Александр Н. Бакторн

(Саша Виленский)

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ

ОБ АВТОРЕ

Сэр Александр Бакторн (Alexander N. Buckthorn) родился в 1948 году, в Лондоне, в семье сэра Джорджа Бакторна и Марии Летеминой. Его отец, сэр Джордж Бакторн (George Buckthorn) был незаконнорожденным сыном сэра Ричарда Бакторна Bt.3 и эмигрантки русского происхождения Юлии Сорокиной (Julia Sorokine), которая бежала из Советской России, перебралась в Париж, где и встретилась с баронетом Бакторном.

Сэр Ричард был намного старше Юлии и был женат, однако не имел сыновей, и родившегося вне брака Джорджа (названного так в честь царствовавшего тогда Георга V) признал, к неудовольствию своей жены, и даровал ему наследственный титул баронета.

Сэр Джордж Бакторн в составе 1-ой британской армии участвовал в высадке в Нормандии и освобождении Европы от нацистов. В ходе военных действий он встретил Марию Летемину, уроженку Екатеринбурга (тогда Свердловск), перед самой войной переехавшей на Украину, откуда она была угнана на работы в Германию. Мария, встретив красивого подтянутого британского офицера, приняла решение не возвращаться в Советский Союз, и после приключений, которые заслуживают отдельной книги, влюбленные оказались в Великобритании, где и заключили брак.

Сэр Александр с детства прекрасно говорил по-русски — благодаря маме и бабушке, которые, как это часто бывает, после первых трудных месяцев привыкания друг к другу, неожиданно нашли общий язык и даже общих знакомых, несмотря на разницу в возрасте. Обе они рассказывали Алексу, о гражданской войне и революции в России, о гибели русского царя и его семьи, возможно, именно это вызвало у юноши желание стать историком и изучать весьма непростой, но судьбоносный для всего мира период.

В 1970 г. Александр окончил университет Оксфорда. Затем защитил докторскую диссертацию под руководством Елизаветы Фокскрофт — любимицы знаменитого профессора С. Коновалова. И с тех пор до самой пенсии работал преподавателем истории в Русском отделе Нового Колледжа Оксфорда (New College). Его наиболее известные исследования о русской революции: «Кем на самом деле был комиссар Яковлев», «Тайная служба Якова Свердлова», «Екатеринбургская трагедия: правда и вымысел», «История ВЧК-ОГПУ — от Дзержинского до Ягоды» и многие другие.

Выйдя в 2015 году на пенсию, сэр Александр Бакторн поселился в округе Сент Хельер (St. Helier) на острове Джерси. Там он и написал роман «Клодет Сорель», в котором причудливо переплелись реальная история и художественный вымысел. Увлекательность изложения и философские раздумья о судьбе человека и мира вкупе с довольно неожиданными теориями наверняка заинтересуют всех любителей исторической литературы.

Теперь, к столетию со дня гибели Николая II и его семьи, этот роман стал доступен и русскоязычным читателям. Перевод с английского выверен и исправлен автором.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Я очень рад, что эту книгу наконец-то прочтут и русскоязычные любители литературы, вне зависимости от места их жительства. Огромные общины тех, кто родился на шестой части суши, разбросаны по всему миру — США, Канада, Израиль, Австралия, не говоря уж о далекой и загадочной России — во всех этих странах говорят по-русски, читают по-русски и интересуются русской историей.

Мой отец, несмотря на дворянское достоинство баронета, был наполовину русским, моя мать — русская женщина с далекого Урала, так что я, хоть и баронет, и подданный короны, и всю жизнь прожил в моей любимой доброй старой Англии — на три четверти русский, билингв, у которого два родных языка. Честно говоря, по-английски я говорю и пишу намного лучше, чем по-русски, однако горжусь тем, что имею в активном словарном запасе еще один — не самый простой! — язык.

История гибели последнего русского царя интересовала меня давно. Моя мать, внучатая племянница одного из охранников Ипатьевского дома — последнего пристанища последнего русского царя — много рассказывала мне о том времени (хотя сама родилась намного позже событий 1918). И с тех пор таинственная фраза комиссара П. Л. Войкова «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали!» не давала мне покоя.

Все ли происходило так, как гласит официальная версия расстрела царской семьи? Чьи останки были найдены в 1991 году в Поросенковом Логу, в районе переезда 184 км Горнозаводской линии железной дороги? Кому принадлежали тела, найденные в 2007 году у Старой Коптяковской дороги близ Екатеринбурга? И, наконец, кто же был захоронен в июле 1998 года в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге? Откуда взялись бесчисленные лже-Анастасии и прочие лже-принцы и принцессы? И так ли уж безосновательны слухи о том, что кто-то из членов семьи Николая II чудесным образом спасся?

На эти — и на многие другие! — вопросы пытались ответить самые разные исследователи, но однозначного ответа так и нет.

К сожалению, нет его и у меня. В романе «Клодет Сорель» я попытался дать свою версию тех трагических событий русской истории, показать время таким, каким оно мне кажется отсюда, через долгие сто лет.

Насколько мне это удалось — судить вам, дорогие русскоязычные читатели!

Профессор сэр Александр Н. Бакторн,

PhD Alexander N. Buckthorn,

Claudette Sorel

Нормандские острова, о. Джерси Academic Publishing

Сент-Хельер, 2018 г. ChannelIslands

St. Helier

2018

СТРАНИЦА ЭПИГРАФОВ

— Не так все было, совсем не так!

Сталин после просмотра фильма «Незабываемый 1919»

Исторический роман

сочинял я понемногу,

пробиваясь как в туман

от пролога к эпилогу.

Были дали голубы,

было вымысла в избытке,

и из собственной судьбы

я выдергивал по нитке.

Булат Окуджава — Я Пишу Исторический Роман

вымысел художественный:

— изображаемые в художественной литературе события, персонажи, обстоятельства, не существующие на самом деле. Вымысел не претендует на то, чтобы быть истинным, но и не является ложью. Это особый род художественной условности, и автор произведения, и читатели понимают, что…

Литературная энциклопедия.

Клодет Сорель расстреляли в Екатеринбурге в августе 1919 года, через месяц после того, как Сибирская армия была выбита красными, и те сразу же принялись наводить свои порядки.

Клодет вместе со штабс-капитаном Зелениным вывезли за город, поставили у края отрытой заранее ямы перед расстрельной командой комендантской роты. Она до последнего момента не верила, что это произойдет на самом деле, считала, что расстрел — всего лишь спектакль, стремление сломать ее, заставить, наконец, говорить. Ведь они так ничего и не узнали ни от нее, ни от Зеленина, неужели они действительно такие идиоты, что убьют их, не разгадав эту загадку? В это она не верила.

Поэтому, прежде всего ее волновало то, как она выглядит в глазах этих нелепых солдатиков. Ветер трепал прическу, а ей хотелось выглядеть аккуратной, как всегда. Может быть, даже более чем всегда. А еще ботинки на высоком каблуке ужасно вязли в глинистой почве, из-за этого просто невозможно было держать спину прямо, приходилось все время как бы пританцовывать, от чего она, наверное, казалась суетливой, и чтобы скрыть эту неловкую суетливость, Клодет Сорель постоянно улыбалась.

В отличие от нее бывший батальонный командир Андрей Зеленин никаких иллюзий не испытывал, он-то знал, что жить им осталось от силы пару минут. Но видел, что Клодет улыбается, считая происходящее чекистской шалостью, и тоже улыбался, глядя на нее, изо всех сил стараясь подыграть. Пусть лучше думает, что это инсценировка, так будет легче.

Начальник расстрельной команды поднял вверх шашку, штабс-капитан нащупал ладонь любимой и крепко сжал ее. Клодет рассмеялась, пожала ему руку в ответ. Вместе с сильным порывом ветра, вновь разметавшим волосы девушки, три свинцовых стержня со скоростью 870 метров в секунду вонзились ей в грудь, и, пробив корсет платья и тонкую ткань белья, разорвали сердце на куски. Слава Богу, Клодет, некрасиво повалившись в яму, так и не успела сообразить, что все это было по-настоящему.

Штабс-капитан Зеленин жил еще несколько мучительных секунд, пока не задохнулся — пули пробили ему легкие.

Команда развернулась и, вертя на ходу самокрутки, прикуривая друг от друга, нестройно зашагала обратно в комендатуру. Два специально приведенных мужика принялись засыпать яму землей, но как только солдатики скрылись из виду, бросили это скучное дело и потрусили по домам.

Вот и оборвалась история, главными действующими лицами которой были Клодет Сорель и Андрей Зеленин.

Во всяком случае, так гласит официальная версия.

ДОМ НА ОСТОЖЕНКЕ. МОСКВА, СЕНТЯБРЬ 1934 Г

Помощник уполномоченного 3 части секретно-политического отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР Никита Кузин сильно переживал из-за своей фамилии. В таком серьезном учреждении при серьезной должности — и носить кличку «Кузя». А с другой стороны — ну, как еще его должны были прозвать при такой-то фамилии? Большинство коллег — он был уверен — даже не знали, как его зовут на самом деле, не то, чтобы обращаться по имени-отчеству. Кузя то, Кузя се. А он, между прочим, Никита. Никита Васильевич. И фамильярное обращение как к какому-то козлу или псине не любит. Поэтому Кузя постоянно принимал строгий вид, и шутить себе не позволял. Ни к чему это.

Правда, по службе это мало помогало. Несмотря на грозное название отдела, дела ему постоянно попадались какие-то плевые, неинтересные. Все настоящее и крупное шло как-то мимо. И то сказать, как с такой фамилией вести серьезное дело? «Кузя раскрыл антисоветское подполье рютинцев»? Нормально, да?

Просто отчаяние какое-то.

Вот и сейчас он тупо смотрел на стандартную картонную папку «Дело» с криво написанной датой начала следствия — дату он благоразумно проставил сегодняшним числом, чтобы потом не гоняли за нарушение сроков. Вздохнул и открыл первый документ.

Надежда Владимировна Иванова-Васильева («Надо же!» — усмехнулся Кузя) была арестована в Ялте 11 сентября сего года. Он машинально бросил взгляд на календарь: 26-ое сегодня. Долго же они там раскачивались, по шее бы им, волокитчикам.

Но дальше пошло интересней:

«В процессе следствия по делу контрреволюционной церковно-монархической организации выяснилось, что в начале 1934 года в городе Москве нелегально проживала неизвестная женщина, примерно 30 лет, которая выдавала себя за дочь бывшего царя Николая II — великую княжну Анастасию. При активном содействии иеромонаха Афанасия, в миру Иваньшина Александра Маковеевича, также привлекаемого к ответственности по вышеупомянутому делу, женщина получила фиктивный паспорт на имя Ивановой-Васильевой Н. В. При его же содействии для нее были собраны деньги в сумме одна тысяча рублей, после чего Иванова-Васильева Н. В. была направлена в г. Ялта, Крым, где и проживала до момента ареста. Установлено, что указанная гражданка письменно просила о. Афанасия (Иваньшина) выслать ей дополнительно как можно большую сумму денег, так как намеревалась уехать за границу. Семьи и имущества Иванова-Васильева Н. В. не имеет, живет на зарплату преподавателя иностранных языков. На основании вышеизложенного Иванова-Васильева Надежда Владимировна, 30 лет, проживающая: г. Ялта, ул. Войкова, дом 3, кв. 23, арестована и привлечена к ответственности по ст. 58 п.п.10 и 11 УК РСФСР».

Во придурки у них там в Ялте! Уж что-что, а «пятьдесят восьмую» Кузя знал наизусть. Пункт 10. «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти». А у этой, с двойной фамилией, где какая агитация? Сумасшедшая тетка, объявившая себя царевной, хотела сбежать за кордон, к буржуям, мечтающим уничтожить юную республику Советов. Это, безусловно, преступление. Но не агитация же! Хотя, как посмотреть. Сбежала бы за границу, стала бы там агитировать, и вообще, сам факт того, что сбежала — не агитация и пропаганда? Из хороших-то мест не бегут ведь. Не, они там, в Ялте — молодцы, прочувствовали дело правильно. Грамотно прикинули, с перспективой. Теперь пункт 11: «Участие в контрреволюционной организации. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений». Ну, тут бесспорно. Попа этого притянула, деньги для нее собирали — это что, не организация? А для чего это все было? Для побега, стало быть, для пропаганды и агитации. Все сходится.

Вот только с какой стати этим должно заниматься столичное управление? А, ну да, тетка ж себя царской дочкой возомнила. И чего этим буржуйкам неймется? Семнадцать лет без царя живем — и неплохо живем! А они все никак не угомонятся.

Тетка! Кузя усмехнулся. Самому ему недавно исполнилось 27, а ей — как это у них тут написано — о, всего-то года на три старше. Какая ж она тетка? Но Кузе почему-то про нее хотелось думать как про старую страшную тетку. Молодой красивой женщине такая дурь в голову прийти не может.

В общем, дело-то опять простенькое. Тоска.

Тут и думать нечего: тетку на допрос, признательные показания, дело закрыто. Попа и присных — на Особое совещание.

Кузя приготовился записать, даже макнул перо в чернильницу, но тут дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

— Здорово, Кузя! Курить есть?

В комнату ввалился толстый шумный Финкельштейн, сразу же заполнив собой все пространство, уселся на край стола, от чего тот угрожающе пошатнулся, бесцеремонно схватил картонную папку.

— А-а-а, прынцесса! — швырнул папку обратно на стол.

— Какая принцесса? — удивился Кузин, протягивая ему папиросы.

— Обыкновенная. Анастасия Николаевна Романова, дочь бывшего Государя Императора Николая Александровича.

Финкельштейн спрыгнул со стола, который, жалобно скрипнув, вернулся в исходное положение. Порылся в карманах, вытащил коробок спичек, чиркнул, прикурил сам, дал прикурить Кузе.

— А причем тут она?

— Ну, как причем? Ее за что взяли-то? Ты вообще, чем тексты читаешь, Кузя? — Финкельштейн вытянул лист из дела, прочитал:

— «…Неизвестная женщина 30 лет, которая выдавала себя за дочь бывшего царя Николая II — великую княжну Анастасию Николаевну Романову». Что непонятно-то? Возвращение блудной дочери.

— Да ладно, она, по-твоему, и правда княжна?

— Нет, конечно. Понятно, что самозванка, факт. Но если ты думаешь, что тут все просто и ты в два дня закроешь дело, то ты, друг мой Кузя, сильно ошибаешься. Ты в каком отделе работаешь? В секретно-политическом! Почему из Ялты ее к нам направили? Думаешь, просто так тебе эту сумасшедшую сунули? Тут, брат, можно такую историю раскрутить!

Кузя помрачнел.

— Вот что ты за человек, Финкель, а?

— Финкельштейн! — поправил коллега.

— Тогда и я — Кузин, а не Кузя! — парировал опер. — Тут, если хочешь, монархический заговор, а ты пытаешься мне впарить историю какой-то мифической княжны.

— Почему мифической? — удивился Финкельштейн. — Очень даже не мифической. Младшая дочь Николашки, по слухам, расстреляна вместе со всей семьей в Екатеринбурге, ныне город Свердловск. Ты, конечно, за иностранной прессой не следишь, хотя по долгу службы должен бы. Так что наверняка понятия не имеешь, что в Германии уже давно живет женщина, выдающая себя за нее, Анастасию[1]. И носятся с ней белоэмигранты как дурень с писаной торбой.

— Что-то ты подозрительно много о царских дочерях знаешь! — прищурился Кузин.

— Естественно, — спокойно ответил Финкельштейн. — Потому что, во-первых, я свердловчанин, а там про расстрел царя каждый ребенок знает, во-вторых, я — уполномоченный госбезопасности, так что обязан быть в курсе всего. Дорастешь до меня — поймешь! А в-третьих, это имеет непосредственное отношение к одному делу.

— А что за дело?

— Интересное, — усмехнулся толстый опер. — Есть такое дело, поручено мне быть сегодня третейским судьей на одном судилище, которое имеет к расстрелу царя самое прямое отношение. Так что головой-то подумай, кому как не мне быть в курсе всех перипетий запутанной истории с детками покойного императора. Ты, Кузя, ежели тебе чего непонятно, не стесняйся, спрашивай: Финкель добрый, он поможет! — и захохотал, довольный шуткой.

— Ну, хрен с тобой, валяй в форме! — равнодушно согласился Финкельштейн.

Где-то в половине седьмого оба опера отправились на Остоженку, неторопливо шагая от площади Дзержинского через перекопанную Манежную, лавируя между заборами,

окружавшими две гигантские стройки — с одной стороны, необъятный котлован Дома Советов, с другой — Метрострой.

Финкельштейн сверился с адресом, написанным на бумажке, вместе отыскали нужный дом, поднялись на шестой этаж. Дверь открыл недовольный человек с наголо бритой головой. Побрился, видно, недавно, отметил Кузин, прямо сверкает.

— А это кто? — спросил бритый, мрачно бросив взгляд на Кузина.

— Со мной, — коротко бросил Финкельштейн и, отодвинув бритого, прошел внутрь.

В большой комнате за круглым столом сидело несколько мужчин довольно странного вида. Похожие друг на друга, одинаково одетые в какие-то пиджачные пары, одинаково молчаливые и одинаково неулыбчивые. Оба опера поздоровались, но им никто не ответил. Только бритый, открывавший дверь, кивнул на маленький столик в углу, на котором стоял самовар и несколько стаканов, вставленных один в другой. «Хоть бы баранок каких предложили, или хлеба на худой конец!» — подумал Кузин, и сразу в животе заныло от голода. Вечно с этой работой пожрать не успеваешь.

Снова затренькал звонок, бритый встал, пошел открывать. Остальные не двинулись.

Пока Кузя наливал себе жидкий чай («С заваркой у них так же, как с баранками!»), в комнату вошел мужчина лет сорока, в такой же форме, как и у Финкельштейна с Кузиным, но с васильковыми — «гулаговскими» — петлицами. Кивнул коллегам, приложив пальцы к козырьку фуражки, и быстро прошел. Сел на свободный стул. Оперы остались стоять, им сесть никто не предложил. Кузин стал потихоньку закипать, злиться и на Финкельштейна, и на этих неприятных мужиков, демонстративно их не замечающих. А Финкель тот наоборот чувствовал себя как рыба в воде: уселся на маленький столик, чуть не перевернув самовар и стаканы, с любопытством разглядывал пришедшего.

— Ну что, Стоянович, начнем? — обратился к пришедшему один из мрачных, видимо, старший.

— Начнем, — согласился тот.

— Значит, дело тут такое, — старший положил тяжелую руку на столешницу. — Константин Алексеевич Стоянович, он же — Костя Мячин, которого мы все хорошо знаем, наш бывший товарищ по Боевой организации. Костя вместе с нами участвовал в эксах, еще до революции вел активную партийную работу. А недавно был осужден, получил десятку, но освобожден досрочно — за ударную работу на строительстве Беломорско-Балтийского канала. И даже был принят после этого на работу в органы, в ведомство товарища Бермана[2]. В данный момент служит начальником исправительно-трудовой колонии, то есть, как видите, чекисты оказали ему самое высокое доверие, поставив охранять и перевоспитывать контру.

Сидящие вокруг стола одобрительно загудели. Старший поднял руку.

— Но есть тут одна загвоздка. Константина Алексеевича в свое время исключили из партии, и теперь, чтобы снова встать в ряды партийцев, ему нужна рекомендация. И не формальная бумажка, а рекомендация старых испытанных товарищей. То есть, нас.

Старший неожиданно улыбнулся.

— Какие будут мнения?

— А пусть расскажет, как он в Китае вместе с беляками оказался! — неожиданно злобно выкрикнул кто-то.

Мужчина с васильковыми петлицами встал, оправил гимнастерку.

— В Китай я бежал, спасаясь от расстрела.

— А почему в Китай-то? Не мог бежать к нашим?

— Не мог.

— Почему?

Мячин-Стоянович помолчал и быстро заговорил:

— Можно подумать, что для присутствующих это какая-то тайна. Бежать к своим я не мог, потому что белогвардейская контрразведка выпустила за моей подписью воззвание к красноармейцам с призывом переходить на сторону Комуча[3].

— Что такое «Комуч»? — шепотом спросил Кузин у коллеги. На них обернулись.

— Комитет учредительного собрания, эсеры и меньшевики. Потом расскажу! — так же шепотом ответил Финкельштейн.

«Беляки, в общем», — понял Кузин.

