств и издевательств над ним и авторами со стороны чиновников Госкино. Мы с Юрой были тому свидетелями, потому что Элем всякий раз приглашал нас вместе с Ириной Рубановой, известным кинокритиком и другом, на просмотры, после которых от режиссера требовали всё новых и новых «переработок», а фильм откладывали. Элем даже успел снять Карякина с Ларисой в одном эпизоде: в ресторане пьяный разгулявшийся Распутин пытается силой увести даму высшего общества (Лариса). И тут ее спасает некий благородный господин (Карякин). И звучит в это время развязно-неприличное танго. Потом Шнитке перевел это танго, ставшее знаменитым, в Concerto grosso № 1. Картину опять не приняли и в 1978 году окончательно «положили на полку», где она пролежал до 1985-го.

Не был выпущен на экраны и фильм Александра Аскольдова «Комиссар», снятый им в 1967 году по мотивам рассказа Василия Гроссмана «В городе Бердичеве». Уж не знаю, чего там антисоветского увидали напуганные чинуши, но только фильм был запрещен к показу и тоже «положен» на полку на двадцать лет.

В те годы начавшегося «замораживания» жизни и искусства в стране (почти по рекомендациям пресловутого Победоносцева Николаю I) лишь Ларисе Шепитько чудом удалось прорваться на экраны со своим фильмом «Восхождение», где было много музыки Шнитке.

Как избирательна память! Не помню точно, когда это произошло. Наверное, уже в самом конце 1970-х, после выхода на экраны картины «Восхождение», принесшего Ларисе берлинского «Золотого медведя». Большой зал Московской консерватории. Исполняется новое сочинение Шнитке Concerto Grosso № 1. Эдисон Денисов предупредил нас с Юрой: слушайте внимательно, наверняка заметите цитаты: танго из «Агонии», а в третьей части – плач, это музыка из «Восхождения».

И слушали во все уши и глядели во все глаза. И хотя были предупреждены Эдисоном, я в какой-то момент испытала шок. Вроде бы классический симфонический концерт с таким красивым «академическим» названием. И вдруг на нас неожиданно обрушилось типичное ресторанное танго с наглыми синкопами в аккомпанементе. Для многих в зале это было неприемлемым нарушением вкуса. А потом привыкли, понравилось, даже уже поджидали это музыкальное хулиганство. «Несерьезная» музыка ворвалась в «серьезную».

Успех был потрясающий. Слушатели и оркестр стоя приветствовали Шнитке. Альфред неуверенно вышел из зрительного зала на сцену на поклоны. И в этот момент из распахнутой двери вылетает прекрасная серо-голубая птица. Я будто вижу два ее мощных крыла. Это Лариса Шепитько. Подлетает к сцене и бросает к ногам Альфреда огромную охапку белых роз.

…Когда мы собрались на ее поминки – чудовищная, нелепая, трагическая смерть оборвала жизнь Ларисы 2 июля 1979 года – я вспомнила об этом и рассказала за столом. «Слушай, слушай, что она говорит», – почти крикнула Элему Ефросинья Яновна, мама Ларисы, приехавшая из Киева хоронить дочь.

Лариса обожала Шнитке, боготворила его. Жестко требовательная в работе, всегда до мелочей добивавшаяся от актеров, вообще от всех, с кем работала, того, чего хотела, Альфреду она предоставляла полную свободу, прекрасно сознавая огромность его таланта. На одном обсуждении фильма в Госкино Лариса не удержалась и выпалила: «Шнитке – гений. А вы все – молчите!»

Да, Шнитке еще при жизни называли гением. Однажды, кажется, в телеинтервью, журналист прямо спросил его, считает ли он себя гением. Он в ответ – с обезоруживающей улыбкой и простотой: «Разве дело в определении? Это неважно. Главное – выразить себя и отдать».

Не мне судить, но думаю, Альфред Гарриевич сумел за свою короткую жизнь «выразить самого себя». И его при жизни узнал и признал весь музыкальный мир.

Даже в годы «глухого листопада» произведения Шнитке в Москве исполнялись все-таки чаще, чем Денисова или Губайдуллиной, хотя препон к исполнению симфонической музыки и Шнитке тоже ставилось немало.

В 1974 году Шнитке закончил Первую симфонию. Писал пять лет. Для большого симфонического оркестра. Но как объясняют музыканты, многие фрагменты партитуры представляли собой лишь общую канву, в рамках которой дирижер и оркестранты могли импровизировать. Там есть и джазовая импровизация.

Ну как можно в закоснелом советском обществе допустить импровизацию! Руководители филармоний Москвы и Ленинграда отказали Шнитке в исполнении. Но Родион Щедрин (он был в те годы одним из секретарей Союза композиторов) подписал разрешение на ее исполнение, а Геннадий Рождественский договорился с Горьковским филармоническим оркестром, и Первая симфония Шнитке была исполнена 9 февраля 1974 года в Горьком (Нижний Новгород)[34].

Эдисон Денисов предложил нам с Юрой поехать в Горький. «Вы услышите что-то необыкновенное, а еще и увидите», – убеждал он нас. Но тогда мы не могли себе этого позволить: жили как церковные крысы, еле-еле сводили концы с концами. А теперь вот, вспоминая, думаю: «Дураки, такое грандиозное событие пропустили».

Ажиотаж был совершенно невероятный еще и потому, что всякий запрет всегда порождает ажиотаж. В Горький меломаны из Москвы рванули на поезде и на автомобилях, ехали и на репетиции, и на сам концерт.

А происходило все в Нижегородском кремле, территория которого во время репетиций была оцеплена милицией, что привлекало горожан, не понимавших, что там такое происходит, почему никого не пускают. Потом секретаря по идеологии Горьковского обкома партии освободили от должности.

На сцене и в оркестре происходило нечто небывалое. Вначале музыканты вбегали на сцену, расталкивая друг друга, – своеобразное театральное действо. По ходу исполнения было много импровизации, в том числе и джазовой. В финале оркестранты постепенно все уходили со сцены под звуки финала «Прощальной симфонии» Йозефа Гайдна (так, как это задумано в симфонии Гайдна), а потом все быстро вернулись под звон колоколов, и снова возник скрежет и разнобой, с которого начиналась эта «(Анти) симфония».

Как-то Альфред признался, что Первая симфония была самым «левым» его опусом. В нем многие видели молодого «авангардиста» и шестидесятника. Но был ли Шнитке шестидесятником? Думается, нет. Он вообще не втискивается ни в какие рамки и определения. Удивительно, как это сразу поняла Майя Туровская, театральный критик, кстати, тоже член Худсовета Театра на Таганке. В своей статье в «Литературке»[35] она назвала симфонию Шнитке «музыкальным Левиафаном»: «слышны ностальгические мелодии прошлого, громы и грохоты сапог по планете, корчатся противоречия века и буйствует гомерическая импровизация: утверждение новой жизни».

Развитие музыкального авангарда, в понимании Шнитке, приводило к сознательному разрыву с музыкальной традицией. Композиторы-«авангардисты» искали иной, элитарный язык. Шнитке увидел ложь в пуристской эстетике тогдашнего музыкального авангарда. Стал искать универсальный музыкальный язык – назвал его полистилистика.

Но, пожалуй, по-настоящему шокирующим для меломанов Москвы стало первое исполнение кантаты Шнитке «История доктора Иоганна Фауста» в октябре 1983 года. Ходили слухи, что петь будет не оперная певица, а Алла Пугачева. И петь она будет партию Мефистофеля.

Пугачева была звездой советской эстрады. Народ ее обожал. Распространена была шутка: «А кто такой Брежнев? Мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой». Я, кстати, относилась к ней серьезно. Ее участие в прощании с Высоцким в Театре на Таганке, ее выступление было очень искренним и убедительным. Талантлива, с характером, знает себе цену. Но Мефистофель?!

Второй сюрприз – участие никому не известного певца, казаха Курмангалиева, поющего «женским» голосом.

В русской музыкальной культуре не было традиции фальцетного пения, знакомого и в Италии, и в Англии, и в Германии. Моцарт, Гендель писали для контртеноров. А у нас до конца 80-х годов ХХ века о них толком ничего не знали и считали такое пение подражанием кастратам. И вот дожили! В консерватории будут петь кастраты. Запретить!

Исполнение запретили. Потом разрешили, но отложили премьеру и поменяли место премьеры: не в Большом зале Московской консерватории, а в Концертном зале имени Чайковского. И на всякий случай, по указанию Андропова, арестовали весь тираж программок с текстом кантаты.

А пока в Москве решали – запретить или разрешить, в Вене с успехом прошла премьера «Фауста», но даже там искушенных слушателей шокировала ария Мефистофеля.

Ко дню московской премьеры публика была наэлектризована, да еще поползли слухи, что Пугачева петь отказалась и Шнитке ищет новую певицу. Мы, как всегда, всё узнавали от Эдисона.

Почему Альфред Гарриевич пригласил Аллу Пугачеву? Дьявол проникает в душу людей через легкодоступное наслаждение. Шлягер всем понятен и всех обаяет. А кто, как не Алла с ее «миллионом алых роз», являет собой воплощение обаяния вульгарного шлягера? Сам Альфред Гарриевич так объяснил одной журналистке свой выбор: «Она одна понимает, что она поет. Лучше всех чувствует слово. И она очень музыкальный человек».

Но Пугачева, кажется, во время репетиций, которые проходили дома у Шнитке, стала кое-что понимать и решила в этом не участвовать. Да еще были ей какие-то мистические знаки. А еще она хотела навязать Шнитке свое видение и свое исполнение. Не получилось. На премьере ее заменила солистка Большого театра Раиса Котова. А спустя несколько лет эту партию спела Лариса Долина.

Альфред пригласил нас с Юрой на премьеру. Пройти было трудно. Люди буквально кидались на каждого, кто шел в Зал Чайковского, надеясь на «лишний билетик». Администрация на всякий случай вызвала конную милицию, чтобы не допустить массовых беспорядков.

Все волновались. Все с нетерпением ждали арию Мефистофеля. Дьявол сладким голосом контртенора вползает в душу с утешением, а потом Мефистофель забирает душу и варварски жестоко уничтожает тело, уничтожает жизнь. Звучит низкий вульгарный эстрадный голос прямо в микрофон, в огромном диапазоне, да еще с подвываниями хора. А от слов Мефистофеля (текст был взят Шнике не из Гете, а из старинного немецкого предания) становилось страшно: «Лишь всюду в темных брызгах кровь, в белых налипших сгустках мозг». Да, такого мы еще не слышали. Все оперные Мефистофели – безобидные шутники по сравнению с этой злобной и глумящейся над самой жизнью дьяволиадой.

Кто-то в те дни назвал Шнитке «безумным Альфредом». А он, будто провоцируя поклонников аккуратизма, говорил, что предпочитает «плохой» звук, что ноты должны лезть из инструментов, «как черви». Музыка – не коробка конфет, играть надо грязно, на грани интонационного фола. Со временем стали понимать, но, полагаю, немногие, что он – творец-демиург, создавший особую тональную логику и фундамент своей музыкальной вселенной.

Однажды Сергей Петрович Капица, завсегдатай Театра на Таганке, пригласил Любимова, Ирину Александровну Антонову, Альфреда Гарриевича и Карякина на свою передачу «Очевидное – невероятное». И во время записи кто-то спросил Альфреда, верит ли он в Бога. «Ну конечно, – последовал моментальный ответ. – Все чувствуют существование какой-то внешней Божественной силы, но не все хотят ее осознать».

Юрий Карякин в дневнике вспоминал тот день: «Альфред заговорил так, что все обомлели. Это было откровение – простое, чистое, всех ошеломившее».

Шнитке был католиком, глубоко религиозным человеком, хотя и не церковным. А святоотцом его стал настоятель православного храма Иоанна Воина на Большой Якиманке отец Николай Ведерников. Он же крестил и Карякина.

Разделяют людей не религии, а Церкви, – в этом были согласны оба. Карякин в последние годы мечтал о создании проекта, книги «Все соборы мира» как символа единства человечества. Когда один поклонник-мусульманин сказал Альфреду, что молится за него, только по-мусульмански, тот ответил: «Какая разница, Бог один, но люди идут к нему разными путями». Его разнокровье (немец, еврей и русская культура) только ускорило его духовное развитие, укрепило его талант.

Когда у Карякина случился обширный третий инфаркт (август 1989-го), он в полусознательном состоянии просил меня: «Отвези Шнитке мою книгу». Только что вышел том «Достоевский и канун XXI века». Юре казалось, что нет ничего важнее, чтобы друзья прочли книгу. Он вообще, как только пришел в себя, первое, что спросил меня: «Книга вышла?» Мне даже в первый момент стало обидно: не обрадовался мне, склонившейся над ним. Купила я тогда две тысячи книг. Витя, мой племянник, помогал грузить. И, представьте, – все разошлись.

Поехала я к Ирине Шнитке в их квартиру на Академической, не зная, как себя чувствует Альфред после инсульта.

Ирина, уставшая, озабоченная и все равно прекрасная, отнесла ему книгу, и вдруг… он вышел сам. Это надо было видеть. Шел из спальни в кабинет, наверное, минут десять. Достал две новые свои пластинки и долго – рука не слушалась – писал товарищу добрые слова:

Дорогой Юрий Федорович, дай Бог Вам здоровья, чтобы так же появлялись книги и статьи на радость и пользу Вашим читателям (и мне тоже).

Альфред Шнитке

И на другой пластинке:

Дорогой Юрий Федорович, Вы один из тех людей, которые в этих изменениях остались собою (а множество других лишь примкнули к ситуации, внешне предельно изменившись)…

Альфред Шнитке

Юра попросил меня тогда в больнице записать в его маленькую записную книжку (никогда не расставался с ними): «Получил драгоценные пластинки А. Шнитке с дарственной надписью. Как всегда, как каждый из нас, он – посвящая – преувеличивает десятикратно значение того, кому посвящает. Преувеличивает и свою дружбу и любовь к нему. Может быть, так и тут? – Нет. Вот человек, который физически не может не быть искренним, не может быть неискренним. Поэтому для меня это награда и аванс. Это ведь все равно что Моцарт или Бетховен мне подарили свою музыку… Какое же право я имею сдаваться?»

Альфред Шнитке. 1976. Эту фотографию композитор подарил Юрию Карякину в дни работы над «Преступлением и наказанием» в Театре на Таганке

Юра не сдался, выкарабкался и через полгода перенес еще операцию на сердце. И когда узнал о том, что у Шнитке случился новый инсульт, написал ему в письме:

Дорогой Альфред Гаррьевич!

Думая о Вас, слушая Вас (едва ли не с первого нашего знакомства и до сегодняшнего дня), я всегда чувствовал, но никак не мог вспомнить какой-то мотив, какие-то слова, прямо относящиеся, по-моему, к Вам. А сегодня – вдруг вспомнил. Это – надпись Анны Ахматовой на одной ее поэме («Триптих»), хотя надпись эта относится, конечно, ко всей ее поэзии, ко всей ее музыке, как и к Вашей.

Вот она:

И ты ко мне вернулась знаменитой,

Темно-зеленой веточкой повитой,

Изящна, равнодушна и горда…

Я не такой тебя когда-то знала,

И я не для того тебя спасала

Из месива кровавого тогда.

Не буду я делить с тобой удачу,

Я не ликую над тобой, а плачу,

И ты прекрасно знаешь почему.

И ночь идет, и сил осталось мало.

Спаси ж меня, как я тебя спасала,

И не пускай в клокочущую тьму.

Пусть Ваша музыка, вернувшись к Вам знаменитой, спасет Вас, как Вы ее спасали.

Никогда не забуду Ваших добрых слов ко мне в самую тяжелую для меня минуту. Дай Вам Бог и Ирочке сил. Сердечный всем троим привет от моей Иры и от меня».

И музыка спасала Шнитке. Свою Девятую симфонию (у каждого гения была своя Девятая симфония: Бетховен, Малер) он дописал. Музыка спасала и удерживала его, находившегося в безнадежной, в абсолютно безнадежной ситуации.

Глава десятая

Наша творческая жизнь

Но пред ликом суровой эпохи,

что по-своему тоже права,

не выжуливать жалкие крохи,

а творить, засучив рукава.

Булат Окуджава

Да, в глухие семидесятые уехало немало друзей, сузился круг, но талантливые люди не переводились, и некоторые становились нашими друзьями. Может быть, самым ярким из них был Элем Климов.

Элем Климов. Неснятые «Бесы»

Элем Климов остался для меня человеком загадочным, мистическим. Он мог быть язвительным, но не от злых чувств, а просто потому, что чувство юмора у него зашкаливало и многое ему представлялось в смешном и даже саркастическом виде. Но это же чувство юмора помогало ему остаться собой – сильным, бескомпромиссным во всех тяжелых жизненных и творческих ситуациях, а их было немало.

Немало? Да вся жизнь этого человека, который в действительности был человек-кремень, – с раннего военного детства в горящем Сталинграде до смерти – была жестким испытанием на прочность.

Хождение его по мукам, как верно заметил наш, может быть, лучший из «стариков»-кинокритиков Андрей Плахов, началось с картины «Агония». Как могла советская власть, уже бессильная и безыдейная, но все еще называющая себя коммунистической, допустить «кино об импотенции власти и гуляющих рядом с ней бесовских силах, толкающих Россию на тоталитарный путь»?

Элем Климов в день пятидесятилетия 9 июня 1983

Его последний фильм «Иди и смотри» – не просто о войне, не просто об ужасах фашизма, но о безграничности тотального зла в мире. Только когда советская власть начала разваливаться, в 1985 году этот фильм увидел экран и получил признание.

В 1986-м Элем Климов возглавил перестройку в кинематографе. Он и его друзья, немолодые романтически настроенные «народные мстители», начали открытую войну против партократии. Они вернули «с полки» десятки запрещенных картин, добились отмены цензуры, дали свободу художникам. Но попытки соединить рыночную реформу со своими мечтами о настоящем авторском кино и идеальном, все понимающем зрителе потерпели крах. Публика потребовала простых и грубых зрелищ и потянулась к голливудскому ширпотребу.

Два года непрерывной, почти круглосуточной работы в Союзе кинематографистов истощили Геракла. «Я попал под поезд, – говорил он брату Герману, – отравился человеческим фактором. Не могу больше. Хочу снимать кино». И ушел, не получив от перестройки никаких дивидендов – ни студий, ни должностей.

Это был выбор свободного человека. В последние годы жизни он уже не снимал кино, а писал стихи. И все больше уходил в затворничество. А потом заснул и не проснулся. Его не стало 26 октября 2003 года.

Знакомство наше с Элемом произошло в мае 1971 года, вроде бы случайно. Привезла Юру, как всегда чертыхаясь – опять коллективная пьянка! – на банкет по случаю защиты докторской диссертации Георгия Куницына. Замечательный это был человек! В начале «оттепельных» 1960-х он работал заместителем заведующего отделом культуры в аппарате ЦК КПСС, отвечал там за кинематограф. Андрей Тарковский называл его своим ангелом-хранителем, ведь именно Куницын, преодолев все рогатки цензуры, добился запуска в производство и финансирования фильма «Андрей Рублев» («Страсти по Андрею»). Он буквально «пробил» «Берегись автомобиля» Э. Рязанова, «Крылья» Лариса Шепитько, «Обыкновенный фашизм» М. Ромма, «Айболит-66» Р. Быкова, «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Э. Климова. В 1966 году ему предложили занять пост председателя Госкино, а он отказался, потому что был не согласен с тем, что лучших, на его взгляд, режиссеров и сценаристов обвиняли в «идеологической диверсии против партии». За что и поплатился: был уволен из аппарата ЦК. Отправился работать в Институт истории искусств, потом в Институт имени Гнесиных, потом в Литературный институт. Но тогда, в мае, большой сильный сибиряк, прошедший войну, Сталинград, Курскую дугу, растерянно встречал приглашенных на банкет и каждому говорил: «Надо же, провалили! Но ведь все уже оплачено! Не пропадать же…» Кто-то из тех, кто был на защите его докторской в Институте философии, уже знал о том, что произошло, и смущенно помалкивал. Кто-то, вроде нас с Юрой, еще не зная, что случилось, пытались поздравлять «именинника», но тут же осекались, глядя на его лицо вконец расстроенного человека. Да, провалили его защиту. Нашли ученые мужи какую-то «антимарксистскую ересь» в тезисах этого убежденного марксиста. А может быть, просто неприятели его (а их было предостаточно у этого открытого и талантливого человека) накидали «черных шаров».

Все мы были еще молоды, полны энтузиазма и веселья, и в конечном счете наша дружба и приязнь друг к другу была важнее всех этих докторских степеней.

Все бы жить, как в оны дни,

Все бы жить легко и смело,

Не высчитывать предела

Для бесстрашья и любви.

(Юлий Ким)

Вот в таком настроении рассаживались мы за накрытыми столами, и Юра очутился рядом с высоким красивым молодым человеком, выделявшимся гордой осанкой и каким-то цепким и насмешливым взглядом.

– Элем Климов.

– Конечно знаю! «Спорт, спорт, спорт…» Великое кино. Так понять и, главное, показать, что силы человеческие – неисчерпаемы!

Они разговорились и, как это бывает у русских людей, умудрились часа за полтора-два рассказать о себе всё. Я, помнится, вскоре уехала, оставив новых друзей выпивать и побольше закусывать.

Юра тогда, после «исключения из рядов», попал в черный список непубликуемых и недозволенных к выступлениям. Так что сидел дома, работал, ушел в кабинетную жизнь. У Элема дважды приостанавливали запуск съемок фильма «Агония», который он вынашивал несколько лет. Но остановить его фантазию, его творческие замыслы не мог, конечно, ни один чиновник. Элем буквально фонтанировал идеями. Он стал частенько приезжать к нам на Перекопскую, в нашу пятиметровую кухню, чтобы просто рассказать о том, что у него сочинилось. Рассказывал Элем о своих замыслах так, что казалось, уже нечего и снимать: перед глазами вставали картины, будто наяву.

Правда, я не так часто бывала на этих кухонных посиделках. В те три года (1970–1973) в «моей» стране Чили произошли важные события. Впервые победил на выборах и пришел к власти левый блок «Народное единство» с участием коммунистов. Президентом наконец-то стал социалист Сальвадор Альенде, который до этого столько раз проигрывал выборы, что привычно шутил: «На могиле моей напишут: здесь покоится будущий президент Чили». Три года неудачных революционных преобразований оборвал военный переворот в сентябре 1973 года, поставивший точку в этом социалистическом эксперименте, который поддержали Москва и особенно рьяно Куба, точнее, ее руководство во главе с Фиделем, разжигавшее революционные очаги на латиноамериканском континенте, в основном неудачно. На меня, одного из немногих специалистов по этой стране, неожиданно появился спрос. Приходилось много выступать и писать. Я пыталась высказать свою точку зрения на чилийские события, расходившуюся с официальной, и одновременно делать это так, чтобы не получить по шапке. Но интересно, что американские исследователи и умники из ЦРУ это отметили. По крайней мере, в ежегодном издании конгресса США «Congresional Records» появилась заметка обо мне, о чем меня тайно уведомил мой начальник В. Л. Тягуненко, причастный к нашим спецслужбам, но очень хороший человек.

Поскольку я много ездила с лекциями и в командировки по линии Академии наук, в доме нашем была вольница. В моем отсутствии Карякин частенько предлагал Элему: «Позволим себе?» Однажды их застукала Лариса. Я стала свидетелем финала сцены. Разъяренная красавица и железный режиссер очень спокойно, нарочито спокойно: «Элем, где твоя лисья шапка?»

Э. Климов, Ю. Карякин и Л. Шепитько на съемках фильма «Агония»

Стояли морозы. А Элем то ли забыл шапку в такси, то ли подарил ее Каряке, но шапка эта роскошная почему-то оказалась у нас. Я протянула Ларисе шапку. Грозный муж послушно встал и ушел за красавицей-женой. Слава богу, не навсегда. Напротив, вскоре все участники разыгравшейся сцены оказались вместе на «Мосфильме», а Юра с Ларисой в одном кадре «Агонии», которую вдруг, в который раз, после «замечаний» киноначальников вновь разрешили доснять и показать.

«Однажды, – вспоминал Карякин, – звонит мне Элем и без всяких объяснений непререкаемым тоном командира десантного полка приказывает: „Немедленно приезжай на „Мосфильм“. Пропуск заказан“.

– Что случилось?

– Объясню при встрече.

Несусь на «Мосфильм». Элему разрешили снимать. Мимоходом объясняет мне срочный вызов:

– Видишь ли, я когда-то дал себе зарок – в каждом фильме снимать жену и друга. Иначе потерплю неудачу. Вот, будешь сниматься с Ларисой в сцене пьяной оргии Распутина в московском ресторане. Иди одевайся. Лариса уже ждет.

Действительно, Элем снял нас в странной мизансцене (снимал полдня, а на экране это длится тридцать секунд): я, весьма достойный господин из дворян, пытаюсь защитить и увести от пьяных глаз разгулявшегося мужика молодую московскую красавицу. Снять-то он нас снял, весь фильм снял. Горел, весь выложился, все свои придумки воплотил… И начались бесконечные придирки: исправить, прояснить, отразить… Элем ни в чем существенном не уступал. Фильм положили на полку»[36].

Мало кто знал, только Лариса, брат Герман и самые близкие друзья, что пришлось ему вынести после нервных срывов и депрессий. Уже под конец жизни в одном интервью он спокойно, с иронией рассказал о «пыточном кабинете» Госкино:

Заходил я в кабинет (Ермаша, председателя Госкино. – И. З.) и уже до последней мелочи знал, как будет. Он спросит: «Готов?» – «Готов». – «Садись».

Сажусь за огромный стол с кучей телефонов. «Ну, что?» – «Все то же». – «Руки на стол!» Кладу. А у него на столе ремешки с застежками. Пристегнет он мне к столу левую руку, потом правую. Достанет из внутреннего ящичка коробок, вытаскивает нарезанные иголки и начинает ввинчивать мне под ногти.

Поначалу кричал, потом привык. Больно, но терпеть можно. Он довертывает последнюю иголку и спрашивает: «Ну что, договорились?» – «Нет». – «Ну, до следующего раза»[37].

В сентябре 1974 года закончилась работа над фильмом «Агония». В апреле 1975-го Госкино принимает картину с указанием отснять два экземпляра для закрытых просмотров. Вмешивается КГБ. 1 августа в ЦК КПСС поступает секретная записка Андропова: «КГБ считает нецелесообразным выпускать фильм „Агония“ на экраны страны и для продажи его за рубеж». И, как по команде, 13 августа председатель Госкино Ф. Ермаш обращается с запиской в ЦК: он тоже не считает целесообразным выпускать кинофильм «Агония» на экран. 14 августа в ЦК уходит уже совместная записка Отдела культуры ЦК (В. Шауро) и Госкино СССР (Ф. Ермаш): считаем нецелесообразным выпуск кинофильма «Агония» на экран.

Вспоминается, как Элем собирал своих умных друзей, чтобы придумать веские аргументы и бросить их этой своре «экспертов». Климов не хотел уступать ни в чем. Юрий Карякин, Ирина Рубанова и Мераб Мамардашвили (я была с ними и в основном слушала) несколько раз собирались на закрытые просмотры отснятого материала.

А тем временем о «запрете» фильма Климова уже писали во французских, итальянских и американских газетах. И тут Госкино сделало попытку «выпустить фильм ограниченным тиражом и в сокращенном варианте в 1979 году на экраны страны». Одним из главных аргументов в записке в «высшие инстанции» было: «Выход картины „Агония“ на зарубежный экран сыграет определенную пропагандистскую роль и даст немалый коммерческий эффект». Но опять из Отдела культуры ЦК последовал окрик, и Госкино подчинилось и решило «В настоящее время воздержаться от выпуска фильма „Агония“ в прокат».

В 1976 году Герман Климов привез брату из Минска книгу белорусского писателя Алеся Адамовича «Хатынская повесть». Элем загорелся новым материалом. Рассказывал, что пишет вместе с Адамовичем сценарий фильма по этой повести, называл свой будущий фильм «Убейте Гитлера». Вскоре познакомил нас с Алесем, который стал частым гостем в нашем доме.

Запуск фильма в производство предполагался в 1977-м. Была сформирована группа, шли актерские пробы. Климова поддержал первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Машеров.

Алесь Адамович отзывался о Машерове сдержанно хорошо. Отношения их были сложными: первый секретарь ЦК КП Белоруссии запретил ему приезжать в Минск после того, как строптивый молодой белорусский писатель, работавший в Москве, в МГУ, отказался подписать «протестное» письмо против Синявского и Даниэля (напомню читателю, процесс над ними шел в 1965-м). И все-таки Алесь его уважал, хотя и называл «своеобразным романтиком сталинской системы».

Воевал Петр Машеров с первых дней войны. В августе 1941 года попал в окружение и в плен под Невелем. Сумел бежать, пробрался к матери в родной поселок Россоны на Витебщине. Начал создавать комсомольско-молодежное подполье. Мать немцы повесили за сотрудничество с партизанами. Отца расстреляли свои еще в 1937 году. Будущая жена Петра, врач, была связной, потом сражалась вместе с ним в партизанском отряде. С апреля 1942 года он – командир партизанского отряда имени Н. А. Щорса. Дважды ранен. В 1944-м удостоен звания Герой Советского Союза.

К Элему Петр Миронович относился тепло. Стал даже консультантом фильма, предоставил режиссеру свой вертолет. Сам показывал ему места партизанских боев. Рассказал о гибели матери и показал место казни. О многом они говорили доверительно.

И вот когда у Ларисы Шепитько, которую давно держали в Госкино за «неудобного режиссера», возникли серьезные проблемы при сдаче фильма «Восхождение», Элем решил обратиться к Машерову за помощью. Фильм «Восхождение» (название придумал Элем) оказался на грани запрета: начальство считало его «религиозной притчей с мистическим оттенком». Тогда, в обход администрации «Мосфильма», Климов организовал Машерову специальный просмотр (пленку привезли в Минск). Старый партизан с некоторым недоверием согласился посмотреть «женское кино» о партизанской войне. А уже через двадцать-тридцать минут после начала просмотра не мог оторваться от экрана. Схватил Элема за руку и сжал ее, да так и не отпускал почти до конца фильма. У него текли слезы. А по окончании просмотра вышел на сцену и произнес замечательную речь в поддержку режиссера и фильма. Через несколько дней «Восхождение» было официально принято без единой поправки. Премьера состоялась 2 апреля 1977 года. Фильм получил несколько призов на Международном кинофестивале в Западном Берлине. Лариса стала первым советским режиссером, удостоенным высшей награды фестиваля – «Золотой медведь».

Но у самого Элема начались неприятности. Воспользовавшись тем, что Машеров заболел (предстояла серьезная операция в Москве), чинуши из Госкино начали тихую «кабинетную» атаку на сценарий «Убейте Гитлера». В Минск неожиданно прикатила «расстрельная команда» – посланцы Госкино Борис Павленок и Даль Орлов, официальный кинокритик, печатавшийся в «Правде». Он и стал главным «палачом». Они привезли с собой заключение, которое убивало фильм наповал.

Климов показал пробы. Адамович принес на эту встречу настоящую партизанскую винтовку. Зарядили, разумеется, холостыми… Адамович слушал-слушал и вдруг вскочил и бросился к винтовке. Климов решил: «Ну, сейчас жахнет в нашего мучителя». У него и самого было то же желание. Алесь, наверное, понял это и схватил Элема за руки. Наступила какая-то мертвая пауза… Вот тут-то и произошла неожиданная развязка. Директор картины подошел к винтовке и, не зная, что она заряжена, почему-то нажал на курок. Грохнул выстрел! Даль Орлов побелел, но свое дело доделал. Картину мгновенно и с радостью закрыли. Климов отказался принимать замечания. Съемки остановили.

Вскоре Карякин столкнулся в кабинете Ю. П. Любимова на Таганке с Далем Орловым. «Расстрельщик» пришел на премьеру. Вот Юра и выступил, глядя ему прямо в глаза: «Все знают, что вы – подлец. Меня интересует, есть ли у вас самосознание подлеца?» Даль выскочил из кабинета. Юрий Петрович укорил Карякина: «Юра, ты уж слишком!» – «Нет, пусть подлец отвечает за свои подлые дела».

* * *

В Доме творчества писателей. Малеевка. Январь 1979

Зимой 1979 года Элем приехал к нам в Малеевку, в Дом творчества писателей: Юра вывез меня на природу для реабилитации после операции, Климов залечивал свои раны. После закрытия фильма «Убейте Гитлера» у него произошел нервный срыв, на него обрушилась странная болезнь: он весь покрылся язвами, еле ходил… А в это время Лариса ездила по миру, получая заслуженное признание. Элему было так плохо, что он ушел из дома, жил у друзей. Но когда Лариса вернулась, она подняла его на ноги какими-то целебными травами. Любовь победила. Он выстоял. Но по-настоящему спасти его могла только работа.

Вот и приехал он с предложением делать киносценарий по «Бесам» Достоевского. Предложение Карякин принял с радостью, тем более что сидел в это время над инсценировкой «Бесов» для Театра на Таганке и к нему уже приходил в нашу черемушкинскую каморку знаменитый в те годы режиссер Витаутас Жалакявичюс с таким же предложением. Но мы посмотрели его последний фильм «Это сладкое слово свобода», и он нам не понравился. Фильм снимался в Чили еще до переворота 1973 года, было в нем много пафосного вранья. И вообще чувствовалось выполнение «заказа». Ничего похожего на первый его хороший фильм «Никто не хотел умирать». Да и разговора доверительного у него с Карякиным не получилось.

А с Элемом началась работа. Они вместе читали роман и черновики к нему. Элем нередко перебивал: «Не может быть! Откуда он это знал?» Их интересовала прежде всего гениальная и самая ранняя диагностика бесовщины, той, что захватила на многие десятилетия не только нашу страну, но и расползлась по всему миру. Много говорили об угрозе левого и правого экстремизма, современном терроризме всех мастей.

Карякин витийствовал: «Да понимаешь ли ты, говоря словами Достоевского, „великий и милый наш больной” – это и Россия, и русский народ, и вся земля наша, и весь род человеческий, а бесы – это все язвы за все века. Перед нами – высшее художественное обобщение, великий, поистине вселенский художественный образ».

Роман-предупреждение они хотели перевести на язык кино и язык современности. Сама жизнь подбрасывала страшные, трагические сюжеты. На исходе третьей четверти XX века случилась «революция» красных кхмеров в Кампучии. Сначала в нашей печати и по телевидению эту «революцию» всячески приветствовали… Но «полпотовщина оказалась полным, законченным циклом развития социальной чумы, политической холеры, идеологического сифилиса – от „микробов в пробирке“ (то есть в головах идеологов, в их статьях и книгах) до повальной эпидемии и массовой смерти, от появления идей-„трихин“ до воплощения их в карательных экспедициях и трупах»[38].

Помню, как заинтересовался Элем, когда Карякин показал ему публицистический очерк Достоевского «Зимние записки о летних впечатлениях», где речь идет о теории «чистой доски». По Достоевскому, согласно этой теории, «почвы нет, народа нет, национальность – это только известная система податей, душа – tabula rasa, вощичек, из которого можно сейчас же вылепить настоящего человека, общечеловека всемирного, гомункула – стоит только приложить плоды европейской цивилизации да прочесть две-три книжки».

Элем включается в обсуждение: а если бы те, кто идет за бесами по молодости лет, по наивности, неопытности, глупости, «отвлеченности», кому нравятся все эти чумные микробы, если бы увидели они уже простым, невооруженным глазом все отвратительные язвы, рожденные этими микробами, увидели бы горы трупов, если бы связались в их сознании, в их чувствах все начала и все концы болезни, – то неужели бы не отпрянули они в ужасе и гневе? Неужели оказались бы только перед одним выбором: быть убитыми или убивать самим? Стать жертвой или палачом? Или есть другой выбор? Возможно ли в самом зародыше распознать отвратительную, смертельную болезнь и уже в зародыше – выжигать ее, не то поздно будет? Прививка, прививка нужна от заразы. И прививка эта – прежде всего – правда.

У Климова рождается фантастическая идея, чтобы работали две параллельные группы: обычная съемочная и одновременно научная лаборатория по изучению человека, тайн его психики.

Работа шла сумасшедшая, они не различали, где день, где ночь. Меня на время выселили в медицинский изолятор на первом этаже, чтобы я хоть ночью отсыпалась. Но Элем с каждым днем в этой нечеловеческой работе набирал силы. Потом он признавался: «Возможно, это и помогло мне тогда подняться, распрямиться после всего, что произошло. Работали с таким упоением! Я погрузился в такую пучину – прекрасную, странную, завораживающую»[39].

Написали план сценария и заявку. Элем предложил сделать открытый финал фильма. Это был совершенно уникальный проект. Понес заявку в Госкино. И хотя они навели некий камуфляж, а Карякин имел большой опыт обкладывать тексты нужными марксистскими цитатами, их замысел раскусили. Какой еще открытый финал? Забодали их уже на дальних подступах. «И заикаться, и думать не смейте! Чтобы эту дрянь – „Бесы“ – в кино?!»

Получили они и от большого идеологического начальника, министра культуры Демичева, резолюцию из двенадцати пунктов, согласно которой «советский зритель никогда не увидит „Бесов“ ни на сцене, ни в кино». Петр Нилович (его в театральных кругах звали Ниловна – по аналогии с главной героиней романа «Мать» Горького – или «химик», потому что окончил он Московский химико-технологический институт) даже кричал Любимову: «Никаких „Бесов“, никаких Высоцких и никаких Булгаковых!»

Тут Карякин решил пробиваться через своих друзей в Международном отделе ЦК, который всегда соперничал с Идеологическим отделом. Пошли они с Элемом к «ответственному работнику» Вадиму Загладину. Он был тогда заместителем заведующего Международным отделом и кандидатом в члены ЦК КПСС. Поскольку Юра работал с ним в Праге и сохранил приятельские отношения, то надеялся на подмогу.

Принял их Вадим у себя дома очень дружелюбно и гостеприимно – выставил хорошее виски, был накрыт стол. Карякин твердил об угрозе левого терроризма во всем мире, о бесчинствах «Красных бригад» в Италии и Германии… Загладин соглашался. Но «да» и «нет» не говорил и ничего не обещал. Разозлившись, Карякин напоследок выпалил: «Ну, вам в вашем ЦК не хватает только, чтобы террористы захватили какого-нибудь президента». Ушли они, чуть не хлопнув дверью.

Приходит Юра домой… и первое, что видим мы с ним в телевизионных новостях: «Террористы в Италии захватили лидера Христианско-демократической партии, бывшего премьер-министра Альдо Моро». Он тут же позвонил Вадиму: «Поздравляю! Будете ждать еще?.. Финал остается открытым!»

А вот сейчас я думаю: ну к кому наивный Карякин обратился за помощью? Загладин курировал так называемую «Ленинскую школу» в Москве, где террористам преподавали теорию. А сами террористы, в том числе и палестинские боевики из ФАТХ[40], с 1975 года проходили обучение в Центре подготовки иностранных военнослужащих в Крыму. Итальянские «Красные бригады», напичканные провокаторами, с начала семидесятых годов получали помощь со стороны службы государственной безопасности Чехословакии. Террористы РАФ[41] пользовались финансовой поддержкой и помощью в организации боевых акций со стороны ГДР. Но ведь и американское ЦРУ не дремало: контролировало террористов и использовало их в своих целях. Вся история этих коммун, фракций Красной Армии, «Красных бригад» – грязная и кровавая.

Должна была уйти сама советская власть, чтобы великий роман-предупреждение Достоевского появился на экранах и театральных подмостках.

Элема тема «Бесов» никогда не отпускала. Даже в те, может быть, самые тяжелые два года (1986–1987), когда он, как «раб на галерах», дни и ночи трудился в Союзе кинематографистов, пытаясь пробить реформу в киноиндустрии. Они с братом задумали картину о Сталине с условным названием «Краткий курс». Просмотрели много киноматериалов из архива. У Элема появилась идея – расцветить сталинскую хронику. В нем проснулась страсть к бурлеску, к веселому озорству. Но этот замысел остался нереализованным.

Ранней весной 1979 года Элем уехал из Малеевки. Я должна была отправляться на конференцию «Движение неприсоединения в современном мире» в Дели, где мне предстояло остаться на месяц. Юра продолжал работать над инсценировкой «Бесов» для Любимова. И вдруг… вечером 2 июля нам позвонили из Москвы: «Шепитько разбилась». Звоним Элему…

На рассвете машина «Волга», в которой ехала Лариса со съемочной группой, на 187-м километре Ленинградского шоссе по неустановленной причине вышла на встречную полосу и врезалась в грузовик. Милиционер заметил мчащуюся машину, в которой все спали, но не успел ее остановить. Ее заметил и шофер грузовика с прицепом, груженным кирпичами. Он свернул к обочине, но «Волга» врезалась в прицеп, и кирпичи накрыли всех в машине как в общей могиле. Никто не успел проснуться.

Проснулся в этот момент Элем. Об этом можно прочитать и в книге, сделанной в память о брате Германом Климовым: «Я не могу это объяснить, но я увидел ее гибель во сне. Этот страшный сон я не могу забыть до сих пор. Я проснулся в ужасе, долго не мог успокоиться, ходил по квартире, курил. Как потом выяснилось, трагедия произошла именно в это время».

Оба они, и Элем и Лариса, были до некоторой степени мистиками. Но если Элем обычно подшучивал над собой, Лариса к предсказаниям и предзнаменованиям относилась серьезно.

Удивительно, что перед этой поездкой Лариса сказала фотографу Коле Гнисюку (мы с Юрой хорошо его знали, он много снимал Ларису, Элема, да и нас иногда): «Коля, если ты через месяц не приедешь, ты меня уже не застанешь…» Тогда это все расценили как требование обязательно приехать в течение месяца вместе с Элемом и сыном Антошкой, как договорились. Потом Элем терзал себя вопросом: почему Лариса, уезжая на натуру, попрощалась со всеми, кроме него.

Приехала мама Ларисы Ефросинья Яновна. Рано оставшаяся одна (отец, красавец-перс, бросил семью), она подняла троих детей и никогда не бросала своей работы – учительствовала в школе на Украине. Держалась она удивительно, по крайней мере, на людях. Взяла дом в свои руки, обихаживала маленького Антошку, который ходил в садик. Элем буквально почернел от горя.

Элем и Ефросинья Яновна довольно долго скрывали от Антона правду. А он все время спрашивал про маму. Отец говорил, что мама больна, что она далеко, что ее нельзя сюда перевезти. И однажды малыш услышал правду от ребят в садике, пришел взбешенный, по словам Элема, и сказал бабушке: «Вы всё врете. Ребята мне сказали, что моя мама сдохла и ее в землю закопали». С ним случилась истерика.

В то лето мы с Элемом и Антошей, а еще и с Колей Гнисюком ездили на моем жигуленке по Подмосковью. Коля снимал православные храмы. Элем уже думал, как закончить, а вернее – как начать снимать «Матеру». Ведь Лариса успела снять только горящее дерево. Кадры были жуткие. Это был грех (она сама говорила) – такое дерево сжечь.

Вскоре Элем с Германом уехали на Селигер снимать «Прощание с Матерой». Фильм превратился в «Прощание» с Ларисой. Зимой того страшного года Элем сделал еще совершенно поразительный фильм «Лариса», музыку к нему написал Альфред Шнитке.

А через год Климов закончил фильм «Прощание», фильм горький, трагический. После его первого показа в Доме кино он предложил нам, близким друзьям, поехать к Ларисе на кладбище. Отказался только Распутин: «Нельзя после заката солнца ехать на могилу». Меня это тогда поразило. Может, он и прав, но мы тогда поехали. Горе было общее. Хотели разделить его с Элемом, как разделить и его творческую победу.

И вместе с ним мы чувствовали, что начинает что-то меняться. Забрезжил рассвет, наступают новые времена. И мы старались приблизить их как могли. Одним из самых отважных и неутомимых бойцов среди нас тогда оказался Алесь Адамович, бесстрашный, неподвластный пуле-дуре белорусский партизан, писатель, нашедший свою дорогу к «сверхлитературе» в годы, когда над человечеством нависла угроза самоуничтожения.

Алесь Адамович. Пробивающий сердца

Алесь стремительно ворвался в нашу жизнь в конце семидесятых, когда Карякин все больше погружался в проблемы ядерной и экологической угроз человечеству. В Адамовиче он нашел заинтересованного собеседника, а потом и соратника.

Обычно, приезжая из Минска, Алесь появлялся в нашей клетушке в Новых Черемушках и, едва устроившись в единственном кресле между стеллажами, столом и карякинским топчаном, немедленно требовал: «Ну, давай все новое, что появилось и что стоит прочитать. Поговорим потом». Тут же погружался в чтение, иногда на многие часы.

Поражала в нем ненасытность, живое восприятие всякого нового слова и немедленная отдача. Мозг его был устроен так, что, едва переварив новые идеи, толкал его обладателя к собственным формулировкам, к сотворчеству и творчеству. А при фантастической его работоспособности результат не медлил сказаться. Порой Карякин посмеивался: «Алесь, с тобой опасно говорить. Тебе скажи что-нибудь, а завтра прочтешь в газете». Алесь действительно оставался партизанским спринтером. Сказал, как выстрелил, и… немедленный результат: готовая статья.

Карякин вообще любил подшутить над неутомимым Адамовичем. В одном своем письме к Даниилу Александровичу Гранину ехидничает: «Завидую и не завидую Вам: этот странный человек – Алесь Адамович наконец уехал от нас к Вам. Войнич ничего не понимала в оводах»[42].

Вот уж к кому можно было отнести знаменитые толстовские слова: «Весь мир погибнет, если я остановлюсь», так это к Адамовичу. Порой казалось, у него вообще не было защитного кожного покрова – сплошные обнаженные нервы. И это притом, что выглядел он вполне спокойным и даже чуть медлительным человеком. Я никогда не видела его кричащим, вышедшим из себя, тем более ругающимся. Он никогда не пил спиртного. Все это знали и подшучивали над ним: Александр Михайлович, знаем, что вы пьете только молоко и кефир. Но, может, позволите себе… стакан крепкого чая? А Карякин нередко сетовал: «Эх, Алесь, Алесь, ты умница и замечательный человек, а если б ты еще и выпивал – цены бы тебе не было». В ответ получал: «Каряка, ты тоже не дурак, но тебе цены не было бы, если бы ты не пил».

Адамович умел сражаться

Алесь Адамович выступает перед защитниками Белого дома. Август 1991

Интеллигентный, мягкий Адамович в деле был абсолютно непреклонным. Это сразу понял Элем Климов. Когда они писали сценарий «Убейте Гитлера», в какой-то момент Элем прямо сказал Алесю: получается такой жестокий фильм, что вряд ли кто-нибудь сможет его смотреть. Но тот ответил: «Пусть не смотрят. Мы должны это оставить после себя. Как свидетельство войны, как мольбу о мире». У Адамовича перед своим народом, пережившим такую трагедию, был долг.

А когда фильм после всех мытарств был сделан, а на дворе стоял 1985 год и на носу был Московский международный фестиваль, из Минска опять пришел донос на Климова и Адамовича. И председатель Госкомитета по кинематографии Ермаш, испугавшись, решил подстраховаться и собрал Совет киногенералов (Герасимов, Чухрай, Кулиджанов). Все вроде бы одобрили фильм, но каждый сделал замечания. Вот за это и уцепился ушлый чиновник. Предложил Климову учесть замечания, а фильм пока отложить. Элем психанул: «Ничего менять не буду. Можете делать с фильмом что угодно. Я уезжаю». Хлопнул дверью и ушел. Ермаш – за ним.

И тут всем врезал Адамович, обратившись, правда, к Кулиджанову: «Мы литераторы – говно, но такого дерьма, как вы, киношники, я еще не видел. Вы что, не понимаете, что угробили своего товарища? Отдали его и его картину на растерзание». Надо отдать должное Кулиджанову. Побежал за Ермашом. Уговорил. Дали экран. На Московском кинофестивале 1985 года фильм Климова – Адамовича получил первый приз.

Адамович умел сражаться. Он действительно не знал страха или преодолел его навсегда, когда четырнадцатилетним пацаном пошел воевать в партизанский отряд. В конце жизни признался: «Я смерти не боюсь. Я мог мальчишкой умереть на войне. Оставшаяся жизнь мне была в подарок»[43]

Вся его послевоенная жизнь была жизнью живущего после смерти. В самые критические моменты – в дни августовского путча 1991 года и в самую тревожную ночь с третьего на четвертое октября 1993-го, когда, казалось, коричнево-красные фашиствующие молодчики возьмут реванш, – Адамович был поразительно спокоен, решителен и тверд.

* * *

Карякин очень рано прочел книги Адамовича – и первую «Сыновья уходят в бой» (1969) и «Хатынскую повесть» (1971), которая так потрясла Элема Климова и стала первоначальным толчком для крепкой дружбы этих трех столь талантливых людей.

Элем Климов и Алесь Адамович в Белоруссии на съемках фильма «Убей Гитлера». 1977

Я же встретилась с военной прозой Адамовича много позже, а узнала о нем, как ни странно, из песен Высоцкого. Они уже звучали и переписывались на магнитофон (у кого, конечно, была такая роскошная штука в те годы!). Это были песни к фильму «Сыновья уходят в бой», премьера которого прошла в Москве в 1971 году. Володя пел их нам в доме у Эллы Левиной (она работала в Театре на Таганке). Там собирались ее друзья – Толя Черняев, мы с Карякиным, режиссер Саша Митта с женой Лилей, художницей. Иногда заглядывала Галя Волчек, жившая одно время по соседству.

Однажды во время таких посиделок за столом Володя, который никогда не пил с нами и только пел, рассказал о режиссере этого фильма Викторе Турове, с которым они, почти погодки, сдружились еще на первой картине «Я родом из детства». У Виктора на глазах немцы расстреляли отца, а их с матерью и сестренкой угнали в Германию. Все они оказались в концлагере под Ахеном. И когда белорусские киночиновники требовали от Турова переснимать сцены о мальчишках, узнавших так рано войну, потому что они-то, чинуши, знали, как надо, – он приходил в ярость. Потом через это пришлось пройти и другому режиссеру Алеся, Элему Климову. Но на все предложения сменить «строптивого» режиссера на картине по повести «Хатынь» Александр Михайлович отвечал решительное «нет».

Осенью 1983 года Адамович и Василь Быков пригласили Карякина в Минск на конференцию, посвященную проблемам войны и мира. Я тоже туда приехала, правда, с некоторым опозданием, у меня там были лекции.

Конечно, на самой конференции было много официальщины. На Адамовича и Карякина, выступивших очень резко против ядерной гонки и нежелания властей обоих лагерей искать пути от «холодной войны» к диалогу, посыпались обвинения в «пацифизме» и «алармизме». Впрочем, для них это было привычно. Даже Д. А. Гранин с присущей ему хитрецой немного охолодил своего соавтора по «Блокадной книге»: «Адамович тащит меня на край пропасти. Нарисовал жуткую картину конца света, а тут еще Карякин добавил – и говорят: работай! А я не могу работать на краю пропасти».

Среди участников конференции было немало интересных людей, и прежде всего, конечно, Василь Быков. Могучая личность, сильная воля и детская открытость.

А после конференции мы поехали в Хатынь. Повесть Адамовича «Я из огненной деревни» обожгла в свое время многих. Но увидеть Хатынь, страшный мемориал, своими глазами, узнать, прочувствовать, что 209 городов Белоруссии было уничтожено, 9200 деревень сожжено, из них 628 – вместе со всеми жителями, что каждого четвертого белоруса унесла война, убил фашизм, – это было потрясение.

Приехали в мемориальный комплекс. Уже на подъезде я увидела огромную скульптуру – «Непокоренный человек». Темная фигура старика с телом мертвого мальчика на руках. Нам рассказали, что сожгли всех, а тех, кто выбегал из горящего сарая, добивали из автомата. Уцелел деревенский кузнец. Обгоревший и раненый, он пришел в сознание ночью, когда каратели ушли. А сын его, смертельно раненный в живот, скончался у него на руках.

Двадцать шесть символических пепельно-бетонных обелисков с колоколом наверху. И перед каждым из сожженных домов – открытая калитка. И «Кладбище деревень», на котором символически похоронены 185 белорусских деревень, разделивших судьбу Хатыни.

Но, может быть, самым сильным памятником Хатыни стала книга «Я из огненной деревни». Что сделал Алесь Адамович со своими товарищами и соавторами – Янкой Брылем и Владимиром Колесником? За три года (1970–1973) они объездили 147 белорусских деревень и записали на магнитофон рассказы чудом уцелевших свидетелей трагедий. «Мы такую правду на себя обрушили, что не до литературы стало, – написал тогда Адамович. – Есть, оказывается, правда, необходимая, большая, которую литература, однако, не в силах не только выразить вполне, но и просто вобрать, удержать. Сознаешь себя не столько „художником“, а тем более „поэтом“, сколько летописцем, свидетелем и еще проповедником».

Так родилась в Белоруссии, вышла из-под пера белорусского писателя «сверхлитература». А потом эта «сверхлитература» пришла в Россию.

Блокадная книга

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть, как тень, тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам…

Ольга Берггольц

Адамович задумал книгу памяти о погибших в блокаду ленинградцах. Ясно было – осуществить такое ему одному не по плечу. Да и не пустит его с магнитофоном работать в «свой» город ленинградское партийное начальство во главе с Романовым. Против начальства надо было выставить очень авторитетного человека. Таким писателем-тяжеловесом мог стать только Даниил Александрович Гранин.

В июле 1941 года двадцатидвухлетний ленинградец Даниил Герман (Гранин – его псевдоним) добровольно вступил в ряды народного ополчения. Первую блокадную зиму отвоевал простым рядовым пехоты. Потом – танковое училище, и оттуда уже офицером-танкистом был направлен на фронт. Дважды ранен, награжден орденом Красной Звезды. В партию вступил в первые дни войны.

В семидесятых годах он был уже известным писателем. Роман «Иду на грозу» (1962) принес ему огромную известность, повести и рассказы «Собственное мнение», «Кто-то должен», «Выбор цели» (о Курчатове) и другие обсуждались не только среди интеллигенции, но и среди широкой читающей аудитории. Он был уже лауреатом Государственной премии (1976) и первым секретарем Ленинградского отделения Союза писателей. Вот и поехал наш «неугомонный овод» (так его называл Карякин) к Гранину, с предложением совместной работы. Но уговорить его оказалось не так просто.

Даниил Александрович, как он сам рассказал спустя годы, считал, что хорошо знает, что такое блокада. Но Алесь Адамович предложил записывать рассказы блокадников. Гранин отказался. Несколько дней шли переговоры. Наконец Алесь уговорил его хотя бы поехать послушать рассказ одной его знакомой блокадницы. И, слушая рассказы блокадников, Гранин, по его словам, вдруг понял, что «существовала во время блокады неизвестная ему внутрисемейная и внутридушевная жизнь людей, она состояла из подробностей, деталей, трогательных и страшных, необычных».

Началась работа, трудная, казалось неподъемная, но очень интересная. Партизан Адамович и офицер Гранин хорошо понимали друг друга, потому что духовно и творчески были близкими людьми. Ни у того ни у другого не было и ноты высокомерия, но было понимание смысла и назначения литературы, которая должна менять что-то в нашей жизни.

В городе было еще много блокадников, и они «передавали» писателей друг другу. Сначала Даниил Александрович и Алесь вместе ходили из дома в дом, из квартиры в квартиру, выслушивали, записывали на магнитофон. Потом разделились, чтобы охватить больше людей. У каждого из переживших блокаду была своя трагедия, своя история, свои смерти. Люди и голодали и умирали по-разному.

Гранин был поражен, увидев в каких ужасных условиях жили люди. Столько претерпев в блокаду, они и через тридцать лет после войны оставались в многонаселенных коммуналках.

Скоро оба автора поняли, что напечатать книгу будет невозможно, ведь в официальной пропаганде блокада подавалась исключительно как героическая эпопея, как подвиг ленинградцев. Ни одно ленинградское издательство не решилось взять рукопись не только по идеологическим соображениям, но и по приказу первого секретаря Романова.

Поехали в Москву. В журнале «Новый мир» главный редактор Сергей Наровчатов, сам фронтовик, воевавший на Ленинградском фронте, взял рукопись, прекрасно понимая, что будет трудно. С купюрами, отбившись от цензуры, напечатали в «Новом мире», в декабрьской книжке за 1977 год, главы из «Блокадной книги». Цензура потребовала снять все о людоедстве, о мародерстве, о злоупотреблениях с карточками, о том, что в голоде были отчасти виновны власти, в частности Жданов. Конечно, обо всем донесли главному партийному идеологу, члену ЦК Суслову.

Пришлось авторам идти на уступки. И все равно на них после публикации отдельных глав книги обрушилась критика партийных историков и обвинение в том, что они «разрушают героический образ Ленинградской эпопеи». Но одновременно в журнал стали приходить сотни писем блокадников, которые требовали бóльшей правды.