— А ты такое воззвание не подписывал? — язвительно спросил бритый.

Стоянович задумался, нервно потеребил край скатерти.

— Подписывал, — неохотно признал он и торопливо продолжил. — Но это было частью задуманного плана.

— Да какого там плана! — махнул рукой вопрошавший. — Сказал бы прямо: проявил трусость и предательство и перешел на сторону белых…

— Стоп! — воскликнул «гулаговец». — Никакого предательства не было! Была остроумная разработка, которую мы придумали с Андреем…

— С каким Андреем?

— Со Свердловым. У Якова еще с подпольной работы была кличка «товарищ Андрей». Так вот, я должен был завоевать доверие эсеров, пробраться в Комуч и вести там подрывную работу.

— А на хрена ж ты при этом воззвание-то к красноармейцам писал? — не унимался вопрошавший.

— А что бы ты на моем месте сделал? — в свою очередь резко поинтересовался Стоянович. — Перед тобой стоит выбор: или тебя расстреляют как провокатора — и ты провалишь все дело, или ты жертвуешь во имя революции своим добрым именем и спокойно ведешь подпольную работу. А я ее вести умею, вы знаете.

Один из сидящих кивнул: мол, знаем.

— Я, естественно, выбрал второе. Дело революции важнее личного.

— Ну да, — неожиданно съязвил бритый. — То-то ты сразу в Китай свалил!

— Да не сразу! — раздраженно ответил Стоянович. — Сразу! Они мне все равно не поверили. Арестовали, отправили в Челябинск и сдали белочехам. На расстрел.

— Ну, и что ж тебя не расстреляли?

— Да лучше бы расстреляли, чем вот так вот сейчас стоять перед старыми боевыми товарищами и бесконечно оправдываться. Ты, Филин, думаешь, это легко? Доказывать, что ты не предатель, не враг, что ты не сдал своих товарищей, что никто из-за тебя не погиб, что из-за чудовищного стечения обстоятельств ты ничего не успел сделать во имя победы нашей революции. Легко, как думаешь? А скрываться чуть не 10 лет в Китае — легко? А отсидеть за преступления, которых не совершал — легко?

— Ладно тебе скулить. Гимназистка какая-то, — старший явно злился и был не расположен к старому соратнику. А Кузину Стоянович-Мячин неожиданно понравился. Искренний товарищ. Хотя, конечно, перейти на сторону белых… Но ведь симпатичный мужик-то. А вдруг и впрямь разведчик? Так тогда он просто герой!

— Как же ты из-под расстрела ушел?

Гулаговец как-то сдулся.

— Жена выкупила.

— Как выкупила?

— Так выкупила. Взятку дала следователю контрразведки. Он и написал, что меня расстреляли. По всем документам я числился покойником.

— Надо же, какие добрые следователи работали у чехов в контрразведке! — язвительно протянул мужчина, сидевший у окна. Кузе он показался знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел.

Стоянович сверкнул на него глазами.

— Добрые? Да уж, добрые. Если бы они узнали, что я не просто красный командир, который перебежал на их сторону, а командующий фронтом…

— Да какой ты, к свиньям, командующий! — возмущенно крикнул сидевший у окна. — Ты ж все дело провалил к чертовой матери! Я тебя, засранца, в Уфу зачем послал? С девками гулять? Или с беляками воевать, фронтом командовать?

— Фронтом? — Стоянович злобно впился в него взглядом. — А ты, Николай Ильич[4], подумал, какими силами я буду этот фронт создавать, а? Армии набирать? Дивизии? Полки? Из кого? Ты мне что дал, кроме поручения? Мандат? Вот и получили мы вместо важнейшего фронта твою подпись на бумажке да мой наган.

— Работать надо было, — проворчал Николай Ильич. — А не блядовать. Ладно, мы с тобой еще тогда поняли, что целый фронт создать не удастся, но ведь армия-то у тебя была!

— Этой «армии» и на полк не набрать — тысяча штыков без малого, смех один!

— Ну да, ну да. Какому-то паршивому Комучу собрать боеспособную армию удалось, а комиссару из Совнаркома — не удалось!

— Да что ты несешь-то? И им не удалось! Нагнали пять сотен при двух орудиях — тоже мне, армия!

— Вот ты и попал! У них пять сотен, а у тебя — тысяча! И не справился? При таком-то перевесе?

— Не справился! — Стоянович почти кричал. — Потому что у меня тысяча мужиков в лаптях, а у них пятьсот кадровых при винтовках! Сам бы попробовал!

— А то я не командовал!

— Да видели мы, как ты командовал!

— Подождите, — перебил старший, с интересом наблюдавший за перепалкой. — Что-то я не понимаю. Какой фронт? Какая армия? Это кто перед нами? Старый товарищ по дореволюционной работе Костя Мячин — или какой-то там командарм?

— Да не был он командармом, — отмахнулся Николай Ильич. — Так, одно название. Потому и фронт развалил. И погнали они нас, да так, что позор один! А тут еще второй позор — наш командарм на ту сторону перебежал и воззвание написал: «Давайте, мол, красные армейцы вслед за мной бежимте к белым!»

— Да что ж ты одно и то же талдычишь-то! — закричал Стоянович. — Русским языком тебе говорю: это была разведоперация! И вообще, под воззванием не я подписан, а Яковлев!

— Хороша разведоперация, — пробурчал Николай Ильич. — О которой не знает даже член высшего военного совета республики.

— Погодите, — старший хлопнул по столешнице. — Дайте разобраться. Тут еще какой-то Яковлев появился. Это кто?

В комнате повисло молчание. Все внимательно смотрели на Стояновича. Николай Ильич неожиданно икнул, и в комнате запахло алкоголем. Филин поморщился.

— Яковлев — это тоже я, — наконец нарушил молчание гулаговец.

— Так ты еще и Яковлев? Не только Стоянович?

Мячин пожал плечами.

— А что тут такого? Я такой паспорт выправил за границей, когда возвращался в Россию. Василий Васильевич Яковлев.

— А это не тот Яковлев, который хотел царя в Германию увезти? — встрял кто-то из присутствующих.

— Ахинею не надо нести, — зло и резко ответил Стоянович. — Никуда я его не собирался увозить, кроме как в Москву, на революционный суд.

— Так и этот Яковлев — опять ты?

— Да.

— Будет врать-то! — встрял один из мрачных. — Тот Яковлев — бывший морской офицер, и он действительно хотел царя спасти, с поддельным мандатом.

— Что за бред! — Стоянович вскочил, уронив стул. — Эту операцию мы с Яковом проработали детально, но Екатеринбург поломал всю игру! Если бы не паникеры из Уралсовета с их скоропалительными решениями, то весь мир бы увидел, как революционная Россия судит преступного царя! И тогда — вполне возможно, что и в Германии, и в Венгрии революция победила бы, потому что правда всегда побеждает. А они правду спрятали и вместо справедливого суда устроили позорное смертоубийство! И если бы товарищ Андрей тогда не пошел на поводу у этих болванов, то кто знает, может, и не бродили бы сейчас по Европе эти Анастасии дурацкие!

Кузин вздрогнул, вспомнив тоненькую картонную папку на своем столе. И посмотрел на Финкельштейна. А тот как бы незаметно подмигнул: видал, брат, какие дела? Для того тебя и привел!

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ. САМАРА, 1915

Она сама придумала себе это имя. Потому что Клавдия Сорокина — это пошло. Клавдия Сорокина — это купеческая дочь, а Клодет Сорель купеческой дочерью быть не может, это — певица из Парижа.

А как бы вы поступили, если бы родились в Самаре, росли третьей дочерью в семье купца второй гильдии, донашивали за сестрами платья, играли в их растрепанные куклы, и жизнь ваша была бы расписана еще до рождения: гимназия, замужество, дети, хозяйство и… И все. Ради этого жить? Клавой Сорокиной? Увольте, господа. Она будет не просто красавицей — тут Господь ее, по счастью, не обделил — но роковой красавицей из романов, которыми одноклассницы тайно обменивались на переменах. И благородные мужчины будут падать к ее ногам — так ей казалось. Она плохо представляла, что для этого надо делать, и где-то в глубине души понимала, что для этого недостаточно просто смотреть томным взглядом, вскидывая ресницы и высокомерно протягивая руку для поцелуя, как книжные героини. Но вот что для этого надо делать?

Впрочем, пока она никого покорять не собиралась. Сейчас надо было окончить гимназию, а вот тогда уже и бежать из опостылевшей Самары в столицу, в Питер. Там — жизнь, настоящая, а не тухлое самарское прозябание. Но, как бы спрашивала робкая Клава Сорокина, вот ты приехала в Петербург, а что дальше? Одному Богу известно, что дальше. Чем черт не шутит, может дальше махнуть в Париж. Нет, не — «может», а — только в Париж! Даже Петербург — это лишь короткая остановка на пути в столицу мира, в город художников, поэтов, жгучих красавцев и соблазнительных женщин, среди которых она будет самой соблазнительной.

Она будет певицей. Она будет петь песни, но не те глупые романсы, что мычат ее сверстницы, млея от еще не испытанной страсти. Она будет петь песни, написанные на собственные стихи. Значит, она будет еще и поэтом. Настоящим. Как Анна Ахматова.

Клава прятала от родителей неприличный сборник стихов, вышедший в прошлом году и купленный на подаренные крестной деньги. В те редкие-прередкие минуты, когда удавалось остаться одной, она доставала завернутый в белую тряпицу томик, внимательно рассматривала красивую даму на обложке. Дама была древнегреческой богиней, стоявшей на берегу русского пруда, печально глядя вдаль. И Клава — нет, уже не Клава, а Клодет! — представляла себя вот такой же стройной богиней с печальным мудрым взглядом. А на следующей странице резвились голые ангелы с прорисованными детскими членами — их Клодет тоже рассматривала, это было забавно. У мужчин, конечно, все устроено совершенно иначе, ей еще предстоит увидеть настоящий мужской орган, холодея от собственной растленности, думала Клодет, но в качестве пособия пока сойдут и пухлые ангелочки.

Однако главным в этой книге все же были не рисунки, а стихи. Они вгоняли в жар и в краску, они заставляли вздрагивать, представляя что-то такое, что было вовсе непредставимо. Самое любимое, читанное-перечитанное:

Муж хлестал меня узорчатым,

Вдвое сложенным ремнем.

Для тебя в окошке створчатом

Я всю ночь сижу с огнем.

Клодет, внутренне сжавшись, представляла, как впивается узорчатый кавказский ремень — почему-то представлялся именно кавказский! — в ее нежную кожу, оставляя багровые кровоточащие следы, и тогда внизу становилось влажно и тепло. Нет, она не представляла — она буквально чувствовала, как больно сидеть на этих набухших рубцах, но упорная гордая женщина, превозмогая боль, все равно будет упорно ждать любовника, подавая ему знак свечой. В своих мечтах Клодет доходила до того, что ощущала, как страстно и нежно ее возлюбленный трогает губами следы от тонкого узорчатого ремня. Так хотелось испытать и эту жгучую боль, и унижение, и страсть, с которой прекрасный юноша будет целовать ее в ягодицы, и от этих мыслей бедра покрывались гусиной кожей. А иногда сводило сладкой судорогой, стремительно летящей от низа живота до затылка, обжигая по пути все, на что натыкалась, летела как стремительный дракончик, вырвавшийся на свободу из темницы.

Потом становилось легко и пусто, только до слез хотелось, чтобы кто-то сильный и стройный ласково обнял, прижал к себе, гладя по волосам. И, расчесываясь перед сном, уже в ночной рубашке переступая босыми ногами по холодному полу, она глядела на туго натянутую простыню и повторяла вслед за своим кумиром: «…лучи ложатся тонкие на несмятую постель». Господи, кто б ее смял-то уже, постель эту!

Там был настоящий мир.

Там люди переживали настоящие страсти, женщины страдали, надевая перчатки не на ту руку, там мучающийся неразделенной любовью мужчина, кривя губы, уговаривал красавицу не стоять на ветру, там тихие девушки птичьими голосами звали в белом поле любовь.

А в Самаре по улицам ходили некрасивые люди, важно раскланиваясь друг с другом и из всех развлечений выбирали одно: прогулку под ручку по Соборной площади вокруг Кафедрального. Сестра Катя вышла замуж за папиного приказчика, и папа сделал его компаньоном. А этот мерзавец строил Клодет глазки и сально подмигивал. Она отворачивалась, было жалко Катю, но зачем, зачем она вообще выходила замуж? Чтобы стать такой же толстой и сварливой, как мама?

Подружки в гимназии были все ужасные дуры. Шептались, хихикали, обсуждали какие-то глупости, к которым Клодет даже не прислушивалась. Из-за этого она потеряла подругу детства Ольгу Синебрюхову: той тоже оказались интересней блузки из рубчатого вельвета, а не раздумья о том, чем жить — страстями или разумом. Одноклассницы, считала Клодет, и слов-то таких не знали. Дуры и дуры. Синебрюховы.

Из учебы старалась налегать в основном на то, что могло пригодиться на выбранном пути. Французский язык — само собой, по нему она была первой в классе. Немецкий — пусть будет, лишний иностранный язык никогда не помешает. Рисование, история — конечно. Словесность — естественно. А вот математика, чистописание, рукоделие — кто это все выдумал? Кому это надо? Неужели она будет тратить драгоценное время, учась подшивать постельное белье? Девочки старательно клали стежки, щурясь, вдевали нитку в иголку, а она их презирала. Клуши. Бабы. Зачем, ну зачем их родители тратят деньги и время, если предел мечтаний этих животных — выйти замуж и нарожать детей. На что им гимназия? Латынь и география чем помогут в кулинарных хлопотах? Им и надо учить, хлопотам этим. А не естественным наукам, от которых сводит скулы, и которые забываешь через минуту после урока. И спать они с мужьями будут, всем своим видом показывая, что лишь уступают домогательствам этих ужасных развратников, и что если бы не дети, без которых женщина не мыслит себе жизни, то ни за что не раздвинули бы ноги. Им и в голову не придет, какое острое наслаждение может испытать неверная жена, которую злой муж лупит тяжелым ремнем. Неверность — для них грех, какая уж там свеча в окошке для любовника.

Правда, сама Клодет этого всего тоже пока не испытала. Но ведь это только пока.

Иногда, сказавшись больной, когда вся семья отправлялась в церковь, она раздевалась донага и бросалась рассматривать себя в большое зеркало в родительской спальне, замирая от сладкого ужаса: что будет, если кто-то из них неожиданно вернется? Щеки горели, когда она на цыпочках бежала обнаженной через анфиладу комнат. А из зеркала на нее смотрела ничем не примечательная девушка с небольшой аккуратной грудкой и стройными бедрами. Ножки, может, были и коротковатые, зато ровные, без этих ужасных толстых бедер и щиколоток. А удлинить их можно каблуками, большое дело! Талия на месте, животик плоский с круглой вмятинкой пупка. Она поворачивалась, чтобы рассмотреть себя сзади и тоже оставалась довольна — есть что похлестать будущему супругу! И смеясь, стремглав бросалась к себе в комнату, выдавая потом родным свои пылающие щеки за болезненную горячечность.

А мать с отцом, попивая чай из тонких фарфоровых блюдец, вполголоса обсуждали, что непонятно в кого Клавдия уродилась такая, вся какая-то нервная, злющая, слова ей не скажи, о чем-то думает, думает все время, да все книжки свои читает, а чего в этих книжках хорошего? От них темные круги под глазами, да глупости в голове. Кто ее замуж такую возьмет? Наказание одно. Мать, конечно, догадывалась, отчего у младшей дочери так горят щеки, но отцу благоразумно ничего не сообщала. Спокойней будет.

За мечтами и раздумьями Клодет не заметила, как началась война. Вернее, заметить-то она заметила, но сама война ее совсем не заинтересовала. Потом, когда она сообразила, что через год оканчивает гимназию, а в Париж теперь не попасть — вся ж Европа воюет! — то чуть не разрыдалась. Ну почему ей так не везет? Окончи она курс годом раньше — уже гуляла бы по Монмартру в шляпе с широкими полями, интересничала с художниками и пила бы абсент. Она не знала, что такое абсент, но его пили все парижские люди искусства. Впрочем, она вообще никакого алкоголя еще не пила, кроме церковного кагора.

Год назад школу закончила сестра Юлия. И, естественно, ни в какой Париж не поехала. Все жениха искала. Самое интересное, что нашла — корнета Рижского драгунского полка, непонятно каким ветром занесенного в их город. А теперь жених вместо свадьбы отправлялся на войну, прямо как в пошлом романсе. Юля, опять же как в романсе, целыми днями рыдала, да еще и по ночам всхлипывала, что было уж совсем невыносимо, спали-то они в одной комнате.

А вот папины дела из-за войны пошли в гору. Клодет понятия не имела, чем он торговал, он что-то рассказывал, но она никогда не запоминала. Зачем? А тут это самое срочно понадобилось для армии. Дом заполнили наглые молодые люди с расширенными зрачками. Они двусмысленно подмигивали сестрам, а один даже попробовал потрогать Клодет сзади, за что получил полновесную оплеуху, но не испугался, как она ожидала, а расхохотался. И ведь и после продолжал свои отвратительные подмигивания, мол, у нас с тобой, девочка, есть маленький секрет, но мы про него никому не расскажем, да? Клодет задыхалась от возмущения, но ничего не могла противопоставить этому мужскому коварству, кроме гордо вздернутого носика и полного презрения. Да что толку-то?

Самое гадкое было, что ей это даже нравилось. Где-то очень глубоко в душе, так глубоко, что она сама себе не была готова в этом признаться, но ведь нравилось же. И маленький дракончик там внизу шевелился и согласно кивал. Ему тоже нравилось, поганцу эдакому.

Чем ближе приближалась желанная дата конца учебы, тем тревожнее становились знамения. С одной стороны, наши отобрали у австрияков Перемышль. Где этот Перемышль находится, Клодет понятия не имела, но все вокруг только и гудели: «Перемышль! Перемышль! Перемышль!» Наверное, это была очень значительная победа. С другой стороны, в газетах написали ужасное: германская субмарина потопила «Лузитанию», утонула целая тысяча человек. Сестра Юлия залилась слезами, представив, что там был ее корнет (что он там мог делать — непонятно, но Юля теперь ревела при каждом удобном случае, Клодет прямо ненавидела уже этого корнета несчастного). Сестра Катя, беременная и сильно подурневшая, тоже переживала из-за этой «Лузитании», как будто там были ее родные. А вот Клодет, сколько ни старалась, никак не могла вызвать в себе жалость к утопшим. Нет, конечно, их было жалко. Но так сильно из-за этого переживать? Война же. А на войне…

И еще она все время писала стихи. Старалась не подражать кумиру, найти что-то свое, но не получалось, все время выходило «как у Ахматовой», то есть конечно, не как у Ахматовой, а намного, намного хуже. И от этого становилось страшно: а вдруг она бездарна? Неужели она не сможет писать песни на свои стихи, неужели никогда толпа поклонников не будет умолять ее спеть на бис, ну, хотя бы один куплет? И она бесконечно заполняла аккуратным гимназическим почерком листок за листком в толстой тетрадке, но потом перечитывала, и от прочитанного хотелось завыть как сестра Юля.

Он сошел со ступени авто,

Улыбнулся, светлея лицом.

А она прошептала: «Не тот!»

И при всех назвала подлецом.

— Какая пошлость! — чуть не плача говорила она себе. — Господи, ну, откуда во мне эта пошлость?!

«Нет, — уверяла она себя. — Дело не в отсутствии таланта. Дело всего-навсего в том, что я не пережила ничего из того, о чем пишу. Чтобы от моих строк девушки покрывались гусиной кожей, нужно хотя бы раз самой ей покрыться — от мужских прикосновений, от нестерпимой боли измены, испытать, что чувствует женщина, когда ее бросают. Чтобы знать, как пахнет дым тонкой дамской пахитоски, надо хотя бы раз подержать в руках мундштук с сигаретой. Чтобы знать, как кружится голова от шампанского, надо бы этого шампанского выпить, может быть, даже целую бутылку. Как кружить голову мужчинам, если ты и не целовалась ни разу? Откуда возьмется порочный, сводящий с ума взгляд, если ты этого порока и не нюхала? Я ничего не знаю. И когда кончится эта проклятая война, когда уже можно будет вырваться из этого гадкого мирка, я стану совсем старой. Не старухой, но старой. Разве можно в 20 лет испытывать те же чувства, что в 16?!» И ей становилось дурно от того, что жизнь проходит бессмысленно.

В Самару приехал московский театр. Весь городской бомонд, расфуфырившись, надушившись отвратительными сладкими духами, отправился в театр на Дворянской — смотреть спектакль из купеческой жизни. Ну, а что еще должны были привести в их город из старой столицы? Ясное дело, только про купцов.

Но Клодет неожиданно понравилось. Особенно тонкий ироничный актер, игравший Жадова. Симпатичный такой. И она, немея от собственной отчаянности, решилась. После спектакля у служебного выхода кружили в нетерпении поклонницы с ужасными толстыми букетами цветов. Глупость какая. Клодет всем своим видом старалась показать, что она к этим идиоткам не имеет никакого отношения, у нее свой интерес! Нервно теребила тетрадь со стихами: а вдруг произойдет чудо и он скажет: «Это прекрасно! Вам надо писать! Вы — талант!». И очень боялась, что он равнодушно пожмет плечами и пробормочет что-то вежливое. Ужасно. Это будет ужасно. После этого незачем будет жить.

Молодой актер вышел, идиотки завизжали и ринулись к нему. Он благосклонно принял букеты, подписал несколько афишек, и когда толпа поклонниц заметно поредела, к нему с деланно равнодушным видом подошла и Клодет.

— Я бы хотела показать вам кое-что из написанного мной, — строго сказала она.

Он внимательно посмотрел на нее, и даже в неярком свете газового фонаря стало видно, что он далеко не так молод, как казался, и что у него печальные глаза все в морщинках.

— Девушка, милая, я всего лишь актер, я ничего в этом не понимаю.

И она растерялась.

— Так кому же мне показать?

Он пожал плечами.

— Я не знаю, красавица. Попробуйте почитать нашему режиссеру, он в этом уж всяко больше моего смыслит.

— И как мне его найти?

— Ну, как? Или в театре, или в гостинице. Скажите, что это я вас направил.

Она кивнула, судорожно сглотнув.

Еще не хватало! Отправиться к мужчине в гостиницу!

И тут же разозлилась на себя: чем она лучше этих купеческих клуш? Такая же ханжа, как и все, так же дрожит: а что про нее скажут?! Выше этого надо быть, художник должен быть свободен от этих глупостей! И, чувствуя себя Ифигенией, добровольно всходящей на жертвенник, отправилась наутро в гостиницу.

Как она потом смеялась над той зажатой провинциалкой, которой была!

Все оказалось проще, чем она думала. Никто не стал тащить ее в номера, чтобы немедленно овладеть, сорвать, так сказать, цветок невинности. Режиссер, плотный мужчина средних лет, с дурно повязанным галстуком, спустился к ней в холл, взял тетрадь, сказав, чтобы приходила завтра вечером, он, конечно, почитает и непременно выскажет ей свое мнение.

— Как вас зовут? — поинтересовался он.

— Клава, — по привычке ответила она, и тут же выругала себя. «Клава!». Хоть бы Клавдия! И добавила — Клавдия Сорокина. Клавдия Серафимовна.

Думала выйдет солидно, а вышло ужасно глупо.

— Очень приятно, Клавдия Серафимовна, — кивнул он. — Я — Даниил Петрович Десницкий.

И довольно бесцеремонно оглядел ее с головы до ног, отчего она покраснела. И опять возненавидела себя за этот стыдливый румянец.

— А вы никогда не думали о том, чтобы стать актрисой, а, Клавдия Серафимовна?

У нее пересохло во рту. Вот оно!

— Думала, — она старалась держаться свободно, но чувствовала, что выходит не свободно, а развязно.

— Что вы говорите?! — изумился режиссер. — А что же вы умеете представлять? Поете? Танцуете?

— Я пою, — снова получилось неловко.

— Но это же прекрасно! Я могу вас послушать?

— Если хотите.

— Мечтал бы, — он галантно поклонился. Неужели он над ней издевается? Или все же пытается соблазнить? А может все проще, и он взаправду ищет певицу?

— Так как? — он настойчиво смотрел на нее.

— Да хоть сейчас, — она не верила, что сказала это.

— Тогда пойдемте.

Он провел ее в общую гостиную, где стоял рояль. Открыл крышку, придвинул скамеечку, сел, положив руки на клавиши.

— Что бы вы хотели спеть?

— Я, знаете ли, пишу песни сама, — ей по-прежнему казалось, что все это происходит не с ней. В голове было мутно, и она — очень странно! — видела саму себя, как бы со стороны. Это она, Клава Сорокина стоит перед московским режиссером и будет ему петь свои стихи? Или это рождается новая звезда, Клодет Сорель?

— И музыку сами пишете? Что вы говорите! — снова удивился режиссер. «Интересно, это он искренне удивляется или актерствует», — вновь подумала она. Но только кивнула в ответ.

— Прошу! — он уступил ей место у рояля, но она помотала головой. Играть она не умела. Зато голос у нее был сильный. И природный слух. Не фальшивила. Десницкий даже удивился.

— А ведь вы и вправду хорошо поете! И голос у вас сильный, интересный. Слова, конечно, слабенькие, но поете хорошо. Очень хорошо. На чьи стихи этот романс?

— На мои.

— О, Господи! Простите, ради Бога, я вовсе не хотел вас обидеть! — режиссер засуетился. — Единственное, что я пытался сказать — что над текстами еще надо бы поработать.

Это она и без него знала.

Домой летела, восторженная. Даже Юля не раздражала своим вечно несчастным видом. Завтра у нее прослушивание перед труппой. Правда, Десницкий назначил его на то же время, что и занятия в гимназии, но кому теперь сдалась эта гимназия? Пропустим один день, ничего страшного!

Главное, ничего никому не говорить, а то сглазишь. Хотя так и распирало не говорить — кричать!

Режиссер был крайне любезен, представил ее труппе, сообщив, что разыскал на волжских плесах истинный самородок, прекрасную певицу с огромным будущим. А сейчас он хотел бы вместе с ней показать несколько песен и романсов, может быть их получится вставить в спектакль, который они сейчас репетируют — новую пьесу Мориса Меттерлинка[5] «Мария Магдалина».

Клодет не верила. Просто не верила. Так не бывает. Не бывает такого везения.

— Нет, конечно, с Клавдией Серафимовной придется позаниматься, — продолжил Десницкий. — Но я уверен, что она сможет стать частью нашего дружного братства.

Боже, как Клодет трясло! Она же не сказала им, что еще гимназистка! Ей же до окончания осталось всего-ничего, какой-то месяц. Но разве можно выбирать — гимназия или театр? А как же мама? Папа? Что с ними будет, когда они узнают? Да ничего не будет, неожиданно

злобно подумала она. Переживут. Жизнь моя, живу ее — я, и живу только один раз. Кто позаботится о моей судьбе, если не я сама? Конечно, надо бежать с театром! О чем тут думать-то вообще? Неужели, неужели сбывается?

МАРИЯ. ТОБОЛЬСК, ВЕСНА 1918

Это ужасно, в таком признаваться, но Mama меня в последнее время безумно раздражает. Она стала такая нервная, с ней положительно невозможно разговаривать. У меня такое ощущение, что ей вообще никто кроме Papa не нужен, и ее никто кроме Baby не интересует. Ей все время плохо, она всегда не в духе. В отличие от Papa, который, кажется, вообще не реагирует на происходящее. Что, наверное, тоже плохо.

Конечно, Mama всегда была очень болезненной, ее мучают мигрени, а тут еще постоянные заботы о Маленьком, страх за него. Мне даже представить трудно, какая это боль, и какой это постоянный изматывающий ужас, когда ты понимаешь, что каждая минута может стать для твоего ребенка последней.

Но ведь я тоже ее ребенок! Да, только в отличие от Алексея, здоровая и крепкая. Но разве это означает, что меня нужно меньше любить? А мне все время кажется, что Mama et Papa стали любить меня меньше. Не так, как раньше.

Мне очень стыдно, я понимаю, что нельзя винить их за ту ситуацию, в которой мы все волею судьбы оказались. Но как они не видят, что плохо не только им и Маленькому?

Наверное, я monstrous egotist[6], раз думаю только о себе. И это тоже ужасно. Но, с другой стороны, почему всем можно думать только о себе, а мне — нельзя? А что, Оля и Таня не думают только о себе?

Даже Швыбз, с которой мы всегда были самыми близкими подругами, сейчас от меня отдалилась. Швыбз — это Настя. Такие прозвища мы с ней друг дружке придумали: я ее называю Швыбзик, а она меня — Туту, или Тютя. Я и собачку свою, необычайно игривую, без устали носящуюся по комнатам, назвала Швыбзом. Анастасия пытается быть прежней, как всегда всех разыгрывает, но если раньше меня это смешило, то теперь раздражает. Все же девице 17 лет скоро, могла бы и угомониться, ей-богу. Впрочем, о чем это я? Как я могу обвинять других в эгоизме, когда сама — первая эгоистка в семье?

Нет, это я изменилась, я стала гадкая, а другие остались прежними.

Может быть, это все происходит от того, что мне страшно, от того, что я не понимаю, что происходит. Страшно по-настоящему, до холодного позвоночника. Даже молитвы не помогают, хотя всегда помогали, и я стараюсь, стараюсь изо всех сил. Но никак не могу сосредоточиться, каждый раз вспоминаю Царское, и Ливадию, и то, как Papa читал нам Тургенева по вечерам, и какой ласковой могла быть Mama, и как хорошо, по-доброму мы жили — тогда мне хочется плакать. И я плачу вместо молитвы. Господи, как же мне страшно!

И еще этот Тобольск — ужасный город, он очень, очень провинциален, в самом плохом смысле. Скучно здесь. Хотя, наверное, если бы нас так не охраняли и давали бы свободно ходить, куда мы захотим, то было бы не так тоскливо. Но как представлю, что мне скоро целых 19 лет, что жизнь, можно сказать, проходит мимо, что где-то по улицам ходят дамы в красивых платьях, в шубках с муфточками, держат за локоть подтянутых офицеров — хоть волком вой! А я тут брожу среди привычных до зевоты лиц, в нелепом пальто шинельного сукна и чувствую себя толстой уродиной.

Кто меня такую сможет полюбить?

Интересно, а что сейчас делает Коля, Николай, Николай Дмитриевич? Смешно вспоминать, как я была влюблена в него, затянутого в морскую форму, которая ему неимоверно шла. Особенно парадная, белая. Господи, каким я была ребенком! Даже имела глупость просить Papa разрешить нам «отношения». Дурочка, что я понимала в отношениях? И что я в них понимаю сейчас? До 19 лет дожила и ни разу ни с кем не целовалась. По-настоящему.

Боже, о чем я! Это же грех, грех.

И вообще, мне пока нет девятнадцати, пару месяцев еще побуду восемнадцатилетней девицей.

Ну, вот видите, о какой чепухе я думаю? Надо будет сжечь все эти записки, мне даже думать противно, что кто-то будет читать, о чем думала глупая девочка, будет надо мной насмехаться. Не хочу!

Оля уже сожгла свои дневники. Таня понимает, что сделать это совершенно необходимо, но только плачет. Они с Mama все время плачут. Настя как всегда прыгает, хохочет, смешит Baby, кокетничает с солдатами, хочется ее отшлепать, честное слово. Как и Таню с Олей — ну что за нюни они распускают? Можно подумать, я не боюсь? Я не скучаю по Царскому? Мне не жалко маму и папу?

Вот папа — держится молодцом. Как всегда.

Я его обожаю.

Эти две красотки — Татьяна и Ольга — меня в детстве постоянно изводили: сговорившись, уверяли, что Papa и Mama — не настоящие мои родители, ведь я на них совсем не похожа, значит — приемыш. И хохотали, когда я начинала реветь, убегали со смехом, а я рыдала в одиночестве, представляя почему-то, что именно папа — не мой Papa. Про маму — не знаю почему! — я так не думала, наверное, потому что она всегда была скуповата на ласку. Нет, я ее, конечно, люблю, очень люблю, но…

Не буду писать, зачем? Я их всех люблю одинаково. Одинаково.

На самом деле, я, конечно, больше люблю папу. И Швыбзика. Мне никто не верит, но я помню, как она родилась, хотя мне было всего два года. Из-за того, что она родилась, мой день рождения получился немножко не таким веселым, хотя, что я тогда могла понимать? Все были заняты Настей, а Mama ужасно нервничала из-за того, что опять родилась девочка. Только Papa смеялся, радовался, я не помню, что он мне тогда подарил? Куклу? Нет, не помню. А Швыбзика помню — толстый красный младенчик. Впрочем, она такой и осталась. Mama все переживала: почему две старших дочери — высокие статные красавицы, а две младших — плотные румяные девицы. Нет, правда, Таня и Оля такие красивые, что была бы я мужчиной, непременно бы в них влюбилась! В обеих! И Анастасия очень симпатичная, только кривляется все время. Ну, это пока маленькая. Мне тоже все говорят, что я красивая, Papa даже как-то сказал, что я — самая красивая из всех дочерей, но потом смутился, до чего это непедагогично, так же нельзя говорить.

Ну, я-то знаю, что он хотел просто меня утешить, потому что в такую уродину влюбиться невозможно.

А я так хотела, чтобы Коля, старший лейтенант флота Деменков, в меня влюбился. Ну, я ж даже младше нынешнего Швыбза была тогда. Все мечтала: я в белом платье, с букетиком, с белой лентой в волосах, и он — такой высокий, в белой парадной форме, с кортиком. Мы стоим с ним у алтаря, поет хор, и священник венчает нас, рабов божьих.

Такая глупышка. Я ведь и подпись себе придумала, подписывать письма «Деменкова». Могла сидеть часами и выводить: «Деменкова», «г-жа Деменкова», «Мария Деменкова». Фу, какая дура была! Некрасиво, конечно, так говорить.

Papa — молодец. Я всегда его обожала, а в нынешнем положении — просто преклоняюсь. Как ни пытались солдаты его унизить, ничего у них не получается. Потому что унизить можно только того, кто боится быть униженным, а Papa знает, что его унизить невозможно. И если солдат говорить императору гадости, то этим он унижает себя, а не императора. Я горжусь Papa.

А вот солдат я не понимаю. Они же все давали присягу на верность своему императору, он был их главнокомандующим. Неужели они не чувствуют подлости своего положения, когда держат его под домашним арестом? Неужели они не понимают безобразия ситуации? Ладно, солдаты, но Евгений Степанович?[7] Полковник гвардии! Очень интеллигентный, очень вежливый, предупредительный, он чудесно к нам ко всем относится. И при этом остается тюремщиком. Интересно, сам он понимает чудовищность происходящего?

Три сотни двухметровых сильных мужчин охраняют двух пожилых людей, мальчика и четырех девушек. Им самим не стыдно? Неужели гвардии полковник не может отдать им приказ, чтобы мы — под их охраной! — сели на поезд и уехали… Куда? Да во Владивосток! Сели бы там на корабль и уплыли в Англию. Там дядя Джорджи, папин кузен. И даже если корабль потопят субмарины дяди Вилли — все лучше, чем сидеть взаперти в этом отвратительном скучном Тобольске.

Или к бабушке, в Крым. Там мои тети — Ольга и Ксения, я их обожаю. И они меня — тоже. Они же наши родные, почему мы не можем быть вместе? Почему мы должны торчать в этом ужасном Тобольске вместо того, чтобы жить в прекрасном дворце в Ливадии? Papa говорил, что просился отпустить его с семьей в Ливадию, это было бы прекрасно! Но ему не ответили.

Нет, правда, кому было бы плохо от того, что полковник Кобылинский отвез бы нас в Крым?

Я очень глупая, да?

Ну и пусть я глупая, но я не понимаю, зачем нас так охранять. Papa, конечно, делает вид, что все нормально, что все идет как положено, и играет с гренадерами в шашки. И от этого всем должно быть покойно и тепло на душе, потому что лучший из нас спокоен и уповает на Всевышнего. Вот только мне от этого, наоборот, тревожно очень. И страшно. Почему дядя Джорджи нас не забирает?! Хотя я, наверное, не смогла бы нигде жить, кроме России. Все-таки я — русская. Дочь русского царя. А с другой стороны, все равно меня бы отдали замуж куда-нибудь в другую страну. Странно. Как бы я жила в другой стране? В какой-нибудь Румынии. Ой, нет. Они хоть и православные, но этот их Кароль[8] такой противный! И, по-моему, тайный эротоман. Хорошо, что Оля за него не вышла, не говоря уж обо мне!

Но если смотреть не на Кароля противного, а на ситуацию вообще — придется же мне когда-нибудь уехать с мужем от Mama и Papa.

С мужем. Что это такое? Заботиться о совершенно чужом человеке, ложиться в одну кровать с кем-то, кого ты совсем не знаешь, может, даже не симпатичным совсем — только для того, чтобы делать наследников его трона? В этом, конечно, и есть предназначение принцессы, но я бы хотела лучше как Mama и Papa — любить друг друга всю жизнь, преданно и нежно.

Нет, все-таки я очень глупая. О чем я сейчас думаю? Думать-то надо совсем о другом.

Я когда этого комиссара увидела, он мне показался довольно симпатичным. Я потом поняла почему: у него в открытом вороте была видна матросская полосатая фуфайка. Я сразу Колю вспомнила, как он водил меня к себе на крейсер, там все матросы были в таких фуфайках. И, как ни странно, комиссар прекрасно говорил по-французски. Я даже поразилась — с такими тонкостями, которые только тот, кто долго жил в Европе, может знать. Вежливый такой. Но он-то нам всю обедню и испортил.

Оказывается, нас должны куда-то перевезти, Яковлев не сказал куда, сколько Papa его ни расспрашивал.

Причем, ехать надо срочно, буквально, сегодня же ночью.

— Подъем в полчетвертого утра, — сказал комиссар. — И сразу же выезжаем.

Он очень торопится, непонятно почему.

Впрочем, понятно. У этих комиссаров какие-то разногласия, я краем уха слышала, как полковник Кобылинский разговаривал с Papa. Нас почему-то хотели отвезти в Екатеринбург. Зачем? Разве Тобольск недостаточная дыра?

— Понимаете, Николай Александрович, нас с вами спасает только то, что они там друг с другом не могут договориться. Один отряд этих башибузуков требует отвезти вас в Омск, другой — в Екатеринбург. Пока они спорят — мы в безопасности, потому что силы их примерно равны.

— Евгений Степанович, а как же ваши молодцы? — удивленно спросил Papa.

Кобылинский печально усмехнулся.

— Молодцев моих с каждым днем мне все труднее удерживать. Да что там удерживать. Я вам честно скажу: никакого влияния на них я уже не имею. Авторитет мой тает с каждым днем, боюсь, что в решительный момент он растает окончательно.

— Неужели все так плохо?

— Плохо, Николай Александрович, очень плохо. Спасти нас могут только две вещи — если из центра пришлют жалование моим, как вы изволили выразиться, «молодцам» или если появится третья сила, которая сможет пересилить эти две.

А я по-прежнему никак не понимала: почему нужно было столько ждать? Если Евгений Степанович так заботится о нашей безопасности, почему мы еще полгода назад не двинулись под охраной его «молодцев» в действительно безопасное место? Когда я спросила об этом Papa, он, вздыхая, попытался мне объяснить, что есть приказ, что военный человек обязан выполнять приказы, даже если они ему совсем не нравятся, а я тщилась понять: если твоя совесть не позволяет тебе выполнять этот приказ, то что важнее — воинский долг или совесть? Мне кажется, что совесть, но я девочка, могу чего-то не понимать. Все-таки армия и приказы — это чисто мужское дело.

Сейчас проблема была в другом. Алексей опять как назло накануне ударился, ноги у него чудовищно распухли, и он совсем не мог ходить. А Яковлев категорически не был согласен отложить отъезд до выздоровления Baby. Он неимоверно спешил по одному ему известным причинам, понять которые нам не было никакой возможности, и очень злился от того, что Цесаревич заболел так не вовремя. Все бегал на телеграф, с кем-то переговаривался, а потом заявил, что ничего не отменяется, Papa едет с ним, пока не вскрылись реки и еще можно добраться по Тюмени, пересекая их по льду. Опасно, конечно, но делать нечего. Иначе они здесь застрянут, пока не сойдет лёд, а на это нет времени.

Papa, конечно же, отказался. Очень резко — я никогда такого не видела, даже дверью хлопнул. На комиссара это, однако, никакого впечатления не произвело.