В те дни Карякин написал письмо Д. А. Гранину. Сам он бредил тогда дневником Юры Рябинкина (из «Блокадной книги»), читал его со своими учениками в школе, заставлял читать всех своих друзей и, конечно, меня. Читать было страшно. А письмо (цитирую частично по машинописной копии) было такое:

Дорогой Даниил Александрович!

Вы человек упорный, и я тоже: поверьте, пожалуйста, что нужна вся «Блокадная книга». Прежде всего, для подростков нужен «Дневник Юры Рябинкина». Пятнадцать лет я веду уроки в школе – ничто, никто (даже Пушкин! даже Достоевский!) не пробивает их так, как этот дневник, ничто не вырезает в их душах такие точные координаты, ориентиры. Это же прочитают – навсегда! – миллионы, и оставит это такой след, какой и не снился милой «Алисе в стране чудес». <…> Говорить о «художественности» такой литературы, «сверхлитературы» очень трудно – по такой же простой причине, по какой трудно говорить о художественности набата, возвещающего о смертельной опасности: не в концерт же приглашены. Художественность здесь подчинена работающей словом совести писателя, который пробуждает совесть людей[44].

Лев Толстой к концу своей творческой жизни искал новый смысл ее – вне литературы. Его титаническая борьба с государством, официальной церковью, с несовершенным мироустройством, его проповедь добра и неприятия насилия не могли найти художественной формы в литературе, выходили за ее рамки.

Вот и Адамович рвался рассказать правду людскую так, будто, написав, умрет и больше уже ничего не сможет сказать: «Всякую вещь свою писать так, словно она у тебя последняя и больше не представится случая „сказать всё” – это великий завет великой литературы».

И завет его подхватила и выполнила уже в наши дни его ученица, мужественная женщина Белоруссии и талантливый писатель Светлана Алексиевич, получившая Нобелевскую премию «за многоголосное творчество – памятник страданию и мужеству в наше время». Как рад был бы Алесь, доживи он до этого!

Алесь рассказывал нам о ней много и всегда с похвалой: талантливая девчонка, а как чувствует неправоту жизни! Она уже многого достигла в журналистике и начала писать. И вот Алесь подарил ей магнитофон и предложил записывать «свидетелей жизни» и на этом материале делать книги. Название ее первой книги, получившей признание и миллионные тиражи, – «У войны не женское лицо», – придумал он.

А в нашем переделкинском доме Светлана появилась в начале девяностых. Она поразила меня удивительной скромностью, какой-то тихой сосредоточенностью, вниманием к окружающим и удивительной, будто немного виноватой улыбкой. Но в этой тихой молодой женщине чувствовались сила и твердость. А еще было видно, что она, как и Алесь, – человек, несомненно, одержимый. Чем? Как пробить, пронзить, прожечь сердца людские беспощадной памятью о войнах минувших, беспощадной правдой о войне грозящей, о катастрофах страны и драмах человеческих, чтобы взорвать наше воображение и побудить к поступку? Ее книги страшно читать. Страницу – и то страшно. А работать, писать столько лет? А разыскать людей, выслушать их, записывать за ними? Собрать эту мозаику из кровоточащих кусков? Искренность, мужество, совестливость, верность правде – вот что сделало из нее большого писателя.

Человечество стало смертным

В 1982 году Карякин раздобыл (как всегда, помог Черняев) для Адамовича и, конечно, для себя только что вышедшую в США книгу американского писателя и активиста гражданского движения за мир Джонатана Шелла «Судьба Земли»[45].

Ее у нас перевели для номенклатурных работников ЦК, МИДа и других уважаемых организаций. Рассылалась книга по специальному списку для допущенных и посвященных. В ней подробно говорилось о последствиях атомных взрывов, о страшном влиянии радиации на природу и человека и впервые – о возможной угрозе ядерного терроризма.

Карякин уже давно обратился к глобальным проблемам, ядерным и экологическим, и по мере возможностей подталкивал своих «яйцеголовых» друзей в Международном отделе ЦК к пробиванию идей «нового мышления», к диалогу двух лагерей.

В начале восьмидесятых появилась совершенно неожиданно легальная, пусть маленькая, почти незаметная печатная трибуна – журнал «ХХ век и мир». Собственно, это был даже не журнал, а общественно-политический бюллетень, печатный орган Советского комитета защиты мира (выходил на русском, английском, французском, испанском и немецком языках). В третьем номере этого неброского журнала за 1983 год вышла статья Карякина «Не опоздать! (О времени живом и мертвом)». Потом она была перепечатана во многих изданиях. В статье звучал тревожный набат: «Раньше – веками, тысячелетиями – все мироощущение, все мировоззрение наше строилось (пусть даже бессознательно) на том, что хотя человек отдельный – смертен, зато человечество практически бессмертно. Человек умирает. Но остаются дети. Остаются плоды труда его. Будет жить народ, человечество. <…> Теперь другое: смерть грозит всему человечеству, весь род людской стал практически смертен, причем единственным способом смерти для него оказалось – самоубийство»[46].

Даниил Гранин и Юрий Карякин на Конгрессе интеллигенции в Питере. 1997

Та же мысль, что с появлением атомной бомбы «человечество стало смертным в двадцатом веке», – стала важнейшей в восьмидесятые годы и в творчестве Адамовича. «И главное, что произошло в мире людей, – писал он, – это что понятия „убить человека“ и „убить человечество“ опасно сблизились». Оба писателя базировались на страшной констатации Альберта Эйнштейна: «Радиоактивное отравление атмосферы и, следовательно, полное уничтожение всякой жизни на Земле сделалось теперь технически возможным»[47].

Карякин ввел понятие-образ – время живое и время мертвое: «…живое – когда еще можно предотвратить катастрофу, еще можно спасти жизнь, мертвое – когда уже ничего сделать нельзя… Раньше в запасе была вечность живого времени. Теперь – будущего может и не быть. <…> Время, когда мы родились, когда живем, – наше время живое, – тоже есть наша общая родина, которую тоже нельзя предать, которую надо спасать и – спасти, чтобы она навсегда осталась живой и плодоносной»[48].

И вдруг… страшное ядерное будущее настигло родину Адамовича – Белоруссию, настигло еще до наступления ядерного Апокалипсиса.

Чернобыль

26 апреля 1986 года на Чернобыльской атомной электростанции, расположенной близ города Припять (Украина), произошел взрыв.

Власти и Украины, и Белоруссии молчали, партийное начальство по привычке ждало распоряжений из центра. Их не было. Население не предупредили об опасности отравления. Кто-то из журналистов умудрился заметить: «Ветер, к счастью, дул не на Киев…» Да, действительно, в самые страшные дни, с 26 по 30 апреля ветер тащил радиоактивные осадки на Гомель, Могилев, Слуцк, Брест… Досталось и Минску.

Алесь записывает в эти дни: «Узнали, что взорвалась АЭС, что туча пошла на Белоруссию, на многострадальную нашу землю. Нестеренко (директор Института ядерной энергетики. – И. З.) бегает, всем сообщает: идет! идет! надо объявить, предупредить население! Но у чиновников одна мысль: а что потом нам скажут! Сдыхайте, но себя соблюдем! Сдыхайте, но политика прежде всего! Те 18-летние девочки, что сейчас в минской больнице с Гомельщины, не получили бы 1000 рентген, потому что не стояли бы на окнах, не мыли бы их, а захлопнули бы. <…> Вот и проявилось в экстремальных условиях, насколько все это болтовня – „новое мышление“. Да какое новое, хотя бы просто элементарно человеческое. Нет, в бюрократической машине заложено это – абсолютная расчеловеченность»[49].

Василий Нестеренко 28 апреля сообщил партийному руководству республики, что приборы зафиксировали на территории Беларуси значительное увеличение радиоактивного фона. Слюньков, первый секретарь ЦК КПБ, позвонил Щербицкому. Тот сказал ему об аварии на АЭС. То есть знал уже два дня и держал в секрете! Все партийные боссы действовали по установленным номенклатурным правилам: реакции из Москвы не было, и каждый старался сохранять партийную тайну. Нестеренко прорвался все-таки к Слюнькову с докладом о последствиях аварии. «Не надо устраивать паники. Мне сообщили об аварии на ЧАЭС. Пламя погасили, там идут восстановительные работы». Вот и весь ответ. О своих людях, о белорусах – ни слова. Народу Слюньков сообщил об аварии только 17 мая на пленуме республиканской комсомольской организации. Сообщил после того, как Михаил Горбачев выступил по Центральному телевидению СССР 14 мая и сказал: «Мы впервые реально столкнулись с такой грозной силой, какой является ядерная энергия». Карты радиационного загрязнения Беларуси по указанию Правительства СССР были засекречены.

Адамович мчится в Москву. Через своего «друга-философа», как он всегда называл Карякина, добивается встречи с помощником Горбачева Черняевым, через него передает генеральному секретарю письмо (цитирую выдержки):

Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!

Пожалуйста, не отнесите то, что Вы здесь прочтете, на счет писательской фантазии Алеся Адамовича.<…> Белоруссия переживает нечто, сопоставимое лишь с ее трагедией в годы минувшей войны. Под вопросом само существование (физическое) десятимиллионного народа. Радиация ударила прежде всего по нашей республике. <…>

За спиной вызревает новая опасность, может, еще более грозная. Если не будут немедленно приняты меры, не будет сделано в кратчайшие сроки то, что абсолютно необходимо (по мнению ученых), еще миллионы людей в Белоруссии пострадают (а многие погибнут), и тогда можно будет сказать, что произошла трагедия – пострашнее той, которую наш народ пережил в 1941–1944 гг.

Всем этим людям (в пределах Белоруссии и в сопредельных районах других республик), так же как, очевидно, и на Украине, сейчас грозит РАДИАЦИОННОЕ ОТРАВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ ПРОДУКТЫ ПИТАНИЯ. И надо срочно вывозить детей, подростков, беременных женщин и вообще всех, кого возможно! <…> Белоруссия действительно на краю пропасти! Нужна немедленная помощь народу, который сам всегда всем жертвовал в трудные для страны годины. Только не упустить время![50]

В начале июня Адамович передал М. С. Горбачеву записку, составленную, по совету Черняева, с учетом мнения ученых-специалистов о состоянии дел: размеры заражения, отсутствие измерительной техники и медицинских средств, преступные проволочки с эвакуацией населения.

Катастрофа в Чернобыле оказала на Горбачева сильное психологическое воздействие. Когда он узнал, что по масштабам ядерного загрязнения чернобыльскую аварию можно сравнить со взрывом всего одной двенадцатимегатонной бомбы, он ужаснулся. Записку Адамовича рассматривали на Политбюро. Было принято решение, направленное различным министерствам. Шестьдесят специалистов приехали в Минск; положение с приборами улучшилось, хотя опасность поражения десятков и сотен тысяч человек через продукты питания оставалась реальной.

Адамович одним из первых реально осознал и оценил масштабы крупнейшей техногенной катастрофы XX века, ее последствия для судеб и его родной земли, и планеты. Прав Гранин: «Благодаря Адамовичу были спасены сотни тысяч жизней людей, пострадавших от чернобыльской катастрофы». Наш „неутомимый овод“ Алесь развернул такую огромную организационную и публицистическую деятельность, что нам с Юрой порой казалось, что он вот-вот сорвется и умрет от остановки сердца.

Его выступление на Восьмом съезде писателей в июне 1986 года «Имя сей звезде Чернобыль» потрясло всех. Напомнив собравшимся в зале, что по-украински «чернобыль» означает «полынь», Адамович совершенно неожиданно процитировал Библию: «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь[51]; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

«Мы – люди неверующие, – с некоторой иронией продолжил он, – и не станем всерьез ссылаться на руку провидения. Угадывается за нашей большой бедой нечто вполне земное. И позволим себе не поверить одному из тех ответственных за порядок на всех АЭС, что „наука требует жертв“. А ведь так по телевизору заявил один из руководителей атомной энергетики, глядя в глаза нам ясным взором. Интересно, как он смотрел бы в глаза беженцев-детей белорусских, украинских? Да что я спрашиваю, зная ответ?!! Нет, не просто реактор взорвался. И не наука потребовала жертв. (Хотя с нее спрос особый.) Взорвался и страшных жертв потребовал весь тот комплекс бессовестности, безответственности, недисциплинированности, показухи, рапортомании и пр. и пр., с чем мы сейчас боремся. И что по закону действия и противодействия с той же энергией борется со всеми здоровыми силами в обществе и народе…»[52]

А выступление его перед учеными на конференции в защиту мира в том же июне 1986 года стало ушатом холодной воды для многих ученых мужей: «Повивальной бабкой ядерной бомбы фактически был фашизм. Он ускорил ее рождение. <…> И очень точно и, главное, своевременно несколько лет назад академик Е. П. Велихов уравнял их – бомбу и фашизм. Вот так вошел атом в наш мир – с печатью проклятия. Не лежит ли эта печать – насильственно-преждевременных родов – и на мирном атоме? Оказывается, он оборотень. Мирная станция превращается вдруг в долговременную Хиросиму»[53].

И еще Алесь умудрялся все лето отправлять с Белорусского вокзала – тащил все обычно Карякин, был отменно силен в те годы! – огромные чемоданы с продовольствием в Минск для родных и друзей.

Их обоих – Адамовича и Карякина – вскоре вынесло в политику. Оба стали депутатами Съезда народных депутатов СССР. Вместе включились, и очень активно, в общественную и политическую борьбу. Участвовали в создании общества «Мемориал», «Межрегиональной депутатской группы» – первой оппозиционной политической партии.

Юлий Ким. Наш ироничный трубадур

Знакомство, а потом и дружба Карякина с Юлием Кимом началась еще в «оттепельные» годы, в середине шестидесятых, когда Юра познакомился с Петром Якиром и стал бывать в его доме. Яркая была это личность, своего рода легенда. Сын расстрелянного в 1937 году видного советского военачальника Ионы Якира, он четырнадцатилетним пацаном был отправлен в колонию для малолетних преступников. В 1943 году вышел на свободу в связи с окончанием срока, в 1944-м его опять арестовали и дали уже восемь лет по обвинению в контрреволюционной пропаганде. В Воркуте он нашел подругу и жену, тоже сидевшую по знаменитой 58-й статье Валентину Савенкову. У них родилась дочь Ирина, которую пришлось отправить в Мурманск, к прабабке и прадеду. И только в 1955 году Петр Якир был реабилитирован и поселился в Москве. Его подросшая дочка приехала к отцу, выросла красавицей и умницей и в 1966 стала женой молодого поэта и барда Юлия Кима.

Дом Якира, неистового антисталиниста, всегда был открыт для тех, кто стал жертвой усатого палача и в чьем сердце билось справедливое чувство реванша. Среди них оказался и Юлий Ким. Отца Юлика, Ким Чен Сана, в 1938 году расстреляли как «японского шпиона» на той страшной «расстрельной» поляне в Коммунарке под Москвой, где была дача Ягоды, которого расстреляли тоже, а дача отошла к НКВД. Жену «японского шпиона», молодую красивую учительницу русского языка Нину Всесвятскую, из земской интеллигенции, мать двоих детей, погнали в лагерь на пять лет. Юлик с сестрой остались сиротами. Сестре было пять лет, малышу и двух не было, когда маму взяли. И матерью ему стала «мама Ганя» (Агафья Андреевна Фокина), работавшая прислугой у их деда нарофоминского главврача. А когда настоящая мама вернулась, не сразу признана была мамой, но стала ею, да еще и любимой учительницей.

Петр Якир для многих молодых людей «оттепельной» Москвы казался гуру. Он выступал в разных аудиториях, увлекая слушателей пламенными речами. Порой на его выступлениях пел молодой поэт-бард, посвятивший ему стихи:

Четырнадцати лет пацан попал в тюрьму,

В одну из камер номер тридцать восемь – вот бедняга!

Четырнадцать статей предъявлено ему:

Политбандит, вообще семит

И неизвестно чей наймит,

И поджигатель, кажется, Кремля, не то Рейхстага…

В конце шестидесятых началась столь привычная для России заморозка и, хуже того, возврат к сталинщине. Юлик ринулся в распространение крамольной литературы, составление и подписание различных писем, обращений и передачу их западной прессе. Даже принимал участие в знаменитой «Хронике текущих событий». В общем, чуть не стал диссидентом, чуть не задиссидел, как тогда говорили. Все эти свои немного шальные и увлекавшие его риском антисоветские действия запечатлел он в своих песенках.

Когда советские танки вошли в Прагу, друзья Кима Лариса Богораз, Вадик Делоне, Наташа Горбаневская, Костя Бабицкий, Паша Литвинов, Володя Дремлюга, Таня Баева и Виктор Файнберг 25 августа вышли на Красную площадь с протестом: «Руки прочь от Чехословакии!», «За нашу и вашу свободу!». Пять минут посидели на Лобном месте со своими плакатами при полном недоумении праздно прогуливающихся москвичей и гостей столицы. Вдруг – свисток. От мавзолея бегут молодчики в штатском. С криком «Бей жидов!» бьют по лицу ногами Витю Файнберга, да так, что выбивают ему все верхние зубы (потом гэбисты побоялись показывать его на суде и заранее отправили в психушку). Всех их скрутили. Суд, как водится, скорый и неправый, кому дал срок, кого отправил на принудительное лечение. А Юлий Ким написал песню «Адвокатский вальс», и разошлась она по всей Москве, а потом и по России.

По его песням и стихам можно вообще написать всю нашу новейшую историю:

Пошли мы с ним на дело неумело —

Буквально на арапа, на фу-фу.

Ночами наша «Оптима» гремела,

Как пулемет, на всю Москву.

Ходили мы с таким преступным видом,

Хоть с ходу нас в Лефортово вези,

Причем все время с портфелем набитым,

Который дважды забывали мы в такси.

Но Лубянка – это не Петровка,

У ней серьезная большая подготовка.

У ней и лазер, и радар, и ротор,

И верный кадр, дворник дядя Федор.

Но скоро за эти подвиги пришлось платить. На квартире Якира, где Юлик жил уже зятем, начались обыски, стали и его приглашать на Лубянку. Вскоре Кима уволили из физматшколы при МГУ, где поэт и бард с упоением преподавал историю и русскую литературу будущим светилам науки, а раз в неделю устраивал в актовом зале литературные чтения о Бабеле, Зощенко, Булгакове. Занимался он с ребятами и самодеятельным театром, где ученики его с энтузиазмом распевали в мюзиклах песни учителя. Не помогло даже заступничество великого математика академика Колмогорова, курировавшего эту школу.

У Карякина с Петром Якиром были сложные отношения из-за многочисленных и порой неопрятных связей последнего, что позволяло провокаторам и чекистским агентам свободно проникать в его дом на Автозаводской, знаменитый «Автозавод», всегда нараспашку открытый для всех.

Вспоминается один очень значимый эпизод в жизни Карякина. После ошеломившего всех выступления на вечере памяти Платонова в ЦДЛ в январе 1968 года Юра спускается в зал. К нему бросается Петр Якир. Сует бумагу (это было обращение «К деятелям науки, культуры, искусства» с протестом против ресталинизации и преследования инакомыслящих»):

– Юра, мы тут написали протест против возрождения сталинизма. Ты только что об этом говорил. Подпиши.

Карякин прочитал, перечитал и сказал: «Я подписывать не буду. Во-первых, потому, что я сказал все, что хотел. А во-вторых, дал себе зарок чужих бумаг не подписывать, а писать самому».

Ну а потом, уже в 1972 году, когда в КГБ готовили дело по поводу издания «Хроники текущих событий», Карякина допрашивали на Лубянке и сделали ему очную ставку с арестованным в июне этого года Петром Якиром. Дело в том, что на следствии Якир признал «антисоветский характер» своей деятельности и вместе с подельником Виктором Красиным пошел на сотрудничество со следствием, дал показания на двести человек. Среди них был и Карякин. К делу были привлечены многие обвиняемые, свидетели, у них производили обыски, перлюстрировали почту. Но потом дело это спустили на тормозах. Все решили свести к показательному процессу Якира и Красина, представив их как «отдельных отщепенцев». Якира при этом шантажировали арестом дочери Ирины, которая на допросах вела себя достойно, не назвав никаких имен. Ей в связи с ее «противоправной деятельностью» было объявлено лишь официальное предостережение.

Для Иры Якир и Юлика это были очень тяжелые дни. Они знали, что многих людей вызывают на допросы. Помню, Юра рассказывал, как на очной ставке с Петром сумел отбить его «показания». Но какой жалкий вид имел столь уважаемый старый лагерник! Карякин был расстроен и переживал это не меньше, чем допросы, что учиняли ему иезуиты с Лубянки. На суде, который состоялся в Москве в 1973 году, Якир и Красин признали себя виновными в антисоветской агитации и заявили о своем раскаянии. Их приговорили к трем годам заключения и трем годам ссылки каждого. 5 сентября 1973 года Якир и Красин публично покаялись на пресс-конференции.

Я всегда была далека от диссидентского движения. Карякин не посвящал меня в «крамольные» дела, хотя давал читать самое важное из самиздатовской литературы. Петра Якира я в то время не связывала с Юлием Кимом, песни которого слышала, и они мне нравились не меньше чем песни Галича и Окуджавы. Порой я узнавала по песенкам Кима то, о чем никогда не рассказывали мне ни Тошка Якобсон, ни Карякин. Узнала, что такое шмон, не задумывалась, что это может произойти и в нашем доме, ведь через него проходило немало запрещенной литературы. Особенно мне запомнилась очень интересная книга Авторханова «Технология власти». Ее Юра достал для Солженицына. И вот, услышав от кого-то новую песенку Юлика, с удовольствием спела ее Карякину. И вдруг заметила, что Юра несколько изменился в лице:

Как вынесли Набокова,

Я громко зарыдал:

Ведь я в какое логово

Маленько не попал!

Накрыли Солженицына

За бабкиным трюмо, —

И до конца проникся я,

Какое я дерьмо!

Как вынули Бердяева

Из папиных штиблет, —

Маленько стал оттаивать,

Наметился просвет.

Как взяли Авторханова

Из детского белья, —

Ну просто начал заново

Дышать и думать я!

Впервые я увидела и услышала Юлика в доме моего старого друга еще с аспирантских времен Володи Лукина. Наверное, было это на дне его рождения в июле в 1969 или в 1970 году. Раньше быть не могло, ведь до августа 1968-го Володя работал в Праге, в журнале «Проблемы мира и социализма». А 21 августа, когда советские танки вошли в Прагу, он вышел на улицу посмотреть на это безобразие, но засекли его сразу и в 24 часа выслали вместе с семьей в Москву. И первое время он мыкался в Москве, пока Георгий Арбатов не взял его к себе в Институт США и Канады, где незаурядный ум его и способности к научной работе нашли блестящую реализацию.

Володя учился на одном курсе с Юликом в знаменитом Московском педагогическом институте, откуда вышло немало талантов (Петр Фоменко, Юрий Визбор, Юрий Ряшенцев, Юрий Коваль, Ада Якушева). В доме Лукиных на Ленинском частенько собиралась славная компания выпускников МГПИ. Заглядывал Алик Городницкий, если не плавал по морям и океанам. Зажигала всех своим весельем и поэтическим талантом его жена Анна Наль. Мы с Карякиным, оглушенные шутками, песнями Володиных друзей, тихо млели от счастья. Потом появился в этом доме и Мераб Мамардашвили. И все-таки для меня самым любимым человеком из всех Володиных друзей стал на многие годы именно Юлик.

Ну вот, набились в самой большой комнате лукинской квартиры на Ленинском друзья. Конечно, на столе стаканчики граненые и традиционный винегрет (а какие тогда могли быть разносолы!). Галдеж, объятия, для меня много незнакомых лиц. И вот вижу где-то с краю стола, скромно, почти неприметно, сидит какой-то парень, по виду кореец. А взял гитару, запел и сразу стал «хозяином разговора»: вдруг все стали гренадерами, мчатся в атаку, мчатся на помощь, мчатся любить, дружить.

Удивительно светлый, добрый, ироничный и мудрый поэтический и музыкальный талант. Его «краткое, но вполне чреватое тюрьмой – по его собственно оценке – участие в правозащитном движении в 1967–1969 годах», слава богу, закончилось. Но… вместо Юлия Кима появился некто Михайлов, сотрудничеству которого с театром и кино власти обещали не препятствовать.

И прожил Михайлов до 1985 года. И именно в эти годы появились на свет пьесы с принцами и принцессами, шутами и генералами, недорослями и скотиниными… «Весь мир – театр, и люди в нем актеры!» – радостно воскликнул Михайлов, когда сам Петр Наумович Фоменко (!) пригласил его написать для комедии Шекспира «Как вам это понравится» сколько угодно вокальных сцен и номеров. А потом многое мы увидели в театре Фоменко и в других московских театрах. Не говоря уже о Бумбараше и других киногероях, которые с михайловскими песнями вошли буквально в каждый дом. А некоторые его песни, в частности «Губы окаянные», исполнялись по радио как народные, так что автор ее с полным правом отвечал потом на телефонные звонки: «Русский народ слушает».

В 1973 году, когда почти все академики «единодушно осудили» А. Д. Сахарова и ребята в школе, где Карякин вел уроки по Пушкину, спрашивали об этом, Юра задумался: ну хорошо, мы люди тертые, мы понимаем, как все это делается, ну а подростки, которые знали, что в оны дни люди отказывались от звания академика, когда им предлагали соучаствовать в некрасивом деле?..

И захотелось ему с ребятами убежать на время к «веселому имени» – Пушкин. Сделать для них что-то хорошее, а что может быть лучше пушкинского Лицея? Рассказать о друзьях Пушкина, не забывших его в изгнании. Рассказать им, как в сентябре 1825 года Александр Горчаков («Князь», «Франт», первый ученик, самый «политичный», самый «официальный» из лицеистов), секретарь русского посольства в Лондоне, будущий канцлер России, встречается с опальным поэтом в селе Лямоново. А 15 декабря того же 1825-го, рано утром, приезжает к Ивану Пущину, привозит ему заграничный паспорт и уговаривает бежать. Пущин наотрез отказывается, решив разделить судьбу друзей. И разделил, проведя в тюрьме и на каторге тридцать один год. Карякин часто вспоминал еще, как даже Павел Мясоедов («Мясожоров»), самый незаметный, скромный из лицеистов, не побоялся написать Пущину на каторгу письмо со словами участия, чем несказанно тронул Ивана Ивановича. Так родилась у Карякина идея сделать телепередачу для школьников с внутренним эпиграфом о достоинстве, о непредательстве.

Предложил Олегу Ефремову. Уговаривать его долго не пришлось: идея юношеской дружбы, братства, непредательства – ему, прирожденному лидеру, кумиру молодежи и не только молодежи, была близка. Согласился и Валера Золотухин (с ним Юра сдружился на Таганке). Началась работа. Юре хотелось, чтобы передача шла под песню Булата Окуджавы «Союз друзей» («Поднявший меч на наш союз…»). Не разрешили. Тогда он встретился с Юлием Кимом, прочел ему композицию.

Юлику была очень близка тема дружбы, непредательства. У него самого ближайший друг Илья Габай, очень хороший поэт, в эти дни находился в тяжелой депрессии, и Юлик не знал, как ему помочь.

Габай тоже участвовал в правозащитном движении. В 1969 году его арестовали, переправили в Ташкент, сначала посадили в тюрьму, а потом отправили на три года в лагерь общего режима в Кемеровскую область. В марте 1972-го его привезли в Москву в качестве свидетеля по уголовному делу против издателей и распространителей «Хроники текущих событий». Якир и Красин дали против него показания. В мае он вышел на свободу, потому что срок его кончился. Но работы не было, везде отказывали. Его продолжали тягать на Лубянку.

Читая Юрин «Лицей, который не кончается…», Юлик был потрясен словами лицеиста Федора Матюшкина («Матюшко») в письме к Яковлеву, который сообщил ему о смерти поэта: «Пушкин убит! Яковлев! Как ты мог допустить это? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев, как мог ты это допустить…»

Юлик думал о своем друге-поэте. Родились первые строчки:

И спасти захочешь друга,

Да не выдумаешь – как…

В конце концов он написал прекрасное стихотворение, которое назвал «19 октября», а его друг, композитор Дашкевич, сочинил музыку. Юлик даже успел прочитать Илье эти стихи. Но 20 октября 1973 года он совершил самоубийство (выбросился с балкона одиннадцатого этажа).

А песня Кима – Дашкевича живет долгую прекрасную жизнь как гимн пушкинского Лицея.

…Все бы жить, как в оны дни,

Все бы жить – легко и смело,

Не высчитывать предела

Для бесстрашья и любви.

И, подобно лицеистам,

Собираться у огня

В октябре багрянолистом

Девятнадцатого дня.

Как мечталось в оны дни:

Все объяты новым знаньем.

Все готовы к испытаньям —

Да и будут ли они?

Что ж загадывать? Нет нужды:

Может, будут, может, нет,

Но когда-то с нашей дружбы

Главный спросится ответ.

И судьба свое возьмет,

По-ямщицки лихо свистнет,

Все по-своему расчислит,

Не узнаешь наперед.

Грянет бешеная вьюга,

Захохочет серый мрак,

И спасти захочешь друга,

Да не выдумаешь – как…

«Да, стихи эти были душевным приветом позднему Пушкину, попыткой сочинить нечто похожее на то, что сочинил бы он сам, доживи он до своего „автопортрета в старости“, который ты так любишь дарить хорошим людям, мне в том числе»[54], – написал Юлик своему другу Юре в день его 75-летия.

Эту песню тоже не разрешили. Но она исполнялась автором часто, а у московских «лицеистов» знаменитой школы № 734 имени Тубельского, где в свое время бывали Н. Эйдельман, В. Непомнящий, Ю. Карякин, Ю. Ким, Р. Клейнер, где и в наши дни проводятся ежегодные праздники и балы 19 октября, песней-гимном Юлия Кима открываются торжества.

Следующей творческой встречей нашей с Кимом стала постановка спектакля-мюзикла «Клоп», по Маяковскому, на музыку Дашкевича со стихами-песенками Кима в Школе имени Гнесиных, кажется, в 1980 году. Сначала вроде все шло хорошо. Мы с Юрой бывали на репетициях, студенты работали на таком энтузиазме, что нельзя было остаться равнодушным. Юлий пригласил нас на премьеру. И вдруг все застопорилось. Директор школы забеспокоился, почуяв, что приемной комиссии из Министерства культуры и горкома партии спектакль не понравился.

Устроили обсуждение с привлечением «деятелей культуры». Среди них оказался Карякин, который, впрочем, был уже известен в театральных кругах: работал с Юрием Завадским (спектакль «Петербургские сновидения» по роману Достоевского «Преступление и наказание»), с Игорем Владимировым в Ленинграде. К этому времени на Таганке Любимов поставил спектакль «Преступление и наказание» (инсценировка Карякина), а Валерий Фокин в театре «Современник» сделал прекрасную работу с Константином Райкиным по «Запискам из подполья» Достоевского (еще одна Юрина инсценировка).

Впрочем, подмога карякинская обернулась скандалом. Вот как сам Юлик рассказал об этом: «…когда гнесинский директор начал что-то бубнить уничижительное – эх как ты его размазал по стенке, как ты его позором публично заклеймил (что, понятно, способствовало быстрейшему закрытию спектакля – а также его рекламе, когда он возобновился в другом месте)!»[55] Спектакль потом поставили в Театре Советской армии Алла Сигалова и Олег Кудряшев.

И почти в те же годы, а может, ближе к перестройке Юлий Ким (опять не удержусь от цитирования его, ну кто может лучше сформулировать!) «внес свой посильный вклад в борьбу за мир, которую тогда развели Карякин с Алесем Адамовичем и Анатолием Беляевым (главный редактор журнала «ХХ век и мир». – И. З.)»[56].

Карякин, много писавший в те годы о глобальных проблемах, всем друзьям и недругам втемяшивал мысль о том, что человечество стало технологически смертным. Это произвело на поэта сильное впечатление. И он то ли от страха за человечество, то ли по зову совести написал удивительное музыкальное сочинение «Ной и его сыновья», притчу о Генсеке ООН, пожертвовавшем жизнью сыновей для того, чтобы человечество свою смертность осознало.

Пьесу напечатали в вышеупомянутом журнале «ХХ век и мир». А Сандро Товстоногов поставил спектакль в Театре Станиславского. Но понадобилась артиллерийская поддержка ответственных работников Международного отдела ЦК и самого «тяжеловеса» Александра Бовина, чтобы все дошло до зрителей. Да еще накануне премьеры Сергей Шакуров, который должен был играть Ноя, сломал ногу, и пришлось Юлию Киму самому выйти на сцену. Зритель тех первых спектаклей не проиграл!

В воздухе чувствовались перемены. Если раньше я с опаской передавала только надежным друзьям в институте самиздат и тамиздат, напечатанный на машинке, то теперь мы с одним надежным человеком приспособили в институте ксерокс для внеслужебных целей. Вообще-то, ксероксы были во многих учреждениях, но только там, где надо, и всегда под строгим контролем: работающие на них были обязаны вести учет распечатанных страниц. Но мы печатали и Высоцкого, и Галича, и Кима для себя и даже для начальства, ну, конечно, с учетом, кто есть кто. Ко мне с просьбами достать билетик на Таганку обращались многие. На карякинских спектаклях «Современника» в малом зале по «Запискам из подполья» нередко набивался полный зал наших сотрудников.

В. Лукин, Ю. Ким, И. Зорина на международной конференции Азиатско-Тихоокеанского региона «Диалог, мир, сотрудничество». Владивосток. Октябрь 1988

Ну а когда пришел Горбачев, джинна гласности выпустили из бутылки – и понеслось. Заговорили все. Как грибы, повылезали всякие неформалы. И все-таки было страшновато.

Однажды в институте пришедший к нам в Отдел развивающихся стран работать из КГБ специалист по Латинской Америки N. как-то почти дружески заметил мне: «Вот вы теперь разговорились, а ведь всех вас, неформалов, учитывают. Уж о твоем Карякине знают всё, каждый шаг – на учете». Признаться, я труханула. И когда услышала новую песенку Кима «Историческую перестроечную», подумала: «Ну, точно про меня!»

Ну, ребята, всё, ребята,

Нету ходу нам назад,

Оборвалися канаты,

Тормоза не тормозят.

И дрожу я мелкой мышью

За себя и за семью:

Ой, что вижу!

Ой, что слышу!

Ой, что сам-то говорю!

Как намедни на собранье

Что я брякнул – не вернешь…

Вот что значит воздержанье,

Вот что значит невтерпеж!..

И я чую, как в сторонке

Востроглазые кроты

Знай фиксируют на пленке

Наши речи и черты,

Так что, братцы, нам обратно

Ветер ходу не дает.

Остается нам, ребята,

Только двигаться вперед!..

И вдруг в один прекрасный майский день (оказалось, как раз в День пограничника, 26 мая 1987 года) на Красной площади в Москве, рядышком с собором Василия Блаженного, приземлился на легком самолете молодой немецкий пилот, мальчишка (18 лет!). Вышел из самолета и стал раздавать автографы. Примерно через час его арестовали.

Но вся перестроечная общественность, все сторонники «нового мышления» успели возрадоваться. Москвичи временно переименовали Красную площадь в Шереметьево-3. А потом пошли слухи, что у фонтана возле Большого театра выставлен пост милиции – на случай, если всплывет американская подводная лодка.

И кто опять написал лучшее поэтическое приветствие? Конечно, наш веселый и ироничный трубадур Юлий Ким. Пимен наш великий, хроникер всей нашей жизни.

Кадриль для Матиаса Рустра

Здравствуй, киндер дорогой,

Гость, никем не чаемый,

В нашей склоке мировой

Голубок отчаянный!

Прилетел, настрекотал,

Крылышки расправил,

Агромадный арсенал

С ходу обесславил!

Генералы ПВО,

Вам навек спасибо:

Не убили вы его,

А ведь как могли бы!

Партия, правительство,

Есть такое мненье:

Отпустите вы его

В виде исключенья.

Это будет торжество

Нового мышления!

А кто точнее всех зафиксировал перестроечные бои в Союзе писателей СССР, в частности дебаты, кого считать русским, а кого русскоязычным писателем? Опять Ким:

Позвольте, братцы, обратиться робко:

Пришла пора почистить наш народ,

А я – простой советский полукровка,

И попадаю в жуткий переплет.

Отчасти я вполне чистопородный —

Всесвятский, из калужских христиан, —

Но по отцу чучмек я инородный,

И должен убираться в свой Пхеньян.

Живой душе не дайте разорваться!

Прошу Правление РСФСР:

Таким, как я, устройте резервацию,

Там, где-нибудь, – в Одессе, например.

Там будет нас немало многокровных:

Фазиль, Булат, отец Флоренский сам,

Нам будут петь Высоцкий и Миронов,

Вертинский также будет петь не вам.

Каспаров Гарик тоже двуединый.

Разложим доску, врубим циферблат,

И я своей корейской половиной

Его армянской врежу русский мат!

А вам скажу, ревнители России:

Ой, приглядитесь к лидерам своим!

Ваш Михалков дружил со Львом Кассилем,

А Бондарев по бабке – караим!

Тут подоспели новые дела. Моя родная Прибалтика начала отделяться от «советской родины». Как же я возрадовалась за латышей, хотя они продвигалась медленнее своих соседей. Зато в Литве в марте 1990 года Верховный совет Литовской ССР во главе с Витаутасом Ландсбергисом провозгласил независимость.

И вот весной 1990 года наш Пимен пишет «Письмо великого князя Московского (читай: Горбачева. – И. З.) в Литву», адресуя его, естественно, Казимире Прунскене, ставшей первым премьер-министром Литовской Республики. Вроде был он, князь Московский, к ней с полным доверием: она ведь – народный депутат из симпатичной ему «Межрегиональной группы», создавала литовское движение за перестройку «Саюдис». Только что в январе хорошо с ней поговорили в Вильнюсе об «автономии» и о «расширении полномочий», ну, конечно, в рамках СССР. Значит – наш человек… Ну что тут скажешь?

Казимира, Казимира,

Ты почто мне изменила,

Ты зачем так подкузьмила,

Казимира, мою власть?

Это все Ландсбергис Витька!..

Вот кого бы застрелить бы…

Но ведь Польша сразу взвоет

Да и Франция не даст!..

Я, конечно, дал свободу,

Но отнюдь не для разводу,

А чтоб еще тесней сплотиться.

А ты думала – зачем?

Так что завтра вам, заразам,

Нашим княжеским указом

Отключаю воду с газом,

Подавляя тяжкий вздох.

Казимира, Казимира!

Ну, ты, наверно, сообразила,

Что ты сама себя казнила,

А я делал то, что мог.

А что мог – то я и делал.

А иного не дано.

А вскоре потянулись многие так называемые коммунисты из науки, вроде меня, убежденные антисоветчики, но не готовые к активным действиям, сдавать свои партбилеты. Кажется, дело было летом 1990 года. Прихожу в партком института. Там никого, кроме секретарши Светланы, и вдруг зашел наш партийный секретарь Володя Шенаев, вполне приличный человек. Кладу партбилет на стол и говорю: «Заявления писать не буду, а лучше спою тебе, Володя, песенку Юлия Кима „Записка в президиум“». И спела:

Ну что вы, братцы, право,

Боитесь глянуть прямо,

Ну хоть раз в жизни будьте вы честны!

Признайте пораженье:

В подобном положенье

Сам Карпов останавливал часы!

Да ладно вам, ребята!

Ну что тут непонятно?

Не надо так обиженно сопеть!

Вы крупно облажались

И слишком задержались,

И значит, вам в глаза придется спеть:

Уходите, ваше время истекло!

Уходите под сукно и за стекло!

Ну поглядите на число или хотя бы за окно

И убедитесь: ваше время истекло!

…………………………………

Как только вы уйдете,

Поскольку мы в цейтноте,

Начнется потрясающий атас!

И дров мы наломаем,

И дурочку сваляем,

И то и се – но главное, без вас!

Песня нашему «парткомычу» понравилась. Кажется, ему самому давно все обрыдло. Посмеялись, и посоветовал он мне билет на память сохранить и никаких заявлений никуда не писать, мол, вся эта коммунистическая махина вот-вот развалится. Он, как и многие наши сотрудники, да, собственно, как и наш директор Е. М. Примаков, в сущности, перестройку готовили в рамках так называемой «системной оппозиции».

Шли годы. Встречались мы с Юликом не так уж часто. Но на основные свои премьеры Ким всегда нас с Карякой приглашал. Юра как-то назвал его инопланетянином. Почему? Объяснил это в своем дневнике так: «Юлик для меня – инопланетянин: сколько кровей национальных, сколько кровей социальных, духовных… и он этими кровями связан. Он стоит на какой-то точке (я это только чувствую), с которой видно все куда глубже, шире, точнее, чем нам всем сегодняшним и тутошним. Да, у него другая точка зрения, точка видения… Ему куда труднее и смешнее на нас глядеть и грустнеть. Он отсюда и – оттуда. История человечества, с его точки зрения (да так и должно быть), и смешна, и трагична. Трагична и смешна. Тут и слезы, и кровь, и смех неодолимый, прости меня Господи!»[57]

22 июля 1990 года Каряка томился в больнице, правда в хорошей, можно даже признать, в больнице высшего класса – ЦКБ (была такая для избранных), и народный депутат туда сподобился с обширным инфарктом. Не могу вспомнить почему, позвонила я утром Юлику, вроде не были мы особенно близки, и сказала, что еду к Юре, а ему сегодня – шестьдесят. Юлик сразу откликнулся: «Я – с тобой, заезжай за мной!» И в машине сначала появился огромный букет роскошных темно-красных роз, а потом любимый наш отважный трубадур. К решетке больничного сада он вышел грамотно, с коньячком, который друзья и распили при одобрительным наблюдении охранника. Других поздравлений не было.

Когда Карякину исполнилось семьдесят в июле 2000 года и он получил в Кремле от недавно избранного нового президента орден Почета (в народе его называют «Веселые ребята»), никаких застолий не последовало. Правда, Юлик опять вспомнил о друге и вручил ему грамоту:

Дается грамота сия

Карякину Ю. Ф.

За то, что он в день изо дня

Ведет великий сев.

Разумного, доброго, вечного

Прекрасного и человечного.

И, в ожидании плодов,

Дальнейших ждем его трудов!

А вот когда подступил серьезный юбилей – семьдесят пять, увидела я в глазах Каряки томление и поняла: хочется ему собрать всех своих друзей. И тут он вдруг сказал: «Хорошо бы в доме Булата мой юбилей отметить!» Я сначала подумала, что вряд ли Ольга Окуджава на это согласится. А она же не только согласилась, но и радостно подключилась к подготовке. Очень помог Буля (Антон), сын Булата. Сделал красивую афишу и смешной значок – бейджик «Карякин говорит, что ему – 75. Юра, ты что, одурел?». И свою ударную лепту внес поэт и бард, подарив юбиляру «Песенку» на музыку Александрова и текст его, совместный с Михалковым, от которого оставил только припев.

Россия родная, страна дорогая,

Ну что ж ты, Россия, стоишь и поешь?

Все снова и снова стихи Михалкова,

А в них что ни слово, то скука и ложь.

Под песенку эту ковали победу

И сами себе возводили тюрьму.

Нас вырастил Сталин на страх всему свету,

А также и на смех, спасибо ему.

Поем по отмашке, поем по бумажке,

Поем, словно стадо, жующее жмых.

Все снова и снова стихи Михалкова,

Он сам-то ни слова не помнит из них.

Пой, наша Родина, пой, горемычная,

Пой, дорогая родная земля,

Вечно послушная, вечно привычная,

Петь, что прикажут вожди из Кремля, —

Ля-ля-ля-ля-ля-ля!..

Встречаем Юлия Кима. Ирина Зорина, Станислав Рассадин, Юрий Карякин. Переделкино. Дом Булата Окуджавы. 2002

Последнее, что видела у Кима, – моноспектакль, импровизацию на тему Бертольда Брехта «Трехгрошовая опера». Было в некотором роде потрясение. Как сумел он так весело, с иронией и не злобно рассказать о нас в начале «нулевых» или десятых: провинция, Авторитет, продажный мэр, полицейский шеф и горе-бизнесмен, чья дочь, вернувшись из Кембриджа, прибирает к рукам «общагу». Порадовалась за старого друга, впрочем, время над ним не властно. Опять залетел он к нам, чтобы пропеть свои ироничные песенки и показать нам нашу рожу. Плетется наша старая кляча привычно по кругу, очерченному для нее графом Уваровым: САМОДЕРЖАВИЕ, ПРАВОСЛАВИЕ, НАРОДНОСТЬ, и заворачивает в сторону своей исторической матрицы: культ силы ей милее правовой свободы. А ведь были мы на важной развилке нашей истории в начале девяностых, да, кажется, опять свернули не туда…

Со своим неизвестно откуда открывшимся «вторым», «третьим», «десятым» дыханием Юлий Ким потряс всех. Каждая строка композиции попадала в «десятку».

Габриэль Гарсия Маркес в Переделкино

Летом 1979 года Габриэль Гарсиа Маркес приехал на Московский международный кинофестиваль. Был большой переполох, казалось, все литературное и кино-начальство встречало его в аэропорту Шереметьево. Визит был расписан буквально по часам. Тем не менее очень известный к тому времени и популярный у нас писатель приехал к нам в Переделкино в дом поэта Вознесенского. Встречу организовала неугомонная и всемогущая Зоя Богуславская. Ей все было под силу. Могла и Нэнси Рейган притащить в Переделкино, вот и Маркеса с женой Мерседес заполучила.

Писателей собралось негусто. Был, конечно, сам хозяин дома Андрей. Зоя мелькала, подбрасывая пирожки, заказанные в ресторане ЦДЛ, но в разговоры не вступала. Помню, сидели, ждали и томились Михаил Рощин, Леонид Зорин, Юрий Трифонов и Юрий Карякин. Томились, потому что Маркес опаздывал часа на два. Еды почти не было, но выпивка стояла. И наши мужички, конечно, разогрелись к тому моменту, как появился Габриэль, сам слегка подшофе, с женой и официальной переводчицей. Последняя была мне немного знакома, но я всегда держалась от нее подальше, полагая, что она – может быть, и вынужденно – писала подробные отчеты куда надо обо всех встречах.

Уселись за довольно скромным столом, и воцарилось какое-то тягостное молчание. Его прервал воспитанный и интеллигентный Леонид Зорин.

– Говорят, вы теперь живете на Кубе и дружите с Фиделем Кастро. Расскажите, как там идут дела, на «острове свободы».

Маркес всегда был человеком левых взглядов. Тут он, видимо, решил, что перед ним собрались обычные советские писатели, готовые петь дифирамбы Фиделю и рассыпаться перед ним самим в комплиментах. Действительно, в те годы у нас все зачитывались его романом «Сто лет одиночества». Вокруг Маркеса звучал несмолкаемый хвалебный хор: гений, «магический реализм», он открыл нам по-настоящему «пылающий континент»!

И Маркес, как мне показалось, не очень охотно начал свою речь, но потом «завелся», что называется, будто награждая нас своим мастерским писательским словом.

– Я не живу на Кубе постоянно, больше – в Мексике. Но всякий раз, приезжая в Гавану, чувствую себя как в родном доме. Столько нежности со стороны Фиделя ко мне. Фидель – это обаяние, он великолепно владеет этим искусством. Это порывы вдохновения. Это железная воля и сила воображения, которая позволяет побеждать врагов. Он – главный вдохновитель марксистской революции. У него свой язык и свой разговор для каждого в зависимости от аудитории. Он приходит всегда, чтобы победить.

– Поет лучше, чем Горький о Ленине, – довольно громко заметил Миша Рощин. Но слова его остались, естественно, без перевода.

– А как народ живет? – попытался было конкретизировать свой интерес к «острову свободы» Леня Зорин.

– Народ стал грамотным, на Кубе создана прекрасная система образования. Всем доступна бесплатная медицинская помощь на высоком уровне. Кубинцы обрели достоинство и мужественно противостоят блокаде США.

Маркес разошелся и готов был говорить и говорить… И тут вдруг насупившийся Юрий Карякин прервал писателя:

– Товарищ (он акцентировал это слово) Маркес, вы что – приехали провести с нами политинформацию? Спасибо. Ответьте только на один вопрос: если на Кубе такая райская жизнь и так прекрасно поставлено образование, почему ваши дети живут и учатся не на Кубе, а в США?

Переводчица задохнулась от возмущения и сказала, что этого она переводить не будет. Габо, понимая, что происходит что-то совершенно неожиданное – а ему это было явно интересно, – почти крикнул на нее: «Переводи!»

– Не буду.

– Но я хочу знать, что он сказал. – Маркес явно разволновался, чуя, как на охоте, что зверь пошел…

Тогда Карякин тоже почти крикнул мне: «Переводи!» Я заколебалась, и вдруг Маркес, почуяв, что выход есть, закричал уже мне: «Переводи!»

И я начала переводить, может, не так гладко, как профессиональная переводчица, но с большим удовольствием. Да еще добавляла свои замечания.

Вопрос Карякина Маркес проигнорировал, но жена его Мерседес выпалила: «Наши дети учатся не в США, а в Европе».

Карякин продолжил наступление.

– Ладно, признаю: вы – настоящий писатель. «Сто лет одиночества» прочел. Очень хорошо. У нас тоже есть свой маг слова и фантастической реальности – Фазиль Искандер. Но вот что не могу понять, как вы, извините, гоните такую пропагандистскую туфту – о борьбе кубинцев за свободу в Анголе? Экономика на Кубе в полном провале. Техника наша там гниет, безвозвратные кредиты идут на армию, готовую поддержать «революционные очаги» в Латинской Америке и в Африке. Сами кубинцы говорят, что их посылают в Анголу, как русских «на картошку».

Я, конечно, слегка «накачала» Карякина перед встречей, показав ему цикл эссе Маркеса, опубликованных в 1977 году, «Операция Карлота», посвященных военным действиям Кубы в Африке. Эти эссе перевели на многие языки и перепечатали в десятках стран. Братья Кастро, Фидель и Рауль, были заказчики и цензоры этого материала. Они остались довольны. Сам Маркес ушел на время в публицистику. «Я мечтаю о том, чтобы вся Латинская Америка стала социалистической, стену оппозиции можно преодолеть только насильственным путем». Он очень сблизился с кубинцами, выполнял их деликатные поручения и, конечно, поддерживал очаги партизанской герильи в Сальвадоре и Никарагуа. В Мексике считали его агентом кубинской разведки, «надежно прикрытым Службой безопасности президентского уровня».

Остальных участников нашей встречи волновали не столько «революционные очаги» и их поддержка Кубой, сколько преследование там интеллигенции, все более жесткая цензура и свирепые методы расправы с диссидентами. У нас в оппозиционной писательской среде довольно хорошо знали знаменитое «дело Эберто Падильи».

Замечательный кубинский поэт, один из основателей Союза писателей и художников Кубы, вначале принял революцию, но потом, как и очень многие, стал отходить от нее, перейдя в открытую оппозицию к режиму Кастро. В 1968 году он, вопреки воле Кастро, получил престижную в Латинской Америке литературную премию Хулиана дель Касаля. Был арестован. В тюрьме его вынудили выступить с уничижительной самокритикой и оставили под домашним арестом. Жену его, поэтессу Куса Мале, обвинили в «подрывной деятельности» и бросили в тюрьму, где родился их с Эберто сын. С требованием освободить Падилью и его семью обратились к Фиделю Жан-Поль Сартр, Хулио Кортасар, Варгас Льоса, писатели, политики многих стран, даже наш Евтушенко возвысил свой голос.

«Дело Падильи» стало водоразделом среди латиноамериканских интеллектуалов, писателей, художников, сторонников кубинской революции. Маркес не поддержал поэта, объясняя свою позицию так: все антиимпериалистические силы в Латинской Америке должны поддерживать Кубу, хотя, конечно, и добиваться смягчения антидемократических сторон режима.

Многие кубинские диссиденты обвиняли Маркеса во лжи и предательстве. Писатель Рейнальдо Аренас в своей статье «Габриэль Гарсия Маркес: дурак или мерзавец?» бросил ему вызов: «…писатель, защищаемый свободой и возможностями, которые предоставляет ему западный мир, использует их для оправдания тоталитаристского коммунизма, превращающего интеллектуалов в полицейских, а полицейских – в преступников. Пора всем интеллектуалам стран свободного мира выступить против столь беспринципного пропагандиста коммунизма, который, прячась за гарантиями и возможностями, что дает свобода, содействует тому, чтобы ее задушить».

Варгас Льоса (в недалеком будущем нобелевский лауреат), в молодости близкий друг Маркеса и автор одной из лучших книг о ранней прозе колумбийца, назвал его в 1976 году «лакеем Кастро» за воспевание им военных подвигов кубинцев в Анголе, написанных явно по указке и под контролем военного руководства Кубы и лично Фиделя.

Так что можно понять, каков был накал страстей на этой встрече.

И вот Маркес сидел перед нами и явно не хотел отвечать на неудобные вопросы. Умен, наблюдателен, он скорее хотел понять, кто перед ним и почему мы так резко настроены против революционной Кубы и Фиделя.

– А ты кто такой? – обратился он вдруг неожиданно к Карякину. – Писатель? Что написал?

– Юрий Карякин занимается Достоевским. У нас его хорошо знают по статьям и книге «Самообман Раскольникова», – подал голос кто-то из присутствующих.

– А… Достоевский? Он меня всегда очень интересовал. Если ты, Юрий, хорошо знаешь Достоевского, объясни мне тогда одну сцену в «Братьях Карамазовых». Смердяков спускается по лестнице в подвал и симулирует приступ падучей. Он ведь намекнул раньше Ивану, что запросто может такое сделать, тем самым дав понять, что готов убить отца. А потом с ним случается настоящая падучая. Где была симуляция, почему случилась настоящая падучая, что реально, что выдумано?

Карякин, пораженный не столько резкой переменой темы разговора, сколько самим вопросом столь глубоко знающего и понимающего текст Маркеса, искренне и радостно откликнулся:

– Слушай, как здорово, что тебя это интересует! Сейчас объясню…

И начался интереснейший профессиональный разговор писателя и философа-литератора. Они как будто вцепились друг в друга, забыв об окружающих.

– Ну, хватит, – раздался через несколько минут голос Михаила Рощина. – Если вам так интересно вдвоем, мы можем вас оставить наедине. Пошли, ребята.

Тут уже все загалдели. Получилось, что Достоевский разбудил их всех и каким-то образом примирил.

К черту политику!.. Поговорим о литературе!

Говорили горячо, перебивая друг друга – не дожидаясь перевода. Но тут главный цензор – сопровождающая писателя Марина – твердо сказала: «Больше нет времени. Машина ждет. У нас другая встреча».

Прощаясь, Маркес подарил нам с Юрой свою книгу «La Hojarasca» («Палая листва») со словами: «Козлу Юрию от козла Габриэля – в память о козле Федоре». А на самой книге подписал: «Юре и Ирине в память о козле Федоре. Габриэль. 1979, Москва».

Спустя несколько месяцев я прочитала в одном из интервью Маркеса, опубликованном в мексиканском журнале, что он повстречался в Москве в писательском поселке с очень интересным анархистом Юрием.

Кашмир. Встреча с тем, кто искал могилу родившегося в хлеву

Весной 1979 года, отработав на конференции «Движение неприсоединения в современном мире» в Дели, я отправилась в Кашмир. В аэропорту в ожидании самолета в Сринагар разговорилась с двумя молодыми чешками из Праги, учеными-биологами, которые тоже летели в Кашмир, правда, другим рейсом. Не помню, говорили ли мы по-русски или по-чешски, а может, и по-английски, и вскоре попрощались. Вдруг чувствую спиной, что на меня кто-то пристально смотрит. Жду объявления посадки. И тут ко мне подходит мужчина средних лет и обращается по-английски:

– Ну что, попрощались со своими соотечественницами?

– Да, но только это не соотечественницы, они из Праги, а я из Москвы. А вы откуда?

– Я, вообще-то, грек, но давно живу и работаю в США. Меня зовут Василис.

– Очень приятно. А меня Ирина. Я лечу в Сринагар, а вы куда?

– И я туда же. Хочу посмотреть могилу того, кто родился в хлеву.

Я поняла слова «родился в хлеву», вернее, догадалась, хотя, видит бог, мой разговорный английский всегда был несопоставим с почти родным испанским. Не подавая виду, что не все понимаю, спросила:

– Если речь об Иисусе, то где это вы будете искать его могилу?

Мой новый знакомец хотел было пуститься в объяснение, но тут объявили посадку, и мы оба устремились к самолету. Пассажиров было немного, никто не заботился о местах, так что мы уселись с Василисом рядышком и пустились в самую доверительную беседу.

Василис, выходец из богатой греческой семьи, в молодости отправился в Америку, создал там свой бизнес и вот теперь по прошествии многих лет неожиданно увлекся суфизмом.

Суфизм? Что это? Проще ответить на вопрос, есть ли жизнь на Марсе…

Но он как-то доступно объяснил мне, что суфизм – это путь к Истине. Суфий – человек, который верит в непосредственное приобщение к Всевышнему, то есть к Истине, потому что Истина есть не что иное, как одно из имен Всевышнего. Целью своей жизни он считает собственную реализацию на этом Пути. А свой путь в Кашмир совершает ради того, чтобы увидеть могилу Христа в Роза Бале, что находится в Сринагаре.