— Николай Александрович! Боюсь, что от вашего желания это совершенно не зависит. Вы можете противиться — безусловно, ваше право. А я — так же безусловно — не стану применять к вам и вашим близким силу. Но это — я. Проблема в том, что в этом случае мне придется уехать, а вам пришлют другого комиссара, и я не могу поручиться, что он будет столь же гуманен, как я.

Это было очень неприятно. Впрочем, неприятно — это understatement[9]. Я, честно говоря, просто испугалась. Вспомнила всех этих комиссаров, которых за последний год навидалась предостаточно. Да и солдаты, которые нас охраняли и поначалу казались такими милыми, вряд ли будут нас и дальше защищать ценой своей жизни, если эти бандиты решат взять нас силой. Пока еще защищают, но кто поручится, что так будет и дальше. Меня прямо сжало всю, так стало страшно.

Но что же делать?

Papa курил и молчал. Тогда вступил в разговор полковник Кобылинский.

— Василий Васильевич, ну а что же вы предлагаете? Бросить больного ребенка? Бросить семью, дочерей? Ради чего? Вы хотя бы сказали бы, куда вы его везете и с какой целью.

— Этого я сказать не могу, не уполномочен, — сухо ответил Яковлев. — Но выехать надо самое позднее сегодня ночью, иначе, повторяю, лед вскроется, и мы все тут застрянем на несколько недель. Этого я допустить не могу. Так или иначе, надо ехать.

Кобылинский хотел сказать что-то еще, но Papa остановил его:

— Не надо, Евгений Степанович. Я подчинюсь силе и поеду. Семья присоединится потом.

Помолчал и добавил:

— Если пожелает.

У меня защипало в носу. Не хватало еще разреветься! Ну как он может так говорить! Понятно, что мы все разделим одну с ним участь!

— Я еду с мужем, — неожиданно сказала Mama. Сказала по-французски, как всегда делала, когда все вокруг понимали этот язык.

— Не надо, Аликс, — мягко сказал Papa, тоже по-французски. — Маленькому ты нужнее.

Но Mama встала стеной:

— Ни в коем случае! Разве ты не понимаешь, в чем дело? Они хотят заставить тебя!

Она не договаривала, но мы все знали, в чем дело: Papa думал, что большевики хотят заставить его подписать мир с Германией, они там заключили какой-то ужасно позорный мирный договор, и теперь им нужна была légitimation[10]. А кто обладает авторитетом, большим, чем сам император, пусть и бывший? Mama была уверена, что немцы требуют именно этого: чтобы Papa предал союзников. А Papa клялся, что никогда, никогда не подпишет этого мира, легче даст отрубить себе руку. Ну, это он так говорил, мы-то знали, что если бы встала угроза для всех нас, он все подписал бы как миленький. Но большевики, конечно, до такого не дойдут. Даже германские шпионы не поднимут руку на семью законного самодержца, хотя бы и свергнутого, это ясно. Но крови попортить могут предостаточно.

— Ну, если выбор сделан, то я бы рекомендовал начинать паковать вещи, — на своем прекрасном французском вступил в разговор комиссар. — Времени у нас совсем мало, так что извольте поторопиться.

— А если вы, Евгений Степанович, — обратился он к Кобылинскому. — Боитесь за Николая Александровича и его спутников, то я готов взять в качестве сопровождающих часть ваших людей. Надеюсь, им вы доверяете?

Полковник сухо кивнул и вышел из комнаты.

А я все думала о мамином решении. Не знаю, я бы не смогла выбрать между мужем и ребенком. И Papa нельзя одного оставить, и больного Бэби — как бросишь? Но это же Mama! Вот она смогла принять решение.

Тут я набрала побольше воздуху и заявила:

— Я поеду с Papa и Mama.

Сами посудите, а что было делать? Эти двое совершенно разбиты, растеряны, сами ничего не могут. У Mama бесконечные мигрени и высокое кровяное давление, надеюсь, доктор Боткин поедет с нами, одной мне не справиться, я ж даже курсы сестер милосердия не окончила, как Татьяна и Ольга. Маленькая была. Papa все время занят своими мыслями, переживает, мучается, такое ощущение, что он живет не в этом мире, а в каком-то другом, нереальном. Должен же быть рядом с ними хоть один разумный человек, правда? И кто это у нас самый разумный? Ольга и Татьяна, которые будут беспрестанно рыдать вместе с Mama? Швыбзик, за которой самой нужен глаз да глаз? Какой остается выбор? Естественно, этот выбор — добрый толстый Тютя, кто же еще. Иными словами, бывшая Великая Княжна, бывшее Ее Императорское Высочество, бывший полковник 9 драгунского Казанского полка, как всегда сделала шаг вперед, взяв на себя самое трудное.

Я не знаю, они нарочно это сделали, но мы не только выехали в самое сонное время — половина четвертого утра! Мы еще ехали в ужасных кошевах — такие возки без рессор, даже не возки, а какие-то корзины, в которые успели накидать немного соломы, да и то только нам с Mama. Трясло на зимней дороге так, что доктор Боткин буквально кричал от боли в почках — у него сделалась колика. Mama постоянно держалась за виски с страдальческим выражением лица, которое меня вскоре начало неимоверно раздражать. Наверное, я все-таки дурной человек, если вместо сочувствия испытываю только раздражение. Бедная моя мама!

Тьфу, как неискренне у меня это вышло! Разве я не вызвалась помогать своим несчастным родителям? Терпите, Мария Николаевна!

У реки Тобол Яковлев сделал знак остановиться. Конные, что его сопровождали на лошадях с заиндевевшими мордами, спешились, разминая ноги. Вылезла и я, пройтись. У ближайшей к нам коняги гулко екала селезенка, я стала ее гладить по нежной коже на морде, а она время от времени фыркала, осыпая меня ледяными брызгами. Брюхо у нее заиндевело, покрылось белым пушком, а особо крупные льдинки ужасно хотелось оторвать. Еле удержалась.

Яковлев спустился к реке, потопал по льду ногой, обутой в бурку. Прошелся немного туда-сюда, задумался.

Папа тоже вышел из возка, в котором ехал вместе с комиссаром, хотел закурить, но тут обнаружил, что от тряски из папирос высыпался табак.

— Василий Васильевич, — обратился он к комиссару. — Не угостите папиросой?

Тот, ни слова не говоря, протянул папе портсигар. Судя по запаху, курил он какую-то гадость.

— Вроде пройдем, — пробормотал он, поправляя кобуру с огромным пистолетом на боку. К нему подошли бойцы его отряда, с которым он приехал. Я не написала, что их был целый отряд? Забыла, наверное.

Они о чем-то совещались, время от времени тревожно поглядывая на деревню верстах в четырех-пяти от нас. Потом комиссар подошел к Papa.

— Надо торопиться, — сказал он. — Не сегодня-завтра лед сойдет.

И, развернувшись, решительно ступил на заснеженную гладь реки.

Мы вышли из этих треклятых кошев и двинулись вслед за ним.

Яковлев шел довольно уверенно, хотя под тяжестью его тела лед проседал, угрожающе скрипел, на и без того скользкой поверхности поднималась вода. Я сразу промочила свои ботики, ногам стало холодно, нестерпимо холодно. «Не подхватить бы воспаление легких», — испуганно подумалось мне, но какой у меня был выход? Уповать на Господа и молиться о спасении душ наших.

Всадники вели лошадей в поводу, возки ехали за нами. Вокруг все скрипело и качалось под ногами. Сердце время от времени, когда скрип становился особенно сильным, ухало куда-то совсем вниз. Провалиться я не боялась — если уж лошадей лед выдерживал, то и мои лишние фунты выдержит. Только все равно было страшно.

Тем более, что стало по-зимнему быстро темнеть, а из расположенной неподалеку деревни выбежало несколько человек, что-то закричали, показывая на нас, какие-то конные бросились было в нашу сторону. Но Яковлев благоразумно оставил на том берегу часть своих людей, увидев которых конные сразу передумали и повернули обратно.

Любопытно, конечно, что же это такое там происходит, однако спрашивать комиссара я не собиралась. Еще чего не хватало.

Яковлев сам сказал:

— Уральцы. Обещали нам засаду устроить. А мы их опередили. Я ж говорил: чем раньше выедем, тем безопасней.

Река казалась бесконечной — а так, со стороны, и не скажешь, вроде не широкая. Но когда ступили на противоположный берег, все облегченно выдохнули — на суше как-то уверенней. В общем, моряком бы я стать не смогла. Разве только ходить с ними под ручку. Хотя на «Штандарте» ничего подобного не испытывала, но, может, просто маленькая была, не понимала опасности?

А потом уже спокойно, без приключений дотряслись до Тюмени. Думали, что страдания наши закончились и самая трудная часть пути уже позади. Но самое трудное только начиналось.

ДОМ НА ОСТОЖЕНКЕ-2. МОСКВА. СЕНТЯБРЬ 1934 Г

— Не про Анастасию речь! — строго сказал старший. — Ты объясни товарищам, если ты в Москву царя вез, то какого хрена на Омск двинул, а? К Колчаку?

— С ума все посходили, — Стоянович снова забегал по комнате. «Нервный какой!» — подумал Кузя.

— Какой Колчак, вы в своем уме? Адмирал в это время еще в Америке сидел и ни о чем таком не помышлял! Он в Омск только в октябре приехал.

— Ну да, тебе ли не знать! — съязвил Николай Ильич. — Ты ж к ним как раз в октябре и перебежал.

— У вас у всех память поотшибало, что ли? В октябре была Директория, а Колчак стал Верховным в ноябре только.

— Вот я и говорю: кому ж помнить-то, как не тебе, — не успокаивался пожилой дядечка. — Кому сдавался, для кого воззвания писал. Контра ты, Костя.

Стоянович предпочел на этот раз не реагировать, только зубы стиснул.

— Ладно! — остановил Николая Ильича старший. — С этим разберемся еще. Так зачем ты на Омск повернул? Куда собирался?

— Момент был такой, — сухо ответил Стоянович. — Никак мне нельзя было на Екатеринбург ехать.

— Объясни.

— Так слушайте тогда, а не спрашивайте глупости! — взорвался Стоянович, но быстро взял себя в руки, оправил гимнастерку и начал:

— Яков дал мне задание привезти царя в Москву. Сами понимаете, путь из Москвы в Тобольск и обратно — через Екатеринбург, а у меня с уральскими товарищами вышел небольшой конфликт.

— Что за конфликт? — поинтересовался кто-то из присутствующих.

Стоянович помолчал, переживая старую обиду.

— Я был назначен военкомом Уральской области. А когда приехал, то меня выгнали взашей — мол, есть у нас уже один такой.

— Кто?

— Голощекин[11], кто.

— Филипп?

— Он самый.

— И ты что, обиделся?

— А ты бы не обиделся? Я прислан из центра, я им не хрен собачий, а представитель верховной власти — а они меня — взашей. Конечно, обиделся.

— Вот в этом, Мячин, вся твоя проблема! — назидательно сказал Николай Ильич. — Ты личное ставишь выше общественного. Так нельзя. На кого ты обиделся? На старых испытанных товарищей? На тех, с кем вместе революцию готовил?

— Да брось ты, Николай Ильич, — отмахнулся Стоянович-Мячин. — Обида — дело личное. А вот то, что я после этого делом занялся, пригнал в Питер целый эшелон хлеба — это уже дело общественное. И я с ним справился.

— Вот и молодец, — оборвал старший, которого все звали Филином. — Так ты расскажи, почему тогда с царем на Омск повернул? Сбежать хотел?

— Да что вы заладили: «сбежать!», «сбежать!» — снова занервничал чекист. — Вы же меня все время перебиваете!

— Всё, всё, — примирительно сказал Филин. — Рассказывай.

Стоянович помолчал.

— Задание было — привезти Николая в Москву. Вроде, готовили суд, чтобы все было как во Франции, с Людовиком. А в Тобольске стояло в это время два отряда — омский и екатеринбургский, и каждый пытался заполучить царя себе. Чтобы, значит, не в центр его везти, а прямо там, на месте и порешить. И тогда вся слава избавления России от Николая Кровавого им бы досталась. Это понятно?

Присутствующие закивали. «Конечно, понятно, — подумал Кузя. — Что уж тут не понять. Узурпатора к ногтю, раздавить прилюдно, чтобы все знали — страна теперь свободна от всяких там самодержцев».

— Вот. А у меня задание — везти в Москву. Со мной — сотня испытанных ребят еще с Боевой группы. Ну, вы помните.

Присутствующие снова закивали, зашумели, заулыбались. Вспомнить лихую юность всем было приятно.

— И мешок денег от Андрея — жалование охране. Мол, новая власть благодарит вас за службу, выплачивает все положенное и можете идти по домам. Поэтому гвардейцы охраны омичей и екатеринбуржцев гоняли почем зря, а со мной этот номер не прошел. Я им все выплатил, до копеечки. Весь мешок. Поэтому они меня поддерживали во всем, а как же! Вот командир уральцев, Заславский, на меня сильно и озлобился. И, честно сказать, было за что.

Стоянович улыбнулся.

— В общем, когда он узнал, что охрана отдает Николая мне, разозлился страшно. Их-то с омичами гвардейцы даже близко не подпускали. Войско Кобылинского — бывалые вояки, фронтовики, при пулеметах и выучке. Дисциплина хоть и расшаталась, но с вольницей красной гвардии не сравнить. Так что пришлые вояки ругаться — ругались, а подойти боялись. И тут приезжаю я, красивый сам собою, при маузере и бомбах — пойди, возьми меня голыми руками! Ну, этот прыщ из Екатеринбурга мне и говорит, мол, мы тебя по дороге поймаем и убьем, и тебя убьем, и царя убьем.

— Ну и хрен бы с ним, — проронил кто-то. — На что тебе тот царь сдался-то?

— Говорю же тебе! У меня задание привезти его в Москву. Живым. Партийное задание! От Председателя ВЦИК, не от хрена моржового. А я приказы партии не обсуждаю, а выполняю. И беспрекословно.

В комнате стало тихо. «Смотри какой! — уважительно подумал Кузя. — За словом в карман не лезет, на всякий вопрос есть ответ, как ни относись к нему, а — уважаю!». Он пока благоразумно помалкивал. Как и Финкельштейн, впрочем. Хотя Финкеля-то как раз и позвали мнение высказать, а вот Кузино мнение никого не интересовало.

— Но у него, как вы видите, ничего не вышло. Я оказался проворней, перешел Тобол до того, как он очухался, и на следующий день был уже в Тюмени, где меня ждал литерный поезд.

— Ну, ты уже расскажешь, почему в обратную-то сторону повернул?! — не выдержал кто-то из присутствующих. Стоянович зыркнул на него глазами, но продолжил рассказ.

— Я уже совсем было двинулся к Екатеринбургу, да тут сообщили мне, что там товарищи готовят мне торжественную встречу. С трехдюймовыми флагами и праздничными пулеметными лентами. Вот что бы вы на моем месте решили: все равно ехать на Екатеринбург, чтобы там сдать царя, а потом вернуться к Председателю ВЦИК? Развести руками: прости, мол, старый боевой товарищ, подвел я тебя. Задание не выполнил, царя не привез, какие еще будут поручения? Или все же попытаться обойти этот уездный город, чтоб он провалился, и доставить груз в Москву через Омск-Челябинск-Уфу? Тем более, что у меня половина ребят — уфимцы. Вот вы бы что решили?

В комнате вновь повисло молчание.

— Понятно. Вот и я повернул на Омск.

— Да, вывернулся, — протянул Николай Ильич, который Кузе нравился все меньше, тогда как Мячин-Стоянович-Яковлев — все больше. — Только ты ж потом все равно на Екатеринбург рванул и царя там оставил. Зачем же тогда все эти туда-сюда нужны были?

Он показал пальцами неприличный жест.

— А мне в Омске Свердлов такое распоряжение дал. Я с ним связался по прямому проводу и получил приказ: доставить бывшего царя в Екатеринбург, где и сдать под расписку Уралсовету. А я приказы не обсуждаю, я ж говорил.

— Ага, не обсуждает он, — пробурчал Николай Ильич. — Особенно в Самаре ты не обсуждал, когда к белякам переходил.

Стоянович демонстративно заиграл желваками.

— По-моему, я ясно объяснил: это была разведывательная операция. Я по заданию партии внедрился в Народную армию Комуча, но задание провалилось из-за колчаковского переворота.

— А что тебе еще остается говорить? — резонно заметил старший. — Сейчас только это и остается. Ладно, про царя давай лучше. Как тебя встретили-то? Они ж тебя грозились убить?

— Так чуть и не убили.

Пока Мячин-Стоянович подробно рассказывал всю историю, Кузя пытался представить себе, что чувствовали тогда люди. Вот же жизнь была! Можно было себя проявить, развернуться во всю мощь! Ему уже 27 лет, а Уборевичу, когда он армией командовал, было 24! Тухачевский в 27 фронтами командовал, а он кто? Помощник оперуполномоченного? Все потому, что хоть сейчас и время свершений, но в ту героическую революционную эпоху можно было наворотить гораздо больше! Какие тогда возможности открывались перед энергичными смелыми людьми! А сейчас… Бумажки про сумасшедших принцесс перебирать? Хочется-то скакать на вороном коне во главе лихой кавалерийской лавы, спускаться в длинной шинели с шашкой на боку с подножки штабного поезда, или на худой конец, нахмурившись, склониться над картой, находя остроумное решение будущего наступления и полного разгрома противника. Вместо этого — тоскливые папки с ботиночными тесемками. Разве это справедливо?

Вот Костя Мячин, вернее, комиссар Василий Яковлев, открыв дверь вагона, смотрит, как литерный, дымя трубой, медленно втягивается на станцию Екатеринбург-1. А на перроне огромная толпа трясет винтовками, расчехляет пулеметы, хочет прямо тут, на станции, грохнуть бывшего царя и всех его прислужников.

Царь Кузе казался почему-то широкоплечим детиной двухметрового роста, с короной на голове и в горностаевой мантии.

Но тут хитрый Яковлев быстро оценивает ситуацию и находит самое остроумное решение: угрожая начальнику станции маузером, заставляет его загнать между собой и беснующейся толпой товарный состав, отрезав путь к самосуду.

Это ж еще сообразить надо! Кузя подумал — а вот он, Никита Кузин, смог бы быстро и четко сообразить, что делать в такой ситуации, если хочешь избежать кровопролития? И честно признался: нет, вряд ли. Но с другой стороны, он и жил в другое время. Сколько ему было в 1918? 11 лет? Бегал с такими же сопливыми, в бабки играл. Ни революция, ни гражданская война в его памяти не отложились. Так, помнилось что-то смутное, в основном, что все время хотелось есть. У них в Выхине всем всегда хотелось есть, Кузя впервые только в Москве досыта-то наелся. Хотелось попробовать, что ж это такое, когда живот набит и есть не хочется.

А пока он в бабки играл — вон что в стране творилось.

Яковлев отогнал литерный на станцию Екатеринбург-2, куда и прибыли деятели из Уралсовета принимать пленников. Сдали как груз под расписку. И царя, и царицу, и дочку их…

— Дочка-то хоть красивая была? — неожиданно спросил Финкельштейн. Все обернулись посмотреть, кто ж это задал такой вопрос.

— Красивая, — ответил Стоянович. Подумал и добавил. — Очень. Главное, даже не столько красивая, хотя и красивая, конечно. Но больше такая… милая, что ли. И очень отзывчивая. Первая кинулась с отцом и матерью ехать. Хотя ничего не знала о том, куда их увозят, что их там ждет, но ни секунды не задумалась.

— Да ты ее жалеешь, что ли? — презрительно спросил Николай Ильич.

— Нет, не то, что жалею, — заторопился Стоянович, засуетился как-то. — Спросили, я ответил.

— А как другие дочки? — это снова Финкель, Кузя удивился такой его прыти. — Они красивые?

— Красивые, — сухо ответил Стоянович.

— Все?

— Все.

— А кто самая красивая?

Стоянович-Мячин подумал немного.

— Мария. Да, Мария конечно. Если смотреть по портретам, то, наверное, Татьяна. А если по жизни — как улыбается, как разговаривает, как себя держит — то Мария.

— А Анастасия? — неожиданно для себя спросил Кузя, вспомнив папку у себя на столе. «Дело начато… окончено…»

Стоянович пожал плечами, ничего не сказал.

— А скажите, Константин Алексеевич, — снова встрял Финкель. — А не может ли быть такого, что кто-то из дочерей бывшего царя выжил и сбежал? Например, Анастасия?

И подмигнул Кузину, мол, видишь, как мы приятное с полезным совмещаем, и на партийном суде присутствуем, и по расследуемому делу информацию получаем. Вот как надо работать, товарищ уполномоченный Кузя! Ну, что тут скажешь. Финкель, конечно, молодец, даже обидно, что сам не сообразил спросить живого свидетеля событий. Стоянович пожал плечами.

— Понятия не имею. Я же их довез всего до Екатеринбурга, да и то только царя с царицей. Как они там распорядились дальше, насколько четко сработали — не имею информации.

Помолчал, подумал и добавил:

— Хотя, насколько я этих оглоедов из Уралсовета знаю, порядка у них никогда не было, от них всего, что угодно, можно ожидать. Как они работали — так могли и упустить, при этом соврут — недорого возьмут. Но наверняка не скажу. Если бы кто выжил, то, думаю, еще в гражданскую объявился бы, не упустил бы случая. Так что — вряд ли.

Тут и Кузя решился:

— Но такой возможности вы не исключаете, да? То есть, чисто теоретически кто-то из царских дочек мог спастись? А сын?

— Судя по тому, что до сих пор не объявились — не думаю, — повторил Стоянович сухо.

«Ага, не объявились! Еще как объявились!» — злорадно подумал помощник уполномоченного.

— Хватит вам про баб, — сурово оборвал интересную беседу Филин. — С ними как раз все понятно. Ты, давай, лучше расскажи, что дальше было? Как ты у белых-то оказался?

Стоянович отошел к столику, вытащил из пирамиды стакан, налил себе чаю, отхлебнул.

Все в комнате молчали, ждали, внимательно глядя на его манипуляции. Кузе тоже до обморока захотелось горячего сладкого чаю, но пока там стоял «подсудимый», он подойти стеснялся. Еще скажут, что он подлизывается. А если бы к горячему сладкому чайку да мягкую душистую бараночку! В животе аж все сжалось, как захотелось. Ну как они такую малость и не продумали?! Знают ведь, что люди с работы!

Стоянович, перехватывая обжигающий стакан то одной, то другой рукой, вышел на середину комнаты, сел на стул, скрестив ноги в синих бриджах.

— В мае восемнадцатого приказом Высшего военного совета Николай Ильич назначил меня командующим Самаро-Оренбургским фронтом. И в июне я прибыл в Самару.

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ. МОСКВА, 1917

Господи! Мало им было мировой войны, так они еще революцию какую-то придумали! Ну почему, почему она родилась так не вовремя! Сначала горячечная изнасилованная Европа, раздираемая на части бывшими родственниками, преградила ей путь в Париж, а теперь и бывшая Российская империя превратилась незнамо во что, разом перечеркнув все мечты о большой сцене и мировой славе.

Чем она прогневила Бога, что все это пришлось на ее юность, единственную и неповторимую?

И ведь все так замечательно начиналось!

Два года назад она покидала вещи в саквояж, вытащила из папиного секретера 150 рублей — сумасшедшие деньги! Она сначала взяла один кредитный билет в 100 рублей, украшенный портретом Екатерины II, потом, поколебавшись, присоединила к ней еще купюру в пятьдесят. Тут почему-то ей стало стыдно, и она вернула ассигнацию с портретом Николая I на место, но вдруг разозлилась на себя за мягкотелость и воссоединила внука с бабушкой. Быстрым гимназическим почерком набросала на листке, вырванном из тетради что-то вроде: «Мама-папа, сестры Юля-Катя, прощайте, стремлюсь к лучшей жизни, простите, если доставляю горе, лучше порадуйтесь за меня!» — и кинулась на вокзал, где Десницкий галантно подсадил ее на подножку вагона второго класса:

— Прошу вас, Клавдия Серафимовна!

А она, гордо тряхнув головой, отрепетированно сказала:

— Зовите меня Клодет Сорель, Даниил Петрович.

Десницкий согнулся в поклоне, и ей показалось, что глумливо улыбнулся. Ну и черт с ним.

Кроме театра, ролей и музыки ее ужасно волновал вопрос потери невинности. Ну, посудите сами, как можно работать в столичном театре, блистать на сцене и покорять сердца мужчин, будучи девственницей? Но для избавления от этой досадной обузы надо было безошибочно выбрать того, кто, во-первых, оценит этот дар по достоинству, а во-вторых, благодарно откроет ей широкую дорогу в мир русского искусства.

Конечно, на роль первопроходца лучше всего подходил Десницкий, в конце концов, распределение ролей и вообще карьера зависели от него. Но тут Клодет поджидал первый сюрприз.

Как только состав отошел от самарского перрона, как Клодет немедленно затащили в купе режиссера, где уже открывались бутылки, выставлялась снедь, повизгивали актрисы и перебирал струны гитары усатый красавчик, очень похожий на сутенера. Она еле дождалась, трясясь от решимости, когда все песни были спеты и весь запрещенный коньячок выпит. Откуда он только брался в таких количествах, при сухом-то законе? В Самаре его, например, было не достать. Папа, правда, умудрялся как-то, но на то он и купец, Серафим Сорокин.

Артисты, покачиваясь (от качки вагона, исключительно от нее, от разболтанности императорских железных дорог!), вынесли трагика, потерявшего способность передвигаться самостоятельно, и тогда Клодет, наконец, решилась. Одев свое лучшее белье (это был такой ужас, как она сейчас понимала!), резко распахнула дверь в купе Десницкого, который самозабвенно целовался с Никишей Нифонтовым, тем самым молодым актером, что так ей понравился в роли Жадова и который, собственно, и направил ее к режиссеру, после чего жизнь самарской провинциалки кардинальным образом изменилась. Между прочим, в списке претендентов на лишение невинности этот Нифонтов шел вторым номером.

И как после этого не жаловаться на чудовищное невезение? Это ли не фатум, не злой рок?

Клодет демонически (во всяком случае, ей так казалось) расхохотавшись, задвинула дверь купе. И тут же пожалела, что сделала это слишком громко и чересчур нарочито.

Оказывается, об этой наклонности режиссера знал весь театр. Боже, какая она была дура!

Так и начала свое служение в театре девицей.

Актеры никогда не говорили «работаю в театре» или «играю в театре», это было уделом дилетантов. Профессионалы говорили: «Служу в театре».

А девственность потеряла очень быстро, глупо и неловко, с каким-то театральным критиком, после очередной премьеры пригласившим ее «в номера». Ей было все равно, пусть будет критик, лишь бы избавиться от тянущего чувства собственной женской неполноценности. Удивилась только, что это так больно и совсем не приятно. Но, конечно, не смертельно, надо — значит, надо. Замуж она не собиралась, так что хранить этот смешной кусочек кожи было совершенно не для кого.

Из-за этого ли паровозного конфуза, по какой ли другой причине, артистическая карьера как-то не задалась. В двух спектаклях — символистских, полных неясных намеков и туманных аллегорий — звучали ее романсы. Она выходила на сцену в нежно-голубом ниспадающем платье и пела под звуки рояля слова, которые когда-то казались очень важными и глубокими, а теперь казались пошлыми и наивными. Чуть не каждый вечер она плакала у себя в уборной от того, насколько жидкими были аплодисменты, которыми ее не приветствовали, а прогоняли со сцены. Так ей казалось, во всяком случае.

Она хотела играть серьезные трагические роли, а не просто выходить как певичка в кафе-шантане, но Десницкий не торопился продвигать юное дарование и вообще оказался довольно противным.

Зато Москва — красавица! После сонной Самары, заполненной некрасивыми толстыми людьми, древняя столица производила впечатление веселой разбитной бабенки, немножко пьяной и очень развратной. По улицам катились не только извозчики на резиновых шинах, но и лихие авто, сверкающие колпаками колес. В этих авто сидели затянутые в кожу молодые люди в огромных темных очках и кожаных же фуражках. От них пахло опасностью и кокаином.

Кокаин Клодет тоже попробовала. Именно с таким развратным молодым человеком, утверждавшим, что он бомбист-анархист и в доказательство продемонстрировавшим под полой короткий восьмигранный ствол «Бульдога».

Клодет сначала сильно опасалась того, что могло с ней случиться после того, как она втянет в ноздри мелкий порошок, но как было ударить лицом в грязь? Какая она певица и актриса, если ведет себя как испуганная институтка? Тем более, что молодой человек так красочно рассказывал о необыкновенном творческом подъеме, который невозможно испытать без помощи кокаина. А что же нужно актрисе и певице, как не мощный творческий импульс? Ради одного этого стоило попробовать, вдруг и стихи станут лучше, и музыка? И она, усмехнувшись, сделала вид, будто нюхать кокаин для нее — самое привычное дело. В носу стало холодно, а в голове пусто. Но вот незадача: когда молодой человек толкнул ее на короткий диванчик в отдельном номере ресторана, задрал юбку и, навалившись, взял бешеный ритм, она не почувствовала никакого подъема, ни творческого, ни женского, только там, внизу было суховато и от этого неприятно натирало. Вот это она как раз ощущала, а больше — ничего. «Надо бы кремом потом помазать», — думала она, равнодушно рассматривая лепнину на потолке и машинально поглаживая юношу по предплечьям.

Однако Москва влюбила ее в себя бесповоротно. Покорила, сделала лучшей подружкой, только ей одной можно было поверить все тайны. Клодет снимала комнату на Божедомке, в Мешеховцевом переулке, и иногда, когда становилось совсем грустно, выходила гулять по переулкам, заставленным трех и четырехэтажными домами, так похожими на самарские, но чем-то неуловимо отличавшимся. И от этого-то неуловимого отличия сжималось сердце, хотелось плакать и смеяться одновременно. Она спускалась по своему переулку к Каретному ряду, с трепетом проходила мимо четвертого нумера, в котором жил легендарный Станиславский — о Художественном театре она, понятно, даже мечтать не смела! Выходила по Петровскому бульвару на любимый Рождественский, и уж там-то могла бродить бесконечно, открывая для себя каждый раз что-то новое. Это был самый красивый бульвар Москвы! Самый-самый! Особенно, когда спускаешься к Трубной площади.

Во время неспешной прогулки по аллеям, так сладко было представлять себя знаменитой певицей, чуть усталой от тяжкого бремени славы и бесконечных поклонников, от которых нет никакого покоя. И Рождественский представлялся Елисейскими Полями, по которым, зная себе цену, идет, держа на отлете длинный мундштук с сигаретой, великая актриса.

Она несколько раз принималась курить, это ей не нравилось — першило в горле и мутнело в голове. Но что ж это за современная женщина, если не курит? Клодет объясняла, что бережет голос, но сдавалась на уговоры, брала тонкую папиросу и старалась вдыхать этот отвратительный дым хотя бы элегантно.

С одной стороны, она боялась прослыть доступной, легкой женщиной, но с другой, как можно было стать своей в этом сумасшедшем шумном мире, придавая столько провинциального значения простому раздвиганию ног? Только остерегаться беременности, но для этого есть много разных ухищрений, актрисы с удовольствием делились с подругами рецептами. Правда, потом они с не меньшим удовольствием следили за той, что начинала ходить с красными глазами и смотреть куда-то внутрь себя — тоже развлечение, актрисы любили чужие неприятности. Нет, думала Клодет, женщина должна быть осторожной, внимательной и аккуратной в этом плане. Мужчинам все равно, а тяжесть в дальнейшем ляжет на женские плечи, поэтому и беречься надо со всем тщанием. И береглась. Пока Бог миловал.

Ее несколько настораживало, что она никак не может влюбиться — так, чтобы себя не помнить, чтобы отдаваться с искренней страстью, а не безропотно и бесчувственно. Ей нравились многие молодые люди, с ними даже было не противно ложиться в одну постель. Но это было не то, она чувствовала — не то. Да и удовольствия она особого не испытывала. Нет, приятно, конечно, кто б спорил! Но не очень похоже на то безумие, о котором, закатывая глаза, шептались в уборной актрисы. Сочиняли, наверное. Для пущей красивости. Во всяком случае, удовольствие, которое она получала от своих давних домашних экзерсисов, было несравнимо острее.

И сколько раз ей хотелось, чтобы хоть один из этих молодых людей, с которыми она ложилась на накрахмаленные простыни, резко повернул ее, схватив за волосы и вжав лицом в подушку, отхлестал бы ее тонким кавказским ремнем, да так, чтобы она выла, пуская слюни и извиваясь от боли и наслаждения. Но нет, самое большое, на что были способны эти «любовники», это рассматривать ее своими расширенными до невозможности зрачками. А попросить она стеснялась. Хотя и презирала себя за это.

Самой большой проблемой была, конечно, ее занятость в театре. Мизерного жалованья хватало еле-еле на оплату комнаты и кое-какие безделушки, так необходимые любой девушке, а на большее рассчитывать не приходилось — она целый год выходила на сцену по два раза в неделю, за что ж ей платить больше? И этого-то за такое служение много, если уж смотреть правде в глаза.

Хорошо, что молодые люди, хоть и были неумелыми любовниками, зато щедро водили по ресторанам и кафе, по клубам и салонам, так что на питание тратиться практически не приходилось. Да и кокаин, которым ее угощали, частенько заменял и еду, и выпивку, доставать которую из-за сухого закона становилось все труднее. Что-то такое в этом белом порошке все-таки было, если уж откровенничать до конца.

В 1917 ей исполнилось 18, а значит юность закончилась, впереди — только взросление и зрелость. Она буквально холодным потом покрывалась при этой мысли. Неужели она обречена жить постоянной неудачницей и не уметь использовать даже те шансы, что дарит ей жизнь?

Меньше надо было рефлексировать. Не успела Москва вдоволь посплетничать об убийстве Распутина — Десницкий даже загорелся поставить спектакль по этой истории! — как жизнь стремительно начала меняться. Те, кто раньше отсиживался по окраинам да слободкам, теперь заполнили весь город, кричали грубыми голосами, носили почему-то красные знамена, а по ночам даже на Божедомке были слышны выстрелы. Клодет боялась ужасно, говорят, в соседнем доме шальная винтовочная пуля влетела в окно и убила кормящую мать!

Появились новые слова — митинг, демонстрация, Совет. Однажды Клодет собственными глазами видела, как толпа избивала полицейского. Пожилой полный мужчина только закрывал лицо руками и как-то странно хекал, когда его с размаху били ножнами его же шашки. Полицейского повалили на снег и после еще какое-то время пинали, от чего во все стороны разлетались красные брызги. Клодет подташнивало, ей было очень страшно, но оторваться от этого зрелища не могла. Ужасно жалко этого бедного дядечку, однако что она могла поделать? Лечь рядом с ним, хекая и разбрасывая красные брызги? Увольте! Как это омерзительно! Но самой себе втайне признавалась, что в зрелище этом было нечто неимоверно притягательное. Все-таки она крайне развращенная особа.

А потом пришло известие, что Государь Император отрекся от престола. Люди бегали по улицам, кричали «ура!», целовались и обнимались — даже незнакомые. А кое-кто старался прошмыгнуть незаметно и исчезнуть с улиц Москвы, чтобы темная восторженная толпа не растерзала его за отсутствие восторга.

Клодет в этот день напилась, ушла из театра, нахамив пожилому комику, шла по улице, разбивая носком ботика грязный мартовский снег, пахнувший почему-то арбузом. Хотелось втянуть хорошую дозу порошка, так, чтобы онемело все нёбо и свело десны, налить целый стакан коньяка (где его взять-то?), усесться с ногами в кресле, закутавшись в пуховую шаль и смотреть на желтый свет фонарей в переулке. Или рухнуть в постель с красивым юношей, чтобы он, наконец, выпорол ее до кровавых рубцов на ягодицах. Ну, или на самый худой конец, просто выпить чаю с вареньем. Она вспомнила мамино варенье и вечерний самовар на столе, покрытом скатертью с бахромой, и как они сидели там всей семьей, когда она была совсем маленькой — и чуть не разревелась. Глаза затянуло мутной влажной пленкой, и Клодет со всего размаха врезалась в чье-то жесткое грубое пальто, моментально оцарапавшее красные от холода щеки.

— Вы не ушиблись?

Клодет подняла глаза. Перед ней стоял аккуратный офицер, перетянутый портупеей поверх форменной шинели («Так вот что это за грубое сукно!»). Усы, шашка, висящая вдоль левого бедра. Ровно сидящая фуражка с овальной кокардой. «Красивый!» — подумала Клодет. Ну, может, и не красивый, но очень, очень славный.

— Нет, благодарю вас! — она постаралась, чтобы голос звучал сухо. Он тогда становится хрипловатым, а это, говорят, завлекает.

— У вас все в порядке?

Он серьезно смотрел на нее.

— Да, благодарю вас.

— А откуда тогда эти слезки? — участливо спросил он. Клодет неожиданно рассердилась.

— Во-первых, милостивый государь, это не «слезки», как вы изволили выразиться, а слезы. Я вам не гимназистка, с которой нужно разговаривать как с дитем малым. А во-вторых, вам не кажется, что это достаточно интимная материя, чтобы рассуждать о ней на улице с первым встречным?

«Не переборщила ли? — испуганно подумала она. — Еще обидится и уйдет. Да нет, он что, красна девица так обижаться? Офицер все-таки!». Она подняла глаза. Офицер улыбался, от чего лицо его стало совсем мальчишеским. «Какой смешной!» — подумала Клодет.

— Во-первых, — в тон ей начал он. — Я вам, милостивая государыня, не первый встречный! — И приложив руку к козырьку фуражки, отрапортовал:

— Батальонный командир 1-ой бригады 65-гопехотного Московскогополка 17 пехотной дивизии 19-го армейского корпуса 5-ой армии Северо-Западного фронта штабс-капитан Зеленин. Андрей.

Клодет засмеялась.

— Клодет Сорель, актриса.

— Ух ты! — искренне удивился он. — Вы действительно актриса? Поразительно! А Клодет Сорель — ваше настоящее имя или сценическое?

Она внимательно посмотрела на штабс-капитана. Нет, вроде серьезно спрашивает, не издевается.

— Настоящее.

— У вас, наверное, французские корни?

— Французские, — Клодет помолчала и тихо добавила. — Из Самары.

И штабс-капитан снова рассмеялся. Нет, он и правда симпатичный.

— Да что ж мы с вами стоим, — спохватился офицер, и сразу стало видно, что он совсем мальчишка. Еще и титулование это, какие-то бригады, корпуса, она в этом ничего не понимает, а он так гордится!

— Вы разрешите вас проводить? — он снова приложил ладонь в кожаной перчатке к козырьку. Клодет благосклонно кивнула.

Она взахлеб рассказывала про то, как ей было страшно, когда толпа избивала пожилого человека, как летели красные брызги, и как она представляла себя на его месте. Она плакала, зубы стучали о стакан с коньяком, который неожиданно оказался у офицера за отворотом шинели. Едко пахнущая жидкость текла по подбородку, Клодет плакала, не вытирая слез, а штабс-капитан Зеленин внимательно слушал, время от времени гладя ее по тыльной стороне ладони, а потом поднял на руки и уложил в постель. Засыпая, она удивилась, что он ничего с ней не делает, наверное, надо бы огорчиться, но у нее уже не было на это сил, и она провалилась в тяжелый пьяный сон.

Утром с трудом припоминала, что же она такого наговорила офицеру, который, наверняка, на фронте видал вещи и похуже, и пострашнее, и сам ежедневно ходил под угрозой смерти. А тут она со своей девичьей истерикой. Она даже не хотела открывать глаза, боялась увидеть его насмешливый взгляд: ничего себе, встретил милую барышню, которая напилась как извозчик. Нет, как сапожник. А, все равно. Фу, как неудобно.

Конечно же, он теперь презирает ее. Ну и черт с ним! Она открыла глаза. В комнате никого не было. В окошке виднелось весеннее голубое небо без единого облачка. Она зевнула и села на кровати. «Надо же, какой деликатный! — подумала, обнаружив, что спала в платье. — Не воспользовался случаем, не раздел, мол, помогаю бедной девушке». Она решительно встала. В ванной бы сейчас вымыться. На столе лежала записка: «Клодет, с вашего позволения, я буду писать вам. Впрочем, и без позволения все равно буду. Надеюсь, что вы чувствуете себя хорошо. Андрей Зеленин». А внизу — приписка: «Вы лучшая». Ей прямо как горячим плеснули. Какой славный мальчик.