Индуисты, буддисты и мусульмане, – просвещал меня спутник, – считают, что Иисус провел свою молодость в Индии, потом несколько лет проповедовал в Палестине, где его распяли на кресте, но он остался жив. Вернулся в Индию, жил еще долго и был похоронен в Кашмире.

Все это показалось мне какими-то россказнями, если не чушью. Именно так я это расценила, ибо была атеисткой, продуктом советской семьи и школы, весьма далекой от мистики и всяческих суеверий. Кстати, я потом посмотрела эту «могилу пророка» – Роза Бал. Внутри деревянного строения, похожего на обычные дома мусульманского района Сринагара – туда можно было заглянуть в окно, – стоит большой саркофаг, покрытый тканью. Вот и всё. Обычная туристическая достопримечательность.

Но тогда я внимательно слушала. Все-таки интересно. Американский миллионер, одет просто, рассказывает интересно. Я тоже рассказала немного о себе, о том, как работала на Кубе, о том, что еду в Кашмирский университет на три недели, но никакой серьезной работы не будет. Обычный «научный туризм». «Так что оба мы с вами – туристы», – закончила я.

Прилетели. Пора прощаться. И тут Василис спросил, где меня можно будет найти.

– Не знаю. Надеюсь, что меня встретят, хотя сегодня воскресенье. Ну, буду звонить в университет, там меня и найдете.

Он дал номер отеля, в котором предполагал остановиться. Это был тогда еще мне совершенно непонятный hause boat – «гостиница на лодке». Потом я увидела эти бесчисленные маленькие гостиницы на лодках на прекрасном озере Дал в центре города. Лодки эти не плавали, а стояли на якоре у берега или на некотором расстоянии от берега у специальных причалов. А появились эти лодки-баржи с тех времен, когда сюда стали приезжать на отдых англичане. По закону они не могли покупать в Кашмире землю, вот и приходилось им строить «дома на воде». А потом и кашмирцы стали делать маленькие гостиницы для туристов.

Конечно, никто меня не встретил. Денег на такси у меня не было, да я и не знала, где этот университет. А у меня огромный чемодан, а в нем консервы и палки с колбасой, ведь жить придется три недели. И тут я с какой-то наглой отвагой обратилась к американскому туристу-миллионеру.

– Ну вот что. Если вы ищете Христа, потому что очень любите его, помогите ближнему. Присмотрите за моим чемоданом, а я пойду искать телефон.

Телефона не было нигде: это 1979 год и чудовищное захолустье. Но у летчиков, которых я разыскала, был телефон в офисе. Дозвонилась до университета. Воскресенье. Один дежурный. Я ему долго втолковывала, что я – ученый из Москвы, приехала работать, пришлите за мной машину в аэропорт. Наконец он сказал:

– Ждите, мэм.

Мэм ждала долго. Дежурный дозвонился до секретаря ректора, тот до ректора, который сладко спал и не сразу понял, какой ученый из Москвы? И почему женщина? К нам женщины никогда не приезжали. Но потом послал за мной машину, о чем в конце концов мне и сообщил довольный дежурный, выполнивший свой интернациональный долг.

Когда я вышла в зал аэропорта, там никого не было, но мой знакомый грек-американец терпеливо ждал. И более того, заверил меня, что уедет, только убедившись, что за мной приедут из университета.

Прошло еще какое-то время, и вдруг… по пыльной дороге на хорошей скорости, поднимая столбы песка, мчится огромный черный «мерседес». Это была машина ректора. И тут что-то странное произошло с моим новым другом. Он вскочил и, не говоря ни слова, юркнул в такси и умчался. Впрочем, мне было не до него.

Меня отвезли в университет, поселили в студенческом кампусе. По ночам там было холодно, и одна мышка приноровилась забираться ко мне в койку. Однажды хотела даже залезть в мою пижаму. «Слушай, это уже слишком!» – сказала я ей. Но не прогоняла, мышка была милая и скрашивала одиночество.

Впрочем, скоро ректор дал мне в помощницы хорошую девушку, которая не только организовала для меня встречи в университете, но вскоре привела в свой дом, где большая мусульманская семья приняла меня как родную. А я порой и шутя, и в серьез говорила им: «Да ведь я – мусульманка». И они верили, потому что им хотелось верить.

А мой американский турист не проявлялся. Почему? Это я поняла позже, когда дозвонилась до него и он признался, что, увидев мчавшуюся за мной машину, вдруг решил, что я, как и все русские, – из КГБ и иметь с ними дело опасно. И мне было не до смеха, я поверила бедолаге, потому что буквально за два дня до этого две прелестные девушки-аспирантки, которые пришли познакомиться со мной, меня буквально огорошили.

– Извините, но мы первый раз видим русскую женщину.

Поговорили. Они расспрашивали меня о жизни в СССР, холодно ли жить в Москве, много обычных вопросов. И вдруг неожиданно:

– А вы – коммунистка?

– Да, – призналась я. – Член партии.

– А у вас есть с собой пистолет?

– Какой пистолет? О чем вы?

– Ну, если вы коммунист, значит, вы из КГБ, значит, у вас должен быть пистолет.

Я расхохоталась. Но убедить их в том, что я не из КГБ, а из Академии наук, было не просто. Потом мы сдружились. Вот почему мне легко было понять жуткий испуг моего американского знакомца. Потом мы подружились и с ним. Он уезжал раньше и попросил адрес, чтобы писать мне. И тут я сказала ему прямо:

– Писать мне не надо. Нельзя. Нам не разрешают давать домашний адрес иностранцам, тем более американцам. Вот за этим действительно следят в КГБ. Но пиши мне на адрес моей испанской мамы в Мадрид.

Он писал, поначалу много. Эти письма Кети мне не пересылала, но в своих письмах говорила, что приходят для меня «нежные строки» от того, кто искал родившегося в хлеву.

Глава одиннадцатая

Перестройка. Новое мышление

Всего на одно лишь мгновенье

Раскрылись две створки ворот,

И вышло мое поколенье

В свой самый последний поход.

Булат Окуджава

«Глухая пора листопада» семидесятых и начала восьмидесятых годов подходила к концу. Мы пережили фестиваль награждений Брежнева и приветствий в Георгиевском зале, а потом и череду похорон престарелых генсеков по «абонементу», как шутили москвичи, когда Шопен по радио и телевидению извещал население об очередной утрате.

И вдруг повеяло чем-то новым в самих номенклатурных верхах. Сначала шепотком, а потом все громче заговорили о Горбачеве. Наконец-то появился молодой, кажется, умный и честный человек, готовый реально менять жизнь внутри страны и предложить совершенно иную внешнеполитическую повестку в духе «нового мышления» и диалога. Наш неуклюжий тяжелый советский корабль поворачивался к миру, к свободе. По крайней мере, такими были наши надежды.

Начиналась своего рода «революция сверху» – перестройка. И начала ее не молодежь, а шестидесятники вместе с «бывшими комбатами». Одним из таких «комбатов» был А. С. Черняев, который с Горбачевым пережил «звездные часы» своего реального бытия в большой политике.

Наш Граф

Не знаю точно кто, наверное, Саша Бовин, любивший всем давать прозвища, назвал его Графом. Так называли его и все мы, птенцы Румянцевского гнезда, разлетевшиеся из Праги, из международного журнала «Проблемы мира и социализма», по разным весям, вернее, по разным учреждениям, научным институтам, газетам и журналам.

Черняев заметно выделялся среди нас. Были в нем какой-то аристократизм духа, чувство собственного достоинства и доброжелательности к людям. Никогда не выказывал он перед окружающими своей эрудиции, явного интеллектуального превосходства и общался с друзьями и коллегами с какой-то присущей ему толерантностью, как теперь бы сказали, тогда этого слова в ходу еще не было. Умел выслушать другого, не согласиться, если считал это нужным и важным, но никогда не «переходил на личности». Что и говорить, было в нем нечто от аристократа, а может, просто хорошее воспитание в традициях русской культуры.

Во всяком случае, его индивидуальная культура совсем не соответствовала тому образу ответственных партийных товарищей с брюшком и отвисшими физиономиями, что ходили по коридорам Международного отдела ЦК. Эта его индивидуальная культура, строго говоря, не соответствовала и тому, чем ему приходилось заниматься по службе в этом отделе многие и многие годы. Спасало выработанное с годами «двоемыслие» при сохранении «внутренней логики», как сам он это определил в своей замечательной и недооцененной, на моя взгляд, книге «Моя жизнь и мое время». Да, спасать-то оно спасало, но не всегда. После ввода Советских войск в Прагу в августе 1968 года был он готов бросить всё и уйти куда глаза глядят.

Юрий Карякин и Анатолий Черняев на Первом съезде народных депутатов. Июль 1989

Так или иначе, звали мы его Графом. Но я еще называла его и «нашим сватом», потому что он, вовсе не предполагая этого, как-то мимоходом, предопределил мою судьбу, «сосватав» нас с Карякиным[58], и прошел через всю нашу с Юрой жизнь. Порой был совсем рядом, порой отдалялся, но в самые трудные дни, когда решался – не преувеличиваю – вопрос жизни и смерти, оказался самым надежным другом.

В конце «оттепели», когда в «Правду» на место Алексея Матвеевича Румянцева пришел чинуша Зимянин и стало ясно, что Карякину с ним не работать, Черняев посоветовал: «Создается новый академический Институт международного рабочего движения. Не обращай внимания на название. Там директором будет Тимур Тимофеев, человек широких взглядов. И поскольку ему, сыну американских коммунистов, благоволит Борис Николаевич Пономарев (заведующий Международным отделом ЦК. – И. З.), думаю, там можно будет спокойно работать». Карякин так и сделал и проработал в этом институте до пенсии, хотя занимался и другими делами: Достоевский, Театр на Таганке, «Современник», публицистика…

Сам Толя, как нам казалось, спокойно принял решение работать в Международном отделе ЦК. Там на излете «оттепели» сложилась группа консультантов из умных, образованных и широко мыслящих людей (Александр Бовин, Георгий Арбатов, Олег Богомолов, Николай Иноземцев). Им представлялось, и до какой-то степени так и было, – появилась возможность как-то влиять на политику. И хотя влияние это было ограниченным, им удавалось в тех материалах, что они писали для Брежнева и «руководства», корректировать формулировки, чтобы – как заметил в своих дневниках А. С. Черняев – «не провоцировать разрастание „холодной войны“, не тянуть дело к катастрофе. Ведь если бы речи для Брежнева, Андропова и т. п. попали в руки черносотенцев, которых было полно наверху, то неизвестно, чем бы кончились 70-е годы».

Правда, мне помнится, Юра подтрунивал частенько над своим другом: «Ну что, вписал свое деепричастие?» У друга всегда хватало чувства юмора отшутиться. Но так ли просто все было? Теперь, когда я уже после ухода нашего друга из жизни внимательно перечитываю его книги, меня вдруг обжигают его слова: «…в 60-х годах началась моя долгая и мучительная служба возле политики»[59].

Но жил А. С. Черняев по законам московской интеллигенции, а не цековских чинуш. Вместе мы ходили на поэтические вечера Давида Самойлова, с которым Толя учился в школе. Слушали выступления еще одного Толиного друга – поэта Коржавина. Встречались в мастерской Эрнста Неизвестного, которая в те годы стала своеобразным клубом интеллектуалов. О политике говорили мало, больше о литературе, живописи, кино, театре. Сам Анатолий Сергеевич спустя годы так вспоминал об этом: «Я был хорошо знаком, даже вроде дружен с Эрнстом Неизвестным. Свел меня с ним Карякин. Мы часто бывали в его студиях – сначала возле Сретенки, потом на улице Гиляровского. Обычно пили много водки, ели колбасу и, плохо слушая друг друга, кричали „об искусстве“ и просто „за жизнь“»[60].

И вот грянул 1968 год. Наши танки вошли в Прагу. Все надежды на «социализм с человеческим лицом» рухнули. Юру исключили из партии за «идеологически неверное» выступление на вечере памяти Андрея Платонова в Центральном доме литераторов. Все было готово и для увольнения Карякина с работы. Удавка затягивалась. Помог Черняев. В одной из своих командировок, оказавшись в самолете рядом с председателем Ревизионной комиссии ЦК А. Я. Пельше, прямо сказал ему: «Карякин – честный человек, прошу ему помочь». И сработало.

Да, Толя был спасителем, и не только для Карякина. Помогал многим художникам, пишущим людям, талантливым театральным режиссерам. Но и они были для него спасением. Вот что пишет он в дневнике в начале семидесятых годов: «Все время хочется куда-нибудь сорваться, с кем-то встретиться из „свободных“ моих друзей <… > давно зовет Борис Слуцкий к подпольным художникам… К Дезьке (Давид Самойлов. – И. З.) съездить в Опалиху, с Карякиным потрепаться…»[61] И это общение давало ему возможность понять, что «новые явления в литературе, живописи, кино свидетельствовали о глубоком разочаровании и усталости общества от советской действительности»[62].

Однажды, кажется, в феврале 1986 года, Карякин весело сказал мне: «Ну всё, наша взяла. Если Горбачев выбрал себе в помощники по международным делам Черняева – мы победим!» И тут же расхохотался: нарочно не придумаешь, два моих друга, оба Толи, один, правда, Беляев в журнале «Век ХХ и мир», другой – Черняев – бери выше!

Как это совпадало с нашими надеждами! Ведь это было время, когда Юрий Карякин и Алесь Адамович целиком погрузились в проблемы ядерной и экологической угрозы человечеству.

Карякин бомбардировал своего друга, нового советника Горбачева по международным делам, письмами. Вот некоторые выдержки из подготовительных материалов к ним, на мой взгляд, весьма показательные: «…надо развивать принцип: гуманизация политики и политизация гуманизма перед лицом угрозы смерти человечества. <…> Одно наблюдение, вывезенное мною из Копенгагена (Карякин в 1986 году впервые участвовал в международном семинаре в Дании. – И. З.). Видишь рост доверия к нам, рост нашего духовно-нравственного авторитета. Впервые не крякаешь от стыда, а, слушая и читая М. С. Г., радуешься и гордишься. И сам чувствуешь себя так, как примерно (помнишь?) после XХ съезда. И впервые за 20 лет работается не печально и не впрок, а радостно и на сегодня, на сейчас. <…> Но сколько людей ждут-выжидают: не слетит ли? А пока стараются поставить на две карты сразу: вроде бы поддерживают новый курс, но в то же время вкладывают денежки в другую компанию. Пишут наверх, угрожая хаосом. Пишут, доносят – значит, ненавидят, боятся, растеряны. Сейчас по всей России, во всех головах такой скрип и такой скрежет идет, что оглохнуть можно. Скрипят старые мозги, скрежещут неподвижные извилины, ломаются привычные стереотипы и скрипят, скрежещут от столкновения с реальностью, от необходимости и неизбежности думать своей головой, работать самостоятельно, по-новому. В общем-то, скрип веселый, вдохновляющий: банкроты лопаются окончательно, а люди, которым есть что сказать и сделать, наоборот, набирают силу – дождались своего часа, но ведь и подготовили его, этот час».

Карякин возвращается в публицистику

Возвращение Карякина в публицистику началось в первой половине восьмидесятых годов. Главной темой его статей тогда стала угроза самоуничтожения человечества в ядерной войне, международный терроризм с возможным применением ядерного оружия и экологические проблемы.

Статьи Карякина вызвали споры, горячие обсуждения. На них обрушились ретрограды «партийных основ», идеологи всяких рангов, от Отдела ЦК по идеологии до заштатных лекторов общества «Знание». Автора обвиняли в «алармизме», «пацифизме» и вообще во всех смертных грехах. Насторожились чекисты.

Вспоминаю, как на одной официальной встрече ученых из ИМЭМО с нашими иностранными коллегами и журналистами – встреча, естественно, проходила под пристальным присмотром служб безопасности – я хотела подарить одному американскому специалисту по Латинской Америке, моему другу, номер журнала «ХХ век и мир» со статьей Карякина. Маленький неброский журнальчик. По-видимому, наш «куратор» из КГБ никогда его не видел и решил, что я передаю какой-то самиздат. Выхватил журнал из моих рук, приведя в полное недоумение иностранного ученого, быстро спрятал его и буркнул: «Потом разберемся».

Все эти статьи вошли в книгу «Не опоздать», вышедшую в питерском издательстве Ивана Лимбаха (2011). Но что удивительно, предупреждения Карякина об угрозе самоубийства человечества в случае безумия правителей, да и не только правителей, но и нового поколения бездумных патриотов вновь прозвучали уже в конце второго десятилетия XXI века.

Приведу публикацию «Новой газеты» в дни майских праздников Победы (№ 49 от 8 мая 2019). Ее подготовил Сергей Казарновский, заслуженный учитель России.

Когда в 2014 году я вдруг стал слышать залихватские тексты телеведущих, депутатов, позже премьер-министров, глав государств, причем иностранных также, о выяснении отношений с помощью ядерного оружия, я обалдел… Они что, сошли с ума? В середине 80-х, когда я уже работал в школе, мне дали прочитать статью замечательного русского литературоведа, публициста Юрия Карякина «Не опоздать!».<…> И сейчас, накануне Дня Победы, я хочу напомнить о том, что написал Юрий Федорович Карякин.

«Сейчас перед нами одна-единственная сухая и жестокая посылка, одно-единственное «дано»: человеческий род, вся жизнь стали практически – технически! – смертными. Да, раньше веками, тысячелетиями все мироощущение, все мировоззрение наше основывалось на том, что хотя отдельный человек смертен, зато человечество практически бессмертно. Работал и все совершенствовался именно этот механизм сознания, механизм, запрограммированный природою именно на практическое бессмертие человечества, на практически бесконечное его развитие. Но чем может восполниться смерть всего человеческого рода? Над кем это будет «победа» и чья?!!!».

Не опоздать бы сейчас перечитать эту книгу Юрия Федоровича Карякина.

В 1987 году журнал «Знамя» опубликовал статью Карякина «Стоит ли наступать на грабли», которая вызвала в нашем обществе, освобождавшемся тогда от страха и предрассудков, совершенно неожиданный резонанс. К нам домой привозили из редакции буквально мешки писем. Удивительно, но писали не только столичные жители, но и люди из провинции. Казалось, что выходившие огромными тиражами «толстые» журналы читала вся страна.

О чем эта статья? Как она родилась и почему вызвала такой резонанс?

В журнале «Дон» за 1987 год был напечатан роман Бориса Можаева «Мужики и бабы», роман острый, честный. Время было еще неопределенное: куда повернет вся эта «перестройка» и «гласность»? И если в Москве уже чувствовалось, что время перемен грядет неодолимо, в провинции все еще заправляли партийные начальники. Сын Жданова, Юрий Андреевич Жданов, ректор Ростовского университета, побывавший несколько лет в роли законного зятя «усатого хозяина», решил дать бой по примеру папеньки писателю Можаеву. Он написал в редакцию «Дона» клеветнически оскорбительное письмо в адрес автора романа, уверенный в том, что по его велению и роман и автор будут немедленно изничтожены.

Борис Можаев и редакция «Дона» предложили Карякину на страницах журнала ответить Жданову. Писал он, как всегда, долго и мучительно. А в это время хитрован Жданов, учуяв ветры перемен из Москвы, вдруг написал в редакцию и «отозвал» свое письмо, потому что «теперь не время ударять» по Можаеву.

Вот тут-то Карякин разозлился всерьез и решил дать бой номенклатурному сынку и иже с ним. Сказалась карякинская «бульдожья хватка». Статья его была адресована собирательному социальному типу – некоему Инкогнито, который открыто и анонимно продолжает препятствовать очистительному процессу в обществе, пользуясь для этого приемами самыми нечистоплотными. Как уничтожить злокачественное в общественном организме, излечить больное, уберечь здоровое? Чем искупить страшные жертвы лихолетья, постепенно сменившиеся апатией безвременья? Только правдой. Мы не можем идти дальше с грузом налипшей на ноги грязи, если вышли из болотистых дебрей на прямую и честную дорогу.

Статью читали, передавая из рук в руки. Было несколько публичных ее обсуждений – в Доме литераторов, в университете, в клубах.

Помню, как не мог прорваться на одно из таких обсуждений Михаил Жванецкий. Его какое-то время держали на руках в проеме двери, а потом буквально внесли в зал. Студенческие аудитории тоже были забиты до отказа. Время было такое: всем хотелось выговориться. Это были уже не «кухонные посиделки». Говорили без страха: Сталин и большевистский режим уничтожили интеллигенцию, здоровые силы крестьянства. Задавались вопросом, как родилось поколение людей, ставших палачами, доносчиками, как появился социальный тип людей без совести, без чести, без веры, со своим корпоративным эгоцентризмом и полным презрением к остальной части общества? Ссылаясь на карякинскую статью, вспоминали и рассказывали, как расплодившиеся Инкогнито могли совершить над неугодным человеком любое надругательство, объявив его «врагом народа».

Своеобразным продолжением стала вторая нашумевшая статья Карякина «„Ждановская жидкость“, или Против очернительства», напечатанная в майском номере журнала «Огонек» в 1988 году. Тут уже Карякин бил наотмашь по главному соучастнику террора 1937–1938 годов Андрею Жданову, который визировал так называемые «расстрельные списки». Это он обрек блокадный Ленинград на голод, отказавшись вернуть в город эшелоны с продовольствием, которые шли в Германию в начале войны. Это он в 1946 году организовал погром Ахматовой и Зощенко. Вот тогда, как писал автор, у исстрадавшихся от него ленинградцев родилась невеселая шутка, грозившая в случае доноса немалым «сроком». Была в XIX веке так называемая «ждановская жидкость», которой заглушали, забивали трупный запах (так сделал Рогожин в романе Достоевского «Идиот»). Но Жданов кропил культуру «ждановской жидкостью», которая была смертельной, трупной и смердела, а выдавалась за идеологический нектар.

Известный в те годы пародист Александр Иванов откликнулся на эту статью Карякина такой эпиграммой:

Как не воздать ему за прыткость

Непритязательной строкой:

Смахнул он «ждановскую жидкость»

Своей карякинской строкой.

Публицистика привела его в политику

Карякин попал в политику, потому что тогда разбуженные люди хотели выдвинуть в депутаты тех, кому доверяли.

В начале февраля 1989 года в дверь нашей квартиры неожиданно позвонили. На пороге стояли два незнакомых молодых человека.

– Юрий Федорович! Мы из Фрязино. Мы создали инициативную группу по выборам на съезд народных депутатов и просим вас баллотироваться в депутаты от нас…

– Ребята, а это ваше предложение – серьезно? В смысле – есть шансы? Хотя Фрязино, конечно, не Якутск, но местный кандидат жителям наверняка будет ближе…

Ребята заговорили горячо, перебивая друг друга:

– Главное – люди вам поверят. Ведь раньше выборов не было в принципе. А теперь будут настоящие встречи с избирателями. Людям нужны не программы-словеса, им нужны честные депутаты.

Карякин задумался. Ребята правы. Личность – это уже программа. Главное, чего нам не хватает кровно, – личностей. Какие законы будут приняты, важно, но еще важнее, кто их будет выполнять. Голосовать. Делать запрос министру. Личность – это поступок в экстремальных обстоятельствах.

Он сказал тогда ребятам, а на встречах с избирателями повторил:

– Я вообще не верю в наилучшую программу, отточенную до деталей. Верю в позицию.

В общем, согласился. Началась предвыборная гонка. Сил потратил много. Ребята прекрасно работали. Но пришлось сойти с дистанции по собственному решению. Решил отдать «свой голос» в пользу Николая Травкина.

А история с Травкиным была такая. Как-то утром, довольно ранним, в марте 1988 года сидел Юра в своей клетушке на Перекопской и соображал, как бы добраться до Фрязино. Машины нет. (Я после аварии в больнице.) Ребята его тоже бесколесные. Денег нет. А надо обязательно быть на встрече с избирателями, там многое решилось. И вдруг звонок в дверь. Что за ранний гость? Открывает. Стоит молодой красивый парень с открытым лицом.

– Вы Карякин?

– Ну я.

– А я Травкин. Николай Травкин, Герой Соцтруда, может, слышали о методе Травкина в строительстве? И ваш соперник. Вот еду во Фрязино. У меня машина. Поедем вместе?

Поехали. Поговорили. И парень этот ему понравился. Прямой, открытый, видно, прочно стоит на ногах. Хочет перемен, аж руки чешутся. Послушал, как выступает. Убедительно. Люди его в Подмосковье знали. А противостоял ему кандидат от партийно-хозяйственной номенклатуры Смирнов, директор авиационного (ракетного) завода. Ну и решил Карякин помочь Травкину, не распыляя голоса тех, кто хотел сдвинуть дело с мертвой точки. Обратился к тем избирателям, что ему симпатизировали, – отдайте голоса за Травкина. И Коля победил!

Карякин же оказался избранным на Первый съезд народных депутатов от Академии наук совершенно для него неожиданно. Конечно, никакой он был не политик, просто тогда многие искали честных людей, потому что пришло переломное время.

Глава двенадцатая

Новая жизнь в ИМЭМО. Примаков

В годы перестройки директором нашего института стал Евгений Максимович Примаков (1985–1989). И это оказалось естественно и закономерно. Ворвались не просто ветры перемен, гласности, свободы дискуссии, пришли и новые формы организации нашей научной работы.

Примаков ввел так называемые «ситуационные анализы». Своего рода «мозговые атаки»: собираются лучшие специалисты по какой-то определенной и востребованной жизнью проблеме и высказывают свое мнение, без оглядки на дозволенность и недозволенность, без расшаркивания перед авторитетами. Участвовали специалисты, готовые, не оглядываясь, как было принято раньше, на «внутреннего цензора», высказываться свободно, критически и по возможности конструктивно.

Во внешнеполитической тематике сначала осторожно, а потом все более уверенно прокладывалась дорога к необходимым компромиссам. Когда ценой неимоверных усилий с нашей стороны установилось ядерное равновесие, ученые ИМЭМО предложили термин «разумная достаточность». Внутренний валовый продукт СССР был намного меньше американского, и удержать «зеркальный ответ» американской гонке вооружений было невозможно.

Примаков подталкивал сотрудников, конечно, тех, кто умел писать и кто хотел высказаться: «Давайте свои статьи, заметки в журналы, газеты. Неважно, где опубликуетесь, важно, чтобы ваши идеи, мысли стали доступны для широкого обсуждения».

За годы перестройки из ИМЭМО Примаковым было отправлено много «записок» (так назывались у нас важные теоретические документы) в правительство, ЦК, МИД, в которых отвергались старые догмы и делались конструктивные и порой весьма практические предложения. И хотя проходили они через жернова догматиков «старой гвардии» с огромным трудом, дело делалось. «Процесс пошел!» – как говорил Горбачев.

Для меня годы работы в ИМЭМО при директоре Примакове стали самыми интересными. Идеи «нового мышления», необходимости рынка, конкуренции, понимание неизбежных процессов глобализации мира, как экономической, так и политической, конкретные планы разрядки и разоружения, даже сахаровские идеи конвергенции давно были у многих из нас на уме, да и на языке. Хотя для чиновников старой системы, и партийной, и хозяйственной, идеи о неизбежной конвергенции, то есть о взаимовлиянии двух систем – социалистической и капиталистической, оказались самым неприемлемым, считались полным отступлением от марксизма-ленинизма.

* * *

Примакова и в шутку и всерьез называли в академических кругах «ракетой вертикального взлета». Действительно, карьера этого очень талантливого человека и талантливого организатора порой не поддается даже осмыслению.

Молодой парень тбилисской закваски (а грузинское сознание, грузинский кодекс чести, заметьте, – это нечто особенное) приезжает учиться в голодную послевоенную Москву. Арабское отделение Московского института востоковедения и аспирантура на экономическом факультете МГУ, работа корреспондентом в арабской редакции иновещания Гостелерадио. Уже в двадцать лет он возглавил коллектив из семидесяти человек, среди которых он был самым молодым.

В ИМЭМО Примаков впервые появился в 1959 году еще при директоре Арзуманяне. Он уже защитил кандидатскую диссертацию по экспорту капитала в арабские страны в Институте экономики и стал работать у нас старшим научным сотрудником. Но в 1962 году ушел по собственному желанию из-за непонятного и не объясненного и поныне конфликта с кураторами из Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС.

И тут – первый его взлет (так, по крайней мере, расценили это его друзья) – обозреватель, а потом и собственный корреспондент газеты «Правда» в Египте (1962–1970). Конечно, пошли разговоры, что без сотрудничества с КГБ тут не обошлось, хотя известно, что корреспондентская сеть «Правды», в отличие от ТАССа, никогда не использовалась «органами» в качестве «оперативного прикрытия». Другое дело, что Примаков выполнял на арабском Востоке важные «деликатные» поручения, потому что сумел наладить дружеские отношения и с представителями Организации освобождения Палестины, и с курдскими повстанцами и их лидером Барзани. Вскоре он сблизился и с самим Саддамом Хусейном, победу которого предсказал много раньше, чем это поняли другие специалисты. Наладил деловые связи с лейтенантом Тариком Азизом, человеком, близким к Саддаму, потом и с президентом Сирии Хафизом Асадом. Оставаясь расчетливым и осторожным реалистом, он был ценным информатором и для разведки, и для властей. Ну и конечно, меры безопасности и связь обеспечивали ему сотрудники КГБ.

В 1969 году Примакова пригласил в ИМЭМО новый наш директор Николай Николаевич Иноземцев, хорошо знавший его по работе в «Правде». Семь лет Примаков помогал ему на посту замдиректора.

Я уже работала в эти годы в институте, хотя с Примаковым тогда еще не сталкивалась. Помню только, что в нашем Отделе развивающихся стран некоторые посмеивались, когда разнесся слух, что два журналиста – Евгений Примаков и Игорь Беляев хотят коллективно защитить докторскую диссертацию по совместно написанной ими книге «Египет: время президента Насера». Предложение им сделал сам Иноземцев, сославшись на опыт «технарей» – они же так делают! Ему нужен был на посту заместителя доктор наук и побыстрее.

Но у соискателя Примакова хватило здравого смысла и достоинства отклонить это предложение начальства и написать докторскую диссертацию самостоятельно. Недоверие к новичку и разговоры о его некомпетентности быстро прекратились.

Для Евгения Максимовича – это могут засвидетельствовать все, кто с ним знаком, – именно работа всегда была на первом плане. И только потом друзья, застолья, где он был первоклассным тамадой, семья, Лаура и даже любимый сын Сашка. Лаура порой не без юмора жаловалась нам с Оксаной, ее и моей близкой подругой: «Вот сидит до ночи на работе, придет усталый, только спросит: „Дети накормлены?“ – и заваливается спать. А назавтра ни свет ни заря – его и след простыл».

Евгений Максимович Примаков. Таким он пришел в ИМЭМО. 1985

Кто работал в те годы в наших гуманитарных академических институтах, знает, что «гениев» было много, а работать оперативно – некому. Приходили на работу два дня в неделю, остальные – «неприсутственные». С утра любили попить чайку, просмотреть, что пишут в закрытых изданиях «белого» и «красного» ТАССа корреспонденты разных стран, полистать свежие номера американских и европейских изданий и только потом приступить к «научной теме». Большинство из нас никогда не бывали в тех странах, о которых писали, многие вообще ни разу никуда за границу не выезжали, были «невыездными». Кто-то настучит, что коллега читает Солженицына, какой-то информатор (а их в институте, как говорили, было один на четырех сотрудников) передаст только что услышанный свежий анекдот – вот тебе и неблагонадежность.

Примаков же пришел к нам, имея уже солидный опыт работы за границей, причем в разных странах. Ему всегда хотелось в научной работе практической отдачи. А у нас ведь издавна ведется: изобретет какой-нибудь гений нечто замечательное, нужное для промышленности, а потом начнется многолетнее «внедрение» (словечко-то какое придумали – в недра заглубиться и оттуда уже не выбраться). Так вот, «внедрение» это, как правило, ни к чему не приводило. А уедет такой русский «гений-изобретатель» в США, глядишь, там уже в каждом доме телевизор стоит.

Евгений Максимович не боялся брать ответственность на себя и защищать своих людей. Вот один лишь пример. В организации «ситуационных анализов» активно участвовал молодой кандидат технических наук Владимир Любченко, энтузиаст применения математических методов. Он частенько бывал в нашем доме, где собирались не только друзья-писатели (Аркадий Стругацкий, Наум Коржавин, Николай Шмелев), но и интересные ученые. Заглядывал и просвещал нас Арон Каценелинбойген, талантливый экономист из знаменитого Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ), где он занимался теорией принятия решений и оптимального функционирования экономики. Теперь он работает в США. Частенько заглядывал и блистательно витийствовал социолог Владимир Шляпентох, участвовавший в создании эмпирической социологии и в проведении первых исследований общественного мнения. Его привел к нам Борис Грушин – кажется, перетащил его из Академгородка Новосибирска. Он позже тоже уехал в США. Тогда немало было молодых энтузиастов, считавших, что изучение общественного мнения и информация о нем властей приведут к пусть медленному, но преобразованию советского общества в общество либерального социализма или социализма с человеческим лицом.

То ли кто-то стукнул на Любченко, что он общается с «антисоветчиками», то ли он сам неосторожно высказывался публично, на него начали «стучать» Примакову. Но у того всегда было свое мнение. И когда Любченко решили выкинуть из списка ученых, представленных на Государственную премию за ситуационные анализы, Евгений Максимович настоял на том, чтобы тот был включен и получил заслуженное признание.

Конечно, выходившие из института «записки», документы для ЦК, правительства, МИДа серьезно редактировались. Примаков никогда не противопоставлял позицию института официальной линии в открытую. Как верно признал Г. И. Мирский, его коллега и конкурент по ближневосточным проблемам: «Неизбежная в те времена доза конформизма позволяла Примакову создать плацдарм, с которого он впоследствии действовал, принеся стране много пользы».

Замечу, что для большинства ученых, а теперь и чиновников, звание академика – запредельная мечта. Оно пожизненно гарантирует не только высокий социальный статус, но и значительные материальные блага. Примаков, кажется мне, меньше всего думал об этом. Его всегда обуревала жажда деятельности, стремление к получению максимально эффективного результата для своего института, для коллектива, с которым работал, и в конечном счете – для государства. Он всегда был прежде всего – государственником, в первоначальном смысле этого слова.

«Меня по жизни вела судьба, не только предопределяя тот или иной сдвиг, поворот, переход в другое качество, но отводя в сторону от различных капканов и западней», – пишет он сам в своей последней книге «Встречи на перекрестках». И все-то у него получалось легко, делалось будто само собой.

Евгений Максимович обладал даром завоевывать расположение людей, как тех, с кем работал, так и тех, кто находился наверху, во власти. И там ценили его полезность, его умение преподнести новые идеи так, что начальство не раздражалось, а склонялось их принять. Он, несомненно, принадлежал к «внутрисистемным» силам оппозиции, которые во многом подготовили перемены. Подхватив сделанное Александром Николаевичем Яковлевым (тот был директором ИМЭМО с мая 1983-го по июль 1985 года), добился того, что основной костяк наших блестящих «невыездных» ученых получил возможность выезжать за рубеж, участвовать в международных конференциях, общаться свободно с иностранными коллегами.

Порой проявлялись в нем и черты умеренного и прагматичного консерватора. «Ну что вы все кричите о ликвидации социальных привилегий, – как-то впрямую сказал он на общем собрании в институте. – Хотите все разрушить? Вот потеряете свои привилегии, хотя бы академическую поликлинику и больницу, еще поплачете». Так вскоре и случилось.

В 1989 году он возглавил парламентскую комиссию по борьбе с привилегиями, секретарем у него работала молодой депутат Элла Памфилова. Госслужба не должна быть «кормушкой» для аппаратчиков, но и нельзя скатиться к уравниловке – таков был упор в работе комиссии. По рекомендации комиссии в общественное пользование были переданы санатории, дома отдыха, лагеря, находившиеся в так называемом Четвертом управлении Минздрава. Но уже была видна другая опасность: образовавшийся в результате ликвидации привилегий одной группы «вакуум» быстро заполнялся другой. Во властные структуры пришли совсем другие люди. И Элла Панфилова, которую я знала неуемной, борющейся за справедливость девочкой-депутатом, превратилась в даму от власти.

Евгений Максимович для многих имэмовцев был, что называется, «свой». Наши «старики» знали его с молодых ногтей. К тому же все в институте знали и другое: если кто серьезно заболел – неважно, ведущий исследователь или уборщица – и нужна помощь, надо сказать об этом Примакову. Он всегда, как только узнавал о беде, – помогал.

Может быть, унаследовал эту отзывчивость от матери-врача, у которой, как вспоминают друзья тбилисского детства Жени, был редкий дар – она так сопереживала людям, лечила простуды, отравления, промывала желудки, прокалывала уши, вправляла вывихи, что каждый чувствовал себя рядом с ней родным человеком.

Он потерял своего любимого сына, когда тому было всего двадцать семь лет. Саша умер от сердечного приступа на первомайской демонстрации 1981 года во время дежурства на Красной площади. У него был врожденный порок сердца. С утра чувствовал недомогание, никому не сказал, стыдно было не идти со всеми. Он вообще никогда никому не говорил о своей болезни и не искал поблажек, чтобы за спиной не сказали: «Ну конечно, сын академика!»

Мне запомнился этот красивый и очень серьезный мальчик, когда он в 1977 году помогал отцу собирать книги, бумаги, «эвакуировать» кабинет заместителя директора ИМЭМО. Евгений Максимович переезжал в Институт востоковедения, куда его назначили директором. К этому времени Саша стал уже ученым-востоковедом, надежным помощником отцу, оставаясь при этом поразительно скромным молодым человеком.

И вот в первомайский день 1981 года случился сердечный приступ. Внезапно Саша стал оседать, опираясь о стенку: «Ребята, я умираю». Друзья отнесли его в Александровский сад. «Скорая» приехала слишком поздно, мешали ликующие толпы.

А через несколько лет ушла из жизни Лаура, которую Евгений Максимович так любил, которой так гордился.

Лауру я немного знала. Она дружила с самой моей близкой подругой и коллегой по институту Оксаной Ульрих. Да еще и раньше я слышала от Наталии Иосифовны Ильиной, писательницы, нашего близкого с Юрой друга, о грузинке Лауре Харадзе, что прекрасно играет на фортепьяно, замечательно красивой и к тому же умной.

Лаура действительно была хороша собой. Обаятельная, открытая, улыбчивая, с прекрасным чувством юмора. Верная в дружбе и всегда готовая помочь. Помню, пришли мы с ней к Оксане в больницу, у той случился прозопарез лицевого нерва. Прекрасное лицо моей подруги было страшно перекошено. Лаура, увидев это, разрыдалась, не могла сдержать эмоций, так что пришлось успокаивать не больную, а ее.

И так же трудно было порой удержать ее от резких политических высказываний, даже на банкетах. Она ненавидела Сталина, по указке которого расстреляли ее родителей. Ей было семь лет, когда она осталась сиротой и ее забрала в свою семью сестра отца – Надежда Харадзе, прекрасная оперная певица, жена известного в Тбилиси дирижера Димитриади. Так что Лаура выросла в музыкальной семье и сама была очень одаренна.

Была у нас с ней общая страсть – автомобиль. Когда она садилась за руль своего «запорожца» и лихо гоняла по городу, трудно было поверить, что это жена академика. Как-то мы ехали с ней на моем жигуленке, и вдруг отказали дворники: стекло грязное, почти ничего не видно, а я не останавливаюсь, осталось чуть-чуть. Вдруг она со своего места (рядом с водителем) резко жмет на тормоз, молча выходит и своим шарфом чистит окно.

– Ира, так ездить нельзя. Мы что, самоубийцы? – Она была права. Но каков характер!

У Лауры тоже был врожденный порок сердца, но она всегда жила и делала всё с полной отдачей. Поехала в шестидесятые годы с Женей в Египет, куда его направили корреспондентом. Несмотря на запрет врачей, после возвращения из Египта родила второго ребенка – дочку Нану. Принимала друзей Евгения Максимовича в любое время дня и ночи. Дом Примаковых был одним из самых гостеприимных в Москве.

И смерть ее была такой же внезапной, как и смерть сына. Они спускались с Женей в лифте, и она вдруг стала оседать: «Женя, я умираю». И умерла.

Наш спаситель

Евгений Максимович стал и для меня, и для Карякина спасителем. В марте 1988 года я попала в серьезную автомобильную аварию. На практически пустом Можайском шоссе, в районе 70-го километра, в теплый мартовский день в мой жигуленок внезапно со встречной полосы врезался «запорожец», ударил практически в лоб. «Это конец!» – только и успела подумать я. Оказалась под грудой железа: на ногах лежал мотор и раскуроченный передок моей машины и смятый багажник врезавшегося в меня «запорожца». За рулем его был заснувший за рулем вдребезги пьяный здоровый детина, секретарь Рузского райкома комсомола. Кстати, сам он почти не пострадал, только нос перебил рулем. Пьяным, как известно, везет.

Потом – «скорая», которую вызвал какой-то шофер грузовика, проезжавшего мимо. Маленькая придорожная больничка. Первая срочная операция. Потом ЦИТО (Институт травматологии и ортопедии), еще две операции, три месяца в гипсе, долгая реабилитация.

Комсомольский секретарь уже в машине, когда нас везли в больницу, предложил «договориться». Я не поняла о чем и почти сразу потеряла сознание. Очнулась на операционном столе. А секретарь очень быстро «договорился» с милицией. И оказалось, что он просто «не справился с управлением» и в аварии никто не виноват.

И вот лежу я дома, обе ноги еще в гипсе (В ЦИТО не могли долго держать больных, слишком много было покалеченных войной в Афганистане). Одна. Входная в квартиру дверь всегда открыта, приходят друзья и соседи покормить и помочь доползти до туалета. Вдруг звонок. Примаков.

– Что с тобой? Почему мне никто не сказал об аварии? Только что узнал. Кому надо позвонить?

– Евгений Максимович, я не знаю, кому надо звонить, но, кажется, дело находится в Одинцовском районе. А я уже чувствую себя хорошо. Спасибо.

Через два дня после звонка Примакова – помню, были первые майские дни – появляется этот комсомольский секретарь с красной гвоздикой в руке и почему-то поздравляет меня как ветерана с Днем Победы в Великой Отечественной войне. От его наглости я растерялась. И тут вдруг появляется Карякин. Увидев моего обидчика, сразу все понял:

– А, это ты, сучье племя. А ну, пойдем поговорим.

Поговорили. Не знаю, был ли мордобой.

Но сразу после вмешательства Примакова дело развернули на 180 градусов. Вдруг оказалась, что и врач «скорой помощи» показала: заснувший за рулем был пьян. Я получила компенсацию за причиненный материальный ущерб, правда, по неопытности не получила возмещения оплаты за лечение и реабилитацию.

А через два года понадобилась помощь Карякину. В 1990 году ему после трех инфарктов необходима была операция на сердце. Иначе не жить. Таков был приговор немецких специалистов народному депутату, приехавшему на международную конференцию в Германию. Помог Лев Копелев, наш «доктор Гаазе», живший в Кельне. Под его поручительство определили Карякина в Университетскую больницу Кельна. А. С. Черняев, помощник Горбачева, организовал звонок в клинику с просьбой от нашего президента сделать его другу, депутату Карякину, бесплатную операцию. Хирург клиники доктор Вивье сразу согласился. Но за пребывание в больнице надо было заплатить около 20 тысяч долларов. Для нас это были какие-то немыслимые деньги.

Опять помог Примаков. Вызвал меня в Москву (во время операции я была с Юрой) и спокойно, по-деловому распорядился: «Собирай у друзей сумму в двадцать тысяч рублей, я помогу обменять ее по официальному курсу (а курс тогда был 1 доллар = 68 копеек, в то время как на рынке валюты он составлял четыре-пять рублей). Расплатишься за больницу». Ну, бросила я клич. Никто из друзей не отказывался помочь – кто сколько мог. Собрали деньги. Расплатилась. Воистину в России – не имей сто рублей, а имей сто друзей.

А весной 2007 года снова обратилась я за помощью к Евгению Максимовичу.

Юра после тяжелейшего инсульта и почти месячного пребывания в коме с трудом возвращался к жизни. Но что это была за жизнь! Речь потеряна, двигаться он не мог, оставался на искусственном кормлении и дыхании. Лежал Карякин в лучшей, наверное, реанимации Москвы – в Институте нейрохирургии имени Бурденко. Туда пускали родных, и я каждый день, пока он был в коме, по совету врача, разговаривала с ним, уговаривала его и требовала: «Давай возвращайся! Ну что ты там застрял? Ты же сильный».

Но я понимала, что скоро его из Института Бурденко попросят. Место в этой реанимации стоило, кажется, для иностранцев чуть ли не пятьсот долларов в день. Знала, что и мне придется платить, хотя, конечно, гораздо меньше, но платить. Слава богу, накануне беды нашей я продала квартиру в Москве (мы ведь с 1993 года жили круглогодично в Переделкино), так что деньги у меня были, но улетали со скоростью даже не ветра, а ураганного шквала. Но это меня тогда вообще не занимало. Главный вопрос: куда теперь поместить больного, пока он настолько беспомощен и ему нужно быть в реанимационном отделении?

С Примаковым давно не виделась и не говорила даже по телефону. Он уже ушел из большой политики. Звоню. Коротко говорю о Юре. Он сразу по-деловому: «Поговорю с Александром Николаевичем Коноваловым, директором, он мой друг. Узнаю, что можно сделать. Не волнуйся».

Расскажу немного о Коновалове, которого я сама узнала еще в 1966 году, когда привела к нему, молодому, но уже известному в медицинском мире нейрохирургу, испанского хирурга, личного врача Франко Сиксто Обрадора. История почти фантастическая, но порой жизнь превосходит фантастику, даже научную.

В том далеком 1966 году в Москву приехала группа испанских врачей на Международный психологический конгресс. Сам факт – приезжают врачи из Испании, с которой у Москвы нет дипломатических отношений, из страны, где царит «фашистская диктатура» Франко! – в голове не умещался. Но моя испанская мама Энрикета Родригес узнала через Долорес Ибаррури, кто именно приехал. И – о чудо! Среди приглашенных – ее знакомый, известный нейрохирург Сиксто Обрадор, ученик нобелевского лауреата Испании по медицине Рамона-и-Кахаля, у которого в молодости Энрикета работала секретарем.

Оказалось, что Сиксто Обрадор приехал в Москву на психологический конгресс ради того, чтобы познакомиться с Коноваловым и, если повезет, увидеть его работу. Ведь молодой советский хирург начал делать операции на мозге под микроскопом. Среди специалистов в мире его разработки стали потом называть «русскими технологиями».

И вот спустя сорок лет, когда я оказалась в кабинете нашего великого нейрохирурга, он, уже немолодой человек, тут же вспомнил имя испанского коллеги, побывавшего на его операциях, а потом многие годы сотрудничавшего с российскими специалистами.

– Так вы знали Сиксто Обрадора? – обрадовался он.

– Да, это я привела его к вам в приемную в 1966 году. Я тогда работала переводчицей. А моя испанская мама была первой любовью Сиксто. Он и помог ей вернуться в Испанию.

Вспомнили прошлое. Вернулись к настоящему. Александр Николаевич объяснил мне, что невозможно в реанимации института так долго держать инсультников. Каждый день делаются операции на мозге, жизнь многих молодых людей висит на волоске. Но Александр Николаевич нашел выход. Карякина перевезли в реанимацию Отделения неврологии 31-й (лужковской) больницы.

Сегодня, когда уже нет Евгения Максимовича, я чувствую огромную вину перед ним – так и не поблагодарила его за помощь. Впрочем, не совсем так. Вот несколько строк из моего электронного письма к нему от 20 марта 2007 года: «…прочла Вашу последнюю книгу. Признаюсь, вступала с некоторой опаской на минное поле этой политической книги. Говорю абсолютно честно: книга замечательная. Это не просто Ваша политическая биография. Это политическая хроника России в один из самых сложных, смутных периодов ее современной истории. Поразило и обрадовало, как достойно Вы оцениваете своих коллег и оппонентов. Всегда на первом месте – профессионализм и порядочность. Я бы назвала эту книгу еще и благородной: имен врагов не называть, но твердости своих взглядов и намерений – не скрывать.

И спасибо Вам за все Ваши добрые дела. Никогда на забуду, как позвонили мне в 1988 году, когда лежала я одна, загипсованная, после тяжелой автомобильной аварии, как помогли Вы Юре Карякину после операции на сердце в клинике Кельна.

Дорогой Евгений Максимович, берегите себя. Конечно с Вами рядом Ира, врач и Вы сам, человек цивилизованный, а не какой-нибудь дремучий русский медведь. И все-таки… берегите себя. С любовью и уважением. Ира»

Как Карякин просился в Ватикан

В 1996 году Ельцина с трудом избрали президентом России на второй срок. И он все больше напоминал большую чугунную бабу, которая стоит посреди корабля, кренящегося то в одну, то в другую сторону. Наступали неопределенные, темные времена. И совершалось вовсе не то, о чем мечталось шестидесятникам, которые рванулись в политику в годы перестройки, полагая, что открылись реальные возможности изменить власть и влиять на нее в сторону «разумного, вечного». И с демократией, и с рынком в России все пошло как-то наперекосяк. «Крепкие хозяйственники» из коммунистов и молодые комсомольские лидеры воспользовались приватизацией, плоды которой оказались в руках узкого круга людей. Из них и вышли олигархи, стремившиеся соединить экономическую власть с политической. Ельцин, динамичный лидер демократической революции начала девяностых, все больше болел, его участие в политике ослабло.

В эти годы (1996–1998) Примаков был министром иностранных дел. А Карякин возмечтал написать книгу о всех главных соборах мира – христианских, мусульманских, буддийских… Ну и конечно, начать надо было с собора Святого Петра в Ватикане. Побывал он там уже не раз. Из Сикстинской капеллы даже был выведен полицейским, потому что улегся на пол и час рассматривал потолок. С упоением и страстью мог часами говорить о Микеланджело и уже кое-что написал. И вот теперь залетела к нему шальная идея – пожить и поработать в Ватикане. Но как? В каком качестве?

А в это время как раз был отозван со скандалом наш посол в Ватикане Вячеслав Костиков. Человек литературно одаренный, он в перестроечные годы работал в агентстве печати «Новости», а потом по рекомендации своего друга Михаила Никифоровича Полторанина (Юра называл его «Полтора Ивана»), министра печати, стал пресс-секретарем президента. Тут у него несколько закружилась голова от почетного места. Вот и отослал его Ельцин в Ватикан. Любил наш президент устраивать разные рокировочки.

Ну а там Вячеслав Васильевич отдался своей писательской страсти, принялся за новую книгу «Роман с президентом». В Москве про это прослышали, и молодой замминистра иностранных дел Игорь Иванов послал ему грозную телеграмму, где прямо было сказано, что послу не положено писать мемуары. Но остановиться он уже не мог, за что и поплатился.

Карякин всех этих тайн ватиканского двора не знал, но подумал: а чем я хуже Костикова? Тот тоже не был профессиональным дипломатом. Найдутся дипломатические работники, которые возьмут на себя всю текучку, а мое дело – написать о соборе Святого Петра, символе католической религии.

И вот в один прекрасный день приходит он в кабинет своего друга Сергея Николаевича Красавченко, который работал тогда в администрации президента, и прямо с порога его спрашивает:

– Сережа, ты понимаешь, какое значение для России имеют по-настоящему хорошие отношения с Ватиканом? Ведь речь идет об огромном католическом мире – это и Европа, и Латинская Америка… Я уж не говорю о многовековой культуре, а ведь еще неизвестно, что первично – культура или религия. Нет культуры без религии, она вся выросла из религии, но и сама религия не существует вне культурного пространства.

– Я все это понимаю, – прерывает затянувшийся монолог друга терпеливый Красавченко. – Но не понимаю, к чему ты клонишь?

– К тому, что ты должен помочь мне поехать послом в Ватикан.

Сергей Николаевич, хорошо знавший Карякина, не сразу нашелся что сказать. Потом стал выдвигать аргументы против:

– Ну, во-первых, ты – не дипломат.

– Ничего, подучусь. Есть ведь дипломатические курсы при Министерстве иностранных дел. А как пользоваться ножом и вилкой, знаю и не спутаю, из какого стакана что пить.

– Да пойми ты, работа посла – прежде всего чиновничья, а какой из тебя чиновник! Да тебя и Ельцин не пустит, и МИД никогда не утвердит.

– Ну ладно, с Ельциным я сам поговорю, а насчет министерств, соедини, пожалуйста, меня с Примаковым. У тебя же есть вертушка!

Напору Карякина противостоять трудно. И вот он уже звонит из президентской администрации Евгению Максимовичу.

– Женя, здравствуй! Это Юра Карякин, – начал он так, как будто они вчера расстались. – Мне очень нужно тебя увидеть. Вопрос крайне важный.

Договорились о встрече, и Карякин с тем же напором стал убеждать министра иностранных дел в том, что его надо послать послом в Ватикан. Евгений Максимович, который, кажется мне, любил Юру, не возражал, улыбался, выдвигал те же контраргументы и обещал поговорить с президентом. Поставил условие – не писать там никаких книг. Посмеялись, выпили коньячку. Расстались друзьями.

Конечно, из этой затеи ничего не вышло, но дало повод для замечательной шутки Володи Лукина, нашего с Юрой остроумного друга: «Президент и министр иностранных дел обсудили предложение Карякина направить его на работу в Ватикан и решили его отклонить по очень веской причине – все знают: пусти Карякина в Ватикан, он ведь и папу римского споит. И что тогда будет делать весь католический мир?»

«Вы что, дружите с Примаковым?!»

Именно этот вопрос обрушила на меня Наина Иосифовна Ельцина, когда я в 2007 году обратилась к ней за медицинской помощью для Карякина и упомянула имя Евгения Максимовича. Надо было определить все еще тяжело больного Юру в какой-нибудь центр реабилитации. Деньги у меня кончались, все было недоступно. И вдруг мне позвонила из Нью-Йорка Аня, жена Эрнста Неизвестного. Узнав о моих бедах, со свойственной ей решимостью предложила: «Звони Наине Иосифовне. Она ведь Юру любит. Она поможет. Вот номер ее мобильника».

Ну вот, позвонила и получила! Не зная всех тайн нашего кремлевского двора, я растерялась: «Да ведь я работала с Евгением Максимовичем в Институте мировой экономики, и он не раз нам помогал».

«А вы что, не знаете, что Примаков хотел подсидеть Бориса Николаевича, хотел стать президентом?» – почувствовала я жесткие нотки в голосе недавно овдовевшей Наины, которая мне всегда очень нравилась своей приветливостью, демократизмом и какой-то трогательной наивностью.

Молчу. Наина Иосифовна вдруг искренне и просто: «Знаете, Ирина, у меня уже никого не осталось во власти, к кому я могла бы обратиться, кроме разве что преданного нам Владимира Николаевича Шевченко. Но я попробую что-нибудь сделать». Сделал, как всегда, наш друг Владимир Петрович Лукин.

Тогда, летом 2007 года, мне некогда было разбираться, действительно ли «Примаков хотел подсидеть Ельцина». Надо было спасать Юру. И вот теперь, когда его уже давно нет со мной, когда ушел из жизни и Евгений Максимович, задумалась – почему у Наины Иосифовны вдруг прорвалась такая неприязнь к Примакову?

Мог ли Примаков стать президентом России?

Во второй половине своего пребывания на посту президента Ельцин все больше опирался на силовые структуры и на зародившихся олигархов. Интеллектуальный Президентский совет превратился в ширму, которая вскоре была отброшена. Из Совета выходили честные люди. Карякин в 1994 году написал Ельцину резкое письмо и вскоре вслед за Лацисом вышел из Совета.

Образовалась «семья» – так стали называть ближайшее окружение Ельцина, несомненно придавая этому криминальный смысл. Ведь речь шла не только и не столько о реальной семье Ельциных, но прежде всего о тех олигархах (Березовский был на первом плане), что обволакивали эту семью, обеспечивая ей определенные блага и материальные гарантии на будущее. Обозначилась новая мрачная перспектива: к власти приходят силовики или чекисты с «чистыми руками», к которым почему-то все больше прилипало национального богатства.

А Примаков, человек политики и науки, но не бизнеса, честный, неподкупный, готовый к разумным компромиссам, но отнюдь не к «сговору», никогда не опускавшийся до сервилизма и холуйства, был по природе своей антагонистом этих новых олигархов и всей коррупционной системы. Примаков не был связан ни с «семьей», ни с новыми кланами. Потому о нем и осталась хорошая память.

Как-то весной 1999 года на заседании правительства министр юстиции Крашенинников докладывал об амнистии 94 тысяч человек. И вдруг Примаков заметил: «Вот и хорошо. Освободится место для тех, кого будем сажать за экономические преступления». Все любители махинаций и «откатов» во власти и бизнесе его побаивались. Другой вопрос, что Примакова опасались и многие либералы и демократы, видя в нем угрозу реванша коммунистов, с которыми премьер шел на некоторые компромиссы.

В конце своего второго срока Ельцин менял премьеров и вообще кадры как перчатки. Он уволил пятерых премьер-министров, сорок пять вице-министров, сто шестьдесят министров. В увольнениях не было ничего личного. Просто происходили новые «загогулины».

В 1998 году случился серьезный финансовый и экономический кризис, перераставший в политический. Несколько лет при премьере Черномырдине страна жила взаймы. Деньги занимали и за границей, и внутри страны, продавали государственные краткосрочные обязательства (ГКО). Чтобы поддержать рубль, Центральный банк ежедневно продавал по двести-триста миллионов долларов. И в черную пятницу 14 августа 1998 года российский валютный рынок практически перестал существовать. А в понедельник 17 августа страну охватила паника: все бросились скупать валюту, вкладчики побежали в банки забирать деньги. В магазинах стали сметать все товары, особенно технику, чтобы избавиться от «деревянных» рублей.

Уже очень больной Ельцин и призванный им обратно в правительство Черномырдин не знали, что делать. Последнего Дума два раза не утверждала на пост премьер-министра. Наступил какой-то всеобщий кризис доверия. В администрации президента и в Думе судорожно перебирали кандидатов на должность премьер-министра: Александр Лебедь, Юрий Лужков, коммунист Юрий Маслюков, бывший председатель Госплана. Тут Явлинский, лидер фракции «Яблоко», с думской трибуны предложил Е. М. Примакова: фигура компромиссная, в партии не входит, к финансово-промышленным группам не принадлежит, ни в чем дурном не замешан.

Ельцин согласился на Примакова: да, нужен «тяжеловес». Но неожиданно получил отказ, причем трижды, от самого «тяжеловеса». Евгений Максимович откровенно сказал президенту в доверительной беседе на даче: «Такие нагрузки уже не для меня. Хочу доработать спокойно. Вместе уйдем на пенсию в 2000 году». Он даже сделал восьмого сентября заявление: «Признателен всем, кто предлагает мою кандидатуру на пост председателя правительства. Однако заявляю однозначно: согласия на это дать не могу».

Возможно, некоторые со мной не согласятся, но я уверена, что Евгений Максимович действительно не стремился к высшей власти и считал свой пост министра иностранных дел хорошим завершением политической карьеры, тем более что ему шел семидесятый год, а браться предстояло бы за решение практически неразрешимой задачи. И все-таки Евгений Максимович согласился. Согласился как государственник, как человек, всегда болевший за дело, за страну.

Не будет преувеличением сказать, что с его назначением на пост главы правительства страна вздохнула с облегчением. Снята была угроза роспуска парламента, импичмента президента, политических схваток на фоне глубокого финансового и экономического кризиса. В Думе за Примакова проголосовали все политические партии, кроме Жириновского, который понимал, что этот премьер ни при каких обстоятельствах не будет покупать голоса думцев, а потому его соколам он не нужен, да и, как всегда, когда ему ничего не грозило, можно было покичиться фрондерской позицией.

Примаков приступил к работе с большим кредитом доверия. Ему удалось быстро объединить министров и аппарат правительства в единую команду. Все работали без склок и интриг. Это был сильный премьер при уже слабом президенте. Нечто вроде Столыпина при слабом царе Николае II.

Действовал Примаков как умеренный реформатор, но твердый сторонник рыночной экономики и привлечения иностранного капитала. Идеи национализации и возврата к госплану были отвергнуты. Но при этом глава правительства настаивал на том, что рынок, рыночная стихия не может решить всё, нужно определенное вмешательство государства в экономику. Об этом он, впрочем, говорил всегда, ссылаясь не раз на опыт канцлера Эрхарда в Германии, – я сама тому свидетель, сама с ним спорила в свое время в ИМЭМО.

Первым крупным достижением правительства Примакова стало одобрение Госдумой проекта бюджета. Это был самый жесткий бюджет за все последние годы. Доходы превышали расходы, и рубль удалось удержать. Пенсии и зарплаты начали платить без опоздания. Импорт стал восстанавливаться. Магазины не опустели. В политике был сделан упор на стабильность и на согласие в обществе.

24 марта 1999 года Евгений Примаков направлялся в Вашингтон с официальным визитом, но отменил его, находясь уже в воздухе, после получения информации от вице-президента США Гора о решении НАТО начать военную операцию в Югославии. Доложив об этом президенту и получив его согласие, развернул самолет и со всеми экспертами, среди которых был и Михаил Ходорковский, вернулся в Москву. Тогда сложился своего рода политический консенсус: и коммунисты, и либералы, и патриоты объединились.

После знаменитой «петли Примакова над Атлантикой» рейтинг его стал расти как снежный ком. Опросы общественного мнения показывали, что премьер становился самым популярным человеком в стране. Но чем популярнее он становился, тем больший страх вызывал у ближайшего окружения президента и у него самого.

Примаков никогда не был единомышленником Ельцина. Он сожалел о распаде СССР. Критиковал гайдаровские реформы. Был противником слишком быстрого сближения с Западом. Но всегда понимал необходимость сотрудничества с США и с Западом в целом в условиях глобального мира. Уже в 1999 году публично выражал обеспокоенность нарастанием в стране ура-патриотических лозунгов, разрушающих необходимое доверие и сотрудничество, осознавал угрозу изоляции России.

Когда «тяжеловес» Примаков с правительством, слаженно работавшим, стали вытаскивать страну из кризиса, Ельцин, то ли испугавшись, то ли поддавшись давлению своего окружения, своей «большой семьи», решил освободиться от него. Говорили, что немалую роль в этом сыграл Александр Волошин, ставленник Березовского: трудился у него в ЛогоВАЗе, и уже тогда его обвиняли в уводе из бюджета многих миллионов долларов. В марте 1999 года он возглавил администрацию президента. Собрав журналистов, Волошин заявил, что Примаков ведет свою игру и не может считаться сторонником Ельцина. Действовал он так явно не по собственной инициативе. В Кремле решили освободиться от Примакова. Вот какой разговор состоялся между президентом и премьером 12 мая 1999 года:

Ельцин: Вы выполнили свою роль. Теперь, очевидно, нужно будет вам уйти в отставку. Облегчите мне эту задачу, напишите заявление об уходе с указанием любой причины.

Примаков: Нет, я этого не сделаю. Облегчать никому ничего не хочу. <…> вы совершаете большую ошибку. Дело не во мне, а в Кабинете министров, который работает хорошо: страна вышла из кризиса[63].

Провожали Е. М. Примакова члены правительства стоя и аплодисментами. От награждения высшим орденом страны Евгений Максимович отказался. Ельцин позже признал в своей книге «Президентский марафон»: «Это была самая достойная отставка из всех, которые я видел. Самая мужественная. Это был в политическом смысле очень сильный премьер. Масштабная крупная фигура»[64].

«Надо сохранять порядочность, чтобы самому чувствовать себя человеком всегда», – сказал Примаков в одном интервью Бэлле Курковой. Да, он был всегда порядочным человеком, сохранял верность слову при достигнутом компромиссе. Реликтовое качество поведения в большой политике.

Показательно, что и сам Борис Николаевич в какой-то момент задумался, а не сделать ли Примакова преемником. И даже бросил ему этот «пробный шар», который премьер отбил: «Всякое безумство должно иметь пределы. Я исчерпал свое, согласившись на премьерство…» Евгений Максимович в телевизионном интервью сказал: «…хочу заявить тем, кто занимается антиправительственной возней: успокойтесь, у меня нет никаких амбиций или желания участвовать в президентских выборах».

Ельцин, разочаровавшись в своей прежней ставке на интеллигенцию, на экономистов-«умников», начал искать выходца из силовых структур. Он был уже совсем плох – перенес пять инфарктов. В стране сильны были антиельцинские настроения, раздавались голоса: судить президента за развал страны. «Семье» нужны были гарантии, что ее не тронут.

И главное: преемник должен был хранить верность своему крестному отцу и после того, как тот уйдет. Приемника нашли: молодого, умного, имевшего опыт работы во власти. Нашли среди чекистов. В конце концов демократия девяностых обернулась новым изданием русского самодержавия.

В последние годы Примаков тяжело болел. Рядом были Ира, жена, врач и, конечно, дочь Нана, внуки, близкие друзья. Он ушел 26 июня 2015 года.

Я знаю, что Евгений Максимович всегда хотел упокоиться рядом с сыном и его любимой Лаурой. Но государство оказало ему официальные государственные почести: захоронение на самом престижном погосте России – Новодевичьем кладбище. А потом еще и поставили довольно помпезный памятник на Смоленской площади у Министерства иностранных дел. Но, слава богу, на могиле стоит достойный памятник: каменная глыба, на которой написано: академик Е. М. Примаков. И ничего больше. А рядом на полированной плите его стихи, своеобразное признание:

«Я твердо все решил: быть до конца в упряжке,

пока не выдохнусь, пока не упаду.

И если станет нестерпимо тяжко,

то и тогда с дороги не сойду».

Памятник Е. М. Примакову на Новодевичьем кладбище

Глава тринадцатая

Открылась дорога в мир

С началом перестройки моя научная работа отошла на второй план. Я оказалась востребованной в журналистике, на радио, телевидении, прежде всего в испаноязычном мире. Меня часто приглашали в Испанию для участия в семинарах, в телевизионных дебатах. Приходилось выступать в самых разных аудиториях – от банкиров до студентов. Всех интересовало в те годы, что происходит в России, что предлагает Горбачев, как ему помочь?

Первая моя поездка в Венесуэлу в апреле 1986 года стала провальной. Меня послали от общества «Знание», одну, для лекций и выступлений. Раньше одних лекторов за границу не выпускали. Помнится, в 1978 году мы ехали в Мексику большой группой лекторов общества «Знание», но лекций никаких не было, одни «дружеские встречи». Такой «полунаучный туризм» за государственный счет.

Теперь я ехала одна в незнакомую мне страну. Прямого маршрута не было. Надо было лететь «Аэрофлотом» через Шенон, Гавану, Лиму (Перу) в Каракас. Денег было мало. Нам тогда выдавали билет туда и обратно, паспорт с визой, оплаченной государством, совершенно жалкие «суточные» и еще «транспортные», которые, как предупреждали перед выездом, ни в коем случае нельзя было тратить на такси, а только на общественный транспорт с сохраненным билетом для отчета в Москве.

Вылетала я из Москвы 29 апреля, еще ничего не зная (да тогда никто в Москве не знал) об аварии, которая произошла на Чернобыльской АЭС в ночь на 26 апреля. Там был разрушен четвертый энергоблок и выброшено большое количество радиоактивных веществ. Облако, образовавшееся от горящего реактора, разнесло радиоактивные материалы по соседним странам Европы. Первые сигналы опасности пришли из Швеции, о чем сообщило Би-би-си. А мне перед отлетом успел рассказать об этом мой умный молодой племянник Виктор Зорин, постоянно слушавший «голоса». Я же отмахнулась от очередной страшилки.

Но в Университете Каракаса я поняла, что мне достанется. Да, о начавшейся в СССР перестройке студенты и преподаватели уже знали, она их интересовала, но еще более интересно им услышать от только что приехавшего из Москвы «свидетеля», что произошло в Чернобыле и каковы перспективы ядерной энергетики теперь, после столь чудовищной катастрофы на надежной, как всегда утверждалось, атомной станции. А знала я о катастрофе меньше их. В нашем посольстве, где пришлось отметиться по приезде, никого не было, все праздновали Первомай, да и вряд ли сами посольские много знали, если данные о катастрофе в Чернобыле были засекречены, а в Киеве и в Минске людей вывели на первомайскую демонстрацию.

И только исходя из здравого смысла рассуждала я в своем выступлении о том, что человечеству грозит не только ядерное, но и экологическое самоубийство, что человечество стало технологически смертным, а потому нужно «новое мышление» и диалог в международной политике.

От нервных перегрузок я заболела. Пропал голос, что со мной случалось и раньше во время чтения лекций в поездках по стране. Температура поднялась под 39. Я отказалась от выступлений и с трудом погрузилась в самолет, волоком протащив огромную сумку с научными книжками.

В Лиму прилетели почти в полночь. Все мои немногочисленные спутники – американцы, немцы и латиноамериканцы – практически без таможенного досмотра быстро рассредоточились по ожидавшим их машинам или такси. Я же после тщательного таможенного досмотра (все-таки кто их знает, этих русских, ведь поодиночке они не путешествуют, всегда в делегации, а тут какая-то подозрительная особа, еле на ногах стоит, шатается) вышла в зал аэропорта.

Впрочем, назвать словом «зал» этот барак, продуваемый со всех сторон (в ту ночь случился небольшой тропический ураган), было бы явным преувеличением. И в довершение всего выяснилось, что в столице введено чрезвычайное положение. Очередной военный переворот или его попытка.

Звоню в посольство – никого. Звоню дежурному консульского отдела: «Что мне делать? Мой самолет на Гавану завтра. Где переночевать? Не пришлете ли машину? В какую гостиницу поехать? Можно ли просто переночевать в посольстве?» На все вопросы – знаменитое громыковское «нет».

– Ждите представителя «Аэрофлота»!

– А когда он появится?

– Завтра, перед рейсом.

– Пошли вы все к черту! – в сердцах сказала я (иногда мне отказывают тормоза) и улеглась на полу в обществе не успевших укрыться от ливня местных проституток и наркоманов. Взгромоздилась на чемодан с книгами, больше всего опасаясь, что если засну, у меня тут же украдут сумку с документами. Не повесишь же объявление: «Денег нет, а паспорт советский молоткастый вам не нужен. Мне же без него нет возврата на родину!»

На родину я все-таки улетела. Розовощекий представитель «Аэрофлота» появился за двадцать минут до вылета, провел кого надо в самолет, минуя таможенный контроль и взвешивание багажа. На мои жалкие попытки заявить о своих правах цинично заметил: «Насчет вас никто не распорядился!» Вот и весь сказ.

Как мы с Н. И. Ильиной расшевелили консульский улей

Юрий Карякин и Наталия Ильина. Наши четверговые посиделки. Москва. 1988

Эту историю я рассказала в тот же год писательнице Наталии Иосифовне Ильиной в одну из наших традиционных четверговых встреч на ее кухне.

Встречи эти на кухне у Наталии Иосифовны на Аэропорте возникли вскоре после ухода из жизни в 1978 году ее мужа А. А. Реформатского. Ученики и коллеги Сан Саныча (все мы его так называли) решили собираться каждый четверг, как делали они это раньше при учителе. А к филологам и лингвистам присоединились и друзья-литераторы (и не только литераторы) Ильиной. Вот так и сложился наш круг кухонных посидельцев, иногда довольно широкий, иногда донельзя узкий, но живой и преданный Наталии Иосифовне до последних ее дней.

Дом всегда был открыт. К четвергу пеклись пирожки и даже при занятости хозяйки в начале каждой недели раздавался звонок: «Так в четверг я вас жду?»

Собирались мы весело. В холодильнике у Наталии Иосифовны всегда было припасено выпить и закусить. Гости тоже на халяву не рассчитывали, а грамотно «приносили с собой».

Услышав мой рассказ о командировке по маршруту Москва – Гавана – Лима – Каракас и обратно, Наталия Иосифовна возмутилась и со свойственным ей конструктивно-деловым темпераментом тут же намеревалась «дать отпор». Но пружина ее на тот вечер была закручена на другой сюжет. Казалось, мой «отчет» сделан и забыт.

Ан нет! Прошло месяца два-три, и в один прекрасный день меня на работе срочно вызывают к телефону. У нас в те времена был один телефон на весь отдел.

– Да что случилось?

– Тебя спрашивает какая-то очень серьезная и сердитая дама.

Слышу в трубке знакомый голос Наталии Иосифовны:

– Наконец-то! Сколько можно тебя искать по институту!

– Господи, да что случилось?

– Еще не случилось, но случится. Они у меня все попляшут! Действия этих чинуш в Париже так довели меня, что больше молчать не намерена, – грозно закончила она. – А ты немедленно напиши мне на одной-двух страницах отчет о командировке и о том, как наши консульские отделы помогают соотечественникам, научным работникам, передвигаться по миру!

Ослушаться было нельзя. Села за машинку и часа через два отвезла на Аэропортовскую искомый «донос». Он был краток и правдив. Наталия Иосифовна одобрила мой опус и заверила, что использует его в своем фельетоне, а главное, в той бумаге, которую скоро отправит в консульский департамент МИДа.

Фельетон Наталии Ильиной в газете «Известия» о том, как консульские службы гнобят советских специалистов и туристов, застрявших в Париже из-за забастовки железнодорожников, вызвал, как и все ее фельетоны, немалый интерес. Но еще больший резонанс в чиновничьем мире получила та бумага, что послала разгневанная Н. И. Ильина (а в гневе она была страшна!) в МИД.

По письму Н. И. Ильиной было созвано специальное совещание, на которое были вызваны работники консульских отделов. Кто не сумел приехать, получил потом информацию. Устроила им Ильина «большой шухер».

Резонанс от этого «разноса» еще долго звучал в консульских представительствах разных отдаленных стран. Я сама стала тому свидетелем. Приехав в 1991 году на Всемирный конгресс политологов в Аргентину, заметила, как исказилось лицо встречавшего меня «политолога в штатском», когда я назвала ему свое имя.

– Ах, это от вас склочница Ильина получила информацию о работе консульских отделов в Латинской Америке?

– Возможно. Хотя полагаю, вы преувеличиваете мои заслуги перед отечеством.

Конечно преувеличивал. Не будь делового напора Н. И. Ильиной, я, как и все, ну, большинство из тех научных работников, кому тогда разрешали ездить, смиренно промолчала бы, даже восприняла все издевательства как должное. Воспитание было советское, и как постоять за себя, мы не знали, вернее, не умели. А вот Ильина, еще в юности прошедшая жесткую капиталистическую школу труда в Шанхае, воспитавшая в себе ответственность, дисциплину и одновременно всегда и от всех требовавшая к себе уважения, выделялась среди нас своей «породой», не просто дворянской, но человеческой. Уж она-то знала: «Не постой за волосок, головы не станет». И в то же время пообещать что-то и не сделать, забыть о деловой встрече, не выполнить к сроку работу – этого она не могла ни понять, ни принять. Многие побаивались ее, особенно ее слова. Скажет, как припечатает. Для меня Наталия Иосифовна была одним из нравственных ориентиров. Еще и потому, что была она хранителем русского языка и русской культуры.

И как же все это проявилось с началом перестройки, когда литературное начальство уже не могло удержать ни чиновничий Союз писателей СССР, ни своих редакторов-соглядатаев в газетах и журналах.

Мне особенно запомнился один из последних фельетонов Н. И. Ильиной в «Огоньке», хлесткий, беспощадный, обо всей этой литературной своре, кормившейся вокруг Союза и Литфонда, о тех, кто в долгой и упорной борьбе завоевал наконец себе право писать плохо, и теперь они вовсе не намерены были его терять.

Геркулесовая каша

В 1987 году я получила трогательное и немножко смешное письмо из США от аспирантки Принстонского университета Маргариты Бальмаседы. Аргентинка по рождению, она, как я поняла из письма, с шестнадцати лет жила и училась в США.

Принстонский университет был, конечно, прекрасной визитной карточкой. Один из самых престижных вузов, известный своим «кодексом чести». Все студенты должны были придерживаться академической добросовестности, на экзаменах и при написании дипломов подписывать «клятву чести», что в ней нет плагиата. Привет от американских студентов нашему Мединскому!

Маргарита писала, что прочла в аргентинском журнале «СТРАНИЦА 12» («PAJINA 12») мое интервью и хочет приехать в СССР, учиться в аспирантуре Института мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР и чтобы я была ее научным руководителем. Далее следовала цитата из Марины Цветаевой, любимого поэта моей юной корреспондентки: «Все в тебе мне до боли нравится, даже то, что ты не красавица».

Эти слова меня и задели, и насмешили. Где она меня видела? Но потом поняла, что в журнале, наверное, была и какая-нибудь моя фотография, наверняка паршивая. В том году я почти месяц работала в Буэнос-Айресе в Научно-исследовательском центре проблем Европы и Латинской Америки (Centro de Investigaciones europeo-latinoamericanos) и много выступала с лекциями о перестройке в СССР. Интерес к нам тогда и на латиноамериканском континенте был огромный.

Ну что ж, посмеялась, но все-таки отправила ей официальное приглашение из ИМЭМО, благо это было нетрудно сделать. Не только наш институт, вся страна открывалась миру, в том числе и в научных контактах. С нами, научными сотрудниками академических институтов, хотели общаться те, кто знал нас по научным работам. Теперь приглашали именно нас, а не тех, кого обычно включали в официальные делегации. Мы говорили свободно не только на сугубо научные темы, но и по всем животрепещущим вопросам нашей жизни, нас обуревали надежды на лучшее, и скрыть этого было нельзя.

В своем приглашении я строго пояснила, что финансовые расходы должна взять на себя американская сторона. Приглашение ушло, ответа долгое время не было.

Но я недооценила целеустремленности и упорства своей новой знакомой. В августе следующего года из Международного отдела нашего института мне передали новое письмо, в котором Маргарита Бальмаседа, извинившись за долгое молчание, извещала меня о том, что приехать в СССР оказалось намного труднее, чем ей думалось вначале. Но, руководствуясь, как она писала, девизом Булата Окуджавы «мы за ценой не постоим!», наконец-то получила учебную визу на год, ждет ответа от Государственного комитета по образованию СССР и, вероятно, приедет в Москву в сентябре, чтобы работать над диссертацией и «стать свидетелем возрождения советского общества».

Вот так и возникло передо мной в сентябре 1988 года это симпатичнейшее американо-аргентинское «чудо-юдо». Как мне показалось, еще подросток, неуклюжий, в строгих очках, с обворожительной детской улыбкой и очень внимательным взглядом. Тут уже я почувствовала свою вину. Я не поехала встречать ее в Шереметьево, полагая, что американская славистка наверняка и язык хорошо знает, и деньги у нее есть, и доберется в конце концов сама до общежития для студентов и аспирантов АН СССР, что в Беляево.

Не представляла я тогда, что приехала к нам эта влюбленная в русскую литературу и одержимая страстью написать книгу об экономических и политических взаимоотношениях СССР и Латинской Америки девочка абсолютно без денег. Стипендию ей дали мизерную, долгое время не было у нее ни зимних сапог, ни теплой шапки (а вскоре и зима грянула!), а жильем оказалась комната в общежитии на троих. Но никогда ни на что она не жаловалась, ни о чем не просила и только радовалась, что теперь у нее столько русских друзей и она сделает настоящую диссертацию.

Только многие годы спустя, когда мы стали уже по-настоящему родными людьми, она мне призналась, что до сих пор нет для нее ничего вкуснее, чем геркулесовая каша, которой я подкармливала ее по утрам, приглашая к себе на завтрак, прежде чем отправиться в институт у метро «Профсоюзная». Эта девочка стала для меня дочерью, а в научном мире США и Европы серьезным ученым, автором многих книг, профессором.

Карлос и Сельма Ансира. Откуда у мексиканцев русская страсть?

Надо рассказать еще и о нашей «мексиканской дочке» Сельме Ансире, появившейся в нашей жизни в те же годы, и о ее гениальном отце.

В декабре 1986 года в Москву приехал известный мексиканский актер Карлос Ансира. Театральная Москва помнила его еще с «оттепельных» времен. В 1961 году он привез свой моноспектакль «Записки сумасшедшего» по Гоголю. Играл его на сцене Всероссийского театрального общества. Успех был ошеломляющим. После окончания спектакля на сцену поднялся Иннокентий Смоктуновский. Рассказывали, что он стал перед Карлосом на колени и сказал: «Спасибо. Я сам хотел бы сыграть гоголевского сумасшедшего, но вряд ли смог бы достичь такого совершенства». В тот год Карлос Ансира получил титул «Лучшего иностранного актера года», обойдя Лоуренса Оливье.

Теперь это был уже зрелый мастер. Ему принадлежал своеобразный рекорд Гиннесса, как шутили некоторые знатоки: на сценах театров Мексики, Латинской Америки, Европы он сыграл свой моноспектакль «Записки сумасшедшего» более двух тысяч пятисот раз. А потом был создан сценический монолог по рассказу Леонида Андреева «Мысль» и по роману «Бедные люди» Достоевского. Подобно великому польскому режиссеру Ежи Гротовскому, Ансира создал свой «театр-лабораторию». Сам он об этом говорил так: «Я играю монологи. И пусть критики говорят, что это уже не театр, поскольку нет действия, ведь им невдомек, что происходит внутреннее действие».

Я была знакома с Карлосом. В 1985 году месяца два работала в Мехико и видела его спектакли. А приезд его к нам был особенно дорог для нас с Юрой, потому что его дочь Сельма Ансира, может быть, лучшая или одна из лучших переводчиц в мире русской классической литературы на испанский, давно уже стала для нас с Юрой нашей «мексиканской доченькой».

Карлос приехал в перестроечную Москву, и я по просьбе Сельмы его немного опекала. Он попросил сводить его на могилу Гоголя на Новодевичьем кладбище. Было холодно, моросил противный дождь со снегом. Прошли на старую часть кладбища, к мхатовцам. Вот и скромная могила Гоголя. Почувствовала, что Карлос хочет побыть один. Отошла в сторону. Карлос долго стоял у могилы. Вдруг замечаю: он плачет. Смущенная, боясь показать, что вижу его слезы, отступаю. Но ему не важно, видят его или нет. Он говорит с Гоголем. Он прощается. С Гоголем, с его «сумасшедшим», с театром и с жизнью. Чутье художника сказало ему: скоро все кончится. А ведь он еще не знал, что болен раком.

По возвращении в Мексику он приготовил новый спектакль по пьесе мексиканского автора, «Одинокий волк», о Гитлере. В сентябре дали два представления, но Карлос уже чувствовал себя очень плохо. Неправильный первоначальный диагноз. Рак тазобедренной кости дал метастазы в легкие. Его душил кашель. Правда, на сцене он оживал. Кашель прекращался, он мог дышать без аппарата. Но перед третьим спектаклем 30 сентября 1987 года он вышел на сцену и обратился к публике: «Господа, я уже не могу играть спектакль. Прошу меня простить. Я больше не могу».

Зал встал. Все ему аплодировали. Кричали: «Отдохните… мы придем в другой раз!». Вышел режиссер: «Господа, состояние здоровья дона Карлоса Ансиры не позволяет ему играть. Мы временно прекращаем спектакли и просим зрителей в кассе получить деньги за проданные билеты». Никто не взял билеты обратно. А Карлоса прямо из театра увезли в больницу. 10 октября в 20.45 он умер. Все театры в это время прервали спектакли и сообщили о смерти великого актера Карлоса Ансиры.

Дочь

Сельма, дочь Карлоса, появилась в нашем доме в конце семидесятых годов. Однажды звонок. Открываю дверь. Передо мной хрупкая красивая девочка с огромными черными глазами и черными смоляными волосами.

– Здравствуйте! Я пришла к Юрию Федоровичу, мы с ним договорились о встрече.

– Его нет, извините, а кто вы?

– Сельма Ансира из Мексики.

– Perfecto, chica, pases y vamos hablar espanol, mientras le esperamos, – перешла я тут же на испанский. – Ты из Мексики? Прекрасно. Проходи, Поболтаем с тобой по-испански, пока его нет.

Болтать нам пришлось долго, а Карякина всё не было и не было. Сельма объяснила мне, что учится на филологическом факультете МГУ и хочет написать диссертацию «Сервантес и Достоевский». Вот почему ей важно поговорить с Карякиным. Ей нравятся его статьи в журнале «Новый мир» и особенно книга «Самообман Раскольникова». В тот вечер ее любимый автор так и не пришел, вероятно, забыл о назначенной встрече, что с ним случалось. Но Сельма ему простила и полюбила его всей душой. Творческая дружба их длилась многие годы.

Достоевсковедом она, слава богу, не стала. Уж очень оно огромное и разношерстное, это племя «ведов» или «едов» Достоевского, как я их называю. Но ее увлечение русской литературой оказалось серьезным и определило ее судьбу.

А началось всё еще в детстве. В доме Карлоса Ансиры много говорили о России. Отец Сельмы был страстным поклонником Гоголя, Достоевского и Чехова. Близкий друг его, кинорежиссер Гонсалес Мартинес Ортега, учился во ВГИКе. За обеденным столом он частенько рассказывал о московских друзьях, музеях, театрах. Отец с другом взялись даже сочинить пьесу о жизни Достоевского.

В нашей черемушкинской клетушке: Николай Шмелев, Эма Коржавин. В дверях Юрий Карякин обнимает свою «мексиканскую доченьку» Сельму Ансиру. 1989

Маленькая Сельма вслушивалась в их разговоры, в загадочные названия русских городов, представляла, как мчатся сани по снегу, и мечтала. А потом решила: выучу русский язык, буду читать Гоголя, Толстого и Достоевского и переведу для папы все, что он захочет. И в 1974 году Сельма отправилась учиться в Москву и стала первоклассной переводчицей.

Она рассказывала, что поначалу хотела писать диссертацию по Сервантесу и Достоевскому. Но когда начала читать в подлиннике русских классиков, захотела поделиться этим богатством со своими соотечественниками. Да еще и отец попросил ее пойти в ВААП[65], найти инсценировку по «Бедным людям» и перевести для него на испанский. И вот однажды сотрудник ВААПа, с которым Сельма подружилась, дал ей машинопись, отпечатанную на ротаторе – «Пастернак, Рильке, Цветаева. Письма лета 1926 года».

Сельма перевела эти письма. Книга вышла в Испании в 1984 году тиражом три тысячи экземпляров и быстро разошлась. Помню, моя «испанская мама» Энрикета прочитала ее и попросила найти ей книгу и по-русски. По-русски такой книги не было. Цветаева все еще была закрыта для нас.

В 1988 году Сельма с мужем, виолончелистом Мануэлем, с которым встретилась во время учебы в Москве, и маленьким сыном Давидом переехали в Испанию, в Барселону. Всякий раз, приезжая в Испанию в начале девяностых, а тогда таких поездок у меня было очень много, я встречалась с Сельмой и одно время даже жила в ее скромной и очень славной квартирке прямо у парка Гуэль. Но потом жизнь развела нас. Юра ринулся в политику, потом его инфаркт, операция на сердце в Кельне, долгое выздоровление… К тому же мы перебрались в Переделкино, я ушла из ИМЭМО, многие связи оборвались.

Наша новая встреча произошла в апреле 2002 года, когда мы с Карякиным поехали в Испанию, в Арагон, точнее в городок Тарасону, в Дом переводчика, работать над книгой о Гойе. И сначала завернули к друзьям под Валенсию, известному журналисту Хуану Кобо и его жене, переводчице Людмиле Синянской. И вот туда к нам и примчалась из Барселоны Сельма. Из машины выскочила молодая, веселая, лучезарная девчонка.

– Сельма, дорогая, ты совсем не изменилась!

– Что ты, Ира! Забыла, что Давиду моему уже двадцать лет.

Конечно, объятия, смех, веселье, но и планы, идеи и, конечно, по требованию московского «деда» – отчет о проделанной работе.

Карякин просто таял от счастья, слушая Сельму, а я радовалась за него. Из робкой мексиканской студентки филологического факультета Московского университета вырос переводчик, Маэстро. Она уже перевела «Дневники» Л. Н. Толстого (в двух томах) и его письма, а также письма Ф. М. Достоевского брату Михаилу. Оставаясь верной своей первой любви, Марине Цветаевой, перевела почти всю ее прозу, эссе о писателях, а еще – пьесы А. Н. Островского и наших современников – А. Володина, А. Арбузова, Булата Окуджаву, Людмилу Петрушевскую и даже В. Пелевина.

Снова свела нас Ясная Поляна, вернее, созданный Сельмой Международный семинар переводчиков, который проводится там в августе-сентябре. А возник этот знаменитый семинар так.

Еще работая над переводом «Дневника» Толстого, Сельма сдружилась с директором музея-усадьбы «Ясная Поляна» Владимиром Толстым, праправнуком писателя. И однажды предложила Владимиру Ильичу собрать здесь переводчиков Толстого. Ведь переводчики сродни писателям. Сидят за своим рабочим столом, за компьютером, окруженные книгами, словарями. Но, в сущности, они ведь одиноки. А как нужно порой получить поддержку коллег, обсудить проблемы переводческого ремесла, да просто услышать одобряющее слово! И директор «Ясной Поляны» дал добро на создание на постоянной основе Международного семинара переводчиков. Вот и стали собираться переводчики из разных стран, эти «почтовые лошади просвещения», по определению А. С. Пушкина, в одной яснополянской конюшне. Поначалу это были в основном переводчики именно Толстого. Но постепенно рамки семинара расширились. Теперь разговор ведется о русской литературе в целом.

Признаюсь, меня поразила и очаровала обстановка этого семинара. За свою долгую академическую жизнь была я участницей многих научных встреч и конференций и в России, и в мире, в том числе и знаменитых Международных конференций славистов, которые проводятся в разных странах мира один раз в два года. Но нигде – и это чистая правда – нет того, что в Ясной Поляне, в доме великого яснополянского старца. Здесь царит дух дружбы, приязни, понимания и любви. Собирается большая разноязыкая семья, и всех собравшихся объединяют русский язык, русская культура, та «всемирная отзывчивость», о которой писали Пушкин и Достоевский.

Как бы гордился Карлос Ансира, доживи он до наших дней, своей дочерью, ставшей мастером перевода и мостом культуры между Россией и испаноязычным миром.

Встреча советских и антисоветских писателей в Барселоне

Весной 1987 года в Москву приехал известный политический деятель Испании Фернандо Клаудин, президент Фонда Социалистической рабочей партии имени Пабло Иглесиаса. Мне он был известен давно, уже с семидесятых годов, прежде всего как один из авторов еврокоммунизма – новой теории и новой политики, зародившейся внутри коммунистического движения Запада. Официально в СССР еврокоммунизм клеймили как буржуазный реформизм. Однако многие в нашем Институте мировой экономики и международных отношений, и я среди них, с интересом приглядывались к еврокоммунистам. Они резко критиковали политику КПСС, отвергали советскую модель социализма из-за отсутствия политических свобод. В 1968 году осудили введение Советских войск в Чехословакию.

Итальянские коммунисты, бывшие в те годы на коне (они получали более трети голосов избирателей на выборах в парламент), предложили правящей партии христианских демократов исторический компромисс. Из-под диктата СССР уходили и испанские коммунисты. Новое руководство партии во главе с Сантьяго Каррильо эволюционировало в сторону социал-демократии. В 1981 году они приняли участие в предложенном правительством Суареса пакте Монклоа, который обеспечил в значительной мере мирный переход страны к демократии.

В СССР к этому времени тоже многое переменилось, и потому нас с Карякиным вовсе не удивило предложение, поступившее из Иностранной комиссии Союза писателей, обсудить с испанским гостем возможность провести в Барселоне встречу советских писателей и журналистов с русскими писателями, живущими в эмиграции. Между собой мы шутя назвали это мероприятие встречей «советских и антисоветских писателей на нейтральной территории».

Надо, пожалуй, немного рассказать о Фернандо Клаудине, ставшем нашим с Юрой большим другом. Он прошел сложный политический путь. У него, человека умного и совестливого, как и у Карякина, была своя «перемена убеждений». И неудивительно, что они сразу нашли общий язык. Оба надеялись на большие демократические перемены в России.

В юные годы Фернандо Клаудин «вступил в марксизм» и в компартию добровольно, искренне, убежденно, не осознавая, что вступление это лишит его в будущем собственной воли, что будет он вынужден подчиняться партийной дисциплине и необходимости выполнять приказы руководства, всегда претендующего на истину в последней инстанции. Но его ум, его совесть, опыт, накопленный за жизнь, и в конечном счете культура обрекали его постоянно на сомнения и на поиск истины. Всю свою жизнь – так мне думается – он (если употребить слова Достоевского) «возбуждал в себе вопрос: верны ли мои убеждения?»

Фернандо – арагонец, как и Гойя, его любимый художник. С детства он увлекался живописью. Родился в Сарагосе в 1915 году в семье топографа. Достатка в семье особого не было, и мальчика хотели отдать в военно-морское училище. Но в 1930 году семья переехала в Мадрид. Там Фернандо закончил школу и поступил в университет на факультет точных наук. Одновременно учился в Школе архитектуры. Но настоящим пристрастием стала политика.

В 1931 году (Фернандо всего шестнадцать) в Испании была свергнута монархия и провозглашена республика. В 1933-м молодой студент вступает в комсомол, ищет союза с молодыми социалистами. Вместе с Сантьяго Каррильо, его ровесником, они создают в апреле 1936 года организацию «Объединенная социалистическая молодежь». А в июле начинается Гражданская война. Фернандо вместе с Сантьяго Каррильо входят в комитет общественного порядка в Совете обороны Мадрида.

В октябре 1936 года фашисты начали генеральное наступление на Мадрид. Франко приурочил его к 7 ноября, «чтобы омрачить этот марксистский праздник». А генерал Мола, которому была поручена операция по захвату столицы, пообещал по радио: «Седьмого ноября я выпью кофе на Гран Виа (главная улица Мадрида. – И. З.). Четыре колонны со мной, а пятая – в Мадриде».

Мадрид превратился во фронтовой город. Республиканское правительство покинуло столицу. Уехали почти все чиновники министерств, командующий Центральным фронтом, командующий штурмовой гвардией, начальник городской полиции. Мадрид напоминал (по крайней мере, мне так видится сегодня) Москву 16 октября 1941 года, когда немцы готовились войти в город.

Агитаторы Совета обороны всю ночь на 7 ноября обходили дома и вербовали добровольцев, в результате чего под ружье встало двенадцать тысяч человек. Применяли и насилие. На совести руководителей Совета был массовый расстрел в ночь с 7 на 8 ноября сидевших в тюрьме в местечке Паракуэлье, в предместьях столицы, «националистических» (так называли мятежных) военных. «Пятую колонну» в Мадриде уничтожили. Жестокости с обеих воюющих сторон было немало. В результате республиканцам тогда удалось остановить наступление фашистских войск.

Но Гражданскую войну республиканцы проиграли. Фернандо Клаудин, как и многие другие, отправился в эмиграцию. Сначала – в Москву, потом в Париж, откуда при наступлении немецких войск пришлось бежать в Америку (Мексика, Куба, Чили, Аргентина).

В 1947 году партийное руководство снова отправляет его в Москву. Там он женится на молодой студентке Кармен Урондо, родом из Страны басков, приехавшей в 1938-м вместе с другими испанскими детьми. У них рождаются две дочери – Кармен и Татьяна. Кармен потом, в начале девяностых, станет моей близкой подругой и коллегой.

Конец сороковых – начало пятидесятых – годы параноидального маразма Сталина, видевшего везде врагов и евреев. Им были инициированы процессы во многих компартиях в разных странах советской империи: в Чехии – знаменитый процесс Сланского, в Болгарии – процесс Костова, в Венгрии – Райка. Клаудину приходится участвовать в «чистках» в испанской эмиграции.

В феврале 1956-го Клаудин присутствовал на ХХ съезде КПСС. Доклад Хрущева о культе Сталина стал мощным толчком для него, как и для других молодых руководителей компартии. Они вырабатывают курс на национальное примирение в Испании. Сама Долорес Ибаррури делает разворот на 180 градусов и в 1960 году выдвигает Каррильо в генеральные секретари (на этом посту он продержится двадцать два года), а она становится почетным и пожизненным президентом партии. Клаудина избирают членом ЦК, он входит в партийный Секретариат и его направляют в Париж для организации идеологической работы в теоретическом журнале «Nuestra Bandera» («Наше знамя»).

Но именно тогда между старыми товарищами по партии Каррильо и Клаудином начались идейные и тактические разногласия. Клаудин считает, что, поскольку за годы франкистской диктатуры капитализм в Испании сильно развился, правящая элита будет искать форму либеральной демократии, ориентирующейся на европейские образцы. И надо следить за этим процессом демократизации, а может, и участвовать в нем. Каррильо оставался на традиционных позициях насильственного разрыва с диктаторским режимом.

Кончились эти споры весьма плачевно для Клаудина и для его близкого друга, писателя Хорхе Семпруна, прошедшего французское Сопротивление, Бухенвальд, подполье франкистской Испании. В ноябре 1964 года их обоих исключили из партии. И если у Семпруна было писательское дело и скоро к нему пришел успех, то Клаудин, профессиональный революционер, оказался выброшенным из партийного сообщества, жившего – что греха таить – на деньги КПСС, регулярно доставляемые им из Москвы. К этому добавилось и осуждение его всеми членами партии как «врага» и «ревизиониста».

Фернандо занялся журналистикой и написал свою первую книгу «Кризис коммунистического движения». В ноябре 1975 года умер Франко. Клаудин вернулся в Испанию. Много писал, печатался в газете «Эль Мундо» либерально-центристского направления, тесно сотрудничал с руководителями Социалистической рабочей партии Испании (СРПИ) и начал работать в фонде Пабло Иглесиаса. В 1988 году он вступил в СРПИ и стал президентом фонда.

* * *

И вот мы сидим в фойе Центрального дома литераторов с уже немолодым, внешне сдержанным, но эмоциональным испанцем и обсуждаем, как провести в Барселоне международную конференцию писателей-перестройщиков и эмигрантских писателей-диссидентов. Определили тему так: «Перестройка. Куда идет Советский Союз?»

Руководство Союза писателей СССР встретило предложение испанского социалиста настороженно. Время было неопределенным – куда все повернет? «Перестройка, перестройка, скоро будет перестрелка!» – саркастически напевали некоторые писатели-циники. Никто из писательских генералов не хотел брать на себя ответственность за предстоящий сомнительный форум советских, а в сущности (как понимало начальство), антисоветских писателей. И если бы не решительность и одновременно деликатная дипломатичность Людмилы Синянской, консультанта Иностранной комиссии Союза писателей, все могло бы и провалиться.

Людмила Петровна Синянская была одной из лучших переводчиц испанской и латиноамериканской литературы. Она перевела Маркеса, Карпентьера, Пабло Неруду, Хулио Кортасара, Марио Варгаса Льосу, Мигеля Отеро Сильву, Хуана Карлоса Онетти, Хорхе Луиса Борхеса, Карлоса Рохаса, Лоренса Сильву… и это еще далеко не все. Но не менее важным было то, что за двадцать лет работы в чиновничьем аппарате Союза писателей она умно и порой героически налаживала связи с испаноязычными писателями. К тому же у нее был хороший советчик – ее муж, испанец Хуан Кобо, которого привезли в СССР ребенком вместе с другими испанскими детьми. Первоклассный журналист, многие годы редактировавший журнал «Латинская Америка», он прочитывал горы литературы на испанском и часто давал дельные советы, что стоит переводить.

С Людмилой мы были дружны, особенно в последние годы их жизни с Хуаном в Испании в местечке Алькосебре, под Валенсией, куда я приезжала и с Юрой, и одна, чтобы и поработать, и отдохнуть. Мы в шутку называли Люду «полковником» – уж больно она требовательна и решительна. У нее в запасе всегда была волшебная фраза для чиновников, готовых все запретить: «А вы готовы взять на себя ответственность за последствия вашего запрета?»

Вот мы едем с ней на встречу с испанским писателем в гостиницу «Москва». Все перекрыто. Нас не пускают. Я, как всегда, за рулем и уже готова повернуть назад. Тут Синянская спокойным и очень деловым тоном спрашивает стража порядка: «А вы готовы взять на себя ответственность за последствия вашего запрета? Вы сорвете очень важную встречу!» Нас пропускают. Тот же вопрос она умудрялась задавать и в начальственных кабинетах. Чаще всего одерживала маленькие победы.

Но в 1987 году писательские чинуши боялись, не понимая, перед кем придется отвечать. И все-таки нашелся один секретарь Союза писателей – Роберт Рождественский. Взял на себя ответственность за Первую Международную конференцию писателей СССР и Запада.

Напомню, что именно он был единственным, кто взял на себя риск издания первой книги Владимира Высоцкого «Нерв» в 1981 году. (Правда, тогда в магазинах книга так и не появилась. Пошли слухи, что тираж ее украли по дороге в Москву из типографии города Чехова. Об этом москвичи весело судачили, а Окуджава даже сочинил песенку и на своем выступлении сделал к ней маленькое предисловие: «Когда вышла книга Высоцкого „Нерв“, она до прилавков не дошла. Пошли слухи, что украли вагон с книгами. И я тогда подумал: вот парадокс! Сначала, когда он начинал, некоторые, отплевываясь, выходили оттуда, где он пел. А кончилось тем, что украли вагон. Теперь соединились все – и те, кто «против», и те, кто «за», делить теперь нечего, поздно…»)

…Как с гитарой ни боролись – распалялся струнный звон.

Как вино стихов ни портили – все крепче становилось.

А кто сначала вышел вон,

А кто потом украл вагон —

А все теперь перемешалось, все объединилось.

Получив поддержку поэтического тяжеловеса, Людмила Синянская начала формировать писательскую команду, а я помогала ей с оформлением бумаг на визы.

Когда я увидела список тех, кого приглашала испанская сторона, я несказанно обрадовалась. Так ведь это все наши с Юрой друзья и ни одного чиновника, ни одного писательского генерала!

Алесь Адамович и Фазиль Искандер – ну самые близкие, родные люди. Николай Шмелев – многолетний Юрин друг, хороший писатель и мой коллега по Институту Европы (он там директорствовал). Анатолий Стреляный, журналист, в «Новом мире» отвечал за публицистику. Он в одночасье стал знаменитым после того, как в декабре 1986 года по телевидению показали документальный фильм Марины Голдовской по его сценарию «Архангельский мужик» о судьбе первого советского фермера, судьбе трудной, нелепой и одновременно дававшей столько надежды.

Охотно согласился поехать и Виталий Коротич. Его уже знала вся перестроечная интеллигенция как создателя нового «Огонька». Журнал этот был многие годы партийным официозом с картинками, и вдруг… в 1986 году туда назначают украинского журналиста, поэта и писателя Коротича. Если не знать песни, сделавшей Коротича знаменитым, – «Переведи меня через майдан», – ничего выдающего сказать об этом журналисте до перестройки было нельзя. Но с его приходом журнал «Огонек» превращается в школу демократии в изголодавшейся по свободе стране. Коротич печатает острые публицистические материалы. Так, в майском номере журнала за 1988 год он опубликовал статью Карякина «Ждановская жидкость». Статья получила широкое признание, а Ленинградский университет утратил имя Андрея Жданова.

Был в списке приглашенных и Гавриил Харитонович Попов, доктор наук, экономист из Московского университета, сторонник рынка, экономических реформ. Уже через год он станет главным редактором журнала «Вопросы экономики», где с его легкой руки войдет в употребление понятие «командно-административная система» и начнется публикация серьезных предложений ее кардинального реформирования. А на Первом съезде народных депутатов он возглавит знаменитую Межрегиональную депутатскую группу (первая постсоветская легальная оппозиция), куда вошли Ельцин и многие из приглашенных в Барселону писателей: Адамович, Карякин, Шмелев, Стреляный.

В общем, советская команда выглядела достойно. Но и со стороны западных «оппонентов» мы увидали как высокопрофессиональных советологов, так и диссидентов, которые были нашими друзьями. Так что встреча была обречена на успех. Судите сами.

Кронид Любарский, известный ученый, астрофизик, участвовавший в разработках организации полетов космических аппаратов на Марс. В 1972 году его арестовали по делу «Хроники текущих событий» и дали ему пять лет строгого режима за «антисоветскую агитацию». Там, в лагерях, он придумал учредить День политзаключенного в СССР. С 1991 года в России 30 октября стал официальным Днем памяти жертв политических репрессий. Карякин на встрече в Барселоне очень сдружился с Кронидом. Вернувшись в Москву, хлопотал уже как член Президентского совета о возвращении Любарскому гражданства, что и произошло в 1992 году.

Зденек Млынарж. Один из тех, кто сотворил Пражскую весну. В 1968 году он был в ближайшем окружении Александра Дубчека, считался главным идеологом. Его судьба в чем-то напоминала мне наших «высоколобых» друзей из Международного отдела ЦК (А. С. Черняева, Г. А. Арбатова и других). В молодости он учился вместе с Михаилом Сергеевичем на юридическом факультете МГУ, они жили вместе в общежитии и подружились. Оба были сторонниками гражданских инициатив и самоуправления, но, конечно, в рамках социалистического общества. Близкими в конечном счете оказались и итоги их пути. Горбачев не сумел реформировать компартию и осуществить реформы в рамках социалистического общества. Млынарж после Бархатной революции возвратился в новую Чехию, где его идеи «демократического социализма» оказались не востребованы.

Интересно было нам познакомиться и с Ефимом Эткиндом, историком литературы и переводчиком, который выступал свидетелем защиты на процессе Иосифа Бродского. В 1974 году его исключили из Союза писателей и вытолкнули в эмиграцию с лишением гражданства.

Встречи со Львом Копелевым и Раисой Орловой мы, конечно, ждали особенно. Юра бывал в их московском доме. Там он познакомился с Паниным (который стал для Солженицына прообразом Сологдина в романе «В круге первом»). Карякин хлопотал о возвращении гражданства Льву Зиновьевичу, а потом в Вермонте, в доме А. С. Солженицына во время первой их встречи в 1992 году пытался «примирить» заочно бывших друзей. Ничего не вышло. Солженицын тактично уклонился.

Большой радостью было для нас с Юрой увидеть среди приглашенных Витторио Страду. О нем отдельный рассказ.

Витторио Страда

Его знают в Европе и у нас очень многие. Профессор русской словесности, переводчик-славист, историк русской литературы, научной и общественной мысли России. Когда Витторио исполнилось 75 лет, Карякин писал юбиляру: «…Ничуть не принижая других знатоков, любящих Россию, не могу не признать: такого знатока русской литературы, русской общественной мысли, да и просто человека, понимающего всю нашу историю и современную политическую ситуацию, как ты, право, не знаю. Ты… стал удивительным организатором сближения культур. Стоило бы подсчитать (только кто это сделает?), сколько конференций и на какие темы ты организовал в Риме, Милане, Неаполе, Падуе, Мантуе, Пенне – о Солженицыне, о Сахарове, о Достоевском, Пушкине, Чехове»[66].

«Русская судьба» Витторио Страды удивительна и увлекательна. Итальянский мальчик (родился в 1929 году в Милане в буржуазной семьи среднего достатка) в двенадцать лет прочитал роман Достоевского «Братья Карамазовы». Потрясение его было таково, что он решил выучить русский язык и начал учить его самостоятельно, общаясь с жившими в Милане русскими эмигрантами.

После войны окончил лицей, поступил на философский факультет Миланского университета и одновременно начал работать в журнале «Il Contemporaneo» («Современник»). А в 1957 году Витторио приехал в Москву на Всемирный фестиваль молодежи, пробыл в Москве почти месяц, познакомился с Евгением Евтушенко, Беллой Ахмадулиной, Михаилом Козаковым.

В августе 1957 года Пастернак принял у себя в Переделкино приехавшую на фестиваль итальянскую делегацию во главе с главным редактором журнала «Il Contemporaneo», где Витторио Страда опубликовал большую статью о Борисе Леонидовиче. Статья поэту понравилась. Во время этой встречи Пастернак доверительно сообщил молодому итальянцу, что литературное начальство потребовало от него отказаться от печатания романа «Доктор Живаго» в Италии и без его согласия послало в издательство Фельтринелли телеграмму с отказом. Но издатель должен знать, что телеграмма не имеет никакого значения, и если появятся новые, это значит, они отправлены под нажимом. Роман – дело его жизни, он хочет увидеть его напечатанным.

В ноябре 1957 года роман был издан на итальянском языке. Витторио Страда заподозрили в причастности к этому делу, и он оказался под колпаком КГБ. Тем временем в 1958 году по ходатайству руководства Итальянской компартии Страда был принят в аспирантуру филфака МГУ. Он поселился в общежитии студентов и аспирантов на Ленинских горах. Теперь за ним наблюдали. Зафиксировали его связи с редакцией и авторами «Нового мира» и особенно с преподавателем философского факультета МГУ Эвальдом Ильенковым. Почему с ним? Да потому, что еще в 1955-м статья этого советского философа, посвященная диалектике абстрактного и конкретного, была переведена и опубликована на итальянском языке. Поддержку этой публикации оказал лидер итальянских коммунистов П. Тольятти.

Учась в аспирантуре МГУ, Витторио Страда переводил книгу Ильенкова (еще в рукописи) «Диалектика абстрактного и конкретного». С ведома автора послал текст в миланское издательство Фельтринелли. Последствия не замедлили себя ждать. В партбюро философского факультета МГУ Ильенкова заставили написать письмо в Италию с отказом от издания там книги, объявили ему партийный выговор. На исходе 1950-х службы безопасности жестоко зачищали все проявления инакомыслии в университетской среде.

Витторио Страда в нашем доме в Переделкино. 2005

А тут неукротимый итальянец выкинул еще один фортель. Он познакомился в общежитии со студенткой филфака, очаровательной и «круто хара́ктерной сибирячкой» (по определению А. Т. Твардовского) Кларой Янович, и женился на ней. Они зарегистрировали свой брак 4 июля 1958 года. Партийная бюрократия университета организовала «общественное осуждение» поведения комсомолки Янович. Но неудобный итальянец опять победил. Генеральный секретарь Итальянской компартии Пальмиро Тольятти вступился за товарища по партии. Витторио Страда вернулся в Италию вместе с советской женой.

В начале шестидесятых Страда работает в издательстве «Einaudi» консультантом по русской литературе и готовит к публикации произведения русских классиков, политических мыслителей от Герцена и Ленина до Троцкого, прозу Аксёнова, Бабеля, Булгакова, Домбровского, Олеши, Солженицына…

Тут и происходит его знакомство, пока виртуальное, с Юрием Карякиным. Вот как об этом рассказывает сам Юра: «Почему-то с отрочества, тем более с юношества, – я это слишком хорошо помню, всегда чувствовал, что мне не хватает брата… <…> Но чтобы вот так, абсолютно неожиданно, в 1964 году, обрести брата в Италии!.. Тогда я работал в редакции журнала „Проблемы мира и социализма“ (в Праге). Начал писать статью о Солженицыне, вернее, о повести его „Один день Ивана Денисовича“. <…> Вдруг напал на рецензию на повесть Солженицына какого-то Витторио Страды, который, в сущности, и написал уже почти все то, что и как я хотел сказать. Тогда же подумал-почувствовал: вот человек, который познает любовью и для которого любовь и есть способ познания»[67].

Прошло несколько лет, и весной 1968 года, в разгар Пражской весны, Витторио с Кларой приехали в Москву. Карякина только что исключили из партии за выступление на вечере памяти Платонова в Центральном доме литераторов. Он отдал Витторио и Кларе текст своего выступления. Клара, скомкав листочки, засунула их в детские носки. Так они его вывезли, и он был напечатан в западной прессе.

Но вскоре дружба их прервалась на двадцать лет. В аэропорту Шереметьево у Витторио на таможне изъяли Открытое письмо Солженицына о публикации на Западе романа «Раковый корпус». Тогда ему пришлось сутки провести под арестом. После этих событий ему в течение двух десятилетий отказывали в визе на въезд в СССР.

И вот теперь (октябрь 1988) нам предстояла встреча в Барселоне! Страда подготовил доклад: «Сталин был, и это требует объяснений». Забегая вперед, скажу, что осенью 1989 года с него сняли визовое вето, и они с Кларой стали часто приезжать в Москву. А в 1992 году Министерство иностранных дел Италии назначило Страду на пост директора Итальянского института культуры в Москве.

Многие годы, все девяностые и начало нулевых, Карякин и Страда не просто встречались, участвовали в многочисленных конференциях, но всегда – и это меня поражало – шли как бы параллельно в своих работах. Сегодня я думаю над тем, как схожи были пути политического и духовного развития этих двух философов, литераторов, историков русской общественной мысли.

Дарю Витторио Страда свою книгу о Гойе. Переделкино. 2006

Оба по университетскому образованию философы, оба ушли в литературу. Оба в юные годы вступили в марксизм как в высший духовный орден, вступили добровольно, искренне. Оба вступили в компартию: Карякин по убеждению в 1961 году, на пике оттепели, полагая, что это поможет ему бороться за демократические преобразования в стране. Витторио вступил в Итальянскую компартию даже раньше, в 1956-м, в атмосфере надежд, связанных с критикой культа личности Сталина.

Карякин, раздумывая над книгой «Перемена убеждений», в письме к Страде писал: «Может быть, самое странное, сближающее нас – это наш с тобой во многом общий путь познания. Говоря словами Николая Кузанского, „путь от ложной истины к истинному незнанию“. Мы с тобой на своей шкуре, „мозговой“, прочувствовали, перестрадали истину (открытую нам Ф. М. Достоевским): „Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?“ Знаю, что ты написал собственную исповедь – признание старого „ревизиониста“. И здесь мы оказались с тобой братьями. <…> У Достоевского есть понятие – „перерождение убеждений“. У каждого сколько-нибудь мыслящего человека не может не быть „перерождения убеждений“. Только у дураков нет „перерождения убеждений“, именно этим они и гордятся. Но само это „перерождение убеждений“ или, что мне привычней, – перемена убеждений – для нашего поколения „беспримерны по своим масштабам, сложности, трудности и даже скорости»[68].