Несмотря на отречение Государя, жизнь, казалось, изменилась не сильно. В театре по-прежнему давали представления, она по-прежнему два раза в неделю выходила на сцену и пела надоевшие до одури романсы, от которых ее только что не тошнило. Но и до этого скоро дойдет, честное слово. Кому сегодня нужны певицы и актрисы? Кому в эти дни нужны поэты и композиторы? На фронте армия терпела одну неудачу за другой, Андрей писал о том, как мечтает увидеть ее снова и как при первой же возможности ринется в Москву, но она читала газеты и понимала, что вырваться ему не удастся еще долго. Фронт неумолимо разваливался, это был ясно даже такой далекой от этих мужских забав девушке как Клодет. Жалко будет, если такого симпатичного мальчика убьют безжалостные тевтоны.

Летом впервые не поехали на гастроли — никто не приглашал. Похоже, дни театра Десницкого были сочтены, всех актеров распустили в бессрочный отпуск без оплаты. Клодет после долгих мытарств, уже на грани отчаяния, устроилась певицей в кафе-шантан, где пела ужасающе пошлые романсы. Утешала себя тем, что это лучше, чем идти на панель. А иногда, наоборот, думала, что на панели было бы лучше. Там хоть все понятно — никакого ханжества, мол, я искусством занимаюсь. Тоже мне искусство.

В общем, чем дальше, тем Клодет больше запутывалась, все меньше понимала, как жить дальше и чем же ей заниматься. Иногда даже подумывала о том, чтобы вернуться к родителям, но гнала эту мысль. Стыдно. Актриса погорелого театра. Лучше уж и впрямь на панель.

Вокруг по-прежнему роились тонкие молодые люди с расширенными зрачками, пытались поить ее отвратительным самогоном, который хлынул в старую столицу каким-то нескончаемым мутным потоком. Но с ними ей уже было скучно. А когда девушка отказывает, толпа поклонников начинает редеть. К тому же и кафе-шантан закрылся, так что к осени она осталась совершенно одна, с ужасом представляя себе грядущую зиму, заботы о дровах, о хлебе насущном и потихоньку внутри начинал шевелиться холодный червячок ужаса. Как жить дальше? Так и перебиваться мятыми рублями, которые ей суют за пару романсов в ресторанах, где сидят, пьют и жрут те, за кого на фронте сражается храбрый штабс-капитан? Немцы под Ригой, не дай Бог падет Петроград, армия бежит, от Андрея вот уже два месяца нет никаких вестей. Сгинул, поди, в окопах, как Юлин корнет. Жалко.

С наступлением холодов стрельба на улицах усилилась. Соседка рассказала, что какие-то большевики готовятся захватить власть. Клодет пожала плечами: какая разница? Большевики, меньшевики, эсеры, анархисты — все они одним мирром мазаны, никто из них не может ни немцев загнать обратно в их логово, ни страну накормить, ни людям нормальную работу предоставить. Да чтоб они все друг друга перестреляли.

И тут неожиданно теплым вечером, когда она пыталась понять, как растянуть оставшиеся деньги на два дня — в пятницу обещали пригласить на поэтический вечер, в дверь постучали. На пороге стоял Андрей. Обросший щетиной, грязный, с какой-то царапиной через все лицо, с перевязанной рукой. От него незнакомо пахло не то карболкой, не то дегтем.

— Примете, Клодет? — устало спросил он.

Она, пытаясь сдерживать себя, не завизжать и не броситься тут же ему на шею, безразлично кивнула:

— Проходите, господин штабс-капитан.

Он не обратил внимания на ее сухость, прошел, подволакивая ноги, в комнату, таща за собой огромную отвратительную винтовку.

— Есть хотите? — Клодет лихорадочно соображала, что же такого приготовить из двух морковок и одной-единственной картофелины. Это все, что у нее оставалось. Андрей кивнул, полез за пазуху шинели, потерявшей весь свой лоск, и вытащил что-то, обернутое в когда-то белую тряпицу.

— Тут немного еды, — махнул он рукой. — Я не помню. Давайте поужинаем. Только потом можно я посплю?

Клодет кивнула. Говорить было трудно, до того ей было жалко штабс-капитана. Он уже не был ни бравым, ни блестящим. Усталый юноша. Андрей тоже кивнул — в знак благодарности. Снял шинель, под которой оказалась портупея, кинул на пол и буквально упал на нее, не снимая высоких кавалерийских сапог. Очень щегольских и очень грязных.

— Ложитесь на кровать! — хотела сказать Клодет, но он уже спал. Она укрыла его одеялом, посидела, глядя на ставшее вдруг таким родным лицо, и облегченно вздохнула. Она еще не знала, что будет дальше, но почему-то была уверена, что теперь ей ничего решать не надо, в ее жизни, наконец, появился тот, кто будет принимать решения. Хорошо.

В тряпице была завернута четвертина черного липкого хлеба, шмат сала, луковица и, как ни странно, яблоко, до основания этим луком пропахшее. Клодет отпластала себе здоровенный кусок розоватого на прожилках сала, отломила кусок хлеба — с корочкой, непременно с корочкой! — и сделала то, чего при других обстоятельствах не сделала бы никогда — отрезала четвертинку луковицы. Все это запихнула в рот и стала активно жевать, даже слезы выступили.

Андрей проспал до середины следующего дня — Клодет тоже не стала раздеваться из солидарности. Засыпая, подумала: «Мы с ним наши ночи проводим в одежде и без объятий!», засмеялась.

Стараясь не разбудить, утром тихо вышла на общую кухню, чтобы сварить картофелину. Почистила морковку, порезала тоненько. С салом и луком — объедение! Настоящий пир честное слово. «Никогда б не подумала, что буду получать удовольствие от того, что собираюсь кормить какого-то там мужчину», — подумала и снова засмеялась. Непонятно почему, но настроение у нее было отличное.

Картошка остыла, морковка немного заветрилась, а комнату надо было проветрить от лукового запаха, заполнившего все пространство. Но Андрей все спал и спал, по-детски приоткрыв рот. Окна были заклеены к зиме, только форточка осталась, но она боялась ее открывать, чтобы не простудить спящего на полу Зеленина.

Андрей открыл глаза и долго соображал, где он. Потом посмотрел на забинтованную руку — слава Богу, пуля прошла по касательной. Немножко жгло, но терпимо.

— Вы ранены?

Он обернулся на голос. Клодет стояла на фоне окна, на улице было светло, так что он видел только силуэт — тонкая фигурка, огромная копна пушистых волос. Силуэт был соблазнительно красив.

— Пустяки, — он постарался подняться с пола легко, но, забывшись, оперся на раненую руку и поморщился.

— Давайте перевяжу! — Клодет решительно подошла к нему, развязала остро пахнувшую колесной мазью тряпку.

— Где это вас?

— В Кремле.

— Как в Кремле?

Он удивленно посмотрел на нее.

— Там же бои шли, вы не слышали?

— Нет, — в свою очередь удивилась она. — В Кремле? С кем?

— Большевики хотели захватить власть в городе, так же, как в Петрограде.

— В Петрограде? — глаза у нее округлились.

— Вы что, и про это не слышали?

Она помотала головой. И оба расхохотались.

— Господи, Клодет, в каком мире вы живете? Вы что, совсем не в курсе того, что творится?

Она пожала плечами, рассматривая рану. Ничего страшного, конечно. Шрам, наверное, останется, но оно ведь и к лучшему для мужчины. Шрам — это так мужественно! Перевязала. Неловко, но все же лучше, чем грязная тряпка. Фу, выбросить немедленно эту гадость.

— Давайте есть, Андрей. Хотя все остыло уже. А потом я согрею вам воду для ванны.

ЯКОВЛЕВ. ТЮМЕНЬ — ОМСК — ЕКАТЕРИНБУРГ, АПРЕЛЬ-МАЙ 1918

Про меня можно сказать все, что угодно, кроме того, что я трус. Вот уж кем никогда не был. Вы попробуйте выйти с допотопными револьверами против жандармского конвоя почтового вагона и выжить в перестрелке. При этом перебить всю охрану, и не потерять ни одного из своих ребят. Попробуйте, а потом говорите, что Костя Мячин — трус или предатель.

Попробуйте потом скрыться с этими деньгами, и не просто скрыться — а за границу Российской империи, при том, что тебя ищет все жандармское управление, чтобы отомстить. А ты знаешь, что единственное, что тебя ждет — это толстый канат, свитый в петлю, и долгое дрыганье ногами, перед тем, как задохнуться насмерть. Это в Англии вешают так, чтобы мгновенно сломать шею, а у нас любят помучить, ох, любят. И ты знаешь об этом, боишься до одури, но делаешь свое дело, потому что важнее этого дела нет ничего.

И после этого, кто-то смеет говорить, что я — трус?

Предатель? У меня в руках было четыреста тысяч рублей. И не этих сегодняшних бумажек, а полноценной международной валюты. Как это называют? Конвертируемой. Четыреста тысяч — при средней зарплате в Империи в 38 рублей. Как вы думаете, на сколько лет безбедной жизни хватило бы мне этих денег, если бы я тратил по сто рублей в месяц — в три раза больше среднего. Посчитайте, посчитайте. Я еще тогда вычислил — триста тридцать лет и три года. И детям, и внукам, и правнукам. И жил бы при этом как штаб-офицер или титулярный советник.

Я хоть рубль взял из тех денег? Не взял. Все, до последней копеечки отвез Максимычу на Капри и сдал под расписку. Сам питался гороховым супом, но ни копеечки, все под расписку.

И это я — предатель? Вы хоть думайте иногда, что говорите.

Просто я был слишком хорошим исполнителем. А наверх выбивались хитрые функционеры. Они, понимаете ли, были «профессиональные революционеры». А я кем был? Любителем? Да я в тысячу раз профессиональнее всех этих Голощекиных, которых непонятно за что вечно выбирали «в руководящие органы партии». Я добывал для партии деньги, а они на эти деньги жили в эмиграции и кооптировали друг друга то в ЦК, то в Русское Бюро. А я и за границей работал до соленого пота, потому что мне никто из партийной кассы никакого жалования не платил. Экспроприировал Костя Мячин царские рубли? Молодец Костя Мячин! Теперь он может служить электромонтером, а мы будем по Женевам совещаться и друг друга переизбирать.

И когда я вернулся, когда делал переворот в Петрограде — тогда я был нужен, ох, как нужен! Отрезать Зимний от связи с войсками? Бери Костя — а, нет, теперь уже Василь Василич Яковлев! — грузовик с красногвардейцами и занимай телефонную станцию. А красногвардейцы эти такие же гвардейцы, как я поэт Бальмонт, они винтовку вчера в первый раз увидели и скорей друг друга перестреляют, чем юнкеров. Но Яковлев — он же отличный исполнитель, никаких проблем. И вот уже министры-капиталисты ни до одной воинской части дозвониться не могут. Потому что нет на то дозволения комиссара Яковлева.

Нужно отвезти золотой запас в Уфу? Какой вопрос! В. В.Яковлев конечно же сделает, в лучшем виде, не извольте беспокоиться! Пригнать обратно эшелон с хлебом для умирающих с голоду рабочих Питера? С превеликим нашим тщанием! Вот вам хлебный эшелон, будьте любезны, даром, что комиссар Яковлев, вообще-то, заведует связью в столице, ничего страшного, куда партия пошлет, туда и пойдем, мы же исполнители, нам не в Кремле заседать, нам работать надо!

А вот когда нужно было Василию Яковлеву дать хорошую важную должность — военком Урала! — то тут, видите ли, не захотели ссориться с уральскими «товарищами». Кому ж и быть там военным комиссаром, как не мне, край вдоль и поперек знавшему, да бесстрашно в бой ходившему! Нет, сдали друзья-соратники комиссара Яковлева: видишь ли, дорогой товарищ, уральские наши ребята, оказывается, самовольно, без нашего на то благословения, своего военкома поставили, Филиппа Голощекина. Ну, какой из него военный комиссар? Он только заседать умеет, да ценные указания раздавать. А комиссар Яковлев, с двух рук одинаково стреляющий — извини, подвинься. Нам функционеры важней, чем практики. И тот же Яков Свердлов, с которым мы три пуда соли съели, вместо того, чтобы надавать уральским товарищам за самоуправство по шее, уговаривал меня: «Мол, что ж поделать, мы тебе другую должность найдем!».

И кто после этого трус и предатель?

Никто не задумывался, почему Председатель ВЦИК именно Яковлеву поручил доставить бывшего царя из Тобольска в Москву? Нет? Что, мало было комиссаров, бравых героев будущей гражданской войны? Ну да, как говорится, не царское это дело. Мы будем сидеть в политсоветах армий и фронтов, да расстреливать каждого десятого в отступающих частях. А продумать операцию, учесть все ее составляющие, составить план, и не тупо его придерживаться, а творчески реагировать на нестандартные ситуации — это кто будет делать? Конечно, Яковлев. Как военком он, конечно, не подходит, на теплом месте будет сидеть «свой» человечек. А вот опасное дело ему поручить — самое, как говорится, то.

Причем, именно Яковлев, и именно в одиночку.

Вы себе можете представить, чтобы царь вызвал к себе одного-единственного генерала и сказал ему:

— Делай, брат, что хочешь и как хочешь, а чтобы через два дня Персия была моя и чтобы супруге моей шемаханская царица в пояс кланялась!

— Царь-батюшка, а войско дашь?

— Нет, брат, на то ты и генерал, чтобы воевать, а про войско мы не договаривались. С войском-то каждый дурак Персию завоюет, ты иди без войска попробуй, тогда и посмотрим, какой из тебя генерал!

Представили? А Яковлеву ведь так и сказали:

— Давай-ка, Васильвасилич, езжай в Тобольск, привези нам оттуда царя. Да не просто привези, а живого и здорового, с чадами и домочадцами.

И что вы думаете? Правильно, я ж прекрасный исполнитель!

Сотня верных ребят, которые с ржавыми револьверами на жандармов ужас наводили, такие же исполнители, отчаянные, как и я. Ни бога не боятся, ни черта — вот оно, мое войско. Сотня настоящих бойцов против вооруженного сброда с Урала и Сибири — что они могут нам сделать? Да ничего. Потому что и банде из Омска, и банде из Екатеринбурга супротив меня ловить нечего. Ну, просто — нечего. Потому что это не я трус, а они — трусы.

Правда, дело еще было в том, что Яков Михайлович мне мешок денег выдал. И если бы я эти деньги гвардейцам не выплатил с придачей революционных фраз и лозунгов, то хрен бы они мне выдали царя с царицей. Гренадеры эти ребята крепкие, с какой стороны за винтовку браться знают очень хорошо.

И когда этот наглый, из Екатеринбурга, начал грозиться, что по дороге они царя все равно кончат, я опять же не испугался. Потому что он меня боялся больше, чем я его. Трусы они всегда силу чувствуют. И хоть его отряд был в два с лишним раза больше, и он, и я знали: нету у него никаких шансов. Перебьем как на стрельбище, неторопливо совмещая целик с мушкой.

Потому-то он, конечно, засаду устроил. Устроил, собака, грамотно: как раз у переправы через Тобол, да только напасть так и не осмелился. И правильно сделал.

Но и подлый свой замысел не оставил, дружкам из Уралсовета тут же телеграфировал, мол, едет Яковлев с царем и царицей, перехватить не удалось, берите его в Екатеринбурге. А там, как известно, товарищ Филипп ждет не дождется, как бы обнять старого друга по партийной работе. Ага.

Но я кто? Я — отличный исполнитель. И если мне сказано «доставить груз живым», значит груз будет, во-первых, доставлен, во-вторых, живым. На Екатеринбурге свет клином не сошелся. И я совершил первую главную ошибку своей жизни — повернул на Омск.

Знал бы я, сколько потом мне придется объяснять и оправдываться — причем, не столько объяснять, сколько оправдываться — почему я повернул в обратную от Москвы сторону. Знал бы я, сколько версий на этом выстроят и наши историки, и не наши! Чего мне только не припишут! Если бы знал, то плюнул бы на все, приехал в этот треклятый Екатеринбург, сдал бы им царя как деньги под расписку, да и поехал бы обратно в Москву хлопотать о хорошей должности.

Но я ж вечно приключений ищу на свою несчастную задницу. И нахожу, как ни странно. И про Яковлева после этого будут помнить только одно: ни с того, ни с сего, вывозя царя из Тобольска, повернул на Омск.

Те два дня, что мы ехали от Тобольска до Тюмени, я провел в непосредственной близости от бывшего императора. Расчет был простой: если они захотят напасть на нашу колонну, то иметь дело придется непосредственно со мной. Одно дело в перестрелке «случайно» убить бывшего царя, и совсем другое — комиссара центрального правительства, у которого в кармане лежит мандат, подписанный Председателем ВЦИК, а в мандате том от всех граждан требуется оказывать Яковлеву всяческое содействие — под страхом расстрела. Такого комиссара убить может только полный отморозок. А этот уральский матросик хоть и производил впечатление отморозка, но таковым не был. Я такой тип людей хорошо знал: с виду отчаянный, а по натуре — трусоват. Я их к себе в отряд не брал. Мне нужны были не те, кто горячится и палит в белый свет как в копеечку, а те, кто в минуту смертельной опасности становится как бы заторможенным, но при этом соображает ох как быстро и решение принимает единственно верное.

Но береженого, как известно, бог бережет, так что на всякий случай сел я в возок к Николаю, иди-знай, как все обернется.

Ну, и кроме того, взял я с собой до Тюмени часть гвардейцев полковника Кобылинского. Так и ему спокойней — есть кому удостовериться, что царя по дороге не шлепнули, да и мне уверенней — солдаты надежные, опытные, повоевавшие, в случае чего с такими можно и в бой, тем более, против этих горлопанов.

Трясло в этом возке немилосердно, единственное, что нам оставалось — стуча зубами, разговаривать. А вы бы упустили случай поговорить вот так вот, запросто, по душам с царем, хоть и бывшим? Вот и я не упустил. Очень было интересно. Я ведь с его режимом воевал. Именно воевал, в сатрапов его стрелял, и они в меня стреляли. А теперь я, кого раньше в Зимний и на порог не пустили бы, подпрыгиваю с гражданином Романовым на кочках, и веду славную беседу о судьбах России.

— Вы, Василий Васильевич, — это он мне. — К величайшему сожалению, плохо представляете себе общую картину того, что происходило в империи. Вы видите только свой, достаточно узкий, срез жизни. Да, рабочие жили плохо, неужели вы думаете, что я наивно считал, будто они катаются как сыр в масле? Но при этом, почему вы забываете, что по промышленности мы перед войной вышли на пятое место в мире? Чуть-чуть отставали от Франции, но ведь пятое место! А что вы предлагаете сделать? Какая у вас программа?

— Николай Александрович, — вместо ответа в свою очередь спрашивал я. — А вы Маркса читали?

— Нет, не читал. А должен был?

— Зря не читали. Это я вам серьезно говорю. Грубо обобщая, о чем говорит Маркс, излагая свою теорию прибавочной стоимости? О том, что капиталистический путь производства неэффективен. И неэффективен он потому, что львиную часть доходов забирает себе заводчик, капиталист, тем же, кто непосредственно производит все, что нас окружает, оставляет жалкие крохи, чтобы не умерли с голоду. Это, по-вашему, справедливо?

Николай пожал плечами, подпрыгнул на очередной кочке и продолжал слушать. Пришлось отвечать самому.

— Конечно, несправедливо. Если я произвожу паровоз, то почему его владельцем считается господин Путилов, а не я?

— А вы считаете, что этот паровоз должен принадлежать вам?

— Безусловно.

— Это как же, простите? Господин Путилов построил заводское здание, нашел заказ, закупил металл, пригласил инженеров — а вас он всего-то нанял, чтобы вы выполнили чисто механическую работу, собрали из всего этого паровоз. И вы считаете, что он принадлежит вам?

— А почему вы не берете в расчет, что здание завода строили рабочие-каменщики, металл добывали и отливали рабочие — шахтеры и металлисты, инженер мог учиться только потому, что его кормили крестьяне — так кому должен принадлежать после этого продукт? Господину Путилову? С какой это стати?

— А как же вы в таком случае себе представляете производство?

— Завод должен принадлежать самим рабочим. Они будут решать, что и сколько производить, какие заказы брать и в каком объеме, а прибыль будет делиться на всех. И пойдет она на строительство яслей, общественных кухонь-столовых, школы будут приглашать на эти деньги лучших учителей, и распределяться все будет справедливо, в зависимости от насущных потребностей, а не от желания левой ноги господина заводчика.

— Василий Васильевич! Побойтесь Бога! Да с чего вы решили, что господин, как вы изволили выразиться, заводчик принимает решения исключительно по велению левой ноги? Если он хочет развивать производство, то он и будет в него вкладываться, а чтобы рабочие работали много и хорошо, он и будет строить для них школы и больницы…

— …И драть с них гигантские штрафы, заставлять работать по 12–14 часов в день, открывать вместо школ кабаки, чтобы у пьяного рабочего отключались мозги, не так ли? Вы вспомните, Николай Александрович, с какими требованиями вышли на улицы в 1905. Установи вы тогда по закону 8-часовой рабочий день, то, может, мы и не ехали бы сейчас с вами в этом возке и вы бы только что не прикусили язык от тряски. Больно?

— Благодарю за заботу, терпимо. То есть, манифест, который я даровал в октябре 5-го года, вас не устраивал?

— Нет, конечно. О чем вы говорите?! Манифест 17 октября — это ваши внутренние разбирательства, к народу никакого отношения не имеющие. Вы одной рукой создаете Думу, другой — присваиваете себе право распустить ее по вашему монаршему желанию. И распускаете одну за другой. На что такой манифест нужен? Чего он стоит?

— То есть, требуемые вами свободы — для вас пустой звук?

— Естественно. Какие свободы вы даровали — свободу слова? И где она? Вы разрешили осторожную критику и по-прежнему запрещали настоящую оппозиционную прессу. Создали себе карманную оппозицию, и тем самым только усилили противодействие самодержавию. Вы же ни на йоту не ограничили свою власть, Николай Александрович.

— Ну-ну, — царь пытался прикурить, возок по-прежнему немилосердно трясло, рука все время прыгала, и кончик папиросы никак не попадал в огонек спички. — Можно подумать, что первым декретом вашего правительства было не запрещение всей прессы, оппозиционной большевикам.

— Это совсем другое дело.

— Да чем же другое-то? — Николаю наконец удалось прикурить.

— Всем другое. Мне даже странно, что вы не понимаете. Вы запрещали прессу, чтобы она не говорила правды, а мы — чтобы не говорила лжи.

— Почему же непременно ложь? То есть, любая критика большевиков — это ложь?

— Да так как мы сами себя критикуем, нас никто не критикует! Вы же не знаете, какие острые дискуссии идут у нас в партии! Но если нас, жизни не жалеющих ради освобождения народа, обвиняют в его, народа, угнетении — то что это, как не наглая и гнусная ложь?

— Вы меня уж простите, Василий Васильевич, но то, что вы сейчас сказали — чистейшая демагогия, не выдерживающая никакой критики. Если вы считаете, что вас обвинили огульно, то спорьте, доказывайте делами, что это не так. А запрещать — это, знаете…

— И это говорите вы, император самодержец всероссийский?! — меня вдруг охватила злоба. — А вы нашего брата на виселицах не запрещали? В Сибирь толпами не гнали только за то, что мы смели изучать запрещенную вами литературу? Депутатов парламента, от народа выборных, не посылали на каторгу? Не вам говорить о свободе и демократии, не вам.

Николай не ответил. Какое-то время ехали молча, кутаясь в тулупы и согреваясь дымом папирос.

— А крестьяне! — неожиданно спросил Николай. — Вы почему-то все время говорите о рабочих, как будто Россия не крестьянская страна. Да, голод, недороды, архаичная форма хозяйствования — все это верно. Только мы кормили зерном весь мир, мы!

— Ну да, весь мир зерном кормили, а собственный мужик с голоду помирал.

— Но ведь это не значит что революционный путь лучше эволюционного, правда? Если бы не война, если бы не убийство Петра Аркадьевича, то работал бы наш мужик сегодня как американский фермер, да и жил бы не хуже.

— Знаете, а ведь я был в те дни в Киеве… Нет-нет, — заторопился я, увидев, как исказилось лицо Николая. — Я к убийству Столыпина не имею никакого отношения, просто так совпало, честное слово.

Вот в таких беседах мы и провели два дня дороги. И чем меня бывший царь поразил — так это спокойствием. Наши бы крикуны давно бы мне в горло вцепились, а он все пытался найти аргументы, возражать по существу, неплохо владел материалом — память у него была потрясающая. Говорят, что тюремщики, когда долго общаются с заключенными, то между ними возникает симпатия, незримая связь. Что-то такое я и почувствовал. Николай Романов был вовсе не похож на тот образ, которым всех нас потчевали. Он не казался ни безвольным дураком, ни далеким от жизни пьяницей. Он вообще не был похож ни на какого царя, и в другое время я бы с ним с удовольствием поспорил бы за кружкой пива. Но вместо этого мы тряслись в возке по сибирским ужасным дорогам, и на каждой остановке он бегал к единственной крытой кошеве, в которой ехали жена и дочь, трогательно о них заботился, старался как-то ободрить.

Дочь, Мария, улыбалась и делала вид, что принимает все эти утешения за чистую монету, а жена сидела с постоянно недовольным лицом, жаловалась на мигрень и капризничала. Говорили они между собой по-английски. Я на всякий случай сделал вид, что не прислушиваюсь и вообще не понимаю этого языка, хотя английский знал сносно. Пусть себе беседуют, не думая, что их кто-то подслушивает.

Пока ехали до Тюмени, времени на всякие посторонние раздумья не было: надо было добраться до железной дороги и добраться живыми. Только на вокзале я облегченно выдохнул воздух, отпустил гвардейцев Кобылинского обратно в Тобольск, погрузил венценосное семейство в поезд, получивший наименование «42-ой литерный» и двинулся на Москву. Беспокоило лишь, что надо было миновать Екатеринбург, но за ним — уже все, свобода и простор. Так что теперь все мысли были заняты одним — как проехать через территорию Уралсовета и не сдохнуть. Маршрут я Николаю и его сопровождающим не сообщил. Незачем. Еще, глядишь, волноваться начнут, задергаются, разбирайся потом с ними.

Да вот только на ближайшей станции мой телеграфист узнал, что готовят нам в Екатеринбурге теплый прием при двух орудиях. И во весь рост встала вечная проблема: что делать?

Трус и предатель, говорите? Ну, давайте вместе решать эту проблему. Что бы вы сделали на моем месте?

Расклад такой: у меня сотня испытанных ребят и два пулемета. Что мешает Голощекину сотоварищи загнать состав в тупик, окружить и расстрелять из трехдюймовок? Ничего. Только стрелку перевести, делов-то. Конечно, мы кое-кого с собой на тот свет заберем, да что толку?

Нет, был и такой вариант, чего уж скрывать. А вдруг прорвемся? Но был вариант, что и не удастся. При этом теряем и царя, и семью, и вообще проваливаем все дело.

А теперь откройте карту и посмотрите, какие еще есть варианты попасть из Тюмени в Москву. Есть долгий кружной путь: Омск — Челябинск-Уфа. А в Уфе я, считай, дома, оттуда уже спокойно и с ветерком до самой Москвы: здравствуйте, Яков Михайлович, вот ваш груз в целости и сохранности, делайте с ним, что хотите, хоть с кашей ешьте, хоть с маслом пахтайте. Без всяких хлопот с Голощекиным и его бандой.

Вы бы какой вариант выбрали?

Вот и я выбрал второй. Как оказалось, зря.

Ну, да что уж теперь. Как говорится, снявши голову, по волосам не плачут. Развернул я 42-ой литерный на 180 градусов и пошел прямым ходом на Омск.

В коридоре вагона стою, окошко приоткрыл, дым от папиросы туда пускаю, смотрю, как искры от паровоза летят. Пахнет гарью и снегом. Александра Федоровна пошла опять мигрень свою холить и лелеять, Мария — та отправилась к солдатам в последнее купе, смеются, болтают о чем-то. Она вообще, я заметил, к военным неравнодушна была. Симпатичная, мне такие нравились: высокая, полная, глазищи огромные, серые. И не скажешь, что царская дочка, приветливая очень. По идее, ненавидеть меня должна бы, а она улыбается все время. И о матери постоянно заботится. Нет, хорошая девушка, ничего плохого не скажу.

Николай вышел из своего купе, достал портсигар протянул. Я в ответ показал, мол, курю уже — и снова руку в окно выставил, смотрю, как ветерок искры из папиросы вышибает. Николай прикурил, помолчали.

— Куда нас везут, Василий Васильевич? — спросил тихо, голос дрогнул. Понять можно, страшно же.

— Вы поймите, — заторопился он. — Я знаю, что моя судьба не волнует ни вас, ни ваших товарищей в Москве. Я волнуюсь за жену и детей. С ними ведь ничего не сделают?

И, знаете, тут я в первый раз и задумался: а, правда, что сделают с семьей? С ним — понятно. Будет суд. Настоящий, революционный, как во Франции. С обвинителями и защитниками. Обвинителем, конечно же, будет Троцкий. Ну, а кто еще? Остальных еще можно переговорить, а этого — никому пока не удавалось. Защитника — возьмут из старых адвокатов, наверное. И будет тот объяснять, что и Ходынка, и Ленский расстрел, и столыпинский галстук — это все не царских рук дело, он у нас хороший, а вот бояре у него — дрянь. Но со Львом Давыдовичем этот номер не пройдет, это я знаю точно. Так что Николаю, судя по всему, светит эшафот. Как Людовику. И еще неизвестно, не ждет ли Александру Федоровну судьба Марии-Антуанетты.

Я рассматривал царя. Обычный мужчина, седеет вон уже. Через месяц — юбилей, пятьдесят лет. Не мальчик, должен отвечать за свои поступки. Но чем больше я всматривался, тем меньше думал о его преступлениях, а все больше о нем самом. Ведь интеллигентный же человек, культурный, ни разу не слышал, чтобы он голос повысил, дети его обожают, это тоже сразу видно. Вон как ревели, когда уезжал.

И тут я разозлился. А когда он наших товарищей вешал — ему их не жалко было? Наши дети не плакали? Но закралась сразу же крамольная мысль: может, в этом и величие нашей революции — в милосердии? Может, надо его просто выслать с семьей за границу, к родственничкам, да и забыть о самодержавии в России как о ночном кошмаре.

— Ну да! — закричал внутренний голос. — А он оттуда соберет армии и двинет обратно карать, вешать и расстреливать!

— А то без этого нам воевать со всем миром не придется, — ответил я ему. — Зато все народы увидят наш пролетарский гуманизм.

— Все народы увидят вашу пролетарскую слабость, — язвительно ответил внутренний голос. — Революция беспощадна, только тогда она чего-то стоит. Если бы Конвент не рубил головы одну за другой, разве удалось бы отстоять свободу?

— Ну да, ну да, а что пришло на смену Конвенту? Империя Наполеона Бонапарта. Этого мы хотим?

— А кто сказал, что любая революция этим кончается?

— Никто не говорил. Просто у нас пока нет опыта удавшихся революций, вот мы и обращаемся к Франции как единственному примеру.

Мое молчание видимо взволновало царя, но он не повторил вопроса, видимо, понял, что ответа у меня нет.

— Скажите, Василий Васильевич, — он аккуратно притушил папиросу в пепельнице. — Откуда у вас такой прекрасный французский? Долго жили заграницей?

— Да, шесть лет в Бельгии.

— А я нигде не смог бы жить, кроме России, — задумчиво сказал Николай.

— Так и я бы никуда не ездил, Николай Александрович. Не по своей воле, знаете ли, пришлось.

— Вы намекаете, что это я виноват в вашей эмиграции?

— А кто же? Когда перед тобой стоит выбор — петля или эмиграция, то ответ зачастую совершенно очевиден, не находите?

Николай не ответил, закурил новую папиросу.

— Много курите, Николай Александрович.

— Спасибо за заботу о моем здоровье! — я всмотрелся в его лицо. Сарказм? Да нет, похоже, он вообще не о том думает.

Поезд втянулся на станцию, прошел вдоль платформы и остановился на дальних путях. На здании вокзала надпись: Любино. Состав ощутимо тряхнуло — паровоз отцепился, пошел к водокачке. Я открыл дверь вагона, подтянул ремень, крикнул телеграфисту:

— Пойдем-ка, дружок, пройдемся!

Послал телеграмму Свердлову — мол, груз со мной, все в порядке, иду на Омск, оттуда в Москву.

Получил ответ: продолжайте движение, все в порядке.

Вот и славно.

Вышел от начальника станции потянулся. Хорошо сегодня, тепло. Весна.

Через пару минут вышел телеграфист, поманил меня в сторону.

— Слышь, Яковлев, там телеграмма из Екатеринбурга, требуют 42 литерный задержать, Яковлева арестовать, пассажиров отправить в распоряжение Уралсовета. Нельзя нам в Омск. Что делать будем?

Что делать? Знал бы, что делать, делал бы уже.

Но грузом рисковать нельзя. Ребятами тоже.

Вы же помните, да? Я — отличный исполнитель, не трус и не предатель. Я привык действовать, а не языком болтать. Это потом оказалось, что во власти оказались болтуны, что именно они сняли все сливки, а в то время нужны были люди, умеющие совершать поступки.

Думаете, я из геройства добежал до водокачки, прыгнул в кабину машиниста и приказал идти к Омску? Ничего подобного. От безнадежности положения. А куда мне было деваться? На западе гарантированная гибель, а вот на востоке… Еще поглядим!

Деятели из Уралсовета дело знали. Не успел паровоз втянуться на станцию, как я увидел огромную мрачную толпу. Вы когда-нибудь выходили в одиночку против нескольких? Как вы думаете, что испытывает человек в эту минуту? Правильно. Страх. Достаточно было любому из них даже не выстрелить — просто дать мне прикладом по голове, сесть на тот же паровоз и вернуться за царем и царицей, и все пошло бы совершенно по-другому. Но в таких передрягах самое важное — как говорят в романах, «жизненно важное» — это перехватить инициативу.

Я спрыгнул на перрон и закричал:

— Моя фамилия Яковлев, я чрезвычайный комиссар Центрального Исполнительного Комитета с особыми полномочиями. Где председатель Совета? Ко мне его!

И знаете, бог любит отчаянных. Толпа расступилась, и ко мне подошел смутно знакомый парень моих лет.

— Я председатель Совета Косырев… Костя, ты что ли?

Володя Косырев, мой однокашник по партийной школе в Болонье! Вот в такие минуты веришь, что Бог все же есть.

— Здорово, Володя!

Мы даже обнялись. Представляете, последний раз виделись 8 лет назад в Италии, а встретились на вокзале в Омске. Интересная штука судьба. В Бога я, конечно, не верю, но какие-то пути, по которым неумолимо развивается история, все же существуют. Везение, говорите? Ну, значит, в те дни мне поразительно везло. И точно так же поразительно не везло все последующие.

— Мы тут какого-то Яковлева стережем, а это — Костя Мячин, надо же!

Мы похлопали друг друга по плечам, поулыбались. Окружающие смотрели удивленно. Но с пониманием.

— Так ты теперь здесь председательствуешь?

— А то! А ты в Москве комиссарствуешь?

— А то!

И мы оба рассмеялись.

— Ну что, Володя, пропустишь мой литерный?

— О чем речь?! Конечно. Только подтверждение из Москвы получу — и все, езжай на все четыре.

— Тогда пошли за подтверждением.

Толпа расступилась, пропуская нас к зданию станции.

Тут мое везение и кончилось. Навсегда.

Равнодушная телеграфная лента отстукала:

«Свердлов у аппарата. Яковлеву предписано немедленно двигаться Тюмень, далее Екатеринбург. Уральцами договорились. Меры приняты, Белобородов[12] гарантирует сохранность груза».

Как обухом по голове. У нас где правительство сидит, в Москве или в Екатеринбурге? Кто кому отдает распоряжения? Они там охренели что ли все?

— Давай, стучи, — сказал я телеграфисту. — «Яковлев у аппарата. Безоговорочно подчиняюсь всем приказаниям Центра. Считаю своим долгом предупредить опасности неполучения дальнейшем вами груза из Екатеринбурга. Прошу разрешить мне дальнейшее движение Челябинск — Уфу».

Через пару минут катушка с лентой задергалась, закрутилась.

«Свердлов — Яковлеву. Не понимаю причин обсуждения приказа Центра. Я дал ясное распоряжение: груз едет Екатеринбург. Подтвердите выполнение».

Что было делать? Понятно, что я сейчас бесповоротно испорчу отношения со Свердловым, но не попытаться еще раз я не мог.

«Яковлев — Свердлову. Еще раз: отправка груза Уфу гарантирует получение груза Москвой. Отправка по первому маршруту вызывает сомнения его сохранности. Утверждаю: груз сильной опасности».

«Свердлов — Яковлеву. Настоятельно требую прекращения пререканий и требую беспрекословного подчинения приказу. Груз должен быть немедленно отправлен по первому маршруту. Гарантии сохранности получены».

«Яковлев — Свердлову. Приказ выполняю, пререкания прекращаю. Считаю своим долгом предупредить: отправкой груза по первому маршруту снимаю себя ответственность за последствия».

Аппарат молчал. Видимо, Яков счел разговор оконченным. Я еще немного подождал, потом повернулся к Володе:

— Слушай, а если я нарушу приказ и все же двинусь через Уфу?

Косырев улыбнулся и кивнул головой в сторону окна. Было видно, как по перрону пробежали два красногвардейца, таща за собой «максим». На крыше вокзального здания стоял еще один пулемет. Остальные бойцы выстраивались вдоль перрона цепью, клацая затворами, загоняли патроны в патронники.

Ничего себе старый товарищ! Вот так вот сидишь с человеком можно сказать, на одной парте, делишься на чужбине последней коркой хлеба, а он потом тебя убьет, не задумываясь, и никаких угрызений совести не испытает. Я всмотрелся в улыбающегося Косырева. Не, не будет у него угрызений, точно.

— Понял!

Надо было возвращаться в Любино, цеплять паровоз к литерному и гнать его по маршруту Тюмень-Екатеринбург. Выхода не было.

Мне потом скажут: ну как же не было? Можно было попытаться прорваться силой. А я вам как профессионал говорю: нельзя было. Я ж объяснял, перекинули бы омичи стрелку — и загнали бы состав в тупик, а там дело техники, взяли бы, да просто расстреляли из трехдюймовок. Или пулеметами изрешетили. Мы бы и пикнуть не успели, умерли бы раньше, чем поняли, что произошло. И через Екатеринбург уж точно не прорвешься. Та же история, только еще хуже.

И что делать? В конце концов, кто они мне, этот царь и его семейка? Не против них ли я боролся всю свою сознательную жизнь? Не за то ли я жертвовал жизнью, чтобы в моей стране не было никаких царей-королей? Но такие речи хороши на митингах. А в реальности тебе нужно посмотреть в глаза стареющему отцу семейства и сказать ему, что теперь он умрет. И любимая жена его умрет. Что их на самом деле ждет судьба Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Вот только, что умрут еще и дети, этого я никак предвидеть не мог.

Честно говоря, легче было в одиночку на вооруженную озлобленную толпу выходить, клянусь.

И я струсил.

Я ничего ему не сказал. Просто развернул состав, и мы пошли на запад.

Стемнело, вагон покачивался, вместе с ним качались отражения фонарей в темных стеклах литерного. Я даже в купе не заходил, все стоял в коридоре, глядел на черноту за окном и старался ни о чем не думать.

И тут снова вышел Николай. Встал рядом. Тоже уставился в окно.

— Мы едем обратно? — после некоторого молчания спросил он.

Я кивнул.

— Почему, Василий Васильевич? — голос у него дрогнул. — Вы же нас не на Урал везете? Правда?

Что я мог ему ответить? Молчал, смотрел на свое отражение в стекле.

Царь тоже молчал. И неожиданно спросил:

— Василий Васильевич, а вы в безик играете?

Я помотал головой.

— Умоляю, составьте мне компанию! У Аликс мигрень, Маша спит, а у меня бессонница. Не откажете? Я вас научу, это просто.

Вы понимаете абсурдность ситуации? Я, Костька Мячин из деревни Шарлык, комиссар, уполномоченный ВЦИК, революционер и политэмигрант, играл в карты с бывшим самодержцем всея Руси Государем Императором Николаем II Романовым, пока литерный поезд № 42 вез его на верную смерть. Где взять Толстого, чтобы описать эту фантастическую ситуацию?