* * *

В Барселону я, к сожалению, не поехала. Накануне вылета я, вечная торопыга, пытаясь переделать все дела, бежала к двери на звонок, зацепилась за телефонный провод и, чтобы не упасть, оперлась о стену. Помнила слова хирурга из ЦИТО: «Падать тебе, Зорина, нельзя, сломаешься, у тебя в костях вообще не осталось кальция!» Упала. Сломала руку, да еще перелом получился сложный, с вывихом плечевого сустава.

Теперь вспоминаю с улыбкой, а тогда было не до смеха. Полежала с полчасика, уговаривая свою руку не болеть: «Миленькая, завтра вылетать в Барселону!» Потом отвезла сама себя в травмпункт, благо правая рука действовала. Там прождав бесполезно больше часа в очереди, отвезла себя в больницу № 71 нашего друга, хирурга и писателя Юлия Крейндлина. Упросила сделать рентген. Сделали и сказали: «Отправляйся ты, милая, в ЦИТО. Здесь мы тебе не поможем». Опять села за руль и отвезла себя в ЦИТО. Увидев меня, мой хирург чуть не выматерился: «Ну, говорил тебе – предельная осторожность!» Но принял, сделал операцию. Металл вставлять не стал, пожалел мня. Но сделал всё так – классные у нас спецы! – что, хотя и с чудовищными болями, все срослось.

Лежу после операции. И вдруг дежурная сестра с нашего этажа вечером говорит: «К вам кто-то приехал из Испании. Пустить не можем. Спускайтесь сами». Это был Хуан Кобо, муж Люси Синянской. Привез мне из Барселоны подарок от Кронида Любарского (очень удобный портативный приемник) и записку от Юры: «Не скучай. Скоро приеду. Все расскажу. А пока слушай репортажи по Свободе».

А встреча была действительно интересной. Клаудин опубликовал все выступления в книге, которая так и называлась: «Перестройка. Куда идет СССР?». Приведу некоторые выдержки из докладов и дискуссий.

Юрий Карякин

«…Чтобы перестройка сделалась действительно необратимой, надо, по-моему, прежде всего трезво, бесстрашно и даже, если угодно, жестоко представить себе, осознать, что будет, если она погибнет. Представить, осознать так, чтобы этот путь, путь отступления, провала, катастрофы, стал въяве отвратителен всему нашему обществу, а потому – закрыт, отрезан, „заказан“.

Что будет, если перестройка погибнет? Будет ЧЕРНОБЫЛЬ. Универсальный – экономический и политический, социальный и национальный, идеологический и духовно-нравственный. И это произойдет как бы по плану, в результате вполне сознательных целеустремленных усилий тех, для кого нет ничего выше корыстных интересов и привилегий».

Кронид Любарский

«Буду говорить о необходимости политической реабилитации эмиграции. Надо вернуть – точнее, предоставить полную возможность вернуться – всем тем, кого силой вытолкнули в эмиграцию, изгнали из страны, лишили гражданства. <…> Творческая интеллигенция сейчас – единственный серьезный адрес для серьезного разговора. <…> Большая часть современной политической эмиграции приняла и поддержала происходящие сейчас в Советском Союзе процессы. <…> Современные политические эмигранты – это уникальное соединение знания жизни западного демократического общества и понимания нынешних реалий Советского Союза.

Кронид Любарский и Юрий Карякин. Мюнхен. Ноябрь 1988

Многие правозащитники – и я отношусь к их числу – не верят, что демократизация и экономическое возрождение страны возможны на пути социализма. Тем не менее мы готовы – в который уже раз! – оказать тем, кто думает иначе, кредит доверия. Не могу найти более точные слова, чем слова Герцена „Мы идем с тем, кто освобождает, пока он освобождает“».

Анатолий Стреляный

«Одно из недоразумений последних лет: называть экстремизмом мнение о том, что разрыв с прошлым должен быть резким, что пропасть надо преодолевать все-таки в один прыжок. <…>…считаю более убедительными взгляды и предложения „экстремистов-рыночников“ (экстремисты-не рыночники меня не интересуют, это по части психиатров). Но мне хотелось бы, чтобы и постепенновцы допускали, что они тоже могут ошибиться, тем более что их разочарование, в случае моей правоты, будет более горьким».

Николай Шмелев

«Начался постепенный, но реальный процесс ухода партии из экономики, ухода из текущей экономической жизни, из оперативного управления экономическими процессами. <…> Чудовищная энерция системы, которая создавалась, жила 60 лет и продолжает жить своей жизнью. Она имеет свою собственную логику движения».

Валерий Чалидзе

«Очищение страны может быть достигнуто не покаянием или взаимными обвинениями, а готовностью жить иначе. В ситуации, когда кризис страны осознан страной (если это так!), в этой ситуации должна прийти на ум идея прощения прежних грехов. Прощения без забвения, ибо отказ от анализа прежних бед социально вреден. <…> В условиях, когда правительство делает ставку на кооперативы, освобождение деятелей второй (теневой) экономики – разумный шаг. Эти люди пытались применить свой предпринимательский талант, когда это было незаконно. Разумно, чтобы их талант теперь служил обществу».

Витторио Страда

«Сталин только укрепил коммунистический тоталитаризм, но создал его не он. Основы советского тоталитаризма были заложены большевистской революцией и ее великим демиургом – Лениным, а фашистский тоталитаризм лишь обезьянничал, противопоставив себя одновременно и либерализму, и коммунизму. <…> Тоталитаризм не был вызван дьявольскими кознями горстки неизвестно откуда взявшихся индивидуумов с криминальными наклонностями. Феномен тоталитаризма коренится в русской и немецкой, а также итальянской культуре и – более широко – в культуре европейской. Но в России – специфическая ситуация недоразвитости или относительного отставания в развитии по сравнению с европейским Западом. – На этой почве и стал возможен „сталинский феномен“, и потому-то нельзя превращать Сталина в простого преступника: спору нет, он был преступник, но он был и революционер, и вне революционной коммунистической культуры становятся необъяснимы ни он, ни его культ, причем не только в России, но и в мире. Нелепо спрашивать: „неизбежен Сталин или нет?“ – главное, он „был“, и это требует объяснения».

Зденек Млынарж

«…Демократия не может подняться выше, чем уровень развития данного общества. Поэтому я думаю, что надо считаться с тем, какая именно партия могла бы возникнуть при условии совсем свободного творчества масс. Может быть, я ошибаюсь, но, к сожалению, я опасаюсь, что она могла бы называться „Память“. <…> И вопрос о развитии демократии в Советском Союзе сегодня, на мой взгляд, это не столько вопрос о развитии демократии для общества, сколько, прежде всего, вопрос качественного изменения самой властвующей элиты как социального слоя».

В Барселоне Карякин познакомился с Робертом Рождественским, который держался как-то в стороне, очень скромно. И никто из счастливых наших письменников и журналистов, впервые вырвавшихся в Барселону, не знал, не догадывался, что встреча эта стала возможной благодаря ему. Вот что записал потом Юра в своем дневнике: «Я в те годы, как и многие, несправедливо держался от него на расстоянии. И вдруг на аэродроме увидел, как он – великан! – с трудом волочит свой чемодан.

– Помочь?

– Спасибо, я сам.

Тут только я понял, что этот человек очень болен. И еще впервые увидел его глаза: в них доброта, мука, скромная признательность, благодарность и благородство.

А уж потом в Переделкино в самый последний год сблизились. Я, дурачок, еще пытался привезти к нему доктора-«травника». Не понимал, насколько тяжела была его болезнь. Не понимал, что стоял он уже давно на самом краешке…»

Глава четырнадцатая

Наши друзья возвращаются

Неизвестный. Магадан и далее

Первая встреча старых друзей Юрия Карякина и Эрнста Неизвестного произошла в 1987 году в Мексике, по телефону. Карякина впервые выпустили на Международный социологический конгресс.

Сразу по приезде в Мехико Карякин (а остановился он не в гостинице, а в доме у нашей «мексиканской дочки», переводчицы Сельмы Ансиры) пошел в музей Троцкого, который советским людям посещать запрещалось. Там он познакомился с правнучкой Льва Давидовича, которая вечером улетала в Нью-Йорк. С ней Карякин передал записку Эрнсту.

Чтобы понять ее содержание, напомню, что в те дни в газете «Московские новости», с которой Карякин сотрудничал, опубликовали «Письмо десяти» о перестройке. Среди них были Зиновьев, Максимов, Любимов, Неизвестный и другие. Авторы, в частности, говорили, что не поверят ни в какую перестройку и гласность, пока их письмо не напечатают в открытой печати. Вот Юра и написал ему: «Эрик, ну напечатали твое письмо. Вот тебе другой аргумент. Вчера в Москве в ЦДЛ я произносил тост за вдову Бухарина, а сегодня из Мексики шлю тебе привет с правнучкой Троцкого. Ну мог ли ты это представить раньше? Значит, что-то происходит».

Ночью звонок от Эрнста. Проговорили часа два. Эрнст не мог поверить, что Карякина свободно выпустили. Значит, лед тронулся. Можно собираться в Москву.

Летом 1990 года Неизвестный приехал. Встретились, помнится, на Большой Якиманке. Обнялись, а мне все еще не верилось, что это живой Эрик. Он повел нас к себе в гостиницу «Октябрьская» (теперь «Президент-отель»). Эрнсту не терпелось обсудить дела, хотелось работать. В голове у него, как всегда, проекты, и первое, главное – поставить памятник жертвам сталинского террора. Рассказывает нам о задуманной им давно «Маске скорби». Тут же вспоминает, как увидел весь монумент во сне несколько лет назад, когда проснулся в своей мастерской в Нью-Йорке от проникавшего откуда-то сверху голубого свечения, и сразу подумал: «Надо позвонить Карякину. Он поймет». А у нас в то время не было телефона. Так он и не дозвонился. И вот теперь Эрик сразу берет быка за рога.

– Мне написали ребята из Свердловского общества «Мемориал», Игорь Шварц, знаешь его? Мои земляки просят сделать памятник репрессированным. Я привез эскизные модели.

Оказалось, что Эрнст в апреле 1989 года уже заключил договор на установку мемориала в виде горельефа из гранита высотой пятнадцать метров. Заказчиком выступал Свердловский горисполком. Авторский гонорар в размере семьсот тысяч долларов Неизвестный сразу передал в Фонд сооружения мемориала жертвам репрессий в Свердловске.

– Ну что, новоиспеченный депутат, давай помогай![69]

Карякин к этому времени был не только депутатом, но еще и одним из учредителей общественной организации «Мемориал», возникшей снизу, среди молодых «неформалов» в 1987 году и официально учрежденной в январе 1989 года на конференции, проходившей в доме культуры Московского авиационного института. Ректор его Юрий Рыжов (с 1992 по 1999 год он занимал пост Чрезвычайного и полномочного посла Российской Федерации во Франции), узнав, что Сахаров, Афанасьев, Адамович и другие соучредители вместе со многими энтузиастами Москвы, Питера, регионов ищут, где бы им собраться, гостеприимно предоставил вместительный зал ДК своего института. Всех объединяла одна цель – провести полное расследование политических репрессий в СССР. Ведь говорили о сталинских преступлениях во весь голос, а документальных свидетельств было мало. Архивы КГБ оставались закрытыми.

В 1987 году процесс реабилитации был возобновлен и к 1989 году найдены и преданы гласности места массовых погребений, среди них Куропаты, Левашово, Бутово, Коммунарка. В июле 1988 года специальная комиссия Политбюро ЦК КПСС приняла решение «О сооружении памятника жертвам беззаконий и репрессий». Так что Неизвестный приехал как раз вовремя и сразу стал пробивать официальную стену. Карякин был для него первый помощник.

Юра предложил сделать презентацию проекта Неизвестного «Маска скорби» в «Мемориале», но у мемориальцев еще не было своего помещения. И тогда Алесь Адамович на правах директора Всесоюзного НИИ кинематографии предоставил скульптору актовый зал. Собралось много народу. Неизвестный показал поразивший всех нас проект монумента. На экране появилась огромная маска. Собственно, это было стилизованное лицо человека, из левого глаза которого текли слезы в виде маленьких масок. А вместо правого глаза чернело окно с решеткой. На обратной стороне монумента у его подножия – бронзовая скульптура плачущей женщины, а над ней – распятие, неканоническое. Внутри монумента – как объяснил скульптор – будет расположена настоящая тюремная камера. И каждый, кто преодолеет сто ступенек наверх, окажется в ней один на какое-то время. А потом спустится, минуя распятие, к скорбящей женщине – матери или жене.

Объясняя свой замысел, Неизвестный сказал, что мемориал видится ему прежде всего как память обо всех жертвах утопического сознания, ведь и жертвы, и многие палачи прошли один и тот же путь. Десятки миллионов людей верили в оказавшуюся утопией мечту о социализме, о царстве добра и справедливости, но этот обещанный новый мир оказался несовместим ни с совестью, ни с умом.

Вскоре после этой презентации в Москве Неизвестный улетел в Магадан. А 23 июля 1990 года Магаданский горисполком принял решение о сооружении Мемориала жертвам сталинских репрессий.

«Маски скорби»: замысел и осуществление

По изначальному замыслу Эрнста памятники «Маски скорби» должны были располагаться в трех городах, образуя «Треугольник скорби», незримой линией соединяющий Воркуту, Магадан и Свердловск. Для него очень важно было, чтобы в сознании людей его монумент был связан не только с жертвами сталинских репрессий. Хочу увековечить, – не раз говорил он, – память о жестокости и абсурдности «утопического сознания» или «утопического тоталитаризма».

В Магадане остался работать местный архитектор Камиль Казаев, ставший надежным помощником Эрнста и большим другом Карякина. Он не раз потом приезжал к нам в Переделкино. Строительство монумента начали на сопке «Крутая», где в сталинские времена находилась «транзитка» – перевалочный пункт, откуда заключенных отправляли по разным колымским лагерям. Соорудили постамент из монолитного железобетона, на нем установили памятник высотой восемнадцать с половиной метров, к которому построили лестницу из ста ступеней.

Э. Неизвестный, Ю. Карякин, пресс-секретарь Президента СССР Андрей Грачев, Михаил Горбачев во время встречи в Кремле. 1991. Источник: ITAR-TASS

К июню 1996 года монумент был готов. Открыть его решили 12 июня, в День независимости России. Эрнст прилетел с женой и пригласил нас на открытие.

Из Москвы в Магадан летела большая делегация на двух спецрейсах. На президентском самолете: Сергей Александрович Филатов (он был тогда главой президентской администрации) с женой Галей, сам автор – Эрнст с Аней и мы с Юрой. Остальные начальники и чиновники были без жен. Мне запомнился только Александр Николаевич Яковлев, который почти весь полет говорил о чем-то очень серьезно с Эрнстом, и Сергей Николаевич Красавченко (секретарь Президентского совета), который стал главным распорядителем во время полета.

Много пили, как уж у русских положено. Помнится, в какой-то момент я, боясь за Юру (он уже прошел через три инфаркта и операцию на сердце, а пил наравне со всеми), резко оттолкнула угодливо выдвинутую официантом очередную тележку со спиртным, чуть не разбив бутылки. Ну и конечно, получила от Сергея Красавченко: «Ира, ты не у себя дома».

Врезалась в память такая картина: Аня, чертовски усталая, заснула сидя на боковом откидном диване в общей гостиной, а Эрнст, сильно пьяный, улегся, положив ей голову на колени, и запрокинул руки за голову. Получился крест. «Ну и ну, – почему-то подумалось мне. – Вот тебе, Эрик, и твой любимый символ. Теперь будешь нести свой крест до конца жизни». Так и вышло.

Магадан встретил нас изморозью и холодным ветром. Мое зимнее пальто и меховая шапка были как раз то, что надо. А вот Галя, жена Филатова, легкомысленно вскочив в самолет в босоножках, видимо привычная к комфорту в таких полетах (отдельная спальня, услужливые бортпроводницы), кинулась ко мне: есть ли что-нибудь на ноги? В конце концов все как-то утеплились и поехали ранним утром на открытие «Маски скорби». Я, как всегда, была с видеокамерой.

То, что мы увидали, оказалось куда более впечатляющим, чем первоначальный проект. Но первое, что поразило: почти вымерший город, и вдруг на открытие памятника пришли сотни, тысячи людей. Эрнст потом признался: «Меня потрясло то, что весь город пришел с детьми. Никто ведь людей не гнал – сами шли, а мне говорили, что Магадан – коммунистический, что никому мой памятник не нужен… Оказалось – нужен: там ведь и сегодня много бывших заключенных. Аня моя плакала, а я святым себя чувствовал, потому что подходили, целовали руки, обнимали, рыдали…»

Открытие монумента «Маска скорби». 12 июня 1996

Юрий Карякин помогает пожилой узнице ГУЛАГа

Вот впечатление Карякина о памятнике: «Что это за монумент? Долго идешь к нему, идешь в гору, все время одолеваешь сопротивление земли и все время чего-то ждешь. Сам монумент поставлен на сопке так, что усиливается мощный эффект ожидания. Он гениально построен. Идешь по банальным подмосткам, напряженный от ожидания, и наконец входишь в камеру с маленьким окошком. И тебя охватывает жуткое ощущение, что здесь присутствуют все души, погибшие в ГУЛАГе. Пребывание в камере длится какое-то мгновение (за тобой стоят и ждут люди), но ты на мгновение остаешься один на один с душами всех погибших. <…> Гигантский замысел.

Ведь у нас почти все зациклились на сталинизме, ленинизме. А Неизвестный придумал – это его формула – сделать памятник всем жертвам утопического сознания. <…>…вот чтобы выкарабкаться из нашего поколения в вечность, понять абсолютную беспрецедентность этого поколения и тем не менее из него выйти и поглядеть на нас, на всех – оттуда, сверху, для этого нужен был гений Эрнста. <…> Для меня Неизвестный – наш Микеланджело. Я в этом снова убедился во время открытия в Магадане его памятника»[70].

Вокруг монумента разбросаны валуны, на которых выбиты символы всех вероисповеданий, ведь жертвами репрессий были все – и православные, и католики, и мусульмане, и евреи, и буддисты… И вдруг замечаешь камень с советской символикой – серп и молот. Это память о коммунистах, жертвах своей коммунистической утопии.

На нижней площадке, у начала ступеней, установлена памятная доска, на которой написано: «Мемориал жертвам политических репрессий построен в 1996 году на средства президента России Б. Н. Ельцина, правительства России, администраций г. Магадана и Санкт-Петербурга, граждан России и зарубежья». Ельцин отдал свои гонорары за книги.

* * *

Стоит напомнить, что открытие монумента в Магадане проходило накануне выборов Ельцина на второй президентский срок. Борис Николаевич был уже серьезно болен. Первоначально он не планировал участвовать в президентских выборах. Но поразивший всех успех КПРФ на выборах в Госдуму в 1995 году заставил его изменить решение и пойти на выборы. Вопрос стоял так: или Ельцин, или победа коммуниста Зюганова и возврат в СССР. По данным опросов, 30 % населения выражали полное согласие с высказыванием: «При коммунистах все было лучше, я хотел(а) бы, чтобы все стало по-старому», и еще 33 % частично соглашались с этим.

Скульптура Эрнста Неизвестного «Человек, проходящий сквозь стену». Автор подарил ее президенту Борису Ельцину. В настоящее время она установлена перед главным входом в Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина

16 июня Ельцин показал наилучший, но далекий от необходимого для победы большинства результат, получив всего 35,28 процента. Зюганов – 32,03 процента, лишь немного уступив Ельцину. Главной неожиданностью стало третье место генерала Лебедя (14,52 процента). Понадобился второй тур выборов, на котором Лебедь отдал свои голоса Борису Николаевичу, и Ельцин победил, получив 53,82 процента голосов, значительно опередив Зюганова (40,31 процента). Победа была одержана. Но какой ценой! Ельцин получил очередной инфаркт. А впереди, если кто помнит, уже маячил дефолт 1998 года.

Вот в эти жаркие июньские дни 1996 года Неизвестный подарил президенту скульптуру «Проходящий сквозь стену» и пожелал ему, чтобы образ прорывающегося сквозь стену человека помог ему побороть болезнь. Когда в октябре 1996 года в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина была организована выставка графики Эрнста Неизвестного, посетителей у входа в музей встречала эта скульптура. Стоит она там и по сей день.

Теперь Эрик улетал в Нью-Йорк, уверенный в скором возвращении. Ему вернули российское гражданство, восстановили в Союзе художников, в 1995 году он стал лауреатом Государственной премии России. Но несмотря на признание и награды, работы по созданию второй «Маски скорби» в его родном Свердловске затягивались, а потом и вовсе прекратились.

В нулевые и последующие годы преемники тех расстрельщиков из НКВД и КГБ вновь стали набирать силу, хотя и зовутся теперь иначе – ФСБ. Ветераны-чекисты Свердловска оказали чудовищное сопротивление установке памятника. Создание второго монумента «Маски скорби: Европа-Азия» затянулось на двадцать семь лет. Открыт он был, притом в усеченном виде, в ноябре 2017-го, уже после смерти Мастера.

На 12-м километре Московского тракта, что идет из Екатеринбурга, недалеко от географической границы двух континентов, сначала был сооружен мемориальный комплекс памяти жертв политических репрессий 1930-х–1950-х годов – стена с именами расстрелянных в Свердловске. Я видела этот мемориал в апреле 2015 года, когда меня пригласили мемориальцы Екатеринбурга на конференцию «Эрнст Неизвестный и нонконформизм в искусстве СССР», посвященную 90-летию художника. Печально известно это место на Урале. Здесь в годы репрессий сотрудники НКВД тайно хоронили расстрелянных. Трупы сотнями по ночам просто сбрасывали в траншеи. О том, что здесь погребены более двадцати тысяч человек, родственники расстрелянных узнали лишь в 1990-х, когда открылись архивы.

Многое успел сделать Неизвестный в новой России

В 1995 году в Одессе к 200-летию города он возвел монумент «Золотое дитя». Неизвестный работал над ним в своей американской студии, а отливали бронзовые детали по гипсовым формам в Киеве. Памятник был установлен 9 мая на Одесском морском вокзале.

В 1996 году в Элисте (Калмыкия) был открыт монумент «Исход и возвращение», посвященный жертвам калмыков в декабре 1943 года. На вершине высокого, искусственно созданного кургана, по которому вьется спиральная дорожка, установлен трехметровый бронзовый монумент: насилие и скорбь, олицетворенные мечами, штыками и птицей, обернутой в металл, а рядом – лотос, в котором спрятан зародыш ребенка, и человеческие следы – образ возрождения и победы жизни.

Мы не смогли поехать на открытие этого памятника. Но у Юры, благодаря Эрику, произошло интересное знакомство с Илюмжиновым, о чем он записал в дневнике:

8 января 1997 г.

Сегодня был в гостинице у Эрнста Неизвестного, который только что вернулся из Элисты, где у него был свой очередной триумф – открытие памятника калмыкам, жертвам сталинского террора.

Я снова и снова долдонил ему: ты должен осуществить в графике ли, в скульптуре ли тему – идею – «неосуществленные замыслы Достоевского». <…> Слишком литературная идея? Чушь! Микеланджело – насквозь литературен. Речь не об «иллюстрациях», а об особом понимании, об особом способе познания – художественного. <…>

…Вдруг пришел Илюмжинов.

По видимости – скромный аспирант перед сдачей экзаменов. На самом деле – цепкий (но по-восточному скрытный и в то же время по-западному улыбчивый) взгляд, именно цепкий: очень внимательно слушает, мгновенно соображает, что-то там про себя просчитывает на своем компьютере, да-да, нет-нет, решает, проверяет себя – не ошибусь ли… И вождь мессианский, и в то же время игрок, и бизнесмен.

Я – им обоим: счастлив, что присутствую при встрече двух самых отчаянных авантюристов от искусства и от политики[71].

В октябре 1996 года Эрнст пригласил нас с Юрой в Музей изобразительных искусств им. Пушкина на презентацию иллюстрированной им книги «Екклесиаст», выпущенной издательством «Присцельс». Ирина Александровна Антонова собрала в небольшом зале изысканную публику.

В центре внимания оказался, конечно, Неизвестный. Он не был многословен, но говорил очень интересно. Эрнст сделал для этого роскошного издания двухстраничный фронтиспис-разворот и тридцать иллюстраций. Конечно, это не были иллюстрации в обычном понимании. Скорее – результат собственного прочтения, может быть самого поэтического и даже вольнодумного текста Ветхого Завета, при основной теме художника – ПРЕОДОЛЕНИЕ. Неизвестный всю жизнь преодолевал сопротивление, он всю жизнь проходил через стену непонимания и часто открытой вражды. Все знают таинственные слова из книги Екклесиаста: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни, время обнимать, и время уклоняться от объятий». Их часто используют, вкладывая порой очень разный смысл. Но в тот вечер у меня было ощущение, что для Неизвестного наступило время собирать камни и собирать их на родине, в России.

В 2000 году в центре Москвы на Большой Ордынке возле храма Иверской Богоматери как символ надежды на перемены возвысился монумент «Возрождение». Могучая стела выполнена из иерусалимского камня. Центральная фигура – Архангел Михаил, предводитель небесных сил в борьбе со злом. Он прорывается сквозь тернии, пытаясь освободиться от оков. И снова цветок жизни, символизирующий прогресс и возрождение.

К сожалению, эта прекрасная скульптура расположена не очень удачно – во дворе особняка Киреевских-Морозовых-Карповых. Помню мы долго блуждали с Карякой, не зная точного адреса, и опоздали на открытие. Но москвичам стоит найти этот дворик!

22 марта 2012 года в Итальянском дворике Пушкинского музея собрались многочисленные почитатели Рихтера и Неизвестного. Состоялись торжественное открытие и передача в дар музею скульптурного портрета Святослава Рихтера работы Эрнста Неизвестного, приуроченные к дню рождения музыканта.

Эрнст не смог приехать после недавно перенесенной им тяжелой нейрохирургической операции. Работу представляла его жена Анна. Я сидела с ней рядом. Видела, как она волновалась, но вдруг собралась и прекрасно выступила, зачитала письмо Эрнста, написанное специально для этого вечера: «Когда я лепил эту работу, первые несколько месяцев все время слушал музыкальные произведения в исполнении этого великого музыканта. Постепенно я стал чувствовать созвучие пластики и звука. Для меня портрет Рихтера должен был „зазвучать“ и он „зазвучал“».

В начале октября 2004 года Эрик пригласил нас Юрой на открытие главного монумента его жизни – «Древа жизни». Свершилась мечта: ему удалось «посадить» свое дерево в Москве, на родине, в России. Работал мастер над своим «Древом жизни» всю жизнь, а увидел его первый раз во сне в 1956 году.

Эрнст всегда удивительно интересно рассказывал о своих замыслах. Что-то похожее ощущала я в разговорах с Элемом Климовым, который умел так зажигающе представить все, что казалось, не надо и кино снимать. Вот рассказ Эрика, вернее, мой вольный пересказ о том, как родился замысел «Древа».

Юбилей Эрнста Неизвестного. Москва. Апрель 2005

В 1950-х годах жизнь его в Москве была тяжелой и бесперспективной, работал много, а выставляться не давали. Много пил, заглушая боль (изуродованный позвоночник), чтобы не употреблять морфий (совет отца-врача). Рождались странные мысли – сделать снаряд времени, какую-нибудь металлическую капсулу, поместить туда свои работы, зарыть его в уральской тайге для потомков. Романтические отчаянные мысли. И в одну ночь во сне он буквально увидел «Древо жизни». Проснулся с готовым решением… Тогда древо виделось ему скорее гигантским архитектурным монументом, символизирующим союз искусства и наук, возможно гигантским зданием, а не скульптурой. Ему хотелось объединить все художественные направления века. Там должны были быть и кинетика, и психоделика, и гиперреализм. Он обсуждал свои, казалось, сумасбродные идеи с Капицей, Ландау, Курчатовым, которые приходили в его мастерскую. У Капицы даже осталась самая большая коллекция его рисунков к «Древу жизни». А друзья из Международного отдела ЦК – среди них были Черняев, Бовин, Карякин – выдвигали в своих упоительных разговорах-мечтах идею о том, что в этом огромном «Древе жизни» расположится когда-нибудь здание ООН. Все они были дети Великой утопии, поклонники Татлина.

Теперь мы, москвичи, можем видеть в вестибюле пешеходного моста «Багратион», что близ делового центра «Москва-Сити», это бронзовое семиметровое раскидистое «Древо жизни». Огромная крона напоминает человеческое сердце. Ствол и крона оплетены семью лентами Мебиуса, прародителя символа бесконечности. «Древо жизни утверждает веру как «стремление, как попытку и способ преодолеть космическое одиночество человека и предчувствие конечного ответа, находящегося как внутри, так и вне себя». Современному человеку, растерявшемуся от обилия информации, художник будто хочет показать ценность и беспредельность человеческого «я». Уникальное соединение монументальности и ювелирности.

«Я умру, возможно, скоро. Но вы будете распутывать мое „Древо жизни“ еще много-много лет», – сказал Неизвестный в одном интервью. Ему, как и многим большим русским художникам (и Достоевскому, и Толстому, и Солженицыну), не чужд дух мессианства. Всю жизнь он строил свой храм и ваял скульптуру как архитектурную микромодель вселенной. И нашим потомкам – если мир уцелеет и не покончит самоубийством – еще предстоит разгадывать великое искусство Эрнста Неизвестного.

Триумфальное возвращение Коржавина

В 1989 году Коржавин приехал в Москву по личному приглашению Булата Окуджавы. Его ждали, его встречали как героя, хотя на героя он совсем не походил, – по-прежнему немного смешной и уже очень плохо видящий человек, явно не очень здоровый, но такой обаятельный, такой родной многим из нас, такой настоящий.

Эма Коржавин готовится выступить в Доме кино. Слева поэт Юлия Друнина. Москва. 1989

Подъем был тогда огромный. Казалось, вот рухнула Берлинская стена, мир становится открытым. Опубликовали «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, выходят запрещенные годами книги, снимаются с полки запрещенные фильмы. Казалось, что «свобода нас встретит радостно у входа…».

Наверное, многие из нашего круга помнят первое выступление Коржавина в Доме кино. Весь зал встал при его появлении на сцене в сопровождении Булата Окуджавы. Эмка ничего не видит, ведь почти слепой. Булат ему на ухо: зал стоя тебя приветствует. Эмочка смутился. Начал читать стихи из того, что помнил. Запнулся. Ничего не видит (не те очки). Выходит из зала Игорь Кваша, читает по книге. За ним другие актеры… Это был Эмкин триумф, его праздник.

Потом он старался приезжать каждый год к октябрю, ко дню своего рождения. Вернуться насовсем не позволяли прежде всего финансово-материальные обстоятельства. Жить негде, ведь квартиры они с Любаней лишились, когда уезжали. Конечно, на время можно было остановиться в гостеприимном доме племянницы Люси и ее мужа, журналиста Леонида Перского, которые много делали для публикации Эмочкиных работ в России. Но если и было где жить – то на что?

Два пожилых человека, работы нет, а медицинских проблем – гора. Но друзья Эмкины – а они потихоньку уходят (первым ушел Булат Окуджава, потом писатель-фронтовик, бессменный главный редактор журнала «Вопросы литературы» Лазарь Лазарев, критик Станислав Рассадин, вошедший в нашу литературно-общественную жизнь как автор понятия «шестидесятники», а потом и замечательный писатель Бенедикт Сарнов) – уже привыкли и ждут каждый год пусть временного, но возвращения.

Октябрь 2005 года. Отмечаем юбилей Эмочки – ему восемьдесят лет. Восторженный ажиотаж первой перестроечной встречи поутих. Но Коржавин много выступает в разных аудиториях и даже по телевидению. Прекрасная встреча в Доме-музее Булата Окуджавы. К новым сборникам его стихов прибавились книги мудреца-прозаика «В защиту банальных истин» (2003) и «В соблазнах кровавой эпохи. Воспоминания» (2005, два тома).

В те дни Карякин выступил по ТВ: «Я хочу, чтобы люди поняли: Коржавин – это очень серьезное, серьезнейшее явление духовно-художественной жизни России от сороковых годов до сегодняшнего дня. Да, да, до сегодняшнего дня. Явление, без которого наша история будет неточно, неправильно понята. Он – просто честное, совестливое, мудрое отражение, выражение и удивительное понимание этой трагической эпохи. И – „не задним числом“, а изнутри. Я счастлив, что знаю его, люблю. И надеюсь, что это взаимно. Кажется, я нашел сейчас точное, конечно, пушкинское слово, относящееся к нему: „Нежного слабей жестокий“».

После одного Эмочкиного выступления в Доме литераторов три друга – Коржавин, Карякин и Черняев, естественно, с женами, – перебазировались на квартиру Анатолия Сергеевича, совсем недалеко от ЦДЛ, на улице Веснина. Там – черт меня дернул! – предложила я выпить за то, чтобы все мы опять встретились за этим столом через пять лет, когда Карякину будет 80, Эмке – 85, а Толе – 90. Не получилось. Первым сошел с дистанции самый молодой – Карякин: через год с небольшим – тяжелый инсульт. Эмочка свой 85-летний юбилей отмечал в 2010 году в Бостонском университете, куда пришло немало поздравлений из России и других стран. Приехать в Россию не смог, тяжело болела Любаня, пережившая трагедию смерти дочери. А 90-летие Анатолия Сергеевича отмечали в фонде Горбачева в мае 2011 года без Юры и Эмочки.

Была еще одна, последняя встреча с поэтом в нашем переделкинском доме, помнится, в 2009 году. Тогда Коржавин предложил: «Выпьем за то, чтобы Карякин заговорил, а демократия в России не замолчала». Карякин не заговорил и через два года ушел из жизни. Остались его книги. Демократию в России придушили. Коржавин больше не приезжал. Умерла Любаня, сам он ушел из жизни в июне 2018 года.

Но 14 октября 2015-го, в день его 90-летия, собрались друзья в Доме Русского зарубежья на Таганке, и вдруг… он обратился ко всем нам с экрана (запись была сделана 10 октября): «Я вас всех приветствую. И всем желаю счастья. Желаю вам преодолевать с успехом все трудности. И чтобы этих трудностей было меньше. И, Господи, спаси Россию! Россия все-таки хорошая страна… Желаю вам всего-всего наилучшего. Вам и нашей стране!»

Глава пятнадцатая

Снова Куба

Перестройку Фидель не принял

Шли годы, менялся мир, погасли все «революционные очаги», столь упорно разжигавшиеся в Латинской Америке безумным «барбудо». Распался СССР, оплот коммунизма. На месте революционного маоистского Китая поднялся мощный промышленно-финансовый гигант, бросивший вызов США. Но Куба, объявленная когда-то «Островом свободы», продолжала жить в условиях диктатуры братьев Кастро.

Ее веселый и изобретательный народ нищал, терпел, бежал кто куда мог и ждал. Сам Верховный превратился в старика, мало чем отличавшегося от тех латиноамериканских диктаторов, которых изобразили Габриэль Гарсия Маркес в «Осени патриарха» и Марио Варгас Льоса в «Празднике козла». А потом пошли на Кубе гулять анекдоты. Фиделю хотят подарить на день рождения черепаху. Тот отказывается: «Она ведь живет триста лет. Только к ней привыкнешь, она и помрет! Я буду скучать без нее». Правда, когда команданте, кажется, всерьез заболел и передал бразды правления своему брату Раулю, пошли уже черные шуточки. Кубинцы придумали Фиделю прозвище, добавив в слово comandante лишнюю букву «а», и получилось «coma andante», «кома ходячая».

Но в годы перестройки Фидель был еще достаточно энергичен. Он понял, что новый советский лидер Горбачев хочет от него избавиться.

Фидель всегда был солидарен с действиями коммунистических вождей СССР. В 1968 году поддержал ввод войск в Чехословакию, потом осудил движение «Солидарности» в Польше. Теперь же, видя разлагающее влияние демократических идей на кубинскую интеллигенцию и, что было особенно опасно, на молодую часть армии, запретил на острове советскую печать. Ведь многие кубинцы учились в СССР и хорошо знали русский язык. Во время визита Горбачева на Кубу в апреле 1989 года Фидель заподозрил, что тот готовит против него заговор. Объявил Горбачева «предателем социализма». А в августе 1991 года прямо поддержал путчистов ГКЧП.

В те августовские дни 1991 года случилась у нас с Юрой нежданная встреча с одним «казачком», засланным к нам домой из посольства Кубы, чтобы разузнать у народного депутата Карякина, каково соотношение сил в армии, на чьей стороне руководство сухопутных войск, какова позиция командующего воздушно-десантными войсками генерал-лейтенанта Грачева.

Приехал этот сотрудник посольства к нам без звонка, Юра был в этот день, как, впрочем, и все три дня путча, в Белом доме. И вдруг неожиданно заскочил домой за лекарствами. Он уже знал, что Фидель поддержал гэкачепистов (читал его телеграмму со словами поддержки ГКЧП). Разговор Карякина с этим лазутчиком из вражеского стана был коротким:

– А ну-ка, выматывай отсюда и передай своему Фиделю, что мы, демократы, Ельцин, новая Россия, победим!

Тут кубинец начал что-то бормотать и протянул депутату бутылку бакарди, кубинского рома: «Да нет, мы за вас! Вот это пусть будет нашим вкладом в вашу победу».

Карякин расхохотался: «Давай свой ром, завтра выпьем за победу, а сегодня – улепетывай!»

И тот быстро ретировался.

Диалог новой России с кубинской оппозицией

После провала августовского путча ГКЧП, на волне демократического подъема в России, в октябре 1991 года мы с журналистом Евгением Баем и находившимся в Москве лидером кубинской оппозиции Карлосом Монтанером создали Московский комитет за демократию и права человека на Кубе.

Удивительное это было время: казалось, вот-вот «взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна…». С энтузиазмом участвовали мы в подготовке специальной сессии Верховного совета России в феврале 1992 года по Кубе. Идея заключалась в том, чтобы осудить авторитарный режим Кастро, перестать его кормить и тем самым косвенно участвовать в репрессиях на «острове свободы» и в авантюрах кубинского режима в Африке (Ангола) и Латинской Америке. Нам казалось, это было ясно всем. Как же мы ошибались! Не прошло и двух-трех лет, начался откат назад.

Но кое-что нашему комитету сделать удалось. Летом 1992 года в сотрудничестве с Национальной кубинской ассоциацией (Майями) мы организовали переезд в США двухсот кубинских эмигрантов, временно проживавших в России. Им не разрешали воссоединиться с семьями. Мы добились разрешения.

В апреле 1992 год комитет провел в Москве международную конференцию «Россия и Куба: от тоталитаризма к демократии», в которой приняли участие представители разных течений и организаций кубинской эмиграции, комитеты в защиту прав человека на Кубе из Италии, Швеции, Испании и других стран. Я выступила с докладом на тему: «Фидель Кастро – харизма и власть. Оправдает ли его история?»

Среди всех участников нашего международного семинара заметно выделялась молодая кубинка, державшаяся особняком и не вступавшая ни в какие дискуссии. Высокая, хрупкая, она выглядела моложе своих двадцати семи лет. Говорила тихо, подчеркнуто мягко. Но у нее был решительный взгляд и за ним угадывался твердый характер. Это была Илеана де ля Гуардиа – дочь расстрелянного на Кубе в июле 1989 году известного разведчика, полковника Антонио де ла Гуардиа, верой и правдой служившего Фиделю и революционной власти многие годы. Она приехала в Москву, чтобы ходатайствовать о помощи в освобождении ее дяди, генерала Патрисио де ля Гуардиа, брата-близнеца ее отца, осужденного на тридцать лет тюрьмы.

Мы организовали для Илеаны (конечно, помог депутат Ю. Ф. Карякин) встречу с государственным секретарем Геннадием Бурбулисом. Спокойно и достойно изложила она на этой встрече свое ходатайство. О «деле генерала Очоа» она почти не говорила, полагая, что этот фильсифицированный процесс был достаточно подробно освещен в свое время в мировой печати (я расскажу о нем чуть ниже). Отца не вернуть, как и расстрелянного генерала. Она хлопотала за своего дядю, которого приговорили к огромному сроку за… недонесение на брата. Сформулировано это было так: «За отсутствие моральной стойкости и революционной цельности, за неразоблачение своего брата». Совсем как чекисты Дзержинского приговорили в 1921 году поэта Николая Гумилева за недоносительство на товарищей.

Поговаривали, что Фидель сохранил жизнь генералу Патрисио де ля Гуардиа вовсе не из-за недостатка доказательств его «вины». Для ликвидации врагов команданте не нуждался в доказательствах. Просто Патрисио в личной беседе с Фиделем – а хозяин удостаивал личной беседы всех своих товарищей по революционной борьбе! – поставил его в известность о том, что в одном из европейских банков хранятся его личные документы, доказывающие, что вся наркоторговля из Колумбии в США через Кубу осуществлялась по приказу Верховного и при контроле его брата Рауля Кастро. «В случае если меня убьют, документы станут доступны мировой общественности», – пригрозил генерал. И Фидель заключил с ним договор: жизнь в обмен на молчание.

Вот о нем, еще живом, и хлопотала в Москве Илеана, полагая, что новые власти России сумеют повлиять на Фиделя. Она горячо убеждала: «Патрисио и в тюрьме остается опасным свидетелем против Кастро, тем более что он не признал на суде вины брата. Его жизнь в опасности. Родственникам уже сообщили, что он заболел. Его могут просто убрать, как убрали недавно руководителя кубинской разведки Абрантеса, который осуществлял спецоперации по торговле наркотиками, добывая валюту «для революции».

Не одно десятилетие дивизионный генерал Абрантес был верным государственным псом. Но в ходе процесса над Очоа он допустил промах. Все трое: Фидель, Рауль и Абрантес следили за ходом процесса, пользуясь особым зеркалом, вмонтированным в стену зала заседаний. Но в какой то момент Абрантес проговорился, что знает: Фидель до деталей посвящен в вопрос торговли наркотиками. Рауль взбесился и уволил министра внутренних дел, которого обвинили в контрреволюции, в «аморальности и в отсутствии революционной цельности». Его посадили в тюрьму, и там он скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Сколько-нибудь скорого решения вопроса об освобождении арестованного брата, руководителя разведки Кубы, быть не могло, даже если бы из Москвы и были направлены осторожные просьбы. Фидель никогда не подчинялся Москве беспрекословно, всегда сохранял дистанцию и, надо отдать ему должное, – личное достоинство. А тем более новая власть во главе с Ельциным была ему не указ. Поддержав путчистов в августе 1991 года, он был взбешен их беспомощными действиями и провалом заговора. Горбачева считал предателем дела социализма.

Илеана поняла, что ждать помощи от новых российских властей не придется. Но доверие к нам, организаторам встречи, и прежде всего ко мне, у нее выросло. Позже, когда мы уединились в гостинице, она рассказала мне подробно, как проходил процесс над генералом Очоа и ее отцом.

Свидетельствует Илеана де ла Гуардиа

12 июня 1989 года. 11 часов вечера. Отца и его брата вызвали на совещание в Министерство внутренних дел. В позднем вызове не было ничего необычного. Известно, что Фидель любит работать по ночам, предпочитая отсыпаться днем. Кстати, никто, даже люди из охраны, обычно не знали, где будет ночевать Верховный.

По приезде в министерство их арестовали – ордер на арест был подписан самим Фиделем – и поместили в камеру спецтюрьмы в Министерстве госбезопасности. На следующий день в доме был произведен обыск. На вопросы родных отвечали, что речь не идет об аресте, а только о задержании до выяснения обстоятельств. И советовали не поднимать шума и поменьше болтать. Надо немного подождать: скоро оба брата вернутся домой. И повторяли: надо «верить революции».

Но почти сразу жена и дочь арестованного заметили, что за всеми членами семьи установлена слежка. Когда прошло три дня после ареста отца, – рассказывала Илеана, – мы с мамой попросили о свидании, ссылаясь на закон. Просьба осталась без ответа. Лишь через пятнадцать дней мне разрешили свидание с папой. Я его не узнала: бледный, внезапно постаревший человек с трясущейся головой, он мало походил на легендарного разведчика.

«Эли, – сказал отец, – я не знаю, что происходит и что они со мной делают. Но я не могу спать, не могу думать, не могу сосредоточиться. Свет в камере горит двадцать четыре часа. Я не знаю, какое время суток. Они беспрерывно стучат молотком в железную дверь камеры. Это выматывает меня. Я ничего не понимаю. Мой мозг отключен».

В момент свидания с отцом мы с мамой даже не подозревали, что на следующий день начнется суд. Родственникам о суде сообщили накануне ночью. Я заявила протест, ссылаясь на то, что нужно время, чтобы найти адвоката. «Не беспокойтесь, – сказали мне, – адвокат уже есть». Отцу дали официального «адвоката», который при встрече со мной не снизошел до серьезного разговора и только заметил: «Мне стыдно защищать вашего отца». С делом Тони де ла Гуардиа он не был ознакомлен, а самого подзащитного в первый раз увидел за двадцать минут до суда.

Суд был страшным театральным фарсом, – продолжала Илиана. – Роли были распределены заранее. Арестованным накануне дали инструкции поведения на суде, ответы на вопросы, которые им будут заданы, и заявления, которые они должны сделать «добровольно». Вот что «добровольно» сказал Тони де ла Гуардиа: «В эти дни иностранная печать распространяет ложные слухи о том, что мы подвергались физическим и психическим пыткам, что мы были изолированы от внешнего мира, что на нас оказывалось давление, а за нашими семьями была установлена полицейская слежка. Все это чудовищная ложь. Я хочу заверить товарищей, здесь присутствующих, что с первого момента, когда меня задержали, со мной обращаются очень хорошо, с большим вниманием, которого я не заслуживаю. У нас была постоянная связь с внешним миром. Мы получали немедленно все, что хотели. Я сам себе выбрал адвоката, которого знаю уже много лет. Никто и ни в чем не оказывает на меня давление. Все свои признания я сделал добровольно».

Когда я услышала эти слова, – признавалась Илеана, – меня чуть не вырвало тут же в зале суда. Он сошел с ума – была первая реакция всех нас, родственников, сидевших на этом судилище. Отец и дядя говорили словно заведенные куклы, время от времени впадая в патетический тон. Они с трудом ориентировались, когда их вводили в зал суда и выводили из него. Они ничего не могли понять. Их пытали и допрашивали те самые люди, с которыми они работали бок о бок многие годы.

Как рассказал во время свидания отец, в ходе процесса Фидель Кастро три раза лично беседовал с Тони. Он убеждал его взять вину на себя, потому что «революция оказалась в опасности». Он говорил, что надо спасти руководство революции, а для этого не выносить сор из избы. Он убеждал Тони, что после суда все образуется. Фидель нашел аргументы и убедил своего верного товарища в том, что тот будет жить и будет жить семья. Тони поверил.

Антонио де ла Гуардиа с 1982 года возглавлял специальный отдел в Министерстве внутренних дел по обеспечению властей «конвертируемой валютой» (спецотдел «МС», moneda convertible). Самым надежным средством добычи валюты была торговля наркотиками. По распоряжению Фиделя офицеры его департамента вели переговоры с Медельинским наркокартелем в Колумбии о переправке наркотиков из этой страны в США.

«Наркотик – ядерное оружие бедных стран» – этот революционный тезис Мао хорошо усвоил его кубинский последователь. В одной из своих речей (была опубликована в газете «Гранма», официальный орган Компартии Кубы) Фидель говорил, что кубинская революция победит США тем, что молодежь там станет погибать от наркотиков.

Всеми операциями по торговле наркотиками руководили Фидель и Рауль Кастро. Самолеты со спецгрузом из Панамы и Колумбии приземлялись близ курорта Варадеро. Иногда оранжевые мешки с кокаином выбрасывали прямо в море и тут же отправляли в США на небольших лодках, а кубинская береговая охрана помогала им пройти незамеченными. Без контроля братьев Кастро никто не мог использовать воздушное пространство над Кубой.

Полковник Антонио де ла Гуардиа, подчиняясь приказу Верховного и военному министру Раулю Кастро, контролировал этот поток товаров. После беседы с Фиделем он согласился «во имя революции» взять вину на себя. Все это Тони сказал дочери во время второго свидания, когда смертный приговор был вынесен, но еще не подписан Кастро.

Последнее свидание с женой и дочерью прошло уже после того, как Фидель подписал смертный приговор, но они, естественно, об этом не знали. Они не могли поверить, что казнь совершится. «Неужели ты думаешь, что они на это способны?» – спросила жена. Тони ответил вопросом: «Неужели ты не понимаешь, куда они меня загнали?» И добавил: «Все будет ужасно. Этот человек возведет новую китайскую стену. Они загонят туда людей. Это сумасшествие. Они заставят всех сажать картошку. Они изолируют всех от мира». Последнее, что помнит Илеана, слова, сказанные ее матери: «Поклянись мне, что мои сыновья никогда не пойдут в армию. Я не хочу, чтобы их предали так, как меня».

На следующий день его расстреляли. Но родственники узнали об этом лишь через несколько дней, когда им вручили квитанцию о захоронении. Двенадцатилетний сын Тони де ла Гуардиа испытал страшное потрясение, узнав о гибели отца. Он возненавидел мир. Он не хочет жить на Кубе. Но его не выпускают из страны и не выпустят, пока существует режим Кастро.

Самой Илеане удалось вырваться с острова через год после трагедии, потому что ее муж – Хорхе Масетти, аргентинец, сын знаменитого Риккардо Масетти, основателя агентства «Пренса Латина» и друга Че Гевары. Им пришлось долго бороться за право выезда. Власти заявили, что Илеана де ла Гуардиа представляет «опасность для кубинского государства». Илеана протестовала и грозила обратиться в Международный суд. Потом им разрешили выехать – только в Мексику. Казалось, наступила свобода. Но нет. В Мексике им долго не давали вида на жительство и вообще подозрительно долго тянули с оформлением документов, хотя за нее и ее мужа хлопотали высокопоставленные друзья. И наконец все разъяснилось довольно просто: им предложили сотрудничать с кубинской разведкой в обмен на получение мексиканского паспорта.

Илеане пришлось бежать от кубинской госбезопасности в Европу, сначала в Испанию, потом во Францию.

Когда мы, организаторы российско-кубинского семинара, пригласили ее в Москву, всерьез задумались, не нужна ли ей охрана. Ведь кубинская госбезопасность многое себе позволяла и в Москве, по крайней мере, в отношении тех кубинских граждан, которые не хотели возвращаться на родину и предпочитали жить в России, даже без документов. Паспорта у них или отбирало кубинское посольство, или не продлевало срок их действия. Многие оставались без крыши над головой и, как правило, без работы. Мы решили, что вряд ли кубинское посольство позволит провокации против нашей гостьи. Но перед отъездом в гостинице пропал ее паспорт. И только вмешательство французского посла помогло разрешить ситуацию. Она с мужем улетела в Париж. Но так и не удалось узнать, кто выкрал ее паспорт.

Прощались. Она держалась спокойно. По-видимому, мужество и способность противостоять превратностям судьбы – ее характер.

Меня принимают в правозащитной организации Freedom Housе (Дом свободы). Второй справа – Франк Кальсон, руководитель кубинской группы. Слева от меня Давид Мойя, известный правозащитник, и его жена, семь лет проведшая в кубинском ГУЛАГе. Вашингтон. 1991

Вновь я встретилась с Илеаной в марте 1993 года в Женеве в Комитете по правам человека ООН, где я работала три года. Она с мужем Хорхе Масетти приехала на очередную (50-ю) сессию Постоянного комитета ООН по правам человека, добиваясь освобождения генерала Патрисио де ла Гуардиа.

В начале девяностых немало ожиданий в отношении новой демократической России было не только у нас, но и в Европе, и в США. Это стало очень заметно в работе сессий Комитета ООН по правам человека. Даже в Постоянном представительстве России в ООН в Женеве нас, московских правозащитников, тогда принимали с уважением, по крайней мере официально. Не удивительно, ведь главой российского представительства в Комитете прав человека ООН стал первый Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации Сергей Адамович Ковалев.

Дружеская встреча в доме дочери экс-президента Эйзенхауэра: Сьюзен Эйзенхауэр, Ирина Зорина, Георгий Арбатов, академик Роальд Сагдеев. Вашингтон. 1991

В большом зале заседаний ООН С. А. Ковалев сидел недалеко от омбудсмена США, и бросалось в глаза, с каким уважением относились к российскому делегату другие омбудсмены, ведь многие знали его биографию и «послужной список». Диссидент, один из создателей «Инициативной группы в защиту прав человека в СССР», он пробыл семь лет в лагерях, в печально знаменитой колонии строго режима «Пермь-36», и еще три года – в ссылке в Магадане. А вернувшись в Москву в годы перестройки, был избран депутатом Верховного совета РСФСР. Стал одним из авторов «Декларации прав человека и гражданина». Боролся за принятие закона «О реабилитации жертв политических репрессий».

Внешне мягкий и обаятельный, очень интеллигентный, он оказался поразительно твердым, мужественным, неуступчивым там, где следовало таковым быть. Вот с кем мне посчастливилось два года работать. Именно при нем была одобрена Россией резолюция ООН о нарушении прав человека на Кубе. И однажды в российском представительстве был устроен прием, на который впервые пригласили представителей кубинской оппозиции. Это был новый курс новой России. Но, как и другие демократические победы, к середине девяностых они были поглощены коммуно-чекистской бюрократией, вновь овладевшей государственным аппаратом.

Исповедь кубинского боевика

Много интересных встреч было в те годы на сессиях Комитета по правам человека в Женеве. Но одна из них оставила особый след. Мне довелось познакомиться с Хорхе Масетти, сыном известного в Латинской Америке руководителя революционного движения в Аргентине, погибшего в партизанском отряде талантливого журналиста, одного из основателей кубинского агентства новостей «Пренса Латина».

Журналист Евгений Бай брал у него интервью. Я просто слушала, запоминала. Перед нами сидел усталый, опустошенный и, казалось, потерянный человек, все еще мучительно цеплявшийся за «революционные идеалы».

Немолодой, но по-мальчишески стройный и несколько аскетический. Бледное лицо с испепеляюще-черными глазами, тонкое, красивое и чем-то напоминающее лик Иисуса. Беспрерывно нервно курит одну сигарету за другой, сбрасывая пепел тонкими пальцами. Речь прерывистая, порой переходящая на шепот, будто боится, что люди услышат его страшные признания. Странная исповедь революционера-боевика, на совести которого немало темных дел, совершенных им «во имя революции».

Хорхе родился в Аргентине, но вырос и получил воспитание на Кубе. Его увезли на Кубу трехлетним в 1959 году, когда там победила революция. С детства он знал, что его отец покинул Кубу, чтобы создать на своей родине «Партизанскую армию народа». Там он и погиб совсем еще молодым и стал «мартиром» (martir), героем-мучеником революции. Имя отца его носила школа в Гаване, в которой учился Хорхе.

В шестидесятые годы Фидель Кастро выдвинул лозунг «Превратить Кордильеры в латиноамериканскую Сьерра-Маэстру», создав очаги партизанской войны во всех латиноамериканских странах, и зажечь в них «двадцать Вьетнамов». На Кубе была создана разветвленная сеть военных школ по подготовке партизанских боевиков. Туда и попал наш герой.

Хорхе остался сиротой. Отец погиб в 1964 году (точная дата смерти остается неизвестной), мальчику не было и десяти. Фактически потерял он и мать: оставленная мужем на Кубе, оказавшись в чужой ей среде, она сошла с ума. Сестру Хорхе бабушка забрала в Аргентину. Семью для Хорхе заменили сначала школа, а потом военное училище, сотоварищи и инструкторы по подготовке боевиков.

Для него началась трудная, овеянная революционной романтикой жизнь в военных казармах, на секретных полигонах-стрельбищах. Ему предстояло изучить основы партизанских действий в городе и методы оперативной работы: ограбление банков, организация похищений заложников и т. д. Он рано понял и принял – во имя революции разрешается всё. Врага революции можно и нужно убить – в прямой схватке, пустив пулю в лоб, или, выследив, ударом в спину. При вербовке агентов можно и нужно следить за потенциальной жертвой, последовательно и дотошно собирать компромат на человека, не гнушаясь ничем. Можно и нужно грабить банки, то есть устраивать революционные «эксы» (экспроприации). Можно и нужно выпускать фальшивые деньги, ездить по миру с фальшивыми документами, можно и нужно устраивать ловушки полицейским, чтобы убивать их и овладевать их оружием. Можно и нужно торговать наркотиками, захватывать богатых заложников, чтобы добывать деньги для революции и покупать оружие для вооруженной борьбы.

Пройдя специальную подготовку, Хорхе поступил в распоряжение Красной Бороды. Это был знаменитый начальник секретного ведомства Управления Америки при ЦК Компартии Кубы – Пинейро. Румын по национальности, женатый на кубинке, он рано обратил на себя внимание людей из разведки и самого Фиделя. Прозвище Barbarojo (Красная Борода) получил из-за своей огненного цвета бороды. Мастер шпионажа, хитрый, точно лис, внешне благодушный, но крайне жестокий, он готовил сеть шпионов и диверсантов из симпатизирующих кубинской революции студентов, профсоюзных активистов, политиков по всем странам Латинской Америки. Пинейро курировал все революционные организации стран Латинской Америки и постепенно прибрал к рукам Службу госбезопасности.

Кубинские спецслужбы Пинейро проникли в окружение чилийского президента Сальвадора Альенде, завербовав журналиста Аугусто Оливареса, советника Альенде по делам печати. Благодаря этому агенту по кличке Собака (El Perro) Фидель всегда первым узнавал, что происходит в президентском дворце Чили, порой раньше самого Альенде, – хвастался Пинейро. Его люди, в частности резидент на Кубе, который женился на дочери президента Беатрисе, убедили Альенде заменить президентскую охрану, унаследованную от прошлого правительства, на новую – «Группу личных друзей», куда вошли кубинские агенты. Есть версия, что именно они убили Альенде из автомата, подаренного ему Фиделем. Ведь Альенде приказал всем сдаваться. Фиделю важно было создать миф – революционеры не сдаются. Президента усадили в кресло, надели на грудь государственную ленту и прошили из автомата. Последними из президентского дворца уходили кубинцы из службы охраны. Они быстро добрались до кубинского посольства, находившегося рядом.

В 1990 году Пинейро привел к Фиделю бразильского профсоюзного деятеля Лулу со словами: «Представляю вам будущего президента Бразилии» (и Лула стал президентом Бразилии в 2003 году). Люди Пинейро были и в окружении венесуэльского президента Чавеса, неистового поклонника Фиделя.

Много тайн знал этот человек. Но когда он кому-то проговорился, что хочет написать мемуары, вдруг попал в автомобильную катастрофу и погиб в 1998 году.

Для Хорхе Масетти Красная Борода стал вместо отца. Он первый сообщил мальчику о смерти команданте Сегундо: «Твой отец руководил партизанской войной в Аргентине. По сообщению наших арестованных товарищей мы знаем, что он погиб». Он вытащил восемнадцатилетнего Хорхе из Аргентины, куда на короткое время забрала его бабушка после смерти матери, проклиная и его отца, и больше всего «дьявола-Фиделя».

Пинейро принял Масетти как VIP-персону в Гаване и отправил на военную переподготовку: приемы конспирации, разведка, контрразведка, правила политико-идеологической вербовки, экономической (подкуп) и компромат (собрать всю информацию о предполагаемом объекте путем прослушки и наблюдений; особой удачей считалось узнать о скрытых пороках личности). А потом благословил его, как и многих молодых идеалистов и романтиков, на подпольные дела боевика, что порой граничило с риском для жизни, всякий раз говоря при прощании: «Береги себя, сынок!»

Пятнадцать лет молодой Масетти болтался по странам и континентам. Сначала было подполье в Италии под прикрытием движения солидарности с теми, кто бежал из Чили и Аргентины. Потом Испания, Франция – грабежи банков и ювелирных магазинов, захваты богатых заложников, финансовые махинации с целью добычи валюты для революции.

Из-за грызни в рядах революционных руководителей Хорхе оказался в числе тринадцати «вражеских агентов», приговоренных революционерами к расстрелу. Чудом избежал судьбы Роке Дальтона, сальвадорского поэта, которого ликвидировали в Сальвадоре свои же геррильеро и труп бросили на съедение шакалам.

В 1979 году Масетти воевал в Никарагуа, но после победы там революции оказался никому не нужен. Потом по приказу Красной Бороды поехал в Мексику, где ему пришлось поучаствовать в вызволении арестованного колумбийского наркоторговца Хайме Гильоте Лара, сотрудничавшего с кубинским посольством и платившего кубинцам процент от торговли наркотиками. Переправлял деньги и оружие, организовывал явки для руководителей подпольных организаций.

В середине восьмидесятых – снова подпольная работа в Аргентине и в Чили, снова грызня среди революционеров из «Левого революционного движения». Снова провал, и Хорхе, по его словам, «оказался нелепым солдатом революции, без дома, без работы, без жены и детей, в сущности, без цели в жизни». Надо добывать деньги для революции. Без денег революцию не сделаешь. Но действовать надо так, чтобы Куба оставалась в тени – так инструктировал его Красная Борода.

Тридцатилетний Масетти был идеальным функционером-конспиратором: без семьи (все три жены и все дети остались за бортом его жизни), без обязательств, без родины и без религии. Это был профессиональный революционер, не умевший и не желавший делать ничего другого. Но добывать деньги грабежом банков и захватами заложников он умел. Вскоре его отправили в Колумбию. Там революционеры нашли умельцев делать из однодолларовой купюры банкноты достоинством в 100 долларов. И было налажено производство!

Но к тридцати трем годам наш герой снова оказался на Кубе, притом почти инвалидом. В аварии на мотоцикле получил многочисленные переломы ноги, запустил лечение, ему грозила ампутация. Выкарабкался, но был списан из «профессии» и стал пенсионером на жалованье Отдела Америки Службы госбезопасности.

Тяжело было подводить итоги. Вот его слова из написанной позднее книги «Патент корсара. Тайная война Фиделя Кастро в Латинской Америке» (я ее перевела в 1995 году): «Я всегда был профессиональным революционером. <…> Жизнь боевика – своего рода ловушка: человек, посвятивший себя „действию“, забывает о принципах и ценности жизни. <…> Вначале он действует из убеждения, затем по инерции, оправдывая себя „принципами“, которые уже давно дискредитировали себя. Но приходит день, когда вечные вопросы неотвратимо встают перед тобой»[72].

Такой день пришел и в жизни Хорхе Масетти. Это случилось в июне 1989 года, в дни ареста, суда и расстрела близких ему людей, настоящих героев революции – генерала Очоа и полковника Тони де ла Гуардиа. «Процесс Очоа», внаглую разыгранный Верховным правителем Фиделем и словно скроенный по сталинским лекалам 1937 года, стал своего рода закономерным итогом в формировании его диктатуры на Кубе. Если в недалеком будущем после уже наступившей его смерти будут открыты архивы, этот трагический эпизод станет черной дырой при анализе исторической деятельности команданте. И тут уж история его не оправдает.

Что произошло? Многие годы дряхлеющее коммунистическое руководство СССР поддерживало своими донорскими вливаниями хилую экономику бывшего американского курорта для богатых. Москва давала Кубе беспроцентные кредиты и покупала тростниковый сахар по цене, намного превышавшей мировую. На Кубу посылали технику, которая использовалась там крайне неэффективно, часть ее просто ржавела в портах. Кубинцы же умудрялись перепродавать часть нефти, поставляемой советскими танкерами, чтобы добыть валюту «для революции».

Но с началом перестройки и окончанием «холодной войны» новому руководству СССР во главе с Горбачевым уже не нужен был «непотопляемый ракетоносец» в подбрюшье у США. Финансовую и техническую помощь Кубе резко сократили. Но опаснее всего для кубинского руководства оказался политический шок.

С началом перестройки на Кубе в разы увеличилась подписка на советские газеты и журналы, ведь многие кубинцы учились в СССР, хорошо знали русский язык. Правительство запретило советскую печать. Но сдержать информацию о демократизации в Советском Союзе не удавалось. Особенно заметны были новые настроения среди интеллигенции и в армии. Фидель сам подложил под себя социальную бомбу: полтора десятилетия направляли молодежь воевать в Африку. Только через Анголу прошли триста тысяч кубинских военных. Как наши «афганцы», кубинцы возвращались с войны совсем другими людьми. Оппозиционные настроения нарастали и среди офицерского состава, и в Министерстве внутренних дел, и даже в госбезопасности.

Большой авторитет в войсках приобрел к этому времени генерал Очоа, глава кубинской военной миссии в Анголе. В юные годы он сражался в горах Сьерра-Маэстра вместе с Камило Сьенфуэгосом. Помогал венесуэльским партизанам. Возглавлял кубинские войска в Эфиопии. Консультировал сандинистов.

Дивизионный генерал учился в Военной академии СССР, хорошо говорил по-русски, имел контакты с советскими офицерами. Истинный кубинец, открытый, изобретательный, веселый человек, с чувством юмора, он был любим в армии и ненавидим военным министром Раулем Кастро. На родине его считали национальным героем, но его возвращения очень боялся Рауль, убеждавший брата, что этот «Тухачевский» готовит военный заговор.

Фидель опасался, что Горбачев, с которым у него сложились конфликтные отношения, может сделать ставку на Очоа как на потенциального лидера оппозиции. Он первым понял, сколь опасной для него стала популярность Очоа. Во время визита Горбачева в апреле 1989 года на Кубу Фидель убедился: медлить больше нельзя, с оппозицией надо кончать. И как иезуитский политик решил сразу убить двух зайцев: убрать Очоа и его товарищей, обвинив их в наркобизнесе, тем более что США предъявляли уже прямые доказательства участия Кубы в переправке наркотиков из Колумбии.

В начале восьмидесятых годов в США было возбуждено уголовное дело против известного торговца наркотиками Роберто Веско, личного друга Фиделя, который предоставил ему «гуманитарное убежище» в роскошной резиденции с причалом на небольшом кубинском острове Кайо Ларго дель Сур. Куба покровительствовала и другим колумбийским наркодельцам – Хайме Гийоту Ларе и Карлосу Ледеру. В начале 1988 года упорно ходившие в США слухи о кубинском наркобизнесе просочились в печать. Журнал «Ньюсуик» опубликовал об этом большой материал. Администация Буша хотела использовать эту информацию для организации чего-то похожего на панамскую операцию и арест Норьеги[73].

Фидель понимал, что американцы никогда не решатся на новое вторжение на Кубу, но ему надо было предупредить готовившееся против него серьезное разоблачение, а заодно убрать слишком популярного в армии и в стране генерала Очоа, к тому же «заразившегося» идеями перестройки. Не мешало освободиться и от слишком много знавшего начальника разведки Министерства иностранных дел Тони де ла Гуардиа и его брата Патрисио де ла Гуардиа, друживших с Очоа.

Он решил атаковать первым: частично признать участие в наркобизнесе, наказать виновных, предстать чистым перед миром и «революцией». Как всегда, все вывернул наизнанку, заставил обвиняемых целиком признать вину, оговорить себя, хотя всем участникам процесса было известно, что и Очоа, и братья ла Гуардиа имели полномочия на организацию всех операций от Верховного, от власти. За это их и расстреляли.

Процесс над генералом Очоа стал грандиозным спектаклем. Во время процесса, чтобы разогреть в простом народе ненависть к судимым, умело вбросили тему привилегий. По телевизору с утра до вечера показывали роскошные интерьеры и яхты высокопоставленных офицеров армии и МВД. На этом фоне обвиненные властью «преступники», к тому же во всем сами признававшиеся, совсем как обвиненные Сталиным его соратники на показательных процессах в СССР 1937 года во времена Большого террора, выглядели униженными и раздавленными. Фидель добился своего: так будет с каждым, кто посмеет «обмануть доверие вождя».

По делу «1/89» (так официально назывался процесс Очоа) десятки высших офицеров армии и Службы безопасности получили сроки. «Двадцатку» влепили даже генералу Абрантесу, самому верному псу Фиделя. Смена кадров шла по полной, и прежде всего в органах госбезопасности и в Министерстве внутренних дел. Братья Кастро основательно зачистили «революционные» кадры и навели ужас на всю страну. Их диктаторская власть была спасена.

Но что меня особенно поразило в рассказе Хорхе Масетти (я об этом не знала в 1989 году, да и теперь, полагаю, знают немногие), так это то, какую неприглядную роль в этом деле сыграл великий гуманист, «инженер человеческих душ», лауреат Нобелевской премии по литературе Габриэль Гарсия Маркес. Вечером, накануне дня расстрела, Илиана и Хорхе поехали к нему в его роскошную резиденцию в Сибонее (аристократический квартал Гаваны), которую ему подарил Фидель. Быть может, он спасет осужденных, ведь он единственный – так им казалось, – кто может повлиять на Фиделя. Они едва не столкнулись с команданте, который только что покинул резиденцию Маркеса. Габо пригласил их в дом, предложил кофе и уверил, что все будет хорошо. Но он уже знал, что приказ о расстреле подписан. А на следующий день Маркес вылетел в Париж, чтобы объяснить прогрессивной левой европейской интеллигенции необходимость принятых мер на Кубе, ведь революция должна уметь «себя защищать».

Глава шестнадцатая

Житье-бытье в Переделкино

Нынче я живу отшельником

меж осинником и ельником,

сын безделья и труда.

И мои телохранители —

не друзья и не родители —

солнце, воздух и вода.

Булат Окуджава

В апреле 1993 года мы оказались с Юрием Карякиным в Переделкино. Благодарить надо было Алеся Адамовича. Он, как и Карякин, был народным депутатом, но, главное, оба перенесли инфаркт, Карякин даже три, да еще и операцию на сердце. Алесь написал заявление с просьбой предоставить им в аренду дачу в Переделкино. Написал за двоих, хотя Карякин сопротивлялся: не по чину, мол. Но Алесь и слушать его не стал. Заявление приняли, удовлетворили.

Алесь поселился на улице Довженко, в маленьком домике рядом с Булатом Окуджавой. Они в последние годы очень сдружились, оба работали в комиссии по помилованию при президенте России. А Карякину дали верхний этаж дачи № 6 на улице Тренева. Когда-то ее целиком занимал поэт Илья Сельвинский, потом нижний этаж – Андрей Вознесенский. И наконец дом разделили на троих писателей.

Семья Зориных собралась на новоселье. Июль 1993

Впервые в жизни у нас появилось ощущение своего дома. Впервые выбрались из московской клетушки на сосновый простор. Конечно, надо было делать ремонт: стены ободраны, потолок обвалился, крыша подтекала. Но мы были счастливы и начали размещать книги в предполагаемом Юрином кабинете, по размерам превышавшем всю нашу прежнюю черемушкинскую квартиру.

Наш сосед Булат Окуджава

Первым к нам пришел Булат Окуджава. Я всегда робела Булата. И когда Юра сказал мне, что сейчас к нам заедет Окуджава, от огорчения, что дом наш пуст, даже сесть некуда, что у меня не то что ничего нет в холодильнике, но и холодильника нет, я заплакала. Поставила в центре комнаты табурет, накрыв его полотенцем, и нарезала хлеб с сыром. Больше ничего не было.

Вошел Булат в наш дом с подарком, оказавшимся драгоценным. Протягивает Юре маленькую, в ладонь, деревянную тарелочку, в центре которой резьбой сделан рисунок – домик, луна в небе, а в доме огонек горит.

Тарелочка Булата. Подарок нам на новоселье. Переделкино. Апрель 1993

– Это мне прислали политзэки из лагеря, – сказал он, – мечту о доме. А как вам, ребята, ваш дом?

Тут Карякин и говорит:

– Знаешь, Булат, а ведь это первый в нашей жизни дом. Встаю утром и щиплю себя за ухо – не приснилось ли.

– Я тебя понимаю. Сам так же щиплю себя по утрам уже шестой год.

Булат, будто зная о моих хозяйских прорехах, достал бутылку саперави. Так вот и встретили мы первое новоселье.

А тарелочку ту мы повесили на стенку большой комнаты, и стали вокруг нее появляться, как грибы, другие тарелочки. И наша коллекция все растет и растет.

* * *

Булата Шалвовича я увидела в первый раз в 1969 году в Ялте, а песни его знала и любила еще со студенческих лет.

В мае отправились мы с Юрой и его товарищами в турпоход в Крым. Восьмого мая спустились к морю у Гурзуфа и, естественно, потянулись на рынок в Ялту, впрочем, без гроша в кармане – ну хотя бы поглазеть. Глаза разбегаются, слюнки текут, а денег нет. И вдруг на плечо Карякина опускается чья-то рука. Юра оборачивается. Бог мой, Булат!

Юра был с ним немного знаком по Москве. В 1967 году (насколько я помню) его пытались исключить из Союза писателей, и Карякин, выступая в январе 1968 года на вечере памяти Платонова в ЦДЛ, назвал Булата Окуджаву, а также Коржавина, Неизвестного и Солженицына нашими гениальными современниками. Сказал, обращаясь в зал, где сидело очень много «искусствоведов в штатском»: «Сегодня вы их травите. А я вам предлагаю пари. Посмотрим, где будете вы через двадцать лет и где – они».

И вот – неожиданная встреча на ялтинском базаре. Булат пригласил нас на свой день рождения – 9 мая – в писательский дом в Ялте. А потом отвел Юру в сторону и очень просто сказал ему: «Похоже, у вас негусто с деньгами. А у меня сейчас есть. Вот, возьми, когда сможешь – отдашь». И протянул ему 300 рублей, по тогдашним меркам – целое состояние. Карякин растерялся и стоял как вкопанный, а Булат без лишних слов пошел, повторив: «Так завтра приходите».

Чуть в стороне от шумной Ялты, на пригорке в тенистом парке, находился писательский дом. Шли туда с некоторым волнением (мы тогда вообще не были завсегдатаями писательских Домов творчества). Поднимаемся по высокой деревянной лестнице, нас встречает сам Булат. Рядом с ним незнакомый, как мне показалось, немолодой рыжеватый человек.

– Познакомьтесь. Это мой товарищ – Константин Ваншенкин. Очень хороший поэт.

Признаюсь, поразило тогда это слово товарищ. Оно было настолько связано для меня с партийными собраниями и официальными бумагами, что я, по совковому невежеству, даже не задумывалась над его первоначальным добрым смыслом. Это потом часто слышала, как наш друг, замечательный писатель Юрий Давыдов, с которым нам посчастливилось соседствовать несколько лет в Переделкино, называл так своих друзей – серьезно, уважительно и тепло – «это мой хороший товарищ». Тогда же не поняла, но почувствовала, что Булат именно так употребил это прекрасное русское слово.

Быстро перезнакомились. Борис Балтер и его жена Галя (единственная, кого я знала раньше, моя коллега по Академии наук), невообразимо прекрасная Белла Ахмадулина, были и Фазиль Искандер с Тоней. Я очень оробела, увидев столько знаменитостей. И Булат, заметив мое смущение, повел нас с Юрой к себе: «Хочу вам что-то показать».

Ю. Карякин, Б. Окуджава и Ф. Искандер перед выступлением. ЦДЛ. 1986

Этим «что-то» оказались его короткие письма с рисунками, адресованные его сыну, маленькому Бульке. У меня тогда мелькнула мысль: «Какое же это счастье, если в детстве тебе папа каждый день пишет и рисует!» Не помню уж теперь, о чем рассказывал Булат сыну, только помню, что эти истории были «стра-а-а-шные» и смешные.

Потом все участники праздника как-то быстро приступили к делу: пили, говорили прекрасные тосты, читали стихи, куда-то разбредались, снова сходились. Все были молоды, прекрасны, талантливы. Непривычная к долгим застольям, я забилась в уголок и там заснула. А рано утром мы с Юрой улетели в Москву.

В памяти осталось ощущение сказки: изумрудное море; ослепительное майское солнце без тягостной летней жары; несколько обветшалый дом в зеленом парке; какие-то бесконечные анфилады комнат, куда разбредались все эти поразившие меня литературные знаменитости, чтобы потом снова собраться за общим столом и снова поднять бокал вина за Булата, за Победу. И сам Булат, как юный князь, изящен.

В Москве встречи с Булатом были не такими уж частыми. Встречались обычно в Центральном доме литераторов или в Театре на Таганке.

Никогда не видела Булата таким мрачным, как в день сороковин Володи Высоцкого. Вышел на черную сцену, весь в черном, и спел нам о том, как «черный аист на черную землю спустился».

Когда в мае 1984 года Булату исполнялось шестьдесят, он исчез из Москвы, не хотел никаких юбилеев. Однако энтузиасты из Клуба самодеятельной песни («каэспешники», как их называли) все-таки чуть позже вытащили Окуджаву на вечер в его честь, который состоялся в Клубе имени Горбунова. Был замечательный концерт. Булат сидел среди публики, даже не в первом ряду. Ни за что не хотел выходить на сцену. Но потом все же вышел и спел.

А потом мы собрались за скромным столом где-то за кулисами. Были близкие друзья, были те преданные ему молодые люди из КСП, кто умудрился сделать первое «самиздатское» собрание сочинений Булата Окуджавы. Этот подарок по-настоящему растрогал Булата.

И все же в тот вечер он был грустен и тих. Может быть, и ему приходили в голову мысли о том, что шестьдесят лет – это уже возраст, а в нашей славной коммунистической Римской империи ничего не меняется.

Римская империя времени упадка

Сохраняла видимость твердого порядка:

Цезарь был на месте, соратники рядом,

Жизнь была прекрасна, судя по докладам.

И вдруг через три года я увидела совсем другого Булата. Это было осенью 1987 года – в Доме кино показали фильм Абуладзе «Покаяние». Оба зала – Большой и Малый – были забиты до отказа. Царило напряженное ожидание. А потом наступила тишина, будто у всех сразу перехватило дыхание от увиденного. После окончания просмотра, спускаясь из Малого зала, увидела на лестнице возбужденного Булата, окруженного друзьями. Среди них был и Юра Карякин. Споров не было, но было какое-то радостное обсуждение. И вдруг Булат произнес: «Ну вот теперь все сказано. Теперь все переменится».

Перемены действительно пришли, и эти маленькие и большие победы мы «приближали, как могли». Многие писатели, публицисты, ученые ринулись в политику. На уличные демонстрации выходили тысячи москвичей, в основном из интеллигенции. Булат в политику не пошел, но много выступал в печати, охотно давал интервью. Видно было, что его интересовало всё – политика, экономика, всё, что происходило вокруг. Но сам он от московской суеты скрылся в маленьком домике в Переделкино, на улице Довженко, недалеко от железнодорожной платформы «Мичуринец». А вот теперь и мы оказались жителями писательского поселка, о чем не осмеливались и мечтать.

Октябрьские события 1993 года застали нас всех врасплох. Булат, помнится, был очень болен, простудился, лежал с высокой температурой. Но, узнав о том, что творится в Москве (штурм Останкино, призывы Руцкого к штурму мэрии и Кремля), настаивал в разговоре с зашедшими к нему Адамовичем и Карякиным на том, что необходимо действовать быстро и целенаправленно. В Москву ночью, с последней электричкой, рванул Юра Щекочихин. На телевидение он пробиться не смог. Поехал на радиостанцию «Эхо Москвы» и организовал оттуда выступления и Окуджавы, и Адамовича, и Карякина, а через Карякина – и Горбачева, и А. Н. Яковлева, и других политиков.

Б. Окуджава, Ю. Карякин, Б. Сарнов обсуждают фильм «Покаяние». 1987

Ночь с 3 на 4 октября была тревожной. Все мы почувствовали, насколько хрупок демократический режим. Держались вместе. Когда мятеж был подавлен, смотрели по телевизору, как покидали Белый дом его «героические» защитники. Меня поразила твердость убеждений Булата. Никаких колебаний насчет того, что это была попытка коммуно-фашистов повернуть всё вспять, у него не было, как и у нас.

Иногда мне приходилось выступать в роли посыльного и связного. Карякин отправлял меня с важными письмами к Булату Шалвовичу, всегда предварительно договорившись о возможности зайти к нему.

Однажды мой визит к Булату неожиданно обернулся долгим и серьезным разговором. Его заинтересовал мой рассказ об увиденных еще в начале шестидесятых на Кубе «революционных бесах»; о безжалостной зачистке Фиделем Кастро своих личных врагов и потенциальных соперников; о том, насколько нетерпим и жесток был «идеалист» (вовсе не такой уж идеалист!) Че Гевара. Особенно внимательно Булат слушал о подготовке современных террористов Латинской Америки, главным образом на Кубе, в Никарагуа и до недавнего времени и в наших советских спецшколах и тренировочных лагерях, об их расширяющихся связях с наркобизнесом. И вдруг требовательно сказал мне: «Вот об этом и надо писать. Надо все рассказать. Терроризм – это серьезно и надолго».

Перед своей последней поездкой в Германию и Францию весной 1997-го позвонил (звонил почти всем своим друзьям) и сказал: «Ну вот, в последний раз съезжу с концертами и вернусь в Переделкино. Очень скучаю по своему дому. Вот тогда и повидаемся».

Не пришлось.

Поэт будто знал о своей скорой смерти:

Жизнь моя, как перезревшее яблоко,

Тянется к теплой землице припасть.

Наступило последнее свидание с ним. Прощание. Прощалась вся Москва: друзья, бесчисленные почитатели его таланта; прощались и те, кто стоял тогда у власти, и те, кто терпел эту власть, казалось, весь народ наш прощался; кто смог – пройдя дорогу по Арбату, кто не смог – слушая его дни и ночи напролет. В те дни по «Эху Москвы» беспрерывно звучали его песни.

И сколько бы ни было теперь фильмов, встреч, конференций, фестивалей, посвященных Булату Окуджаве, не оставляет острое чувство: ведь был рядом и каждое мгновение общения с ним могло стать вечностью. Ну что ж, «две жизни прожить не дано», можно лишь быть ему благодарным за те прекрасные минуты общения, которые превратились в вечность.

Порой мне думается, хорошо, что Окуджава и Карякин не дожили до наших дней. Слава богу, не пришлось им увидеть, чем кончился «последний поход нашего поколения» и что мы построили. А построили мы полицейское государство, общество вражды, коррупции и презрения к человеку, особенно инакомыслящему. Не исключаю, что сегодня Карякин прокричал бы в прямом эфире – да теперь его и нет! – не запомнившиеся тогда, в декабре 1993 года, слова «Россия, ты одурела!», а что-нибудь вроде: «Россия, ты озверела!»

А Булат грустно сказал бы: «В России никогда не умели уважать личность – только общину, только коллектив. Россия никогда не уважала закон («Закон что дышло…»). Пока мы жили под дубиной Сталина, под палкой Брежнева и т. п., мы соблюдали видимость (показушную) нормального общества, а когда палку убрали, наша подлинная сущность вылезла наружу, и мы обезумели»[74].

А может, он просто спел бы нам:

Кухарку приставили как-то к рулю.

Она ухватилась, паскуда.

И толпы забегали по кораблю,

Надеясь на скорое чудо.

Кухарка, конечно, не знала о том,

Что с нами в грядущем случится.

Она и читать-то умела с трудом,

Ей некогда было учиться.

Кухарка схоронена возле Кремля.

В отставке кухаркины дети.

Кухаркины внуки снуют у руля:

И мы не случайно в ответе[75].

Вы скажете – не мы построили, а «они». Кто виноват? Да все и виноваты. И почему в России государству служат в основном люди малоодаренные и безнравственные, а все лучшие вытесняются в оппозицию, в инакомыслие? Но у нас, друзья, нет другой родины и другого времени. А ведь ВРЕМЯ – это тоже РОДИНА, как давно написал Карякин.

Виталий Шенталинский

Комиссия по творческому наследию репрессированных писателей

Заседание Комиссии по наследию репрессированных писателей: Б. Окуджава, Ю. Давыдов, Ю. Карякин, на первом плане В. Шенталинский. Переделкино. 1995

Летом 1995 года в нашем переделкинском доме прошло «выездное заседание» Комиссии по творческому наследию репрессированных писателей России. Собрались члены комиссии: Булат Окуджава, Юрий Давыдов, Юрий Карякин и организатор комиссии и самый моторный ее работник – Виталий Шенталинский.

Он привез к нам генерал-майора Анатолия Афанасьевича Краюшкина, начальника Архивного управления Федеральной службы безопасности России. Высокий статный человек, моложав и красив, с крепким рукопожатием. Именно он, начальник отдела регистрационных архивных фондов ГКБ, открывал Виталию Шенталинскому рассекреченные дела репрессированных писателей. А при первой их встрече пошутил: «Вы – первый писатель, попавший сюда добровольно. Ну куда мне вас посадить?» Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, а Виталий подумал: «Слава богу, что мы уже смеемся над этим».

Виталий привез Краюшкина и его помощника неспроста. Он почувствовал, что в ФСБ начинают препятствовать работе комиссии, и пытался дать второе дыхание этому делу, заручившись поддержкой тех чекистов, что ценили литературный труд (редко, но такие встречались). Да и Краюшкину, по-видимому, хотелось познакомиться с Булатом Окуджавой и побывать в обществе его единомышленников и друзей.

В кабинете Карякина обсудили самые неотложные дела. Разговор был серьезный. В нем все участвовали горячо и заинтересованно. Булат Окуджава едва ли не горячее всех ратовал за спасение арестованных рукописей. Говорил о том, что надо знать правду не только о довоенных временах (чем, собственно, занималась комиссия), но и о тех, в которых довелось жить нам. Где тонны самиздата, изъятого у людей, где тысячи километров фото и кинопленки, снятой тайно? Ведь это ценнейший материал нашей недавней истории… Неужели все уничтожено?..

– Неужели правда, что меня подслушивали, – как-то по-детски наивно удивлялся Булат, – что оттуда (при этом показывал почему-то на потолок) влезали в мою частную жизнь, в мой дом?! – Это его коробило больше всего.

Сели за стол. Булат предложил первый тост, с улыбкой, без всякого пафоса: «Просто удивительно, что такое происходит! Надо выпить за хорошее дело». Подарил гостям свою книгу с дарственной надписью, но засиживаться не стал. Сославшись на занятость, уехал первым. Думается мне, что какими бы «идеальными» ни были чекисты, помогавшие Шенталинскому в раскрытии архивов, общее застолье с ними было ему не очень приятно.

Хочу рассказать немного о Виталии Шенталинском, нашем с Юрой большом друге, трагически и безвременно ушедшем из жизни в 2018 году.

У Виталия, по славам его жены Тани, прошедшей с ним всю жизнь, очень странная биография, вплоть до смерти. Вырос не там, где родился, умер не там, где жил. Сменил много адресов, исколесил полмира и умер в дороге. И фамилия у него, и отчество – не кровные.

Детство Вити – так звали его родные и друзья – прошло в деревнях Татарии, куда успел эвакуировать полуторагодовалого сына с мамой его отец, военный инженер, оказавшийся к началу войны в Риге. Он вскоре погиб на фронте, а мальчик своим настоящим отцом долгие годы считал отчима – агронома из Чистополя. Отчима часто перебрасывали в «отстающие колхозы», приходилось колесить по татарским деревням. Вот мальчик и узнал немало простых деревенских школ, а в старших классах учился уже в Чистополе.

Когда подрос, сам определил свою судьбу: поступил в Арктическое морское училище в Ленинграде. Успешно окончил его и при распределении попросил: «Как можно дальше хочу». Оказался на острове Врангеля, где три года работал радистом на полярной станции. Оттуда поступил на заочное отделение факультета журналистики МГУ. Начал писать стихи. Перебрался в Магадан. Работал журналистом. Здесь вышла его первая книга.

А в те же годы московская девочка Таня на распределении выпускников Гнесинского музыкального училища сказала: «Хочу как можно дальше». Ее и распределили в Магадан в музыкальное училище. Там и встретились эти два неисправимых романтика и прирожденных художника. Встретились в 1963 году и вместе прошли по жизни 55 лет. Татьяна стала профессиональным исследователем русского музыкального фольклора.

Делом жизни Шенталинского стала работа Комиссии по литературному наследию репрессированных писателей. В годы перестройки появился шанс раскрыть тайные архивы КГБ и прокуратуры, Погибших писателей не вернуть, но может быть, можно вернуть их рукописи? Но почему именно он стал мотором этого тяжелейшего и благородного дела – попытки отворить «гробницу памяти»?

В. Шенталинский и Б. Окуджава. 1988

Сам он так говорил об этом: «Мне довелось долго жить на Колыме, работал журналистом в Магадане. И у меня было много друзей, бывших политзэков сталинского времени. Уходящая натура. Писать об этом было тогда запрещено». Так что в жизни Шенталинского случились «два Севера» – романтический и трагический. Романтический – это его жизнь, работа на острове Врангеля и трагический – это ГУЛАГ.

В январе 1988 года он обратился с открытым письмом к писателям Москвы с предложением создать комиссию по наследию репрессированных писателей, открыть их дела в секретных архивах. В это время уже начал работать «Мемориал». И вот Шенталинский задумал создать «Мемориал» литературный.

Открытое письмо Шенталинского долго блуждало по инстанциям и в конце концов попало в Политбюро ЦК КПСС, к счастью, в руки Александра Николаевича Яковлева. А тот отправил его в КГБ и прокуратуру с резолюцией: «Прошу помочь писателям».

Тем временем Виталий обратился к тем писателям, которым доверял и был уверен, что тема поиска литературного наследия репрессированных им близка, важна. Позвонил Булату Окуджаве. У него и собрались на первое заседание. Пришли поэт Анатолий Жигулин, бывший узник Колымы, Олег Васильевич Волков, двадцать семь лет проведший в лагерях и ссылках. Позвонили прозаикам Камилу Икрамову и Юрию Давыдову, тоже имевшим печальный тюремный опыт. Все они тогда еще были живы. К ним присоединились Юрий Карякин. Созвонились с Виктором Астафьевым, подключился друг Виталия поэт Владимир Леонович. Они составили костяк комиссии. Это была сила.

Примерно год ушел на официальное признание. Первоначально председателем ее назначили Карпова, первого секретаря Союза писателец СССР. А когда развалился Союз писателей, Карпов отошел от дел, и Шенталинский стал де факто председателем комиссии. Но прошел еще год, прежде чем он открыл на Лубянке первое следственное дело.

Вначале он предполагал, что было репрессировано около 1500 литераторов. К концу его буквально титанической двадцатилетней работы воскресили три тысячи имен.

Летом 1992 года он со своим другом Володей Леоновичем поехали на Соловки, туда, где размещался первый советский концлагерь, где начинался ГУЛАГ. Настроение было отвратительное: работу комиссии саботировали, КГБ перекрыл им кислород. Они собирались написать и опубликовать протест. Но, вернувшись в Москву, Виталий решил посоветоваться с Юрием Карякиным, который стал членом Президентского совета.

– Ни в коем случае! Таким наскоком Лубянку не напугаешь, а спугнешь и все испортишь, – обдал Виталия холодным душем Юра. – Продолжайте действовать, как раньше: давите… А я со своей стороны могу подключиться как народный депутат, поднять этот вопрос на съезде. «Он был, конечно, прав, – признал Виталий, – Лубянка, как раковина, приоткрылась, но одно неосторожное движение – и захлопнется вновь, да еще и руку отхватит. Спасибо Карякину! Вовремя меня остановил».

Знаю, что Карякин советовался и с А. С. Черняевым, и с А. Н. Яковлевым. Силы сопротивления внутри Федеральной службы безопасности (бывшего КГБ), самого зловещего ведомства страны, были велики.

Работа у Виталия была адова. Каждый день он приходил на Лубянку и работал по восемь часов в отведенном ему уголке. До рези в глазах переписывал в блокноты документы и протоколы допросов. Потом ему разрешили наговаривать текст на диктофон и, наконец, ксерокопировать некоторые документы и рукописи писателей. Ему помогали два человека: глава Отдела архива генерал Анатолий Краюшкин и прокурор А. Валуйский. Прокурор брал на себя реабилитацию репрессированных писателей, а Краюшкин содействовал розыску дел репрессированных. Шенталинский окрестил их группу «Антитройкой» в противовес тем «тройкам», что в годы террора безжалостно уничтожали писателей.

Надо было спешить. На обложках следственных дел, как сказал в одном своем интервью Шенталинский, «бились и клевались, как хищные птицы, два грифа: «Хранить вечно» и «Совершенно секретно». То, что «Совершенно секретно», – могло быть уничтожено в любой момент, как и происходило нередко до перестройки, – сжигалось… Очень скоро архивы снова закрылись, получить к ним допуск стало неимоверно трудно.

Виталий вряд ли предполагал вначале, что его погружение во «тьму» Лубянки затянется на двадцать лет. У него в руках оказался огромный массив документов и писательских рукописей. Он немедленно начал их публиковать в разных журналах, прежде всего в «Огоньке», где вел рубрику «Хранить вечно», и в «Литературной газете». Так были впервые опубликованы арестованные рукописи и материалы о жизни и творчестве И. Бабеля, М. Булгакова, М. Горького, О. Мандельштама, Н. Бердяева, А. Платонова, М. Цветаевой, М. Шолохова, А. Ахматовой, Б. Пастернака, Н. Клюева и других русских писателей. С помощью Солженицына вышел еще и сборник «За что?» – стихи, проза и документы узников коммунистических концлагерей (составители В. Шенталинский, В. Леонович; 1999).

Но главным итогом многолетней работы стала трилогия литературно-публицистических книг: «Рабы свободы. В литературных архивах КГБ» (1995), «Донос на Сократа» (2001), «Преступление без наказания» (2007). Они переведены на восемь языков, в том числе на французский, английский и испанский, и изданы в десяти странах мира. Английское и американское издание вышло с предисловием Роберта Конквиста.

Многие годы для меня Виталий Шенталинский был прежде всего публицист, писатель о писателях и одержимый, непримиримый борец со сталинизмом, подлостью и доносами. И вдруг уже на склоне своих лет узнала его как поэта. И может быть, этого не случилось бы, если бы не наши Яснополянские встречи.

А 17 сентября 2018 года в Доме-музее Марины Цветаевой мы, его друзья, собрались, почтить память этого чистого, светлого человека, поэта и писателя, так много сделавшего для стольких замученных наших талантов, неутомимо борца за справедливость, за гуманизм, за честь страны. Вот несколько строк из моего электронного письма Тане, его самого верного друга, его музы, хозяйки дома и матери и бабушки удивительно талантливого племени «шенталят».

Дорогая Таня!

После удивительно теплого и талантливого вечера памяти Виталия Шенталинского захотелось написать тебе.

Наше с тобой сближение в два последних месяца, вызванное драматическими обстоятельствами внезапного, чудовищно несправедливого ухода из жизни Виталия в полном расцвете его творческих сил, в действительности, вовсе не «странное сближение», а в определенном смысле закономерный итог всей нашей жизни – Виталия Шенталинского и Юрия Карякина, твоей и моей.

О них обоих сказала бы «их мало, избранных». Да избранных, отмеченных талантом, настоящей совестливостью, любовью к людям, стремлением всегда отдавать, а не брать. Хотя были они во многом почти противоположностью. Смею думать, что Карякина я немного знала со всеми его грехами и добродетелями. Шенталинского знала издали, по делам и меньше по книгам. А вот теперь, читая запоем всю его трилогию, его стихи, его короткие мысли-афоризмы – узнаю, узнаю и поражаюсь самой себе. Как можно было быть рядом с таким лучезарным талантом, по крайней мере в дни наших яснополянских посиделок, и… не набираться от него, живого, искрометного, открытого, порой наивно доверчивого – не набираться всего, что он отдавал нам, каждому.

Помню, Юра как-то грустно пошутил: «Ну вот, настало время. Пишу одни некрологи». Действительно, многих гениальных друзей хоронили мы с ним или вспоминали. Но я не помню ни одной встречи, подобной той, что была позавчера. Удивительная теплота и доброжелательство обволакивали всех присутствующих. Ни одного пафосного слова, ни полслова ложного. И собравшиеся, а среди них особый народ – магаданцы, – как будто своим видом, всем своим существом говорили: «А мы просо сеяли, сеяли». Им в ответ от НИХ, не знаю от кого: «А мы просо вытопчем, вытопчем». А они свое: «А мы просо сеяли и будем сеять».

Почему назвала я этот вечер талантливым. Потому что – не сочти за преувеличение – по-моему, на этом древе Шенталинских уселись мал-мала-меньше, и талантливы все. Этот стройный юноша, твой внук, так точно взявший тон и начавший вести свой голос из публики и потом уже на импровизированной сцене. Две девчушки, наивные и обаятельные, поют, как дышат. Рядом мама, немножко их наседка, когда выводит своих уже повзрослевших цыплят. А вот она сама, в центре великолепного хора, в лучших традициях старины поют божественно красивые хоралы (не знаю точного слова) и одновременно лихие частушки.

И думается мне, не ушел Виталий от нас. Не только потому, что вот он на экране говорит нам, вот он в книгах. Но главное – вот он – в верной, деятельной, всю жизнь понимавшей его и помогавшей ему жене и друге. Я верю вашему сыну Сергею – за все десятилетия, что были вы вместе – не было серьезных размолвок, потому и дети выросли в любви, в каждодневном желании послушать отца, мать, которая наделила их музыкальным талантом и толкнула в эту сторону уже профессионально. И конечно, Шенталинский здесь – в детях и внуках. Все состоялись как творческие личности.

* * *

Россия снова повисла над бездной. «Над бездной можно только лететь» – последняя строка поэта Шенталинского, завершающая его трилогию. А вот и его светлое прощание с нами:

Я в небе умру.

Упаду головою в закат,

но птицей взлечу на рассвете.

И смерть моя станет

такою же песней,

какою была моя жизнь.

Я в небе умру, чтоб, прощаясь со мной,

вы голову подняли выше.

Мои встречи с Евгенией Таратутой в Переделкино

Летом 1993 года, когда мы с Юрой только-только обосновались в нашем переделкинском доме, он как-то попросил меня пойти в Дом творчества и передать его книгу «Достоевский и канун XXI века» одной писательнице и «очень хорошему человеку».

– Ты ведь «Овода»[76] читала? Ну, вот теперь увидишь того, кто разыскал автора этого романа. Это Евгения Александровна Таратута. Она живет в старом корпусе, на первом этаже. Найдешь.

Больше Юра мне тогда ничего не сказал. На мой вопрос: «Она старая?» – заметил: «Да уж не молода, но многим молодым фору даст».

Евгения Александровна очень обрадовалась Юриной книжке и заметила, что не признает никаких подарков, кроме книг. Я тем не менее протянула ей небольшую коробочку с клубникой. Она взяла ее как-то неловко двумя руками, как маленькие дети берут двумя руками игрушку. И тут я заметила ее скрюченные пальцы. Невольно вздрогнула, слава богу, что не вскрикнула. Но Е. А. в ответ на мою реакцию спокойно сказала: «Не бойтесь смотреть на мои руки. Это лагерное наследство, не гнутся мои пальцы, что тут поделаешь».

– А вы что, в лагере сидели? За что? – довольно глупо спросила я.

– Пришлось и мне, как и многим, – ни за что. Впрочем, называлось это за «шпионаж». Поскольку шел 1950 год, сидеть пришлось недолго. Да и лагерь был для инвалидов, но в местах гибельных. Тундра, страшные морозы.

Больше ничего не сказала. Заговорили о делах дня. Я тогда только что вернулась из Барселоны, где выступала с лекциями. Стала рассказывать о Каталонии, и вдруг Евгения Александровна говорит:

– В лагере я знала одну прекрасную каталонку, певицу Лину Ивановну, жену Сергея Прокофьева. Я даже написала о ней.

А когда мы сдружились, Е. А. подарила мне свой рассказ. Помнится, я обещала его напечатать, да ничего у меня не вышло. Вот хочу его опубликовать здесь, с некоторыми сокращениями. Пусть с опозданием, но выполнить свое обещание.

С Евгенией Александровной всегда было очень интересно. Она рассказывала мне о своих родителях, об отце, Александре Григорьевиче Таратуте, ученике Петра Кропоткина. Он в молодости ушел в революцию, был анархо-синдикалистом. Полтора года сидел в Петропавловской крепости, потом его сослали в Тобольск, где он встретился с ее будущей мамой. Влюбился в девушку, которую увидел среди тех, кто выходил встречать этапы. Звали ее Агния Маркова. Романтичная натура, родилась на Алтае, собиралась после гимназии уйти в монастырь, но прониклась революционными идеями. Вот и вышла замуж за ссыльного и помогла ему устроить побег. Но он снова попался и снова был отправлен на каторгу в Бодайбо под Иркутск. И опять бежал, на сей раз во Францию. Там они встретились вновь. Жили в Париже, где в 1912 году у них родилась дочь Евгения. Ну а когда началась Февральская революция, семья вернулась в Россию.

Посмотрев на плоды большевистской революции, Александр Таратута бросил политику. В Черкизове под Москвой он организовал ферму на европейский лад и назвал ее «Бодрое детство». Построил школу, обеспечивал продуктами ближайший детский дом. С юмором, но не без гордости Евгения Александровна заметила: «Сгущенку, сгущенное молоко знаете? Так вот это мой отец наладил его производство, даже сам нарисовал ту голубую этикетку, которую мы до сих пор видим».

Да только недолго музыка играла. В 1934 году после убийства Кирова его арестовали и в 1937-м расстреляли. Они с мамой долго ничего не знали об отце, все пытались узнать, где он. Им врали, пока наконец не сказали: «Десять лет без права переписки». Тогда еще никто не знал, что это расстрел. Об этом сказали бывалые люди в Тобольске, куда маму и четверых детей выслали как семью репрессированного.

В рассказе сидевшей передо мной уже очень пожилой и очень больной, но удивительно живой женщины больше всего тогда меня поразил ее побег из Сибири. В 1939 году она без документов, без денег уехала из Тобольска в Москву.

– Вот уж воистину дочь своего отца! – не удержалась я. – Теперь понимаю, почему вы столько занимались народниками и доказали, что русский писатель-революционер Степняк-Кравчинский был одним из прототипов героя романа «Овод».

А Евгения Александровна спокойно и неторопливо продолжала свой рассказ.

– Приехала в Москву, жить – негде. Квартиру нашу заняли энкавэдэшники. Но погода была теплая, вот и ночевала я в скверах, на садовых скамейках, на вокзалах. Потом случилась беда – пропал голос. Ни хрипа, ни шепота… Врачи сказали: тяжелое нервное поражение голосовых связок. Пройдет, но не скоро. А пока носила с собой блокнот и писала то, что нужно было сказать…

Помогли друзья. Пришла к подруге детства Кате Цинговатовой, с которой ходили в Париже в один детский сад. Ее родители, профессиональные революционеры, бежали из России, но после революции вернулись в Москву. Отца Кати тоже арестовали, но семью почему-то не тронули.

Помогали Евгении Александровне детские писатели Кассиль, Барто, Благинина, Чуковский. Дали деньги, Агния Львовна Барто подарила платье. Предложили ночевать у них на дачах – в городских квартирах не рисковали… Обещали поговорить с Фадеевым. Ведь Александр Александрович хорошо знал Женю Таратуту. Она, еще студенткой филфака МГУ, в 1931 году проходила практику в его журнале «Красная новь».

Признаюсь, когда Е. А. начала свой рассказ о Фадееве, я несколько насторожилась. Знала, конечно, что он в молодости написал хорошую книгу «Разгром», но прочитать ее не удосужилась. «Молодую гвардию» почти принудительно проходили в школе. А в одноименном фильме мне нравилась только Любка Шевцова. Ну и конечно, знала, что Фадеев застрелился в мае 1956 года на той самой даче в Переделкино, которая была теперь видна из нашего окна. Но о предсмертном письме его узнала много позже, когда подружилась с его сыном Мишей. Да и вообще только с годами стала понимать, какие чудовищные вещи происходили в нашей литературе и в жизни писателей.

И вдруг… честный, эмоциональный рассказ о человеке, который помог Евгении Александровне в самые трудные годы.

Фадеев принял Женю Таратуту, как только вернулся в Москву из какой-то командировки. Из всех, кто ожидал в приемной большого писательского начальника, выхватил глазом ее и увел в кабинет.

– Ну, рассказывайте!

В ответ Женя только покачала головой, достала свой блокнот и начала писать. Писала и одновременно шевелила губами. Фадеев договаривал слова за нее. Обнадежил, что добьется отмены высылки, добьется возвращения семье квартиры.

Через какое-то время от него позвонили и сказали, что она должна явиться на Лубянку в такой-то день, в такой-то час, в такой-то подъезд. Всё решено.

И она получила свой паспорт и справку об отмене ссылки. Фадеев добился пересмотра дела для всей семьи, помог вернуть конфискованную квартиру. Устроил Евгению на работу литературным редактором в редакцию журнала «Мурзилка».

Но когда в 1950 году ее арестовали и приговорили к пятнадцати годам заключения, Александр Александрович с горечью сказал матери: «Теперь я ничего сделать не смогу».

Но и в лагере Евгения Таратута, ставшая полным инвалидом после пыток, сохранила свои бойцовские качества. В 1952 году написала депутату Верховного Совета СССР, члену ЦК Александру Александровичу Фадееву заявление, в котором не просила, а требовала наказать ее следователя, который «опозорил свой мундир, нарушил закон».

«Тебе только прибавят срок! – говорили ей в лагере. – Только хуже будет!» Но хуже было некуда, а срок – пятнадцать лет! – все равно не протянуть. Так думала эта отважная молодая женщина.

До Фадеева ее заявление не дошло, но к «делу» его подшили как отягчающий материал. А уже после смерти Сталина, когда ее мама стала хлопотать и дело взяли на пересмотр, это заявление сыграло решающую роль. Верховный суд реабилитировал Е. А. Таратуту в 1954 году, она вернулась в Москву.

И была еще одна, оказавшаяся последней, встреча ее с Фадеевым в августе 1955 года. У него дома, в рабочем кабинете.

Фадеев слушал ее рассказ о лагере, не скрывая слез. Потом говорил почти бессвязно: «Я ему верил! Верил… Думал – так нужно… Что я наделал! Всё – наоборот! Всё – рухнуло… Это полный крах… Что я сделал с Василием Гроссманом!..»

«Ему нужно было, необходимо было покаяться, – объясняла мне Евгения Александровна. – Очевидно, я была подходящей слушательницей».

Не прошло и года, в мае 1956-го Е. А. Таратута пришла в Колонный зал проститься со своим защитником.

* * *

Были у Евгении Александровны и другие рассказы, не такие мрачные. С юмором поведала она мне историю о Войнич и Софронове – долгие годы он был главным редактором журнала «Огонек».

Е. А. разыскала ее в ежегодном справочнике «Who is Who?»: «Войнич (Этель Лилиан Буль) – писатель и композитор… Адрес: 450 Вест, 24-я улица, Нью-Йорк». Значит, жива. А в СССР ее давно похоронили. Газета «Правда» писала: «покойная Войнич».

Казалось бы, самое простое – написать письмо. Но в те годы любой контакт с заграницей для человека, который недавно вернулся из заключения, мог обернуться новым сроком. Тогда Евгения Александровна принесла в журнал «Огонек» статью «Наш друг Этель Лилиан Войнич». Статью опубликовали, но написать, что известная писательница жива, не решились. Раз «Правда» пишет «покойная», значит, так оно и есть. У редактора был еще один довод: «Если она родилась в 1864 году, значит, ей за девяносто. Так долго не живут».

В 1959 году в США «с ответственной политической миссией» готовилась делегация советских писателей во главе с главным редактором журнала «Огонек» Анатолием Софроновым. Е. А. упросила его захватить с собой журнал для Войнич. В ответ: «Нам будет некогда. У нас очень много ответственных поручений». Но журнал взял.

И случилось непредвиденное. Один из членов советской делегации на встрече с «прогрессивной американской общественностью» передал привет и наилучшие пожелания американским писателям от Льва Квитко, расстрелянного несколько лет назад. Не знал, наверное, об этом, бедолага! Но в Америке писатели знали, и Говард Фаст демонстративно, со скандалом заявил на встрече, что выйдет из рядов компартии… Надо было как-то спасать положение. Помчались к «нашему другу» Войнич. Потом Софронов написал об этой встрече пафосную статью в своем журнале.

А вот на приглашение приехать для Таратуты из Союза писателей привычно ответили: не может, тяжело больна.

Лилиан Войнич послала ей письмо: «Дорогая Е. Таратута! Я очень встревожена известием о Вашей тяжелой болезни и шлю Вам мое сочувствие и пожелание быстрого и полного выздоровления. Я не забыла и не забуду, скольким я Вам обязана».

Действительно, благодаря Е. А. Таратуте Лилиан Войнич узнала о своей невероятной популярности в СССР, об огромных тиражах романа «Овод» и его экранизации. Ей даже был выплачен по постановлению Президиума ЦК КПСС гонорар в сумме пятнадцати тысяч американских долларов.

Войнич снова приглашала Таратуту приехать в США. Но кто ж ее выпустит? Так они никогда и не встретились. А ведь могли. Лилиан Войнич дожила до нашей «оттепели». Она ушла из жизни в 1960 году в возрасте 96 лет. И в последние годы ей приходили письма от советских читателей, ее навещали в Нью-Йорке делегации пионеров, артистов Большого театра, моряков и других советских граждан. Вот только Евгении Александровне Таратуте, открывшей советскому читателю забытую всеми ирландско-английскую-американскую писательницу, выезд в США был заказан.

* * *

А вот неопубликованный рассказ Е. А. Таратуты о ее товарке по лагерю, жене великого композитора Сергея Прокофьева.

Лина Ливера. У полярного круга

После десяти месяцев мучительных допросов, когда меня пытали и били, обвиняя в шпионаже, краже секретных документов, требуя показаний на моих друзей, писателей Льва Квитко и Льва Кассиля, будто они шпионы и собирались бежать в Америку, после того, как я, всё отрицавшая, обезножила и превратилась в полного инвалида, мне сообщили, что я приговорена к пятнадцати годам в лагере строго режима по решению особого совещания. Никакого суда не было…

Арестовали меня в Москве в августе 1950 года, а в июне 1951 года привезли в лагерь возле полярного круга, в поселок Абезь. В лагере было полторы тысячи женщин-инвалидов, все по политическим обвинениям, уголовниц не было…

Я узнала, что в этом поселке было шесть лагерей по полторы тысячи человек – два женских и четыре мужских. Это всё были инвалидные лагеря. Кругом тундра. Лесов нет, шахт нет. Работа, которую нас заставляли исполнять, сводилась только к самообслуживанию, но и это было мучительно, так как больше девяти месяцев температура воздуха держалась не выше пятидесяти градусов мороза…

Довольно скоро я узнала, что большинство женщин были из Западной Украины, присоединенной к СССР в 1939 году; двести женщин были из Прибалтики – латышки, литовки, эстонки – и только около ста русских из Москвы, Ленинграда, Сибири. Среди нас были школьницы, старухи, крестьянки и горожанки – все, ставшие инвалидами после допросов или после тяжелых работ в других лагерях.

И вдруг я узнала, что в лагере находится женщина-испанка, бывшая актриса, певица. Вскоре мы с нею познакомились. Звали ее на русский манер – Лина Ивановна Прокофьева. Это была жена композитора Сергея Прокофьева. Настоящее ее имя было Лина Ливера. Она давно уже находилась в этом лагере, но до освобождения было очень далеко: ей был дан срок заключения двадцать лет как шпионке.

Вскоре нас поселили в одном бараке, где находились только приговоренные на долгие сроки заключенные – больше десяти лет… Бараки – здания, в которых жили заключенные, – это узкие длинные деревянные домики, наполовину врытые в мерзлую землю; чтобы войти в барак, нужно было спуститься на три-четыре ступеньки вниз. Посередине барака шел узкий проход, по обе стороны которого в два этажа находились деревянные скамейки – нары, на которых мы сидели и лежали на мешках, набитых сеном. В середине барака находилась печка, которую дежурная постоянно топила углем, но к утру барак обычно промерзал, и волосы наши часто примерзали к стене.

Наши нары оказались рядом, и Лина Ивановна рассказывала мне о своей судьбе. Она по натуре была радушна и доброжелательна. Однако ей, я понимала, было тяжелее всех. Южанка, она очень страдала от страшных морозов. Кроме того, в лагерь она попала из весьма комфортабельной жизни, вовсе не знакомой большинству заключенных.

Она была одаренной певицей, с успехом выступала в концертах в Европе и Америке, где и встретилась с Сергеем Прокофьевым. Когда они приехали в Россию, у них уже было два сына. Подробностей своей личной жизни она старалась не касаться, – это было для нее очень тяжело. Сначала, как я поняла, все было хорошо, ей нравилась новая жизнь, но потом Прокофьев увлекся другой женщиной, с которой совместно работал, и оставил Лину. Материально он ей помогал, содержал мальчиков, которые хорошо учились, но Лина себя чувствовала очень одинокой в чужой стране, к которой она привыкла. Она уже хорошо говорила по-русски и писала. Но все же ей хотелось поговорить по-испански и по-французски. Французский я понимала, но в лагере запрещалось говорить на иностранных языках. И Лина старалась уловить минуту, когда не было сильного ветра и мороза, и поговорить со мной о Париже, который она любила, рассказать о своих путешествиях с Сергеем Сергеевичем, которого она называла только «Прокофьев». О разводе с ним она старалась не говорить, но я поняла, что новая жена композитора потребовала, чтобы он развелся и зарегистрировал с ней брак. Как только Прокофьев официально развелся с Линой, так ее и арестовали, обвинив в шпионаже, и отправили в лагерь. Она понимала, что голос ее в этих условиях пропадет. В бараке петь было нельзя, на воздухе (я не могу сказать – «на улице», так как никаких улиц в лагере не было, только узкие «проходы» шириной в метр посреди снежных сугробов в полтора-два метра) петь было невозможно. Иногда для заключенных устраивали праздники, посвященные революционным годовщинам. Но на этих «праздниках» можно было петь только революционные песни или песни из популярных советских фильмов. Лина старалась участвовать в этих концертах – так ей хотелось петь. Она упросила заведующую баней (тоже заключенную) пускать ее в помещение бани после уборки, как только все помоются. И пока там хранилось еще тепло и уже никого не было, Лина распевалась, повторяла свои упражнения.

Одевались мы в стеганые брюки, стеганые куртки – бушлаты, на ногах – валенки огромных размеров. Все это было не новое, а выброшенное из других лагерей, где заключенные были на тяжелых работах и «приносили пользу государству», как нам объясняли. На спинах были нашиты лоскуты, вырезанные из бельевого тряпья, на которых черной тушью были нарисованы номера. Не помню номера Лины Ивановны, а мой номер был: «В-1777»; без номера нельзя было выйти из барака. Белье нам давали из темно-серой парусины и зеленого трикотажа. На каждом предмете стояла отмеченная черной краской печать с номером лагеря. Некоторые монашки разных сект – адвентистки, субботницы, иеговистки, седьмидесятницы – отказывались надевать казенное белье, утверждая, что на нем стоит печать дьявола. А так как свое белье уже все износилось – сидели в бараках голые и из бараков не выходили вовсе. В баню их возили силой, связывая веревками и привязывая к санкам… Кроме того, раз в месяц – и зимой и летом – бараки внутри целиком разбирали, все деревянные доски выносили наружу и обливали кипятком для дизенфекции. Надо сказать, что за все время пребывания в лагере я не видела там ни одного клопа, ни одной вши…

Когда мы познакомились с Линой, мне было 39 лет, она была немного старше меня, не могу точно вспомнить. Несмотря на тяжелейшие условия – нельзя сказать «жизни», ибо это не было жизнью, а едва лишь существованием, Лина всегда была настроена на добро, на сочувствие.

Мы имели право написать только два письма в год небольшого размера, а надзиратели их перед отправкой внимательно прочитывали. Еще мы имели право написать одно заявление в год по начальству. Получать письма можно было без ограничений. Их, конечно, надзиратели тоже читали.

Лина получала от сыновей и письма, и посылки с продуктами и всегда делилась с теми, кто ничего не получал. Конечно, посылки надзиратели тоже внимательно осматривали, что-то запрещали или просто забирали себе.

Лина Ивановна часто делилась присланными продуктами с теми, кто ничего не получал.

Помню, она часто горевала, что мальчики пишут мало и редко. Но вряд ли в этом была вина мальчиков. Писать иногда было просто страшно, а потом я узнала, что когда пьяным надзирателям надоедало читать присланные письма, они их просто уничтожали… Понимая это, я дала моей маме намеком понять, что наиболее важные вещи надо писать несколько раз…

Многие женщины не имели связи с семьей и не знали, где их дети. Очень тосковали. Иногда начальник лагеря приходил в зону со своим маленьким сыном. Женщины протягивали к нему руки, плакали. А начальник говорил мальчику, показывая на женщин: «Это зэка. Плюнь на нее». И мальчик плевал на плачущую женщину. Лина Ивановна смотрела на эти сцены с ужасом…

Настроенная всегда на добро, Лина любила делать комплименты своим подругам по несчастью, давно утратившим свою женственность. Сама она жила мечтами и воображением. Часто, подвинувшись поближе к теплой печке, начинала рассказ: «Вот давайте представим себе, что мы с вами в театре, сейчас поднимется занавес, и мы увидим…» Она вспоминала разные спектакли, концерты… Как хороша она была в эти минуты!

Она вообще старалась следить за собой. О зеркале в лагере и речи быть не могло. Но Лина взбивала волосы перед оконным стеклом и, когда предстоял «праздничный» концерт, причесывалась особенно тщательно. Но голос у нее почти пропал, и после каждого концерта она впадала в тоску. У нее были мучительные перепады настроения, порой наступало полное отчаяние. Не могла поверить в реальность того, что с ней происходило, она вообще не могла понять и принять окружающее…

Мы нередко работали вместе: чистили дорожки, похожие на траншеи, так как эти дорожки надо было прорывать в толще снега высотою иногда в два-три метра. Широкие деревянные лопаты были очень тяжелые, а со снегом и вовсе неподъемные для нас… Носили воду. Ведра были сделаны из бочек. Пустое ведро мы могли поднять только вдвоем, а полное воды носили вчетвером. Иногда чистили картошку к обеду. В основном пищу составляла овсянка, три раза в день – то погуще, то пожиже. Картошка бывала редко. Она была совершенно замороженная. Держишь в руках кусочек льда! Ножей не давали! Чистили картошку узкой полоской из консервной банки, с одной стороны наточенной, а с другой – обвязанной тряпкой. От чистки картошки у меня пальцы стали сосем кривые и не распрямляются до сих пор…

Но это – вполне диетическое питание! – вылечило у всех заключенных желудочные болезни…

Часто мы с Линой Ивановной и целой бригадой в пять-шесть человек возили из кухни бочку с помоями. Это была очень трудная работа – надо было везти полную бочку аккуратно, не проливая, а дорога неровная, а бочка тяжелая…

Смерть Сталина вызвала в лагере полный переполох. Начальство растерялось. Женщины – члены партии большевиков – рыдали, рвали на себе волосы, были в панике.

Мы с Линой Ивановной были спокойны и уверены в изменении судьбы. Вскоре, по амнистии, те заключенные, у которых срок был ПЯТЬ лет, были освобождены, таких у нас в лагере было всего двое: одна – портниха, другая – переводчица, они уже были очень пожилыми и больными…

Нам разрешили снять номера со спины и писать домой не два раза в год, а чаще. Разрешили свидания! Мы были полны надежд, но лагерное существование продолжалось. Звучало радио из черных тарелок.

Однажды – был один из немногих почти теплых дней начала августа – мы с Линой Ивановной в бригаде из пяти-шести человек, как обычно, везли из кухни бочку с помоями. Вдруг к нам подходит одна заключенная и говорит: «Сейчас я слышала, по радио объявили, что в Аргентине состоялся концерт памяти композитора Сергея Прокофьева».

Лина Ивановна горько заплакала, и мы отпустили ее в барак. Когда кончили работу и я вернулась в барак, увидала, что Лина все еще судорожно рыдала. Я напоила ее горячим чаем, пыталась успокоить…

Мы только потом узнали, что Прокофьев умер в один день со Сталиным, 5 марта 1953 года. Ни в газетах, ни по радио не было ни слова о смерти Сергея Прокофьева. Лина Ивановна горестно сокрушалась, что сыновья ей об этом не написали. Но кто знает правду, может, и письма не дошли.

После смерти Сталина моя мама стала энергично хлопотать за меня, и меня освободили весной 1954 года с полной реабилитацией. Лина Ивановна вернулась в Москву только в 1956 году, после ХХ съезда КПСС, когда был разоблачен культ Сталина. Я тяжело болела после лагеря, виделись мы редко, а вскоре она уехала из России.

Россия над пропастью

В сентябре 1993 года нас пригласили на открытие памятника Ф. М. Достоевскому в село Даровое, где писатель провел детские годы. Отец его Михаил Андреевич Достоевский приобрел в 1831 году усадьбу, куда семья выезжала на лето. Там в 1839 году при невыясненных обстоятельствах он и скончался. Ходили слухи, что его убили крепостные крестьяне за жестокость и пьяные издевательства.

За нами прислали машину, я не поняла кто. Дорога до Зарайска неблизкая, часа три на машине и еще десять-двенадцать километров до самой усадьбы. С нами поехал гостивший у нас итальянский славист, профессор Витторио Страда. Шофер оказался странным, явно непрофессиональным и глухо молчаливым. В дороге у него что-то случилось с мотором. Сам он разобраться не мог. Помог проезжавший частник. Потом выяснилось, что он – полковник КГБ, то ли уволенный, то ли сбежавший из органов, ведь в начале девяностых там все рушилось.

День (это было 25 сентября) выдался солнечный, хотя и прохладный. Добрались. За въездной аллеей на опушке липовой рощи посреди небольшой травянистой поляны на скромном постаменте увидели интересный памятник, выполненный, как мы потом узнали, Юрием Филлиповичем Ивановым.

Достоевский, слегка сгорбившись, сидел в раздумье и очень напоминал известный портрет Перова – узнаваемый и притягательный. На постаменте начертаны слова «Пророку – Отечество». Как выяснилось, воздвигнут памятник был на частные пожертвования.

На поляне сколочена небольшая деревянная трибуна, на которой разыгралась баталия среди выступавших. Первым говорил Юрий Бондарев. Начал витиевато, невнятно, но, вынырнув наконец из пучины своего красноречия, обрушил гнев на «казенных либералов, которым присуща кровавая трусость». Было ясно, что это – прямая реакция на указ президента (подписан был 21 сентября) о роспуске Верховного Совета Хасбулатова, выступившего против реформ и президента.

Затем Станислав Куняев уже без обиняков заявил: «В то самое время, когда мы открываем памятник, бесы в столице правят бал». Отвечали им Карякин и итальянец Страда. Они говорили о другой «бесовщине»: нам навязывают возврат в СССР, в красно-коричневый коммунистический режим.

Так и стало открытие этого памятника подтверждением того, что страсти, раздирающие Отечество, не улеглись. Разъезжались открывавшие памятник бронзовому «Пророку» в непримиримой вражде. Похоже было, мы опять приближаемся к бездне.

Не прошло и двух недель, в Москве случилось страшное. Мы снова оказались на грани если не гражданской войны, то непримиримого гражданского противостояния.

Теперь о событиях 3–4 октября 1993 года, кажется, известно всё, было бы желание прочитать и осмыслить огромный пласт информации в интернете. Но тогда, днем 3 октября, мы в своем Переделкино ничего не знали.

Идем с Алесем Адамовичем уже ближе к вечеру навестить Булата. Он заболел, высокая температура, только бы не воспаление легких! Встречаем Иру Ришину из «Литературной газеты», она только что и Москвы, рассказывает, что творится.

С утра у Киевского вокзала начали собираться сторонники хасбулатовского Верховного Совета. Милиция разгоняла. В ответ полетели камни и бутылки. Потом манифестанты перекрыли движение транспорта по Садовому кольцу и начали возводить баррикаду. Пошли к Дому Советов. Во главе колонны шли радикально настроенные активисты, которые забрасывали омоновцев камнями, орудовали железными прутами. По дороге били стекла стоящих у обочин автомобилей, скандировали: «Руцкой – президент!», «Вся власть Советам!».

А в Белом доме продолжал работу Десятый внеочередной Съезд народных депутатов и требовал отменить президентский указ № 1400 о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета.

Около четырех дня у Дома Советов начался митинг, на котором Александр Руцкой призвал молодежь, боеспособных мужчин штурмовать мэрию и Телецентр в Останкино, а Руслан Хасбулатов призвал идти на – Кремль. Уже много позже слушали мы аудиозапись. Руцкой кричит: «Я призываю наших доблестных воинов привести сюда войска, танки для того, чтобы штурмом взять Кремль с узурпатором, преступником Ельциным… Ельцин сегодня же должен быть заключен в «Матросскую Тишину», вся его продажная клика должна быть заключена в подземелье!» И напутствует боевиков Баркашова: «Баркашовцы, настал ваш звездный час!»

Вооруженные боевики Терехова уже захватили мэрию, заняли находившуюся рядом гостиницу «Мир», где располагался оперативный штаб ГУВД Москвы. Потом демонстранты, возглавляемые Анпиловым и Макашовым, двинулись в сторону Телецентра в Останкино. Тогда еще мы не знали страшных подробностей штурма Останкино. Но всех напугало отключение первого, четвертого и московского каналов.

В Переделкино среди писателей паника. Понять можно. Что было бы, если бы они победили. Ведь в открытую говорили на своем Верховном Совете – смертная казнь инакомыслящим.

Рванули к Юре Щекочихину. Тот сразу:

– Еду в Москву.

– Машина есть?

– Нет, поеду на электричке.

Уже к ночи звонит Юре: «Сняли охрану у радиостанции «Эхо Москвы». Помоги!»

Юра – мне: «Ты представь, одного боевика достаточно на каждую редакцию газет. Там же сидят либо пьющий старик, либо вяжущая чулки бабка. Завтра может не выйти ни одна газета». Пытается разыскать Филатова. Безрезультатно. Сообразил: дозвонился его жене Галине Николаевне. Рассказал ей. Сработало. К «Эху Москвы» послали усиленную охрану.

Щекочихин на телевидение пробиться не смог – его уже вырубили. Но он организовал на «Эхо Москвы» выступления политиков, депутатов, писателей. Выступали многие. Очень сильно – С. С. Аверинцев («Упыри повылазили…»).

Юра позвонил домой Горбачеву: «Михаил Сергеевич, долг платежом красен. В свое время Ельцин вас спас. Теперь вы должны ему помочь…» Он: «Нужно написать обращение к народу».

И прочитал лекцию о своем историческом значении. Карякин не сдержался: «Как вы не понимаете, что как только возьмут Останкино, вас повесят…» – и бросил трубку. Потом позвонил Щекочихину: «Дозвонись сам до М. С., и пусть скажет свое слово по радио». Сказал. Поддержал президента.

Ночь с 3 на 4 октября была тревожной. Держались вместе: Алесь, Булат, Юра. Узнали по «Эху», что у здания Моссовета на Тверской начался стихийный митинг сторонников Ельцина. Люди стали записываться в народные дружины. Строили баррикады, в основном вокруг Моссовета, Центрального телеграфа. Гайдар связался по телефону с Сергеем Шойгу и поручил ему срочно подготовить к выдаче 1000 автоматов с боезапасом. Одновременно по российскому каналу телевидения он обратился к сторонникам Ельцина с просьбой собираться у здания Моссовета. Пришло около пятидесяти тысяч человек, из которых сформировали 59 народных дружин.

Противоборство манифестантов продолжалось: одни – за Ельцины, другие – за Советы. Но решалось все, конечно, в армии. Отнюдь не сразу, но в конце концов командующие родами войск и военными округами заявили о верности Ельцину. Об этом Юра узнал на следующий день от Сергея Александровича Филатова.

В полночь было распространено обращение Ельцина к гражданам России, в котором он обвинил руководство Верховного Совета в организации массовых беспорядков, попытках вооруженного захвата государственных учреждений и пролитии крови. В Москве было объявлено чрезвычайное положение.

К утру 4 октября войска двинулись в Москву. Готовился штурм Дома Советов. Для деморализации находившихся там депутатов и боевиков было решено (план Коржакова) предварительно произвести несколько выстрелов из танков по верхним этажам здания.

Около 7 часов утра мы – Юра, я, Алесь Адамович и его гражданская жена Ирина Ковалева – выехали на машине из Переделкино. Удивительно, но нам прислали машину из президентского гаража по звонку Карякина. Беспрепятственно въезжаем на Новоарбатский (Калининский) мост. На мосту немало прохожих-зевак. Видим, что Белый дом окружен бронетранспортерами и подходит большая колонна танков. Это были части Таманской дивизии. И вдруг слышим выстрелы. Чудом проскочили. Доехали до Васильевского спуска. Юра отправил меня в ГУМ, спрятаться. Там я и просидела весь этот страшный день в подвале у какого-то Юриного знакомого. А Карякин попытался прорваться в Кремль. У Спасской башни проверяют пропуска. Какой-то явно поддатый проверяльщик не пускал корреспондента, материл Ельцина. Тогда Карякин зашел со стороны ГУМа. Подошел к охране. «Вы за президента или против?» – «За». Пропустили по удостоверению члена Президентского совета.

Вскоре мы услышали, как с танков начался обстрел верхних этажей Белого дома. После этого Руцкой запросил переговоры с Ельциным, но тот от переговоров отказался, потребовав «полной капитуляции». Руцкой согласился покинуть здание парламента с белым флагом.

Карякин потом записал в дневнике: «С 9 до 17 сидел в Кремле у Филатова. Ощущение растерянности. На какую-то историческую секунду Россия опять повисла над пропастью». Потом, когда мятеж был подавлен, смотрели по телевизору, как покидали Белый дом его «героические» защитники. Ну а среди переделкинских писателей начались проявления недовольства происшедшим. Бросали обвинения в адрес тех, кто их, в сущности, спас. «Ну так и ставьте точки над «i», – горячился Карякин. – Как жалко, что нас спасли от коммунизма, от фашизма». Потом он, правда, признавал, что от некоторых неадекватных действий, например показательного «расстрела парламента» (по плану Коржакова), можно было отказаться.

Гюнтер Грасс в нашем переделкинском доме

Что отдал, то твое,

что не отдал – то пропало.

Шота Руставели

В начале лета 2000 года в нашем переделкинском доме неожиданно появился Гюнтер Грасс.

Нобелевский лауреат по литературе 1999 года приехал в Москву на Международный конгресс Пен-клуба как его почетный председатель. Устроители московской встречи хотели избежать острых политических вопросов. Однако Грасс, всю жизнь активно участвовавший в политической жизни, не собирался смягчать своей позиции и открыто выступил против войны в Чечне, против массовых задержаний российскими войсками тысяч чеченцев без доказательств вины, против пыток, насилия над содержавшимися под стражей, жестких карательных мер против мирного населения. И вдруг неожиданно получил отпор от писателя Василия Аксенова, у которого были свои, тоже понятные соображения: мусульманские боевики зверствуют не хуже, захватывают в плен наших солдат, требуют выкуп или расправляются, отрубая головы. Но когда Аксенов, не сдержав эмоций, кажется, в кулуарах (но это сразу стало известно) бросил фразу: «И пусть этот немецкий фельдфебель не учит нас, как нам действовать в Чечне», обстановка накалилась.

Карякин в той встрече не участвовал. Он вообще был далек от русского Пен-центра, хотя и вступил в него после уговоров Андрея Битова. Но к этому времени Юра уже отошел от политики. Я даже не уверена, что он знал о том, что произошло на конгрессе.

В последний день участников привезли в Переделкино, где в ресторане Дома творчества писателей им устроили прощальный банкет. Гюнтер Грасс, узнав, что его друг Юрий Карякин живет совсем рядом, прихватил переводчицу, и они улизнули с этого банкета к нам.

* * *

Познакомились Карякин и Грасс в Индии. В январе 1987 года в Калькутте, в Институте культуры Миссии Рамакришны, проходила Международная конференция «За мир и народную дипломатию». Туда поехала советская делегация, в которой оказались Адамович с Карякиным. Очень активно боролись они в те годы, после Чернобыля, против угрозы атома, в том числе и «мирного», за «новое мышление». И хотя обоих все еще клеймили как «пацифистов» и «алармистов», на конференцию все-таки выпустили. Времена уже менялись. А переводчиком с ними поехал профессиональный индолог Сергей Серебряный. Он-то и познакомил Алеся и Юру с Гюнтером Грассом. Произошло это случайно.

После конференции все участники поехали в Дели. Они были приглашены на парад в День республики 26 января. Советскую делегацию провели на трибуны, и тут Сергей увидел сидящего в сторонке Грасса. Он его знал в лицо, подошел к нему и прямо спросил:

– Вы Гюнтер Грасс?

Услышав подтверждение, Сергей представился и объяснил, что он со своими друзьями-писателями только что вернулся с конференции из Калькутты. Уселись все вместе. Разговорились. Оказалось, что Гюнтер с женой Утой уже год живет в Индии, но скоро возвращается на родину. Он был рад увидеть сторонников «нового мышления» из Москвы. И на другой день они вместе бродили по старому Дели, сидели в каких-то скромных ресторанчиках, ели под руководством «знатока» Гюнтера индийские блюда и говорили, говорили…

Думается мне, что уже тогда Карякин и Грасс поняли друг друга, и если не сдружились, то прониклись симпатией. А произошло это потому, что во многом их пути, политическая и мировоззренческая эволюция, «перемена убеждений», происходившая у каждого, – при всей разности талантов и сфер деятельности – была схожей.

Трибуны стадиона Дели. В центре: Гюнтер Грасс, справа от него: его жена Ута, слева: Сергей Серебряный и Юрий Карякин. Стоит Алесь Адамович. Дели. 1987

Как только Гюнтер появился у нас, Карякин тут же потащил своего немецкого друга к «Ленину в шалаше». Хотел похвастаться. После провала августовского путча 1991 года он утащил из Белого дома, где провел три дня, на память (на себе тащил!) небольшую скульптуру: Ленин сидит и мечтает о захвате власти в революционной России. Разместили мы Ленина недалеко от дома под соснами, сколотили над ним шалаш, поставили для ясности указатель – «Улица Большевистская» (привезли в качестве сувенира в свое время из города Саранска) и собаку нашу Машу приучили охранять этот «Пост № 1».

Гюнтер оценил «Ленина в шалаше» по достоинству – с юмором у него все было в порядке – и тут же рассказал историю о том, как цензура уже в новой России заставила его переводчика вместо «фрайслеровского пальца на ленинской руке» написать «указующий перст ленинской руки». Действительно, как можно сравнивать жестикуляцию коммунистического вождя и кровожадного председателя нацистского трибунала Фрайслера? Еще ведь и примечания надо давать для русского читателя.

Гюнтер Грасс и Юрий Карякин на «Посту № 1» «Ленин в шалаше». Переделкино. 2000

Юра тоже не остался в долгу и рассказал Гюнтеру, что из-за его статьи о Ленине «Бес смертный» от него отвернулись некоторые близкие друзья, казалось бы, единомышленники.

Перебрались в Юрин кабинет. И пошел разговор от политики к литературе, опять к политике. Говорили обо всем. И видно было, что обоим – и хозяину и гостю – встреча была в радость. Обсуждали они многое, не только войну в Чечне, но, главное, смену власти в Кремле. Грасса явно интересовал наш новый лидер. Настораживало его происхождение – из «политической полиции».

Человек левых взглядов, Грасс впервые побывал в СССР летом 1970 года, когда готовился визит федерального канцлера Брандта, автора новой «восточной политики». В Москве была организована встреча деятелей культуры и представителей общественности из ФРГ, ГДР и Польши. Власти не хотели приглашать Гюнтера Грасса, острого полемиста и неуступчивого оппонента. Ему не забыли, что в августе 1968-го он осудил оккупацию Чехословакии советскими войсками. Однако немецкая сторона фактически поставила ультиматум: либо Грасс едет вместе с издателем еженедельника «Шпигель», либо конференция вообще не состоится. Ведь Гюнтер много лет активно сотрудничал с социал-демократами и лично с Вилли Брантом.

Гюнтер Грасс и Юрий Карякин. Переделкино. 2000

Долгие годы писатель Грасс оставался в СССР под запретом. И его главный роман «Жестяной барабан», принесший ему мировую славу, был опубликован у нас только в 1997 году, почти через сорок лет после издания. Я похвасталась, что видела в Испании фильм «Жестяной барабан», хотя искренне призналась, что не все поняла, а сам роман не читала. А Юра рассказал Гюнтеру, что в 1968 году тоже пострадал: вышибли из партии за «черного кобеля, которого не отмоешь добела» (сказал публично о Сталине), перестали печатать.

Мне Гюнтер очень понравился, и захотелось подарить ему на память что-нибудь, что мне дорого. И тут рука моя потянулась к трости, которую Юра в больнице в Кубинке, уже на реабилитации, вырезал из кленового ствола, как учил его дед, и украсил изящным рисунком. Разгадав мое намерение, Юра схватил меня за руку:

– Ируха, я же для тебя вырезал!

– Ну, Юрчи, еще вырежешь, а мы, может, больше не увидим Гюнтера. Пусть у него будет память о нашем доме.

Карякин согласился, хотя и нехотя. Знал, что остановить меня в безумных поступках трудно, да и Гюнтер как-то смутился, что-то понял, хотя переводчица промолчала. Трость ему очень понравилась, особенно когда я сказала ему, что это – Юрина работа.

Надо было прощаться. Сфотографировались на память.

Прошли годы. Мы действительно больше не встречались. В 2006 году в связи с публикацией автобиографической книги Грасса «Луковица памяти» некоторые журналисты раздули в печати один эпизод, представив дело так, будто всемирно известный писатель наконец-то, накануне своего 80-летия, решился признаться в постыдном факте своей биографии, а именно в том, что он в молодости принадлежал к организации гитлерюгенд и «служил в войсках СС».

Собственно, Грасс никогда не скрывал этого, но теперь в книге спокойно и беспощадно к себе рассказал о том, как в юные годы он и большинство его сверстников были оболванены пропагандой и как происходило осознание кошмара, случившегося с его страной.

В гитлеровской Германии мальчики и девочки в десятилетнем возрасте обычно вступали в Юнгфольк, как мы, советские дети, – в пионеры. Увлекательные походы с палатками, песни у костра. «Молодежью должна руководить молодежь», – говорил им вождь. Маленькому Гюнтеру хотелось вырваться из дома, где о многом молчали. А ведь случалось, что в некоторых семьях, где недоброжелательно отзывались о нацонал-социалистической системе, дети доносили на родителей, совсем как наши Павлики Морозовы.

«Я все-таки вырос в идеологической зашоренности национал-социализма, – пишет Грасс в своей автобиографической книге. – В восемь лет я был среди так называемых „волчат“, с удовольствием носил форму. Я был ослеплен в определенном смысле». Ну а из «пионеров»-волчат прямая дорога была в «комсомол»-гитлерюгенд.

В 1944 году (Гюнтеру не было еще и семнадцати лет) он добровольно пошел в армию. И его захватили идеи «фронтового братства», исторической миссии Германии. Подал заявление с просьбой зачислить его на флот, на подводную лодку. На флот его не взяли, но отправили на службу в 10-ю танковую дивизию СС «Фрундсберг». Насторожили ли его эти две буквы «СС»? Нет. И писатель объяснял это так: «Скорее, я, наверное, видел в „ваффен СС“ элитные подразделения, которые пускали в дело, когда надо было остановить прорыв фронта». Ему важен был только род войск: если не на подводную лодку, тогда в танковую дивизию.

Но воевать долго не пришлось. 20 апреля 1945 года он был ранен, в мае 1945-го попал в плен и целый год находился в американском лагере. Когда после плена работал в шахте, слышал споры немцев о том, что произошло со страной. Стал узнавать правду о нацистских преступлениях. Началось мучительное осмысление опыта нацизма. Со временем он стал убежденным антифашистом и социал-демократом.

Почему я об этом так подробно говорю.

Во-первых, потому, что Грасс практически за всех своих ровесников (а многие немцы проделали такой путь) написал поразительно талантливую покаянную книгу. Написал про себя и про свое поколение, точнее про тех из этого поколения, кому посчастливилось выжить. «Луковица памяти» – это очень честная, серьезная биография писателя, а в сущности, биография его поколения.

В августовские дни 2006 года, когда разгорелись споры вокруг Грасса и Лех Валенса даже предложил лишить его звания «почетного гражданина» родного города Гданьска (Данцига), помнится, «Эхо Москвы» транслировало в синхронном переводе интервью Грасса, а после обсуждения со слушателями провели телефонное голосование. В ответ на вопрос: «Перечеркивает ли для вас признание Грасса о службе в «ваффен-СС» все его творчество?» – последовал шквал звонков. Аудитория проявила редкостное единодушие: 95 % радиослушателей высказали поддержку писателю.

А во-вторых, пишу я об этом еще и потому, что именно тогда мы с Юрой делали книгу «Перемена убеждений» (он диктовал, я печатала на компьютере). Это тоже своего рода исповедальная книга Карякина о себе и о многих шестидесятниках. Он тогда впервые рассказал, как в 1948 году стал жертвой ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА. В десятом классе готовил доклад к столетию Коммунистического манифеста и был так потрясен простотой и ясностью этого основополагающего документа марксизма, что все ранее прочитанное, все знания по искусству, литературе показались неважными. Ему открылась абсолютная истина. Марксизм превзошел все, всех гениев. Это было ослеплением.

Вот как он об этом написал в дневнике: «Возникла абсолютно не контролируемая самим собой возможность прыгнуть, точнее, перепрыгнуть через века культуры и сразу попасть в избранные из избранных, попасть мгновенно. Искус был слишком велик. Я вступал в марксизм как в высший духовный орден, добровольно, не понимая, что я уже запутан и не доброволен»[77].

В книге «Перемена убеждений» он рассказал о долгом и мучительном расставании с иллюзиями «социализма с человеческим лицом», о том, как по Достоевскому проверял – верны ли его убеждения.

Когда Юра ушел, я много работала с его архивом, делала его книги. И однажды вдруг затосковала по той вырезанной для меня трости, что подарила Гюнтеру. В какой-то момент даже решилась написать ему, мол, друг дорогой, если Юрина трость еще жива, отдай ее мне. Но к этому времени ушел из жизни и Гюнтер Грасс.

Глава семнадцатая

Три Юры. Три друга. Три утраты

Юрий Давыдов. Тихий гений российской истории. Невольник чести

Почему тихий гений российской истории? Да потому, что история любимой им страны, этого «великого и милого нашего больного» (по словам Достоевского), была для него важнее собственной жизни. Он самоотверженно поработал на память России, на возрождение ее совести. Карякин как-то сказал о нем: «Юра как-то по-детски и по-сократовски был влюблен в ненавистного Ленину правдолюбца Владимира Бурцева (который докопался до ленинско-немецких марок, а еще раньше – до провокаторства излюбленного Ильичем Малиновского), а еще он был влюблен в Германа Лопатина, но особенно – в своего „Глебушку“ (Успенского). Случайность? Нет, разумеется. Родное искал и – нашел».

Почему «невольник чести»? Очень близкий ему человек на вопрос о главной черте его сказал, с оттенком некоторого негодования и скрытой гордости: «Патологическая порядочность». Очень точно. Не ангел, конечно, но это – доминанта, во всем. И в человеческих отношениях, и, может быть особенно в работе. Один юноша, писавший диссертацию о Л. Тихомирове, сказал ему: «Юрий Владимирович! В какой архив ни заглянешь, везде ваши подписи…» Работа в архивах была его настоящей страстью.

Архивы для этого писателя, прожившего честно, умно, совестливо свой трудный XX век, были его родным домом.

Познакомились они, Давыдов и Карякин, в 1974 году. Как-то наш друг (а одно время сосед по Новым Черемушкам), писатель и хирург Юлий Крейндлин, сказал Юре:

– Занимаешься «Бесами» а небось Давыдова не читал?

– Нет. А что надо читать?

– Да «Судьбу Усольцева» хотя бы…

Юра тут же раздобыл книгу. Прочел. Изумился. Позвонил автору. Напросился на встречу. Помчался. Проговорили полдня. Влюбился (оказалось, навсегда).

Карякину вообще несвойственны были ни бесцеремонность, ни амикошонство. Но если ему очень надо было что-то узнать, он мог даже ночью позвонить писателю, актрисе, коллеге – сам работал по ночам и забывал о времени. И удивительно, что никто на него не обижался и не злился.

А потом уже вместе с Юрой мы читали «Глухую пору листопада». Последние дни «Народной воли». Уже убили царя Александра II, которого потомки назовут «царем-осободителем». Цель достигнута. Но самодержавие не пошатнулось, а укрепилось. Лучшие люди движения погибли. И именно в это самое время во главе революционного подполья становится полицейский провокатор Дегаев.

Роман прочитывался едва ли не как антисоветский. Впрочем, никакого эзопова языка не было. Но были наводящие на размышления исторические параллели. Третье отделение походило на КГБ, хотя первое выглядело прозрачнее и благороднее. Народовольцы 1880-х напоминали диссидентов. Мы уже видели бездарность нашей власти, но еще не могли представить, что она когда-нибудь кончится.

Но для меня этот исторический роман ложился еще и на мою личную боль. В мае 1975 года в Сальвадоре погиб мой большой друг, поэт и, к сожалению, революционер, Роке Дальтон. Его расстреляли свои же «товарищи» из повстанческой организации «Революционная армия народа», обвинив в предательстве по делу, сфабрикованному его личным врагом, партизанским командиром по кличке Аттила. Это был агент ЦРУ. И он же обвинил Роке в сотрудничестве с американской разведкой. Но тогда мы ничего об этом не знали. Последующие расследования сняли с Дальтона все подозрения.

Я занималась тогда левыми «революционными» движениями в Латинской Америке и знала, как легко они вырождались в грабеж, убийства, в связи с наркомафией. И по своему кубинскому опыту могла судить, как из революции рождается тирания. А писатель Давыдов на российском опыте показал, как провокаторы и полицейские службы проникают в среду революционеров, среди которых немало идеалистов, и как обречены потуги этих мечтателей на создание мира свободы и равенства.

Меня поразила тогда его мысль, высказанная, кажется, в одном интервью: «Мне хотелось понять: где же, когда произошел сбой в нашей истории? Почему светлые мечтания обернулись зоной на полтора континента?.. „Бесы“, конечно, великая книга, провидческая. Но при всем том нельзя не обнаружить, что не все они были „бесы“ и не одна лишь бесовщина затягивала их в омуты революции». Давыдов симпатизировал народовольцам, но видел – это очень точно определил позднее Дмитрий Быков, – что и «охранка и революционеры делают одинаково мертвое дело. Предложенная дихотомия – ложная, но бежать от нее некуда». Мой друг Роке Дальтон был чистым талантом, доброй душой, большим поэтом. Революционная «бесовщина» его поглотила.

Карякин сдружился с Давыдовым, и тот стал для него старшим братом. Разделяло их всего шесть лет. Но каких! Шесть лет войны и сталинских лагерей. С первой встречи и навсегда Юра запомнил (потом записал в дневнике) «не укоризненный, не осуждающий, а какой-то изучающий внимательный взгляд, когда я посетовал, что вот, дескать, не воевал и не сидел. От него тогда впервые и услышал пушкинское: „Говорят, несчастье – хорошая школа. Но счастье есть лучший университет“…»

Я до нашей переделкинской соседской жизни видела Давыдова всего один раз. Он стоял на проезжей части Ленинградского шоссе, поджидал моего жигуленка. Дело было летом 1990 года. Я ездила по московским друзьям, собирала деньги, чтобы расплатиться за пребывание Карякина в больнице Кёльна, где ему сделали операцию на сердце. Молча, по-деловому в сущности незнакомый мне человек сунул почти на ходу конверт, а там две тысячи рублей! По тем временам огромные деньги. Поблагодарить не успела – Давыдов повернулся и ушел. Стоянка, даже пятиминутная, в этом месте была запрещена.

А три год спустя в Переделкино узнала я этого замечательного, остроумного и очень доброго человека. Конечно, теперь жалею, что не всегда откликалась на его приглашения: «Заходи вечером с Карякой. И не сердись ты, мы же немножко пивка выпьем и всё». Но иногда приходила, снимала их интересные разговоры на свою видеокамеру и записывала некоторые шутки. Уж очень любили друзья-товарищи разыгрывать друг друга.

Звонит Карякин Давыдову и так спокойно, почти нежно говорит: «Вот, Юра, вспомнил. То ли из Щедрина, то ли из кого-то наших сатириков: „Отныне и навсегда вводится свобода ответственного слова, навсегда отменяется свобода слова безответственного“».

Юрий Давыдов привез нам на новоселье судовые керосиновые фонари. Переделкино. 1994

– Гениально.

– Согласен, но это я только что сам придумал, и вообще, Юрочка, я давно заметил, что как только мне приходит в голову что-то путное, я начинаю этого стесняться.

Оба хохотали, и Карякин вспоминал Камила Икрамова, который нередко применял такой прием: «Как все помнят, один древний грек сказал…» А Давыдов с хитрецой на своем голубом (действительно голубом) глазу рассказал, как Губерман выпустил книжку, снабдив каждую главку эпиграфами из Шекспира, Гегеля и т. д., придумав все эти цитаты сам. Какой-то академик страшно обиделся.

Или в начале нулевых стали все почему-то с подачи Ю. М. Лужкова обсуждать проблему Крыма. Карякин с горечью цитирует Достоевского: дескать, Крым извечно был наш. А Давыдов тут же в ответ цитирует Грибоедова: «Времен очаковских и покоренья Крыма…»

Или вот еще. Сидят они за столом. Тихо пьют пиво. Карякин: «Юр, а что такое акафист?»

– Ох, Каряка, врасплох застал…

– А еще претендуешь…

– Грешен.

Пауза. Давыдов:

– А ты знаешь, что такое идиот?

– В каком смысле?

– В этимологическом.

Юра чувствует, что погорел. Покорно слушает: «Идиот, к твоему сведению, это – человек вне толпы».

На другой день Карякин нашел: действительно, по-гречески, буквально: ИДИОТ – отдельный, частный человек. Но это же, в сущности, о Христе сказано. Тут же позвонил другу. Тот согласился.

Захожу к ним как-то. Они распивают водочку. Я уже готова протестовать. Но мой протест предупрежден: «Спокойно, Ируха! У нас очень серьезный повод выпить. Пьем за английскую королеву!»

Оказывается, Юрию Владимировичу только что доставили с курьером из посольства Великобритании медаль от Елизаветы II за участие в боевых действиях конвоя на Северном флоте. Выпили, конечно, за нашего героя и за ее величество. А Юра Давыдов прокомментировал: «Ай да королева! Все поняла. Награди она меня в 45-м, уж точно был бы „вещдок“, что я „шпион“, – может, и расстреляли бы. А так только дали срок за связь с англичанами».

Тогда же и рассказал нам, как стали приходить англо-американские конвои с ленд-лизом, с вооружением, с продовольствием. Северный флот встречал эти конвои на подходах уже в норвежских водах и охранял. Ну и конечно, наши офицеры, и Давыдов среди них, встречались с офицерами союзного флота в Морском клубе. Юра даже вспомнил, что однажды кто-то налил по полстакана водки и сказал: «За нашу победу! Мы возьмем Берлин вместе». Выпили за победу. И вдруг один американский или английский младший офицер говорит: «Нет, Берлин будете брать вы». А это еще была середина войны. Все удивились: союзник нам уступает такое? А он объясняет: «Я, мол, в своей семье один, а у вас в семьях полно детей. Вот пускай русские и берут Берлин».

Юрий Давыдов побывал в том бараке, где сидел в 1950–1954 гг. Вятлаг. 1992

Юрий Владимирович Давыдов в 1942–1949 годах проходил службу на флоте, воевал на Балтийском и Североморском фронтах. Принимал участие в боевых действиях Северного флота. И вдруг в 1949 году, в день, когда в журнале «Огонек» появилась положительная рецензия на его первую книгу «В морях и странствиях», писателя-дебютанта арестовали. Пять лет он провел в лагерях. Но если его спрашивали об этом, он отшучивался: «Терновый венец борца с режимом не украшает моей головы». А когда журналисты допытывались, почему никогда не рассказывает о своей лагерной жизни, отшучивался: «Я подписку о неразглашении на Лубянке давал».

Вообще о лагере у него находились только смешные истории. Поразительно: рассказывал не злобно, не угрюмо, а весело. Как мало кто понимал смешное ничтожество злодейства, которое, пыжась самоутвердиться, демонизирует себя.

Мы к этой его манере обратить всё в шутку привыкли. И только после его ухода, когда я прочитала опубликованные его вдовой Славой Тарощиной некоторые выписки из его записных книжек, начала понимать, как глубоко сидели в нем те травмы – арест и лагерь. «Почему я всегда и везде кладу на ночь в головах брюки, рубашку? – говорил он. – А потому, чтобы ОНИ, явившись за полночь с ордером на арест, не застали бы меня врасплох».

Давыдов писал много и, казалось, легко. Мало кто знает, сколько перелопачивал он архивных материалов, чтобы достичь этой «легкости, в которой тяжесть преодолена» (как сказал Коржавин, правда, не о нем, а о Пушкине). Многим его коллегам историкам и литераторам – как признал недавно Дмитрий Быков – «посчастливилось консультироваться у него – бесценными познаниями, выписками и рекомендациями делился он охотно и щедро».

В последние годы жизни Юра тяжело болел. Раковая операция в Центре на Каширке в 1995 году. Оперировал его Михаил Иванович Давыдов, руководитель НМИЦ имени Блохина. Спас его академик-однофамилец и подарил ему еще семь лет жизни. Короткая запись в нашем дневнике (Юра диктовал): «Привез Юру из больницы. Слава Богу, все позади, страхи, операция. Еще раз заново родился. Как после войны и лагерей. Война. Лагерь. Рак. Как у А. И. С. (Солженицына. – И. З.). Теперь его работа будет спасать. „Думал, не допишу…“. Допишет».

А писал Юрий Владимирович в это время роман «Бестселлер». И этот роман спас его, как когда-то «Реквием» спас Ахматову «из месива кровавого». Вставал в пять утра и… к письменному столу. И писал всегда – удивительно! – чернилами, ручкой с пером-вставочкой. Пока работал до обеда, никто не мог к нему заявиться. При всей своей деликатности приносить кому-либо свое время в жертву не позволял.

Карякину разрешалось приходить только после восьми вечера. Это уже был роздых после работы и скромный ужин. Иногда разрешал Карякину брать рукопись на ночь. Мне не доставалось, я только как вспомогательный сотрудник записывала в наш дневник карякинские мысли: «Впечатление оглушительное. Да, так он еще никогда не писал. Самый молодой его роман и самый мудрый, а еще и самый исповедальный. Да само название – гениально простой вызов „авангардистам“, „постмодернистам“, которые из кожи лезут, чтобы „вселенну удивить“ (Достоевский). Да вызов, но вызов столь же ироничный, сколь и снисходительно-добрый. Им, в сущности, и сказать-то нечего „городу и миру“, – а очень хочется. Какая у них – натужность, и какая здесь, у Давыдова, – свобода. „Как он дышит, так и пишет“… Главное: дышит-то он спокойно. А те – если прислушаться – словно наглотались „стимуляторов“. Там – восторг, самовосторг, самолюбованье, самолюбованьице. С этим далеко не убежишь, задохнешься, выдохнешься. Здесь – истинное вдохновение и боль неподдельная. И юмор – естественный. И эрудиция – не из справочников, не из Интернета… А переплет времен в „Бестселлере“? Представляю, как ополчатся против меня идолопоклонники Марселя Пруста („В поисках утраченного времени“). Ополчайтесь. Вспомните только, что один француз сказал: „гением стать мне помешал слишком изысканный вкус“… Прямота, искренность, открытость и застенчивое лукавство – вот и вся эстетика Ю. Д.»[78].

А Юрий Владимирович писал, писал и сам над собой подшучивал: «Знаю, как только допишу, снова стану просить отпустить еще чуточку времени, чтобы кое-что сделать. Даже план будущих работ готов представить – как Соросу, чтобы выпросить грант». И все-таки не успел, хотя работал до последнего дня… Не успел написать свой последний роман «Такой предел вам положен»[79].

Почему время так безжалостно? Как часто замечала у обоих Юр сожаление, конечно, ироничное, что «не только нельзя объять необъятное», но нельзя понять даже познанное человечеством. Давыдов сожалел о недостатке интеллектуальных средств, возможностей, о недостатке известного в сравнении с океаном непознанного. А уж кто-кто, а Юрий Владимирович был человеком обширной и тонкой образованности. А идея о «непознаваемости уже познанного» – вообще любимая у Карякина.

Много позже, когда стала читать подряд историческую прозу Давыдова, пришло осознание, что у него, как и у всякого большого художника, нет отдельно существующих романов и повестей, а есть одно Сочинение жизни, один создаваемый им за жизнь Храм, в котором все настраивается, все книги как бы перетекают одна в другую: «Глухая пора листопада» – в «Две связки писем», в «Дело Усольцева» и, наконец, в «Бестселлер».

И еще поняла, к сожалению, уже слишком поздно, как поразительно умен, провидчески умен был наш переделкинский сосед. В его понимании исторического процесса и самой России не было места иллюзиям, чем нередко грешил Карякин.

А как он точно уже в середине девяностых годов, когда мы еще ничего толком не понимали, нарисовал наше будущее, куда нас заведет новая власть или куда мы ей позволим себя завести: «Существующая скрытая баркашовщина (в судах, силовых структурах, верхнем эшелоне власти) выступит открыто. Свобода слова сохранится, ибо каждый будет волен кричать „зиг хайль“ и „сионизм не пройдет!“. ГУЛАГ возродится. Возможно столкновение с фундаментальным исламизмом».

Юрий Владимирович Давыдов ушел 17 января 2002 года и был похоронен на Переделкинском кладбище. Первым из трех друзей, которые потом улеглись рядом.

Юрий Щекочихин. Честный и бесстрашный вопреки системе

Щекочихина могли убить еще летом 1988 года, когда он опубликовал в «Литературной газете» 20 июля нашумевшую статью «Лев прыгнул» – о советской мафии, связанной с ментами и чиновниками, которые состояли на службе у преступников. Тогда в Сухуми собралась воровская сходка, где решался вопрос о ликвидации зарвавшегося журналиста и его собеседника – подполковника Гурова. Всего двух голосов не хватило для принятия этого решения. Правда, узнали «герои» об этом много позже из окружения известного преступного авторитета Завадского (к тому времени уже убитого). А тогда казалось, что спас их звонок М. С. Горбачева (в то время он был генеральным секретарем ЦК КПСС) в редакцию «Литературной газеты». Он сказал, что об этом «давно пора было написать».

Убили Юрия Щекочихина через пятнадцать лет. Убили профессионально. Отравили то ли полонием, как Литвиненко, то ли другим каким «новичком». Один высокопоставленный сотрудник спецслужб сообщил (правда, потом не решился дать показания официально), что Щекочихин был отравлен бинарным препаратом (это когда сначала вводится один ингредиент, абсолютно безвредный, а потом – другой, который, соединившись с первым, вызывает обвальную реакцию). Этот яд поступил в спецподразделения, дислоцированные на Северном Кавказе для уничтожения главарей бандформирований.

Все это неподтвержденные версии. Но ясно, что сработали топорно. Пришлось заметать следы – изолировать умирающего депутата в палате ЦКБ (Центральной клинической больницы), не пустив к нему даже мать. Ликвидировать все медицинские документы, предложив «городу и миру» чудовищную абракадабру в качестве официального медицинского заключения («общая интоксикация»). Прокуратура сделала все, чтобы следы преступления исчезли.

* * *

Карякин заметил Юрия Щекочихина в 1970-е годы, когда тот работал в «Комсомольской правде», где вел рубрику «Алый парус». Ольга Кучкина, с которой Юра дружил, как-то сказала ему: «Обрати внимание на этого парня. Совсем молодой, но уже давно печатается. А теперь за ним потянулись в нашу газету любители-журналисты и присылают очень интересные материалы». «Скольких тогда Щекочихин отыскал и вывел в свет, еще более молодых, чем он сам. Сколько было у него влюбленных в него учеников, преданных, зараженных его бескорыстной энергией», – писал позднее Карякин. А еще Юра Щекочихин создал в той старой «Комсомолке», в Советском Союзе (!) – жанр журналистского расследования.

Сдружились они уже в начале девяностых, когда Карякин еще оставался народным депутатом Первого съезда, а Юра Щекочихин был избран народным депутатом СССР, а потом России. Вскоре мы все стали соседями по Переделкино: три Юры – Давыдов, Карякин, Щекочихин. И стал самый молодой Юра для первых двух младшим братом или старшим сыном.

Я же впервые увидела Щекоча при очень тревожных обстоятельствах. В декабре 1993 года Карякин выкрикнул в прямом эфире на ТВ свое знаменитое «Россия, ты одурела!». И посыпались телефонные проклятия, угрозы – и от жириновцев, и от коммунистов. Карякин вырубил телефон, чтобы я не пугалась. А потом его угораздило связаться с фашиствующими молодчиками, которые – при всеобщем бардаке – устроили стрельбище рядом с нашим домом, на заброшенной даче Фадеева. Ну и получил от них: «А ты, писательское падло, заткнись. Будешь выступать – тебе не жить!» Да еще сосед оповестил нас, что по ночам кто-то ходит вокруг дома и заглядывает в окна. Мы жили, слава богу, на втором этаже.

Ю. Карякин и Ю. Щекочихин. Переделкино. 2002

Как раз в эти дни ко мне приехала из США моя бывшая аспирантка Маргарита Бальмаседа, ставшая к тому времени уважаемым преподавателем Принстонского университета. Я организовала для нее несколько встреч с нашими экономистами и политиками. Возвращаемся мы из подмосковного дачного поселка Снегири от Володи Лукина на моей старенькой «Оке». Батюшки – к дому не подъехать: стоит бронированная машина, много людей в военной форме. Карякин и рядом с ним – очень возбужденный Юра Щекочихин. Оказывается, он приехал со своими друзьями из отряда «Альфа», чтобы помочь другу. Может, этот визит и помог. Угрозы постепенно сошли на нет. Зато наша верная собака, овчарка Маша, получила второе имя – Альфа.

Три Юры частенько встречались на территории Давыдова. Удобно, без надзора. Слава (Тарощина), жена Юрия Владимировича, всегда в Москве, на работе. Меня, злыдню, старались близко не подпускать. Щекоч приезжал обычно нежданно-негаданно (но ждали его всегда), приезжал грамотно, с бутылочкой и с пивом. Ну а у Давыдова всегда имелись в запасе «ножки Буша» (теперь уж надо разъяснять, что это такое). Быстро жарили и устраивались за столом в садочке. Рядом располагалась верная подруга Юрия Владимировича, приблудная дворняга Рада. И начинался веселый и содеожательный разговор.

Карякин так об этом вспоминал: «Какие тут „конфликты“ „отцов и детей“? Мы – „старики“ – любовались им, завидовали его „перпетууммобильности“, а он никогда не забывал помянуть добром стариков-шестидесятников. Неожиданно и радостно он и для нас сделался учителем и образцом. Поражала его незамедлительная, мгновенная, безоглядно-бесстрашная и рабоче-деловая реакция на любую ложь и подлость. Сразу бросался, и всегда очертя голову, в самую гущу».

А занимался Щекочихин делами все более серьезными, но с такой легкостью и открытостью, не задумываясь о том, как хоть немного подстраховаться, и ничего не боялся. Главным делом его жизни стали журналистские расследования.

Собственно, уже в «Литературке», где он проработал шестнадцать лет (1980–1996), накопился огромный опыт. Ну а когда перешел в «Новую газету» в 1996-м, стал заместителем главного редактора и редактором Отдела расследований. Теперь главными темами его публикаций стали состояние российской армии, освобождение пленных и заложников в Чечне, коррупция в органах государственной власти. Одновременно он сумел использовать на полную катушку и те возможности, что открылись для него в Думе: он ведь занимал должность заместителя председателя Комитета по безопасности в Госдуме третьего созыва и был членом Комиссии по борьбе с коррупцией в органах государственной власти. Был даже экспертом ООН по вопросам организованной преступности.

Только сейчас понимаешь: буквально сжигал себя. Был абсолютно неподкупным. Стремление было одно: докопаться до истины, отыскать кровопийц-клещей, выколупать, выцарапать их и показать всем на ладошке – как корчатся они на свету, как представляются «божьими коровками» и мечтают снова забраться нам всем под кожу и снова укусить – отравить своим ядом. Как его на все хватало – на книги, на сотни статей, на депутатские запросы во все инстанции, на бесконечные поездки в горячие точки. От той информации, которой он был переполнен, можно было, наверное, сойти с ума. А он никогда не терял присутствия духа и снова и снова ввязывался в борьбу со всеми этими «клещами».

При этом жил Щекоч (так его называли друзья. – И. З.) как гениальный бомж, неустроенный, неухоженный, но на самой вершине духа. Всегда в его маленьком зеленом домике на улице Довженко в Переделкино ютились какие-то хорошие люди, которым он помогал. Он еще их и подкармливал. Сам все время мотался в Москву и по командировкам. Обладал уникальным талантом дружбы, и друзей у него было очень много. На его дни рождения – 9 июня – собиралось не меньше полсотни, а то и больше журналистов, политиков, врачей, учителей и учеников – господи! – да кого только не встретишь на огромной зеленой лужайке перед его домом.

Хорошо помню, как Карякин всерьез испугался за Щекоча, когда тот начал в конце 2002-го – начале 2003 года расследовать «мебельное дело» (дело «Трех китов»). Щекоч напал на след опасного конфликта между силовыми структурами и уже, как бульдог, не отпускал дела об отмывании денег через «Бэнк оф Нью-Йорк». Затронуты были интересы коррупционеров высочайшего уровня. Стал получать анонимные звонки с угрозами. Симпатизировавшие ему ребята из ФСБ предупреждали, что угроза жизни велика. Дали ему бронежилет, обеспечили охрану его и детей. Сам он, как мальчишка, порой сбегал от охранников: мешали работать. Отшучивался. Однажды Карякин серьезно сказал ему: «Лезешь на рожон. Даже ты не можешь представить себе, как они, которых ты не боишься, боятся тебя. Какие планы они вынашивают».

9 июня 2003 года отметили его день рождения, как всегда, весело, в большой компании. Он нам сказал, что собирается лететь в Нью-Йорк, но сначала съездит в Рязань. Мы куда-то уехали отдохнуть. Вернулись – звонок:

– Как вы там?

– Хорошо. Отдохнули, загорели.

– Вы там на солнышке загорали, а у меня без солнышка кожа пузырится.

Мы ничего не поняли, а объяснять он нам ничего не стал. И вдруг узнаем, что его срочно поместили в ЦКБ. Ну а дальше – никаких контактов и никакой информации. Через несколько дней звонит Ира Ришина (она работала в «Литературке»):

– Щекоч умер. Отравили его сволочи!

* * *

Кому была выгодна смерть Юрия Щекочихина? Да очень многим из организованной преступности, сросшейся с властью.

Похороны Юрия Щекочихина. Михаил Горбачев, Юрий Карякин, Григорий Явлинский, Владимир Лукин, генерал-лейтенант Гуров. Переделкино. 5 июля 2003

Щекочихин расследовал коррупционные истории, связанные с министром атомной энергетики Адамовым. Его, Щекочихина, врагом стали всесильный Березовский и министр обороны Грачев. С документами в руках депутат Щекочихин докладывал в Думе, как наживается наша военная верхушка в Чечне на федеральных деньгах, на нефтянке, на выкупе попавших в плен наших солдат. В 2003 году он влез в дело «Бэнк оф Нью-Йорк» и в июле (!) должен был получить документы об отмывании коррупционных денег чиновниками. Расследовал крупномасштабное воровство в Министерстве обороны, в результате которого оружие уходило не просто «налево», а к чеченским боевикам. Он же выяснял судьбу денег, направленных на восстановление Чечни. Так что «клещей» было много. И если наверху недовольно качнули головой при имени надоевшего всем своими расследованиями журналиста, нашлось немало исполнителей. Ну а когда дело было сделано, неуемного разоблачителя ликвидировали. Генпрокуратура и ФСБ, которые должны были принимать решение о том, возбуждать ли следствие по факту смерти Щекочихина, тут же отстранились. Уничтожать следы преступлений они умеют. Так что правды нам никогда не узнать.

Хоронили мы Юру на нашем Переделкинском кладбище. Место дали прямо у шоссе почти у моста над высохшей речкой Сетунь. Рядом с могилой Юры Давыдова. А ведь три Юры и в шутку, и всерьез говорили: ляжем, ребята, рядком на Переделкинском. Так и вышло. На прощание приехали М. С. Горбачев, Григорий Явлинский, Владимир Лукин, генерал-лейтенант Гуров, его старинный друг. Депутаты, журналисты и много-много друзей. И еще наверняка – те упыри и клещи, что мечтали увидеть его в гробу… и дождались.

А в гробу лежал обугленный старик, облысевший, будто без кожи. Если бы в изголовье гроба не было портрета смеющегося Щекоча, нельзя было бы понять – кого хоронят.

Юрий Карякин. Ученик истины и человек поступка

Наверное, большинству людей, мне уж точно, свойственно жить «задним умом». Живешь, радуешься, горюешь… а потеряешь – плачешь. Как часто говорила себе об ушедших друзьях: рядом был такой прекрасный, красивый человек, творец, талант… и как мало я это понимала. Надо наконец рассказать о главном человеке моей жизни – Юрии Карякине.

Портрет Юрия Карякина. Фото Ю. Роста

Он частенько шутил надо мной, повторяя фонвизинские слова из «Недоросля»: «Ваше благородие, завсегда без дела лаяться изволите». Или другое: «Мы, конечно, понимаем, что для слуги и жены нет великого человека».

Как-то прочитал мне стихотворение Мандельштама «Старик» и сказал: «Это ведь, старуха, про нас»:

Уже светло, поет сирена

В седьмом часу утра.

Старик, похожий на Верлена,

Теперь твоя пора!

…………………………………

Он богохульствует, бормочет

Несвязные слова;

Он исповедоваться хочет —

Но согрешить сперва.

…………………………………

А дома – руганью крылатой,

От ярости бледна,

Встречает пьяного Сократа

Суровая жена!

Шутки шутками, но, только потеряв его, поняла, как много сил тратила на бессмысленную борьбу с русским пьянством. А вот теперь все еще привычно кричу: «Юра, а что это такое эсхатология? Можешь ты мне просто объяснить?» Или: «Иди скорее. Слава Ростропович выступает по „Культуре“!» Но в ответ – тишина.

Иногда, разбирая старые письма, получаю неожиданные подарки. Вот его письмо мне от 7 февраля 1981 года на Цейлон, где я два месяца была в командировке от Академии наук. Большое, отпечатанное на машинке письмо с его отчетом о том, что он написал за месяц после моего отъезда, и потом такие слова:

Появляются твои письма – далекие и хроникерские, холодные… Ты – есть? До твоего возвращения 26 февраля мне сейчас – целая вечность. Береги, береги себя… Это просто грустное и счастливое (для меня) напоминание об одном дне, когда надолго, если не навсегда, решилась судьба двух людей.

Юра

Или еще из раннего. 1969 год.

16 мая. Ируха, мне опять нечего тебе сказать, кроме того, что я тебя люблю – потому что ты очень хорошая, потому что я первый и, в сущности, один открыл это. <…> Ты берешь от меня еще очень мало. Я хочу тебе отдать все, а ты все откладываешь подумать две минуты вместо одной, хотя, по правде, и ты уже не та, что раньше. Я люблю тебя, маленький. Я хочу быть уверенным хотя бы в одном человеке, кроме мамы, уверенным абсолютно.

Я все время о тебе думаю и хочу, чтобы ты это знала поминутно, чтобы ты чувствовала это все время. Будь спокойна. Целую тебя и очень скучаю.

Юрий

Мы прожили трудную и очень интересную жизнь. Да, с Юрой всегда было интересно и, при всей его порой необязательности, очень надежно, потому что был он честен и готов на поступок.

* * *

По странному намеку судьбы мы с Юрой родились в одном роддоме города Перми, только с разницей в восемь лет. Он – 22 июля 1930 года, я – 7 июля 1938-го. Так что оба – «пермяки, соленые уши». Но Юра родился там, так сказать, законно, в полном праве, потому что родителя были из Перми. Меня же мама родила, можно сказать, транзитом. Уже на сносях отправилась из своего родного Ленинграда в Пермь к мужу, которого в конце 1937 года выдернули из аспирантуры Института инженеров водного транспорта в Ленинграде и под угрозой – «не поедешь, положишь партбилет на стол» – отправили в Пермское речное училище директорствовать. Училище в результате «чисток» было почти разгромлено. Отец многое сделал для спасения училища, а главное – спас ребят, умиравших от цинги.

Но уже в 1939 году мы уехали в Москву, отца вызвал его друг по институту Зосима Шашков, который стал министром речного флота. Так что в Перми мы не встретились, как не встретились потом в МГУ, где, по-видимому, тренировались на одной волейбольной площадке. Познакомились в Праге много лет спустя.

Откуда Юрий Карякин родом

Семейные его корни уходят в Сибирь. Дед (по матери) Кузьма Макарович Бочилло, родом из Белоруссии, в первые годы столыпинской аграрной реформы переселился и обосновался на хуторе близ станции Тайга. В молодости служил во флоте, воевал на Русско-японской, получил четыре креста. Полный георгиевский кавалер. Небывалой силы и мужества был человек.

Мать Юрия, сыгравшая в его жизни значительную роль, Варвара Кузьминична Бочилло в девять лет стала главой семьи после ранней смерти жены Кузьмы Макарыча. Один ее брат – Афанасий, ординарец Тухачевского, был расстрелян в 1937 году. А младший Иван воевал на Финской, потом с первого дня на Отечественной, попал в плен, бежал, воевал в отрядах итальянских партизан и, вернувшись на родину, в 1946 году загремел в ГУЛАГ.

Родной отец Карякина Алексей Морозов – из крестьянской семьи, с Волги, прошел Гражданскую войну комиссаром, потом стал политработником в Перми, секретарем райкома. В 1935 году его исключили из партии. В том же году умер от скоротечной чахотки.

Воспитывал Юру второй муж матери – Федор Иванович Карякин, рабочий авиамоторного завода «Мотовилиха» в Перми. С годами он стал ведущим специалистом авиационной промышленности, работал в Москве. Когда Юрию исполнилось шестнадцать лет и он получал паспорт, взял фамилию Карякин.

Детство и первые школьные годы Юры прошли в Перми, куда во время войны эвакуировали многих москвичей и ленинградцев, среди них были выдающиеся деятели культуры. Балетная труппа Мариинки и Большого (сама Уланова!). Много музыкантов. Соседка по квартире Елизавета Антоновна работала в филармонии, водила мальчика на концерты и в оперу. Это был мир удивительных открытий. Учился Юра музыке у замечательного органиста Исайи Браудо. Те семена культуры, что были посеяны эвакуированными в Перми, попали на благодатную почву.

* * *

Характер будущего человека поступка закладывался в дружной работящей уральской семье, где совесть, порядочность и поддержка определяли всё. Свой первый поступок он совершил еще в школьные годы.

Пермь, школа. Юре двенадцать лет. У него друг Гарик Левин, еврей, которого уже приходилось защищать. Однажды во время последней перемены (а учились они в третью смену) второгодник-верзила Фома, непререкаемый авторитет всей шпаны, бьет Гарика на лестнице по носу. «Отвали со своим паяльником!» Тот корчится от боли. Юра взлетает и головой бьет Фому в живот. Авторитет охнул от неожиданности и покатился кубарем с лестницы. В этот момент звонок. Перемена кончилась. Но после уроков вся школа гудит: «Морозик (Юра тогда еще носил фамилию своего родного отца Морозова. – И. З.) дал Фоме по морде! Морозика будут бить».

Двор школы представлял почти римскую арену, окруженную аккуратно уложенными в поленницы дровами. На них уселись ребята. Ждали развязки. Фома стоял в стороне, но как только Морозик вышел, цыкнул своим шестеркам. Они повалили его на землю и начали бить. Поначалу спасала шуба, большая, сшитая на вырост. Юра изворачивался, прикрывал голову и вдруг нащупал в кармане ключ – огромный чугунный ключ от дома. Следил только за Фомой. Тот стоял в стороне и наслаждался. Тут Морозик исхитрился, вскочил, пошел прямо на Фому и закатил ему ключом в глаз. Фома завопил от боли. Все оцепенели. Они с Гариком героически бежали. Их не догнали.

«Это была первая моя серьезная победа в жизни, – писал потом Карякин, – Покажи всем, что испугался Фомы, я был бы не я. Может, тогда родилась во мне любимая пословица: „Не постой за волосок, головы не станет“. Думаю, что человек в детстве или юности должен совершить какой-то поступок, который даст ему уверенность в себе и установку – не уступать»[80].

Алексей Морозов в молодости, отец Юрия Карякина (Морозова).

Вот Карякин и не уступал всю жизнь ни подлецам, ни начальству, ни гэбэшной сволочи. Его многие любили, многие ненавидели, многие побаивались, для многих – не побоюсь «пафосного» слова – он был нравственным ориентиром.

В 1943 году отца перевели в Москву, семья поселилась в Сокольниках. И тут пермский школьник Карякин обнаружил в огромной библиотеке соседа Сергея Сергеевича Каринского, из потомственных адвокатов, настоящий клад: Шекспира, Данте с иллюстрациями Доре, Гамсуна, «Силуэты русских писателей» Ю. Айхенвальда. Прочел все залпом и захотел стать литературным критиком.

В 1948 году поступил на философский факультет МГУ. Пошел туда совершенно сознательно, что стало следствием ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА, случившегося весной того самого года[81].

Учился на философском факультете и параллельно (факультативно) на филологическом, а потом и в аспирантуре, много читал русских и западных философов. Прочел почти всего Бердяева и «веховскую» литературу в спецхране Ленинской библиотеки. Увлекся Радищевым. В советской исторической и философской науке Радищев изображался как революционер. Карякин пришел к выводу, что Радищев отвергал как либеральный, так и революционный проект. Нашел сходные мысли в одной статье неизвестного ему исследователя Г. А. Гуковского в сборнике о Радищеве (1938). Но имя Гуковского исчезло из официальной науки: после войны его посадили, обвинив в космополитизме.

Вскоре началось Юрино противостояние официальной «науке» и факультетским «генералам». В университете он решился уже на настоящий поступок.

В 1953–1954 годах Юра и его товарищи (Женя Плимак и Игорь Пантин) обнаружили, что труды двух «столпов» факультета – М. Т. Иовчука и И. Я. Щипанова построены на плагиате и фальсификации. Щипанов оказался еще и доносчиком. По его доносам увольняли и сажали. И Карякин предпринял (всегда был дотошным!) настоящее расследование. Узнав о «деятельности» своего аспиранта, Щипанов перешел в атаку и добился на большом Ученом совете исключения Карякина из аспирантуры. Предлог был выдуман – пользование шпаргалками на экзаменах. Нельзя же было предать огласке само «дело». Накануне заседания Ученого совета многие уговаривали Карякина покаяться.

Вот он и покаялся, по-карякински. Вышел на трибуну Ученого совета и сказал:

– Я глубоко раскаиваюсь. – (Пауза. Тишина. Карякин и потом умел закатывать такие качаловские паузы.) – Раскаиваюсь в том, что мы не довели расследование до конца. А дело совсем не в докторской Щипанова, а в его доносах. И еще в том, что все вы его покрываете.

Исключили единогласно. А Щипанов уже в коридоре сказал своему аспиранту: «Годом раньше – быть бы тебе лагерной пылью». Но посадить «расследователя» Щипанов уже не мог. Сталин умер. Шел 1954 год. Правда, «оттепель» еще не наступила. Через год Карякина восстановили в аспирантуре. Но тогда это была настоящая проверка на прочность.

Четыре года после окончания аспирантуры (1956–1960) проработал Карякин научным редактором журнала «История СССР». Это были годы серьезной работы и беспрерывного чтения.

Юрий Карякин, аспирант философского факультета МГУ, Москва, 1954 г.

В июле 1960-го академик А. М. Румянцев пригласил Юрия Карякина в Прагу, в теоретический и информационный журнал коммунистических и рабочих партий «Проблемы мира и социализма», который издавался там с 1958 года. Прошел ХХ съезд, хрущевскому руководству понадобился приток молодой крови для создания нового имиджа СССР на международной арене. С целью его обновления направили в качестве шеф-редактора журнала члена ЦК КПСС Алексея Матвеевича Румянцева. Человек чести, сторонник «социализма с человеческим лицом», он начал собирать вокруг себя талантливых молодых философов, историков, политологов.

В журнале Карякин был, несомненно, нравственным авторитетом, хотя в бытовом смысле – отнюдь не ангелом. Порой выкидывал чудовищные фортели. Был он дерзок, любил риск, ничего не боялся. Вот лишь один пример. Однажды не мог попасть ко мне в комнату, я закрыла дверь изнутри, на что-то рассердилась. А жила я поначалу в небольшом «общежитии» на последнем, пятом этаже нашего «пражского Ватикана», бывшего теологического факультета Карлова университета. Тогда он прошел по карнизу пятого этажа, а это на уровне седьмого-восьмого этажа современного жилого дома, и стал барабанить в окно. Открыла одну створку окна. Его посиневшие пальцы буквально вцепились в другую створку. Раскачивается. Ноги скользят. Декабрь на дворе. Меня охватил ужас. Помогла ему забраться внутрь, но приказала: «Ложись поближе к батарее. Отогрейся, и чтобы я тебя до утра не слышала». Повиновался.

Его обожали многие женщины в редакции, особенно наши машинистки, к которым он всегда был внимателен. Они готовы были перепечатывать его тексты по многу раз, а правил он всегда все, что писал, бесконечно.

Он был фактурным человеком. И почти всё, что было яркого, игрового, азартного, задорного в нашей пражской колонии российских интеллигентов, крутилось вокруг него. Какая-то несоветская у него была манера ходить, говорить, слушать, спорить, смотреть в глаза начальства. Да и писать он норовил не по-советски. От него будто ожидали поступка, и он оправдывал эти ожидания.

Представьте, идут по набережной человек пятьдесят и видят, кто-то тонет. Сорок пройдут мимо: это не их дело. Десять остановятся посмотреть. Пять из них закричат: «Помогите, спасите!» Один прыгнет. И спасет. Так вот Карякин – прыгнет. Поступок его, возможно, будет результатом эмоционального порыва, но этот порыв – спасти человека – подготовлен его натурой и всей его жизнью.

Лето 1964 года. Карякин пишет статью о Солженицыне для международного коммунистического журнала. Его поддерживает шеф-редактор А. М. Румянцев. Но члены редколлегии, за исключением представителя Итальянской компартии, – против. Секретарь журнала А. И. Соболев, непримиримый противник статьи, уезжает в командировку на Кубу и предупреждает главного чекиста в журнале: «Я знаю, без меня Карякин постарается протолкнуть статью. Смотри, жизнью отвечаешь». Тот пытается остановить Карякина: «Ну что ты рыпаешься. Ведь и квартиры не получишь, а я видел тебя в списке, теперь вычеркнут, и вообще тумаков не оберешься». Наконец кидается в ноги: «Мне же головой за тебя отвечать…» И вдруг злобно: «Да скоро вы все проиграете!» Карякин в ответ: «Может, временно и проиграем, но в конце концов наша возьмет!»

Статья была опубликована в сентябрьском номере журнала, перепечатана Твардовским в «Новом мире» в самом начале октября. А 14 октября – переворот. Сняли Хрущева. Началась ползучая ресталинизация. Но слово было сказано. И это тоже был поступок.

Октябрьский переворот 1964 года (снятие Хрущева и победа «коллективного руководства» во главе с молодым и цепким Брежневым) означал начало ресталинизации и конец нашей «румянцевской деревни» в Праге. Меня тогда поразило, что Карякин оказался в редакции чуть ли не единственным, кто не радовался снятию надоевшего всем «кукурузника» Никиты, столь хамски говорившего с писателями и художниками на встречах в 1962–1963 годов. Юра прямо говорил друзьям: не обольщайтесь, дальше будет хуже.

Летом 1965 года Карякина «ушли» из журнала. Он вернулся в Москву и по предложению А. М. Румянцева до 1967 года работал специальным корреспондентом газеты «Правда». В эти годы сблизился с А. И. Солженицыным. Хотел опубликовать в газете главы из романа «В круге первом». Из этого, конечно, ничего не вышло, но благодаря румянцевскому сейфу был сохранен единственный экземпляр романа (остальные были арестованы КГБ) и передан потом А. Твардовскому в «Новый мир». Тоже был смелый и очень рискованный поступок. Александр Исаевич, кстати, научил его уходить от «хвостов».

В эти же годы случилась еще одна важная встреча – с М. М. Бахтиным в Саранске, где Карякин оказался в командировке, собирал материалы по Мордовии о детских домах для своей статьи. Там на поселении жил вместе с женою всеми забытый великий философ и культуролог.

Ну а в 1967-м Румянцева из «Правды» тоже «ушли». Ушел и Карякин. Он стал научным сотрудником Института международного рабочего движения АН СССР (впоследствии Институт сравнительной политологии). В этом академическом институте – тут надо отдать должное его директору Тимуру Тимофеевичу Тимофееву – собрались замечательные представители тогдашней молодой научной элиты: философы Мераб Мамардашвили, Эрих Соловьев, Пиама Гайденко, Юрий Давыдов, социологи Борис Грушин и Юрий Замошкин, историк и политолог Евгений Амбарцумов, театровед Виталий Вульф. Удивительный был создан внутри института отдел, сотрудники которого занимались изучением проблем общественного сознания.

И вот наступило 30 января 1968 года. Вечер памяти Андрея Платонова в Центральном доме литераторов. Карякин делает доклад, говорит о том, как советская власть травила и продолжает травить гениев литературы и культуры, и бросает в зал о Сталине: «Черного кобеля не отмоешь добела». Слово было сказано и услышано.

На следующий день Горком КПСС Москвы заочно, без ведома первичной партийной организации, исключил его из партии и потребовал увольнения с работы. Но в институте его отстояли. Тогда к нам приходили многие его товарищи поддержать Юру и меня. Но когда пришел институтский «парткомыч», чтобы получить у Карякина заявление об увольнении по собственному желанию, я испугалась, что дело дойдет до смертоубийства. Надо было знать горячий нрав моего мужа.

Карякин пригласил этого «парткомыча» поговорить на балкон (жили мы на восьмом этаже), а там схватил его за грудки, приподнял над перилами и крикнул: «Ну, давай, сигай вниз! Что? Аль не хочется?» Силища у него тогда была огромная. Ну, думаю, сейчас и вправду швырнет. Я – в крик, человек этот – белый, как мел, дрожит, зубы стучат. А Карякин уже ледяным тоном: «Вот и я жить хочу и детей своих кормить».

Пражская весна завершилась горячим августом: советские танки вошли в Прагу. У интеллигенции рухнули надежды на «социализм с человеческим лицом». И в судьбе Юрия Карякина наступил перелом. Он попал в «черные списки», его не печатали и запретили все выступления.

И вот тогда Карякину, говоря словами А. Герцена, настал «страшный досуг учиться». Об этой своей «учебе» сам он рассказывает в дневнике: «… подход к Достоевскому раньше был у меня таким, какой принят для исследования философа или социолога. <…> Я миновал в своих интерпретациях художественность. <…> Начисто отказавшись от политико-социологического подхода, стал вновь читать и перечитывать романы, дневники писателя, черновики. <…> В тихой кабинетной работе (бывало, неделями не выходил из дома), именно без конца читая, перечитывая и размышляя, стал расчищать свои мозги от многолетнего идеологического хлама. <…> Микроб лжи, неточности мгновенно убьет все. Любые сделки („право на вход“) – губительны. Достоевский „oбрекал“ на правду и только на правду»[82].

Написанная в результате затворнической жизни первая книга «Перечитывая Достоевского» на родине света не увидала, хотя за нее боролся Д. С. Лихачев, так рекомендовавший ее для издания в академической серии: «Это одна из самых интересных книг о Достоевском, которые мне довелось читать. Она очень насыщена мыслями, тонко анализирует содержание „Преступления и наказания“, превосходно написана»[83].

В 1971 году в издательстве «Агентство печати „Новости“» книга вышла на английском, немецком, французском и почему-то на венгерском языках. Для Запада книга оказалась пригодна – мы всегда успешно торговали Достоевским, – а для советского читателя – неприемлемой.

Через пять лет, в 1976 году, в издательстве «Художественная литература» удалось издать книгу «Самообман Раскольникова». Автор, как он позднее признавался в своих дневниках, инстинктивно почувствовал, что если разобраться с самосознанием одного человека (героя), можно понять вещи значительно более общие. Ведь даже Эйнштейн создал свою теорию, решая конкретную задачу. «И… „точно так же, как о человеке – по Марксу – нельзя судить по тому, что он говорит о себе, так и об эпохе общественного переворота нельзя судить по ее самосознанию“. Ключевым словом-понятием становится тут „самообман“. Всякий общественный переворот нуждается в колоссальном самообмане, который мобилизует силы, но за который потом приходится платить»[84].

Отвлеченность идеологов от жизни на уровне обществ и приводит к крайней жестокости. «Что пишется пером, доделывается топором». Внимательному и умному читателю тех лет ясен был главный посыл автора – нельзя примириться и тем более оправдать злодейство преступной власти. Книгу прочли очень многие, в том числе учителя, преподаватели и студенты. О книге заговорили.

* * *

Карякин весело прощался со своим марксистским прошлым и затеял в это время переписку с товарищем Сталиным, который, как известно, к концу жизни впал в полный маразм и давал указания ученым во всех отраслях, начиная с языкознания. И хотя великий вождь и учитель уже почил в бозе, Карякин обратился к нему за советом как достоевсковед к достоевскоеду. И получил такой ответ:

Вы обратились ко мне с просьбой выразить мое мнение по поводу Вашего так называемого послесловия к «Преступлению и наказанию». Отвечаю.

Чем хуже для вас, тем лучше для дела.

Сначала об ошибках Раскольникова Родиона Романовича.

Во-первых, его ограниченность состоит в том, что он сузил понятие капитала до понятия ростовщического капитала (см. К. Маркс. Теории прибавочной стоимости, т. II, стр. 756), а это последнее – до понятия какой-то старухи-процентщицы под именем Алены Ивановны.

Во-вторых, он сузил понятие классовой борьбы до понятия индивидуального террора. Экспроприировать экспроприаторов, как известно, надо. Но экспроприировать, иначе говоря, стереть с лица земли, надо весь капитал, а не только представителей лишь ростовщической его формы в лице пресловутой Алены Ивановны.

Теперь о ваших ошибках.

Вы превозносите некую Сонечку Мармеладову. Вам, видите ли, нравится ее имя – Соня, Сонечка (что означает по-гречески мудрость). Хорошо, согласимся с вами на минуту. Но подумаем, о какой, собственно говоря, «мудрости» идет речь? Вы сосредоточили свое внимание на имени этой «героини» (в кавычках) и проглядели смысл ее фамилии – Мармеладова.

Ели ли вы когда-нибудь мармелад? Полагаю, что да. Выходит, мудрость в мармеладе? Вот до чего вы докатились, позабыв, что мудрость не в мармеладе, а в классовой борьбе. Классовая же борьба отличается от мармелада, по крайней мере, следующими двумя признаками.

Во-первых, классовая борьба не сладка. Не эту ли особенность ее великолепно выразил великий пролетарский писатель Алексей Максимович Пешков, взявший себе всемирно известный псевдоним Горький. Заметьте: Горький, а не Сладкий.

Во-вторых, понятие „классовая борьба“ – это понятие социальное, а понятие „мармелад“ – понятие гастрономическое. Спрашивается, что может быть общего между классовой борьбой и гастрономией?

Короче, классовая борьба есть классовая борьба, а мармелад есть мармелад. Если вам нравится последний, это ваше дело. Но пролетариату и его партии с вами не по дороге, да я вижу, что и вам с ним тоже не по дороге.

Далее, вы заступаетесь за Лизавету, сестру старухи-процентщицы, заступаетесь с так называемой «общечеловеческой» точки зрения. Но кем является эта перекупщица, иначе говоря – спекулянтка, с точки социальной, как не представительницей того эксплуататорского класса, который в марксизме квалифицируется как мелкая буржуазия? А мелкая буржуазия, как известно, ежедневно и ежечасно рождает капитализм. Стало быть, вы сентиментально сожалеете об уничтожении вреднейшего класса мелких собственников, а в конечном счете – самого капитализма. Я не удивлюсь, если узнаю, что завтра вы будете защищать кулацких Лизавет с обрезом под юбкой.

Теперь вы видите, что говорить нам с вами не о чем. Полагаю, что настало время прекратить нашу переписку со всеми текущими и вытекающими отсюда последствиями.

С коммунистическим приветом

И. Сталин[85]

* * *

В годы вынужденно-добровольного затворничества Юру неожиданно пригласила знакомая школьная учительница провести несколько уроков по Достоевскому в обычной московской школе. Он с радостью согласился и… вел почти десять лет уроки по Достоевскому, а потом и по Пушкину на факультативной основе.

В школе он понял, что без «пушкинской прививки» подростку подходить к Достоевскому опасно. Вот почему начал он разговор со школьниками с пушкинского Лицея.

В 1973 году ребята на уроке спросили своего учителя: «Почему академики осудили Сахарова? А вы нам говорили, что Чехов вышел из Академии российской словесности, когда не утвердили избрание в Академию Горького?» Тогда и родилась у Карякина идея сделать телепередачу о пушкинском Лицее – со сквозной темой о достоинстве, дружбе и непредательстве.

У него уже был опыт работы с прекрасным режиссером учебного канала телевидения Андреем Торстенсеном (они сделали два телефильма – «Преступление и наказание» и «Моцарт и Сальери»).

Работали увлеченно. Согласились участвовать два Юриных друга – актеры Олег Ефремов и Валерий Золотухин. Начальство не разрешило дать в передаче о Лицее песню Булата Окуджавы «Союз друзей» («Поднявший меч на наш союз…»), а потом цензура запретила и прекрасную песню Юлия Кима «19 октября», специально написанную для этой передачи (музыка Владимира Дашкевича). И все-таки телеспектакль получился превосходный и шел на учебном канале семь лет. Пока не пришел очередной донос на Карякина и телевизионное начальство, боясь гнева заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС Ильичева, не распорядилось уничтожить пленки всех его передач.

В эти же «глухие» семидесятые Юрий Карякин сблизился с Юрием Любимовым, стал членом Художественного совета Театра на Таганке и написал инсценировку романа «Преступление и наказание». Премьера состоялась 12 февраля 1979 года. Спектакль шел много лет, а когда Любимов вынужденно оказался в эмиграции и его лишили советского гражданства, «Преступление и наказание» увидели во многих странах Европы и даже в Японии.

На Таганке Карякин сдружился с Владимиром Высоцким, который играл Свидригайлова (это оказалась его последняя роль в театре). Позднее Карякин признался, что Высоцкий стал для него «молодым учителем», открыл новую форму жизни – сделать невозможное, одолеть себя: «выйти из повиновения».

В середине 1970-х Карякин сделал инсценировку еще двух повестей Достоевского «Записки из подполья» и «Сон смешного человека» для театра «Современник». Спектакль «И пойду! И пойду!» в экспериментальной постановке Валерия Фокина довольно долго шел на Малой сцене театра, и сам Фокин годы спустя признался: «Это был лучший мой спектакль». А Константин Райкин, исполнявший роль Подпольного, возобновил его тридцать лет спустя как «Вечер с Достоевским» для своего юбилея в 2010 году в театре «Сатирикон».

Продолжая много работать над Достоевским, Карякин в конце 1970-х – начале 1980-х годов опубликовал несколько важных статьей, из которых выросла его главная книга тех лет «Достоевский и канун XXI века». Книга получила невиданное количество рецензий, отзывов многих писателей, журналистов и, конечно, специалистов по творчеству Достоевского. Вяч. Вс. Иванов начал свою рецензию так: «Это такая книга, что о ней нельзя просто и спокойно писать. Хочется крикнуть: „Как, вы еще не прочли? Спешите!“ Таких книг я видел мало на своем веку».

Каждая статья Карякина, его театральные и телевизионные инсценировки, его книги тоже были поступками. И потому всегда вызывали особый интерес.

А в конце 1979 года Карякин, абсолютно «невыездной», через своего друга Анатолия Черняева добился командировки в Кампучию, чтобы своими глазами увидеть зверства Пол Пота – революционную бесовщину на азиатской почве. Вернувшись, пишет об этом, много выступает там, где только дают возможность говорить.

* * *

С началом перестройки кончилась кабинетная жизнь. Карякин активно включился в общественно-политическую борьбу. Его публицистические тексты – знаменитые статьи «Стоит ли наступать на грабли», «Ждановская жидкость» и другие – печатались большими тиражами. Слово становится поступком.

В 1989 году Юрий Карякин был избран депутатом от Академии наук СССР (не имея никаких степеней и званий) на Съезд народных депутатов. Но его доверенным лицом был А. Д. Сахаров, и, соответственно, Карякин был доверенным лицом академика. Не могу удержаться, чтобы не рассказать о казусе на Ученом совете ИМЭМО. Директор В. А. Мартынов докладывает о том, кого избрали от Академии наук на Первый съезд народных депутатов. Не может вспомнить фамилию Карякин. Да и кто его знает? Не академик, не членкор, даже не доктор и не кандидат? И вдруг как-то совсем по-семейному говорит: «Ну, вы знаете: муж нашей Ирочки Зориной». Всеобщий хохот.

Июль 1989 года. Карякин, депутат Первого съезда народных депутатов, выступает с предложением вернуть гражданство Солженицыну, предлагает вынесли Ленина из мавзолея и захоронить его по-христиански, на Волковом кладбище в Питере. Отчаянно бросается на защиту Сахарова против «агрессивно-послушного большинства», зашикавшего, захлопавшего нашего нравственного гения. Страшно вспомнить, но свой первый инфаркт Карякин схлопотал именно на трибуне съезда. Потом Юра Рост назовет его инфаркты «идеологическими».

В 1988 году А. Д. Сахаров, А. Адамович, Ю. Карякин и Ю. Афанасьев стали учредителями общества «Мемориал» и создали клуб «Московская трибуна», где развернулись открытые и острые дискуссии.

В дни путча в августе 1991 года Юра находился в Белом доме, рядом с Ельциным. Выступал перед участниками «живого кольца» в рубке радиостанции «Эхо Москвы». 19 августа на базе закрытой путчистами газеты «Московские новости» вместе с Егором Яковлевым участвовал в создании «Общей газеты».

Страна политизировалась. Карякину, как и другим шестидесятникам, ученым, экономистам, деятелям культуры, казалось, что нужно помочь новой рождавшейся демократической власти в проведении столь необходимых реформ. Это увлечение возможностями реальной политики, реального действия продолжалось довольно долго. Гражданский потенциал Карякина был реализован на съездах народных депутатов, в работе Президентского совета Ельцина, в выступлениях на телевидении, радио и многочисленных встречах с людьми, с читателями. Карякин, по словам Вяч. Вс. Иванова, «стал политиком, потому что был он таким философом, который хотел служить гражданскому обществу. Благодаря своей энергии, воле, уму, он оказался в кругу тех людей, от которых зависело будущее страны»[86].

Ю. Ф. Карякин на Первом съезде народных депутатов. Москва. 1989

Но многие надежды оказались иллюзиями. Демократы сами были во многом виноваты: «далеки были они от народа». И это показали декабрьские 1993 года выборы в новую Государственную думу, на которых они получили меньшинство, зато побеждали коммунисты и сторонники Жириновского, чья безответственная демагогия и политическая клоунада пришлась по душе быстро увеличивавшимся в российском обществе маргинальным слоям, неудавшимся предпринимателям, рабочим, оставшимся без работы и зарплаты, и даже части обедневшей интеллигенции, стремительно опускавшейся на дно. Оглушительный успех Жириновского показал, насколько легко можно мобилизовать в кризисный момент разрушительные дьявольские силы в народе.

В декабре 1993 года, в ночь после парламентских выборов, на которых сторонники Жириновского и Зюганова набрали непомерное для разумного общества число голосов, Карякин с болью и горечью бросает в открытый эфир: «Россия – ты одурела!» Это понимали многие, но сказал он один. Это был страшный диагноз. С того карякинского слова прямой эфир на нашем телевидении вырубили. Навсегда.

В первой половине девяностых годов Карякин принимал участие в работе Президентского совета. Не боялся спорить с Ельциным. В конце декабря 1994 года, после ввода войск в Чечню, решение о котором было принято келейно, даже без уведомления несиловых министров и тем более членов Президентского совета, Карякин обратился к президенту с открытым письмом (оно было опубликовано сначала в журнале в Саранске, потом в журнале «Октябрь»). Там есть такие слова: «Есть и не могут не быть планы Вашего политического убийства (уверен, что у идиотов – и физического), но Вы в обман своих политических убийц, по-моему, все более решительно склоняетесь к плану – САМОУБИЙСТВА. Речь не только и не столько о Вашем САМОУБИЙСТВЕ, к которому Вас подталкивают, – речь о самоубийстве и демократии, и России – вот к чему Вас подталкивают. Вы изменили самому себе, Вы не похожи на самого себя. Осмеливаюсь уверить Вас, что народ российский кормят ложью, а Вас, мягко говоря, дезинформацией. Убедился (и на Вашем, к сожалению, примере), что порвать железную паутину насилия, оказывается, легче, чем тонкую, липкую паутину лжи. Не могу понять, завидую, как Вы все это выдерживаете, – собой распоряжайтесь, как Вам угодно, черт Вас возьми, а страной, народом – не имеете права»[87].

Из Президентского совета Карякин вышел. Вхождение в политику для него закончилось, но полного возвращения в литературу не получилось. Его продолжали волновать социально-политические и философские проблемы. Он видел, что в стране, прежде всего в людях, не произошло настоящего разрыва с коммунизмом. Это было для него объяснимо: если те, кто занимаются поисками истины, приходят к ней далеко не сразу, то что можно ожидать от людей, не имеющих ни времени, ни желания «просвещаться»?

Юрий Карякин приехал к А. И. Солженицыну. Вермонт (США).1992

Его мучил вопрос: почему два самых совестливых, честных, мужественных голоса России – Александра Солженицына и Андрея Сахарова еле-еле слышны? Он говорил об этом в печати, по телевидению. «Понять сущность, т. е. предназначение каждой нации, невозможно без обращения к ее гениям, прежде всего – духовно-нравственным. Они – воплощение идеала, они – реализованный идеал, насколько вообще возможно его земное воплощение, его земная реализация. <…> История нам подарила знамение в лице этих двух людей. В них нашло наиболее точное, полное, благородное воплощение того, что названо „западничеством“ и „славянофильством“. <…> Один – ученый декартовской традиции, второй – художник. Два полушария мозга. Один (Солженицын) – верующий, второй (Сахаров) – деист, отдающий дань „Неизвестному“ (физик не может не знать, что всегда есть „Неизвестное“). Какой „выгодный“, какой счастливый, лучше сказать, и многообещающий контрапункт. <…> Оба наших гения являют собой высшую степень самосознания (как одна из граней определения) человека, его дара, его призвания, его судьбы»[88]. Сахаров и Солженицын, – считает Карякин, – воплотили в себе любимую мысль Достоевского: «У русских две родины – и Россия, и Европа». Россия может взрасти, возродиться только из двух корней, может взлететь только на двух крыльях.

Карякин производит окончательный расчет с коммунизмом и пишет книгу «Перемена убеждений» – живую и страстную исповедь. Ориентиром, своего рода компасом для него опять стал Достоевский: «Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?»

Цель новой книги определил так: «…не разоблачать, а рассказать о самопереубеждении. Другого пути нет, как честно рассказать о самом себе. Эта книга – не столько рассказ свидетеля эпохи, сколько книга-исповедь. Не проповедь, а исповедь. Рассказ прежде всего о себе, о своей глупости, о своей интеллектуальной нечестности и об одолении этого»[89].

Такое признание, согласимся, дорогого стоит. Мало кто на такое способен. Большинство советских политиков и ученых, тем паче деятелей культуры в СССР давно не верили ни в марксизм, ни в коммунизм, но делали вид, что верят, потому что так было принято. Это была необходимая маска для тех, кто делал карьеру. А Карякин искренне хотел понять, нужен ли марксизм философу, публицисту, писателю. В этой книге завершилось долгое и мучительное расставание Карякина с марксизмом, полное освобождение его от ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА юности.

А вот окончательный разрыв с ленинизмом стоил Карякину даже временного охлаждения отношений с некоторыми близкими друзьями. В апреле 2004 года он опубликовал в «Новой газете» статью «Бес смертный. Главный заказчик и его мысли о кастетах, кипятке и кислоте, а также о Боге, Гегеле, Достоевском, а еще об уме, чести и совести партии». Статья вызвала много споров, а когда была перепечатана в «Вестнике Российского философского общества» (№ 3, 2004), на страницах журнала началась серьезная дискуссия, далеко вышедшая за рамки личности В. И. Ленина и его роли в отечественной истории.

Своеобразным творческим итогом последних лет жизни Карякина стала книга «Переделкинский дневник», которую я делала уже без него по нашим рабочим записям.

* * *

Признаюсь, меня всегда поражала разносторонность интересов Карякина и его талант дружить с самыми интересными людьми нашего времени. Впрочем, он сам притягивал таких людей своим талантом мыслить, не бояться додумывать мысль до конца, своей способностью радоваться другому таланту, своим доброжелательством и одновременно требовательностью. Никаких поблажек тому, кто оправдывает предательство извинениями типа: «Ну, вы же понимаете… обстоятельства были таковы…» Нет, предательство должно называться предательством, а подлец должен знать, что он подлец. Эта его категоричность порой приводила к прямым столкновениям.

Оглядываясь назад, невольно задаюсь вопросом: так кем он был – Юрий Карякин?

Сам он в одном интервью удивительно самокритично и с некоторой досадой сказал о себе: «Какой, к черту, я философ! Оттого, что мне в дипломе написали „философ“? Все равно что написать – „Платон“. И никакой я не литературовед, и слово это не люблю. Публицист? Да, подневольный я публицист. А в политике чувствовал себя рыбой на песке»[90].

Но у него было призвание, которому он следовал всю жизнь – беспокоить, будоражить человеческую совесть. Эту черту верно подметил его друг Владимир Лукин: «Метод его работы – отыскать в кладовых культуры (российской и всемирной) то вечное, что необходимо для нашего времени, жгуче взыскуемо им. И, постигнув все это самому, буквально вдолбить, вбарабанить постигнутое в наши глухие души и ленивые мозги»[91].

Вечеряем. Юра нездоров. Переделкино. 2006

И все же главным для него всегда была настоящая и трудная работа – думать, искать истину и не бояться идти до конца, расставаться с иллюзиями, говорить правду. Он был одним из тех немногих, кто думает собственную мысль, а не интерпретирует других.

Карякин долгие годы оставался человеком не свободным, но освобождающимся. А освобождение – это, быть может, более трудная работа, чем творчество свободного художника. На этом пути познания себя и мира Карякина, как и все его поколение думающих шестидесятников, освобождавшихся от коммунистических догм, спасала культура. Сам он так сказал об этом: «Как, почему, ради чего шестидесятники спускались с „зияющих высот“[92] коммунизма, а точнее, выкарабкивались из коммунистической пропасти. Благодаря культуре, русской и мировой, и ради культуры. Почему коммунизм победил в России? Здесь много разных ответов, но есть и такой: благодаря небывалой спекуляции на отсталости, т. е. на общем бескультурье масс, благодаря невиданно беспощадному уничтожению культуры, благодаря замене ее все упрощающим суррогатом культуры».

Карякин часто в важные моменты своей жизни и жизни страны оказывался в нужном месте, собирался с силами и не боялся прокричать правду, не заботясь о возможной каре властей или осуждении самодовольного обывателя. Помнится, вернувшись в декабре 1993 года с телевидения после той злополучной ночи, сказал мне весело: «Ну всё, Ируха, считай, что я вошел в историю. И теперь ты можешь быть спокойна».

* * *

Ну что ж, пора ставить точку. Распеленать до конца память мне, конечно, не удалось. Удивительна и загадочна наша память. Начинаешь вытаскивать из ее клубка отдельные нити – и вдруг бросаешь, не хочешь вспоминать, потому что не хочешь бередить что-то, что все еще болит.

Исповедоваться – это не для меня. Я, как человек неверующий, не могу представить себя на исповеди ни перед кем, даже перед католическим ксендзом (все-таки я крещена в католичество). «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» Да и нужна ли кому-то моя исповедь? Главный человек моей жизни – Юрий Карякин – и так все знал и понимал обо мне, кажется, лучше меня самой.

И все-таки мне нравится вытягивать нити из этого клубка. Потянешь какую-то неприметную серую ниточку, и вдруг – вспышка памяти. Воспоминание радует, а порой вдохновляет на фантазию. Глядишь, что-то и присочинишь, и вроде совесть при этом спокойна.

Мне созвучна парадоксальная мысль Александра Гельмана, которого все знают как прекрасного драматурга, а теперь узнали и как поэта. Вот его ироничное, чуть наивное и веселое признание: «Как радостно, как трогательно вспоминать то, чего не было. Какие сюжеты!»

Ты согласен с этим, дорогой читатель? Не приходилось ли и тебе вспоминать то, чего не было, но что могло произойти или произошло, хотя и не совсем так, как хотелось бы? Со мной это происходит частенько. Я же, в конце концов, не Пимен, хоть и могу сказать о себе, как он, пушкинскими словами: «На старости я сызнова живу…»

Как много моих друзей осталось за рамками написанного! Как хотелось бы рассказать о всех тех, кто помог мне в жизни, во многом сформировал меня.

Но сейчас, в августе 2020 года, я больше всего думаю о Светлане Алексиевич – талантливом писателе и удивительном человеке. По доброте сердца, уму и способности понять и людей, и время, а главное – выразить боль человеческую она – недосягаемый образец. И вот тут говорю себе: «Не пора ли бросить вспоминать и снова окунуться в жизнь, которая преподносит нам августовские сюрпризы».

Когда после сфальсифицированных президентских выборов 9 августа народ Беларуси вышел на улицы, я написала Светлане письмо: «Дорогая Светлана, когда-то ты рассказала нам, что у войны „не женское лицо“. Потом мы услышали в твоих книгах людское многоголосье – и русских, и украинцев, и белорусов. А потом и весь литературный мир признал твои книги как памятник страданию и мужеству. И вот теперь мы слышим твой голос надежды и веры в свой народ. У свободы Беларуси, похоже, женское лицо. Как много прекрасных девичьих и женских лиц, как много цветов и улыбок! Но где ваши нынешние Алеси Адамовичи и Васили Быковы? Где вы, мужчины Беларуси, защитники женщин и детей?». Со Светланой связи нет. И вдруг получила ответ на испанском: «В любой момент мне могут постучать в дверь и задержать меня. Нам нужна помощь цивилизованного мира». Это сказала Алексиевич в телефонном интервью специальному корреспонденту по России и странам СНГ испанской газеты «Эль Паис» Пилар Бонет, моей близкой подруге. Пилар приехала работать в Москву в 1984 году, но мы сдружились в годы перестройки. Удивительный она корреспондент-долгожитель. Понимает Россию как никто, да еще с каким чувством юмора! Судите сами: «Россия похожа на большого слона или большого медведя. Может быть очень опасной, если подойти не с той стороны. Тут так: если уж тебя любят, то душат в объятиях, а если ненавидят, то убивают». (Несколько дней назад отравили лидера внесистемной оппозиции Алексея Навального, работа которого важна для миллионов, как в свое время отравили или пытались отравить самых честных борцов с ложью, подлостью, коррупцией Юрочку Щекочихина, Аню Политковскую, Владимира Кара-Мурзу.) Наша отважная Пилар, как всегда, оказалась в нужном месте и в нужное время, когда появилась надежда на то, что новое поколение белорусов не упустит свой исторический шанс к демократии, свободе и цивилизованному развитию.

Нам, шестидесятникам, это не удалось: много было идеализма, наивности. Но кое-что в культуре и общественном сознании выразить и закрепить получилось. И главное – герои моей книги оставили после себя свет. Об этом написала Галина Волчек, еще один большой наш с Карякиным друг, выдающийся театральный режиссер, в своем стихотворении, которое, по справедливому замечанию Александра Гельмана, можно считать ее завещанием. Я бы сказала: нашим завещанием.

Уходя, оставьте Свет! Это больше, чем остаться…

Это лучше, чем прощаться и важней, чем дать совет…

Уходя, оставьте Свет – перед ним отступит холод!

Свет собой заполнит город… Даже если вас там нет…

…………………………………………………………………

Уходя, оставьте Свет, Свет любви средь серых буден,

Как надежду: «Будем! Будем!» – в час, когда надежды нет…

Уходя, оставьте Свет, даже если расстаетесь,

Даже если не вернетесь – уходя, оставьте Свет.

Переделкино, август 2020

Примечания

1

Айзсарги – военизированное формирование в Латвии в 1919–1940 гг. Ред.

2

Из предисловия Сиксто Обрадора к книге Энрикеты Леви Родригес «Таким был Кахаль»: Rodriguez E. L. Asi era Cajal. Presentacion, por Sixto Obrador. Madrid: Espasa – Calpe, 1977. P.17–18.

3

Орчата – безалкогольный напиток с миндалем.

4

Podriguez E. Asi era Cajal. Madrid: Espasa – Calpe, 1977.

5

Enriqueta Lewy Rodriguez. Santiago Ramon y Cajal. Hombre, el sabio y el pensador. Publicado por Consejo Superior de Investigaciones Cientificas. Madrid, 1987.

6

«Кружок Петёфи» создан в 1954 году при участии сотрудников Национального музея. Дебаты в «Кружке Петёфи» пользовались большой популярностью, дискуссию о прессе 27 июня 1956 года слушали через репродукторы около 7000 человек. 30 июня пленум ЦК Коммунистической партии Венгрии официально запретил работу кружка, протестовавших партийцев исключил из партии. Члены кружка активно участвовали в подготовке событий октября 1956 года – в частности, путем выдвижения требований реформ. Ред.

7

Кружок Л. Н. Краснопевцева – Л. А. Ренделя сложился в 1956 году, в 1957-м получил самоназвание «союз патриотов». Участники кружка выступали за углубление демократизации советского общества при сохранении социалистического характера КПСС. Краснопевцев был аспирантом и секретарем комитета ВЛКСМ исторического факультета МГУ. В группу входили 9 человек (М. С. Гольдман, В. М. Козовой, Л. Н. Краснопевцев, В. Б. Меньшиков, Н. Г. Обушенков, Н. Н. Покровский, Л. А. Рендель, М. И. Семененко, М. А. Чешков), в том числе два кандидата исторических наук и два аспиранта. Ред.

8

Листовки содержали требования прекращения политических преследований и отмены 58-й статьи Уголовного кодекса. Ред.

9

Главное управление по делам литературы и издательств – орган государственного управления СССР, осуществлявший цензуру печатных произведений с 1922 по 1991 год. Ред.

10

Первая советская легальная парламентская оппозиция, целью которой было преобразование политического режима в СССР от тоталитарного к демократическому. Ред.

11

Из выступления на конференции ученых научных учреждений РАН 10 декабря 1991 года http://www.ras.ru/digest/showdnews.aspx?id=c9ce86d9-02ef-4b99-a056-2cd6c77e4e0f&print=1

12

Девушка, что делаешь вечером? Пойдем погуляем? (исп.).

13

Ты – фрацуженка? (исп.).

14

Нет, советская (исп.).

15

Тогда не надо (исп.).

16

Перевод Натальи Ванханен.

17

«Политикой стоит заниматься, рискуя жизнью, иначе это болтовня» (англ.).

18

Девушка (исп.; с легким оттенком фамильярности).

19

Метафорическое название коммунальной квартиры из романа «Золотой теленок»(1931) советских писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Ред.

20

Первый в СССР неподцензурный правозащитный информационный бюллетень (1968–1983). Распространялся через самиздат. Ред.

21

Письмо Ленина к съезду было написано в конце 1922 года и содержало оценку его ближайших соратников. В частности, о Сталине говорилось: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью». 10 ноября 1927 года «Письмо к съезду» было напечатано. С началом массовых репрессий в СССР публикация эта была объявлена сталинским руководством фальшивкой. Ее хранение наказывалось длительными сроками тюремного заключения. Ред.

22

Цитирую по расшифрованной аудиозаписи, полностью это выступление на вечере памяти А. Платонова в ЦДЛ 31 января 1968 года не было опубликовано.

23

Московский Союз художников. Ред.

24

XXII съезд КПСС постановил, что «серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее В. И. Ленина». В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тело Сталина было вынесено из Мавзолея и погребено в могиле у Кремлевской стены. Ред.

25

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Посев. 1984. С.12, 15; книга переиздана в Москве в 1992 г.

26

Впервые статья была опубликована в журнале «Континент» (№ 21, 1979), а потом вошла в сборник «Говорит Неизвестный».

27

Неизвестный Э. Цит. указ. соч. С. 58.

28

Книга Дж. Бёрджера «Искусство и революция. Эрнст Неизвестный и роль художника в СССР» вышла в свет в 1969 г. На русском опубликована в 2018 г.

29

См. с. 19 наст. изд. Ред.

30

Отсылка к названию исторического романа Ю. Давыдова «Глухая пора листопада» (М., 1970).

31

Неизвестный Э. Письма. М., 2000. С. 34–35.

32

Там же. С. 98–99.

33

Карякин Ю. Переделкинский дневник. М.: Книжный клуб 36.6. 2016.

34

Ее еще раз сыграли в Таллине в конце 1975 года (заслуга Гидона Кремера), и только в 1986 году она впервые прозвучала в Москве.

35

Туровская М. Театр одного дирижера // Литературная газета. 1986. 16 июля.

36

Карякин Ю. Перемена убеждений. М.: Радуга. 2007. С. 144.

37

Климов Э. Неснятое кино. Сценарии. Интервью. Воспоминания. М., 2008. С. 232.

38

Карякин Ю. Достоевский и канун XXI века. М.: Советский писатель. 1989. С. 301.

39

Климов Э. Неснятое кино. С. 15.

40

«Движение за национальное освобождение Палестины» – палестинская военизированная организация и политическая партия; одна из ведущих партий Палестинской автономии. Ред.

41

«Фракция Красной Армии» (РАФ, RAF – нем. Rote Armee Fraktion) – немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах. Ред.

42

Это письмо, как и второе, приведенное ниже, цитируется мной по машинописной копии, второй экземпляр которой находится в архиве Карякина в РГАЛИ.

43

Эти слова Алесь Адамович произнес 26 января 1994 года во время своего выступления в Верховном суде России в защиту имущественных прав Союза писателей и Литфонда. Там и случился второй инфаркт. После выступления Адамович умер. Эти его слова засвидетельствовали Булат Окуджава и писатель Анатолий Приставкин.

44

Цитирую по машинописной копии, второй экземпляр которой находится в архиве Карякина в РГАЛИ.

45

Книга была издана на русском языке в издательстве «Прогресс» и рассылалась по специальному списку.

46

Карякин Ю. Не опоздать! (О времени живом и мертвом). Цит. по: Карякин Ю. Не опоздать! СПб.: Издательство Ивана Лимбаха. 2012. С. 356.

47

Там же. С. 359.

48

Там же. С. 362.

49

Адамович А. …Имя сей звезде Чернобыль. М.: Ковчег, 2006. С. 9.

50

Там же. С. 91–94.

51

Полынь в Библии является символом наказаний Господних, олицетворяет безмерную горечь Суда Божьего над ослушниками.

52

Адамович А. …Имя сей звезде Чернобыль. С. 96.

53

Там же. С. 89.

54

Цит. по: Жажда дружбы: Карякин о друзьях и друзья о Карякине. М.: Радуга. 2010, С. 231.

55

Жажда дружбы. С. 232.

56

Там же. С. 231.

57

Жажда дружбы. С. 228–229.

58

См. с. 158 наст. изд.

59

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995. С. 456.

60

Там же. С. 394.

61

Там же. С. 401.

62

Там же. С. 398.

63

Цит. по: Млечин Л. Примаков. М.: Молодая гвардия, 2017. С. 431–432.

64

Там же. С.428.

65

Всесоюзное агентство по авторским правам. Ред.

66

Жажда дружбы. С. 177.

67

Жажда дружбы. С. 177.

68

Цит. по: Жажда дружбы. С. 178.

69

Весной 1989 года Карякин был избран депутатом Первого съезда народных депутатов.

70

Карякин Ю. Перемена убеждений. С. 91.

71

Карякин ю. Переделкинский дневник. 245–246.

72

Масетти Х. Патент корсара. Тайная война Фиделя Кастро в Латинской Америке. М., 1995. С.183.

73

В феврале 1988 года Управление по борьбе с наркотиками Министерства юстиции США обвинило командующего вооруженными силами Панамы Мануэля Норьегу в торговле наркотиками и ряде других преступлений. В декабре 1988 года произошло военное вторжение США в Панаму. Норьега был арестован, предан суду и осужден на тридцать лет тюремного заключения.

74

Цит. по: Быков Д. Булат Окуджава. М., 2009. С. 213.

75

Эти стихи Булат Окуджава написал в 1993 году и сказал в одном интервью, что сочинил их «с привязкой ко времени. В свою книгу избранных стихов я бы их не включил» (http://jsc.rjews.net/me_bso_1995.htm).

76

Роман посвящен деятельности участников подпольной революционной организации «Молодая Италия» в первой половине XIX века. В центре повествования – история молодого, наивного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бёртона. Он оказался оклеветан, имитировал самоубийство и вернулся на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то любил и знал, насмешливым циником с журналистским псевдонимом Овод. В СССР по этому роману было снято три фильма, особенно популярным был снятый в 1955 году с Олегом Стриженовым в главной роли. Ред.

77

Карякин Ю. Перемена убеждениий. С. 25.

78

Жажда дружбы. С. 58.

79

Частично опубликован: Знамя. 2002. № 6.

80

Карякин Ю. Перемена убеждений. С.22.

81

См. с. 512 наст. изд.

82

Карякин Ю. Перемена убеждений. С. 114–117.

83

Там же. С 117.

84

Цит. по: Карякин Ю. Перемена убеждений. С.115.

85

Это шуточное письмо, которое Карякин с удовольствием читал своим друзьям, я цитирую по машинописной копии. Оригинал в архиве Карякина в РГАЛИ.

86

Цитирую по расшифрованному мной телеинтервью из фильма реж. А. Торстенсена «Юрий Карякин. Красота спасет мир», 2016 (из цикла «Острова»).

87

Это письмо, записанное мной под диктовку Карякина в его дневник, Юрий передал в руки Борису Николаевичу на заседании Президентского совета. Позже оно было опубликовано: Карякин Ю. Дневник русского читателя. Из записных книжек. Переделкино // Октябрь. 1997. № 11.

88

Цит. по: Жажда дружбы. С. 34–36.

89

Карякин Ю. Перемена убеждений. С. 10.

90

Цит. по: Карякин Ю. Не опоздать. С. 20.

91

Цит. по: Жажда дружбы. С 189–190.

92

Отсылка к одноименному роману (1975) философа Александра Зиновьева, в сатирической манере описывающему общество «реального социализма».

Content

И. Н. Зорина
Распеленать память

Вместо предисловия

Вот и говори с Отцом

Глава первая Откуда родом

Ему все дала советская власть

Молога

Война

Мой папа – «ответственный работник»

Латгальская семья

Как я спасла жизнь дяде Саше

«Здравствуйте, я – ваша тетя»

Рижский десант

Настоящий жених

Новая жизнь в Латгалии

Между советским молотом и нацистской наковальней

Моя испанская мама

Глава вторая Жизнь «за забором»

Очень счастливое детство

Как я не стала солисткой ансамбля Моисеева

Мой первый политический протест

Почему истфак

Университет

У кого и чему мы учились

На целину!

Глава третья Детище ХХ съезда: ИМЭМО

Попала я в ИМЭМО чудиком

Мой первый начальник

Джон Кеннеди – первая любовь

Спорт соседствует с любовью

«Долго будет Карелия сниться…»

Леонид Келдыш. Служить науке и только ей

Глава четвертая Перемена убеждений

Моя Куба

И где тут революция?

Циклон «Флора»

Как устроен кубинский режим

Раздавленный соратник

Пока будет жив Фидель, на Кубу не вернусь!

Глава пятая Мы встретились в Праге

Получаю международные права

Конец «румянцевской деревни»

Роке Дальтон: поэт и революционер

Вот, оказывается, кто к нам приехал!

Глава шестая В Москву! В Москву!

В Москве подуло холодом

Как меня вербовали в осведомители КГБ

Наша академическая «Воронья слободка»

Глава седьмая 1968-й: перелом судьбы

Черного кобеля не отмоешь добела

«Досуг учиться»

Глава восьмая Глухие семидесятые. Наши потери

Тошка Якобсон

Наш Эмка

Вынужденная эмиграция

Глава девятая Нас свела Таганка

Владимир Высоцкий

Любимов и его неукротимая Каталин

Эдисон Денисов

Альфред Шнитке

Глава десятая Наша творческая жизнь

Элем Климов. Неснятые «Бесы»

Алесь Адамович. Пробивающий сердца

Адамович умел сражаться

Человечество стало смертным

Чернобыль

Юлий Ким. Наш ироничный трубадур

Габриэль Гарсия Маркес в Переделкино

Кашмир. Встреча с тем, кто искал могилу родившегося в хлеву

Глава одиннадцатая Перестройка. Новое мышление

Наш Граф

Карякин возвращается в публицистику

Публицистика привела его в политику

Глава двенадцатая Новая жизнь в ИМЭМО. Примаков

Наш спаситель

Как Карякин просился в Ватикан

«Вы что, дружите с Примаковым?!»

Мог ли Примаков стать президентом России?

Глава тринадцатая Открылась дорога в мир

Как мы с Н. И. Ильиной расшевелили консульский улей

Геркулесовая каша

Карлос и Сельма Ансира. Откуда у мексиканцев русская страсть?

Дочь

Встреча советских и антисоветских писателей в Барселоне

Витторио Страда

Юрий Карякин

Кронид Любарский

Анатолий Стреляный

Николай Шмелев

Валерий Чалидзе

Витторио Страда

Зденек Млынарж

Глава четырнадцатая Наши друзья возвращаются

Неизвестный. Магадан и далее

«Маски скорби»: замысел и осуществление

Многое успел сделать Неизвестный в новой России

Триумфальное возвращение Коржавина

Глава пятнадцатая Снова Куба

Перестройку Фидель не принял

Диалог новой России с кубинской оппозицией

Свидетельствует Илеана де ла Гуардиа

Исповедь кубинского боевика

Глава шестнадцатая Житье-бытье в Переделкино

Наш сосед Булат Окуджава

Виталий Шенталинский Комиссия по творческому наследию репрессированных писателей

Мои встречи с Евгенией Таратутой в Переделкино

Россия над пропастью

Гюнтер Грасс в нашем переделкинском доме

Глава семнадцатая Три Юры. Три друга. Три утраты

Юрий Давыдов. Тихий гений российской истории. Невольник чести

Юрий Щекочихин. Честный и бесстрашный вопреки системе

Юрий Карякин. Ученик истины и человек поступка

Откуда Юрий Карякин родом

Примечания