И он меня безбожно обыгрывал.

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ, САМАРА, 1918

Это была лучшая зима в ее жизни. Это вообще было лучшее время в ее жизни, начавшееся с того момента, как она притащила в комнату два таза и неполное ведро теплой воды для раненого штабс-капитана.

— Андрей, не стесняйтесь, дайте мне вас вымыть, а то вы повязку намочите. Хорошо?

Она ждала, что он хотя бы покраснеет, но Зеленин без смущения разделся догола и встал в таз, насмешливо глядя на нее. Ну что ж, что называется, не на такую напал! Она начала расстегивать кофту.

— Забрызгаюсь! — объяснила, стараясь, чтобы это прозвучало иронично.

Собственно, после этого было решительно все равно, забрызгается ли она, намочит ли он повязку. И даже потом, когда их любовь стала привычной, хорошо знакомой, как старая квартира, в которой не нужно искать, где находится выключатель, где рука сама тянется к нужному месту на стене — так вот, даже потом всякий раз, когда она вспоминала это их первое проникновение, ее начинало буквально трясти от возбуждения. Он как будто знал все то, о чем она только могла мечтать со своими прежними любовниками. И точно как грезилось, в какой-то момент резко развернул ее к себе спиной, больно стянул в кулаке волосы, и началось такое, что она завизжала во весь голос, и даже после того, как ее перестали колотить судороги, с удивлением обнаружила, что все еще визжит.

Им было наплевать, что подумают соседи, слыша беспрестанный грохот, вой и крики, доносившиеся из ее комнаты. Их вообще мало что волновало — ни холод, от которого в выстывшем доме не было спасения, ни голод, к которому они по молодости быстро привыкли. Она, стоя на коленях, вытирала светлые капли с губ, косясь снизу вверх на его искаженное наслаждением лицо, и утверждала, что лучшей пищи ее организму не надо. Смеялась, уверяла, что готова прожить исключительно на этом сытном и вкусном продукте, настойчиво предлагая и ему полностью перейти на питание подобного рода.

Никогда больше в ее жизни не было такого полного и безостановочного счастья, когда утром хотелось поскорее проснуться, чтобы его увидеть, и сразу же хотелось, чтобы поскорее наступил вечер, и было можно возле него уснуть.

Андрей был единственным, кому она призналась в своем стыдном желании, процитировав любимую Ахматову, и в тот же вечер он вытянул из брюк тонкий кожаный ремень и хлестал ее до тех пор, пока она не перестала выгибаться и кричать, пока не казалось, что она потеряла сознание. Тогда он, как ей грезилось в самых откровенных и влажных снах, прикоснулся теплыми мягкими губами к рубиновым рубцам, надувшимся на нежных ягодицах, и в тот момент, когда тонкую кожу укололи его усы, стало немножко больно. Клодет чувствовала, как от этого поцелуя из темной нижней глубины опять выползает маленький дракончик, постепенно заполняя ее всю без остатка, и, о боже, как хотелось, чтобы это никогда не кончалось!

Но быт, проклятый быт, проклятое, чертово время!

Все, что можно было продать и обменять, было продано и обменяно на продукты и дрова. И в какой-то момент все кончилось. Есть было нечего, греться было нечем. Певицы романсов больше никому не были нужны. И армии больше не существовало. Чем все это закончится — никто не знал. О том, чтобы Андрею идти и кланяться большевикам не могло быть и речи, ни за какой паек. И впереди замаячила довольно безрадостная перспектива помереть то ли от голода, то ли от холода.

Единственный выход — ехать обратно к родителям — не устраивал ровно до тех пор, пока оставалась хоть какая-то надежда выжить. Но чем дальше, тем менее унизительной казалась эта идея.

Первым об этом заговорил Андрей. Его родители жили в Екатеринбурге, на Урале, можно было бы уехать к ним — он вопросительно посмотрел на Клодет.

— А мои — в Самаре — задумчиво сказала она. — Можно и к моим.

Наутро Зеленин взял свою винтовку, завернул ее комом в одеяло и куда-то ушел. Клодет места себе не находила, как всегда, когда он убегал по каким-то непонятным мужским делам. Ей, по большому счету, было совершенно все равно, кто там у власти. После того шока, что она испытала, узнав об отречении Государя, все остальное казалось мелкой возней. Сами посудите, какая разница, кто там сидит в Петрограде — Львов, Керенский или какой-то Ульянов? Ей-то что с того? Как пела по ресторанам при одном, так и при другом поет. Сейчас, правда, ни при ком не поет, гадкие времена настали. Ну, лишь бы хуже не было. Вот только становилось как раз все хуже и хуже.

Андрей вернулся без винтовки и в какой-то солдатской дерюге вместо своей приталенной офицерской шинели, зато с солдатским мешком, довольно плотно набитым драгоценностями: мясные консервы, сало, две буханки хлеба, немного картофеля и лука, внушительная бутыль прозрачного самогона. Клодет чуть в обморок не упала при виде такого богатства, до одури захотелось уткнуться носом в плотный хлебный мякиш, вдохнуть его запах, ощутить кислый вкус плотной корочки.

Перед дорогой подкрепились. Зеленин засунул за пазуху наган — последнее, что его связывало с прошлой жизнью. Да еще фуражка, в которой на месте вынутой кокарды светился невыгоревший овал. Подхватил мешок. Клодет тоже оделась в дорогу — по-простому, без затей, даже сапожки натянула самые невзрачные, на очень низком каблуке. Повязала голову платком, глянула в зеркало — Господи, волжская купеческая дочка, хоть сейчас в пьесу Островского. Из вещей взяла самое необходимое — всего один чемодан. Сначала хотела два, но Андрей так посмотрел, что решила обойтись. «Еще выпорет!» — подумала, и маленький дракончик внизу живота обрадованно полез вверх, но она бесшумно прикрикнула на него, и он снова спрятался. До лучших времен.

Сесть удалось только в состав, уходящий на Нижний. Повезло: их даже не остановил воинский патруль, подозрительно рассматривавший всех покидавших древнюю столицу. У каждого второго проверяли документы. Но Андрея и Клодет Бог миловал.

Вагон был забит какими-то страшными толстыми бабами в бесформенных одеждах, которые разговаривали исключительно криком. Отвратительно воняло потом, несвежим дыханием, чем-то тошнотворно кислым. Клодет подумала, что сейчас рухнет в обморок, но передумала: не тот случай. Хватит изображать из себя барышню. Коли уж, несмотря на весь столичный опыт и все переживания, она выглядит как купеческая дочка, то и вести себя будет соответственно. Всё, с прошлым покончено.

Андрей протолкался в закуток вагона, втянул за собой Клодет, усадил ее на свободный уголок скамейки, сам примостился рядом на чемодане. Напротив сидел интеллигентного вида человек в пальто с бараньим воротником, в шапке пирожком. Наглый такой. Нацепил пенсне, бесцеремонно оглядел Клодет, спрятал пенсне во внутренний карман.

— Супруга? — кивнув на нее, спросил у Андрея.

— Супруга, — спокойно ответил тот. У Клодет стало тепло внутри. Даже жарко стало. Она, конечно же, много раз представляла себя женой Зеленина, вернее, не женой, а невестой. Вот она идет в венке с фатой в церковь, держит его под руку, он в парадном мундире, а вокруг все кричат и радуются. Такая пошлость. Дура она все-таки. Как была купеческой дочкой, так и осталась. И вообще, он не предлагал, а она не торопилась. Зачем? Они ведь и так вместе. А все эти свадьбы — это пережиток!

— Красивая, — отметил противный в пирожке.

— Красивая, — подтвердил Андрей и, глядя прямо на собеседника, добавил. — А вам не кажется, что это несколько неприлично подобным образом отзываться о чужой жене? Вам не кажется, что вы перешли некую грань, и теперь я буду вынужден требовать извинений для нее и удовлетворения для меня.

— Ух, какой горячий! — нагло рассмеялся «пирожок». — Наверное, офицер. Офицер?

Андрей промолчал.

— Конечно, офицер. Выправка, стать, взгляд. Краса и гордость армии. Кокарду снял, погоны снял, сел в паровоз и побежал. Армию развалили, полстраны немцам отдали, царя потеряли, правительство защитить не смогли. Зато при супруге.

Андрей напрягся и попытался встать. Клодет положила ему руку на плечо, остановила. Сделала знак глазами: не обращай внимания.

— Правильно, барышня, правильно вы его останавливаете. Пусть послушает господин боевой офицер без погон и без солдат. Чем командовали? Взводом, ротой?

— Батальоном.

— Ого! И много накомандовали, прежде, чем открыли фронт германцам и привели их шпионов к власти?

Андрей стиснул зубы, но держался. Вот уж что им сейчас совсем не нужно было, так это скандал. Клодет время от времени сжимала его плечо, как бы успокаивая. А собеседник все не унимался.

— Что, не нравится? И мне не нравится. Была у нас великая империя, мощная, сильная, все нас уважали, а, главное, мы сами себя уважали. А теперь все рухнуло. Из-за вас, между прочим, и рухнуло, господа офицеры. Не из-за либералов, как бы вы их ни ненавидели, не из-за интеллигенции, которую вы давили, да не передавили — и не передавите, не мечтайте. А вот из-за таких красавцев-офицеров, которых считали опорой трона. Ни один из вас не смог ни немца остановить, ни большевика. Один Корнилов хоть что-то пытался, и того не поддержали, предали. Все профукали, не при даме будь сказано. Ничего не смогли защитить, ни себя, ни семьи свои, ни народ, ни страну. Ненавижу вас. И вообще всех ненавижу.

«Пирожок» посмотрел на них — и вправду, похоже, с ненавистью, и отвернулся, уставился в окно. Андрей неожиданно перестал напрягаться — Клодет прямо почувствовала, как облегченно обмякло его плечо под ее ладонью. Зеленин усмехнулся.

— А вам не кажется, что вы перекладываете на наши плечи то, чего сами не сделали, господа либеральная интеллигенция? Если вас интересует мое мнение — оно вас, конечно, не интересует, но я все равно скажу — страну до черты довели именно вы. С больной головы, как говорится, на здоровую перекладываете.

«Пирожок» ничего не сказал, вообще никак не отреагировал, смотрел в окно, молчал.

— Вы почему-то решили, что кто-то будет за вас выполнять необходимую работу. И раз армия обучена стрелять, то самое просто решение — это же любому штатскому так кажется — взять и всех пострелять. Чтобы грязную, жестокую, кровавую работу делали не вы, а кто-то другой. Скажем, офицер, который вам попался в попутчики в набитом вагоне поезда, да? На него все и свалим. Вы кем, простите, служили? Присяжным поверенным, судя по умению обвинять?

«Пирожок» по-прежнему не отвечал.

— Ну, пусть не присяжным поверенным, пусть в департаменте каком сидели, в каком-нибудь из наших бесчисленных комитетов по спасению чего-то там, в союзе городов ли, в управлении по снабжению ли, в общем, занимались чем-то очень важным, а не глупостями, вроде сидения с винтовкой в окопах, правда? Ответить, я понимаю, вам, собственно, нечего. Вы правы, у нас все было. Был Государь, возможно, не самый лучший, но ведь и не самый самодур среди самодержцев. Был парламент, настоящий, как в Европе. Были пусть плохонькие, но свободы. Правительство было, не идеальное, конечно, но уж извините, какое есть. Все было, чтобы шагать в ногу с миром, работать, плавить сталь, убирать хлеб, производить станки и машины. Но вот работать-то вы как раз и не желали. Вы хотели лить бесконечный словесный поток в своей Думе, топать ногами и требовать, требовать, требовать, считая, что страна управляется вами, что это вы в Таврическом решаете, по какому пути двинется Россия. Вы издавали бесконечные циркуляры, приказы и распоряжения и никак не могли уразуметь своими чиновничьими мозгами, что такой гигантский механизм как Российская империя бумажками не управляется. Нужен механизм, система, которая бы работала сверху донизу, и только потом можно чего-то требовать, рассылая свои мудрейшие циркуляры. А вы сидели в авто без колес и требовали от него быстрой и мягкой езды.

— Это вы что, простите, имеете ввиду? — нарушил молчание «Пирожок».

— А вы не помните? В Петрограде нет хлеба, у магазинов драки в очередях, на всех заводах стачки, на улицах митинги — а чем занимается наш либеральнейший парламент? Обсуждает, сделать ли правительство подотчетным монарху, или этого никак допустить нельзя. Что будет потом со страной — вас интересовало? Нет. Единственное, чего вы желали страстно и от всей души — это захватить власть, разобрать хорошие сытные должности и сняться для истории на фотокарточку: вот, мол, мы, новые правители России. Кто-то из вас подумал, что самое главное в нашей стране, это не подотчетность правительства, а количество хлеба в магазинах? Что прежде всех циркуляров народ надо накормить? Разве с отречением царя по мановению волшебной палочки пополнились закрома? Кто-то из вас, таких умных, подумал, что солдатам в окопах элементарно нечего жрать? И не потому, что в стране проклятое самодержавие, а потому что снабженцы все украли еще в тылу. Вы подумали о том, что отречение не остановит повального казнокрадства вашей чиновной братии, что как воровали и брали взятки, так и будут? Что все мудрые указы вашего правительства никто на местах исполнять даже не собирается, потому что на местах испокон веку исполняют только собственные указы. Махнут рукой: «До Бога высоко, до царя далеко!» и продолжат брать взятки и воровать. Кто-то из вас, таких умных, об этом подумал? Кто-то попытался не указы издавать, которые все равно никто выполнять не будет, а систему выстраивать?

— Ну и какой, по-вашему, должна была стать эта система?

— Понятия не имею.

— Так, может, сначала стоило бы иметь понятие, а уж потом обвинять всех и вся — «Пирожок» усмехнулся и добавил: — Разглагольствуете непонятно о чем в данный момент именно вы. А мы как раз и пытались создать некий механизм, да не успели.

— Конечно, не успели. Вы же по поводу каждой запятой в любом указе многодневные слушания устраивали, считая, что это так важно, так принципиально! А мужику в деревне было наплевать на все ваши запятые, потому что он себя прокормить не мог со всеми вашими циркулярами и выпячиванием груди: «Мы всю Европу кормим!». А насчет механизма… Вон, большевички долго не думали, по месяцам не заседали, быстренько создали Чрезвычайную Комиссию, и система заработала как миленькая, без всех ваших хлопот. Наган, знаете, очень способствует убеждению. Можно, конечно, и без него, но это будет выглядеть гораздо менее убедительно.

— То есть, вы считаете, что нам нужно было установить военную диктатуру и расстреливать направо и налево без суда и следствия? Нет, знаете ли, нас можно обвинить в чем угодно, но руки наши чисты. И если вы считаете, что мир и благоденствие можно построить на крови, то вы сильно ошибаетесь! На крови можно построить только рабское подчинение власти. А мы как раз наоборот стремились к тому, чтобы каждый российский гражданин был свободен, так, как свободен любой европеец.

— Ну, во-первых, монархия никак не мешала свободе европейца…

— Монархия — но не самодержавие. Система, которая была в Российской Империи, не могла сама по себе превратиться в конституционную монархию. Просто не позволила бы, невозможно, здесь все построено на рабском подчинении сверху донизу, где каждый принужден исполнять указы начальства, какими бы безумными они ни были, зато сам имеет точно такое же право отдавать безумные указы нижестоящим. Вы думаете, что кто-то добровольно отказался бы от того, чтобы чувствовать себя маленьким, но царем? Не смешите меня. Все зависело только от того, каковыми свойствами начальство, вплоть до государя, обладает, плохо ли оно или хорошо. А мы пытались выстроить такой механизм власти, при котором свойства личности решающего значения не имели бы.

— Да бросьте! Ничего вы не пытались и ничем не занимались, кроме бесконечного словоблудия. Что вы сделали-то для строительства этого механизма? Что?

— А вы что для этого сделали? Вы говорите «монархия». А что ж она так легко и непринужденно рухнула? Была бы система жизнеспособной, разве развалилась бы огромная империя от каких-то демонстраций в Петрограде? Это ли не доказательство того, что и самодержавие ваше любимое прогнило уже настолько, что достаточно было легкого толчка, чтобы оно рассыпалось в прах.

— Вот тут я, пожалуй, с вами соглашусь. Дело не в том, что Николай Романов был слаб и плох, дело в том, что система требовала замены. Это понятно. Но — какой замены? На что? Что вы предложили взамен? Очередную болтовню?

— Слушайте, да почему я все время должен перед вами за что-то оправдываться? Я вовсе не министр, не облеченный властью чиновник, я всего-навсего обычный депутат Учредительного собрания, которое большевики разогнали пулеметами. Вы такой системе дифирамбы поете? Когда людей, избранных народом, пулеметами разгоняют? Это механизм власти, о котором вы мечтаете?

Андрей задумался. Клодет почувствовала, как он снова напрягся.

— Нет, знаете ли, хоть я и не поддерживаю республиканскую идею, но разгонять выборных силой оружия считаю неправильным. Однако возникает совершенно другой вопрос. Вот ответьте, господин депутат: предположим, вас не разогнали, работу собрания не прекратили, вы с удовольствием прозаседали положенное время, избрали руководящие органы, распределили должности — любимое занятие! — все очень законно и очень демократично. Теперь потрудитесь объяснить, как вы себе представляли передачу власти? Что Ленин и Троцкий, услышав, что председателем правительства избран Чернов…

— Почему именно Чернов, — неожиданно вскипел «Пирожок». Видимо, он баллотировался в Учредительное собрание не от эсеров.

— Ну, пусть не Чернов, пусть кто угодно, какая разница. Вы что, на самом деле думали, что они тут же поднимут лапки и скажут: «Добро пожаловать, господа законное правительство! Мы вам совершенно добровольно и с наслаждением отдаем бразды правления!»? Так вы думали?

— Но большевики же сами утверждали, что власть захватили временно, до созыва Собрания!

— Да что вы?! И вы собираетесь убедить меня, что хотя бы на секунду этому поверили? Это когда на Святой Руси такое было, чтобы власть добровольно отдавать? Вы что, настолько наивны? Какая за вами стояла сила, чтобы напугать большевиков и получить власть?

«Пирожок» заволновался, задергался. Судя по всему, Андрей наступил ему на больную мозоль, и именно эта «мозоль» и была тем главным вопросом, на который у него самого не было ответа.

— За нами — сила законности. Мы — истинный выбор народа! — с неожиданным пафосом изрек он.

— Да бросьте вы! — отмахнулся Зеленин. — Какая законность, вы о чем? Если вас можно было, позевывая, пинками выгнать из Таврического, а вы пикнуть не посмели…

— Мы вышли на улицы! Мы протестовали!

— Толку-то, господин депутат, законно избранный? Вас и на улице разогнали, не так ли? Вот вам и вся ваша демократия. Демократия хороша, когда за ней стоит армия — вот тогда все будет настолько законно и справедливо, насколько законен и справедлив хорошо смазанный затвор.

— Вот и вернулись мы к тому, с чего начали, — «Пирожок» со злобой посмотрел на Андрея. — Вы нас предали, вы, господа армия. Это вы позволили разогнать законно избранное собрание, это вы хохотали и улюлюкали, когда большевики глумились над выборными народа. Это вы, офицеры, собственных солдатиков удержать не смогли, отпустили к большевикам, а теперь у вас хватает наглости предъявлять нам претензии? Да какие вы офицеры, если у вас из-под носа армия разбежалась как тараканы?

Андрей тоже начал горячиться. Клодет снова положила ему руку плечо, но он этого пожатия уже не почувствовал в пылу спора.

— Армия, говорите, разбежалась? А не вы ли ее разогнали? Это я должен был вас защищать, чтобы вы снова могли спокойно воровать и самодурствовать? Вы мне кричали про верность союзническому долгу и войну до победного конца. А армия в это время вшей выводила. Лошади от бескормицы дохли, потому что никто не подумал о том, что лошадям, оказывается, как и людям, надо есть, а иначе они орудия не потянут. Никак не потянут. Но эшелоны с фуражом до фронта не доходили. Вот не доходили и все. А по документам — лошади от жира еле двигаться должны были! Солдатики ноги обмораживали, потому что у них валенки своровали. На бумаге у меня все роты поголовно в валенках, а на деле — одиннадцать человек пальцев на ногах лишились, калеками остались. Почему? Потому что те, кто должен был нам валенки поставить, «поставили» их кому-то другому, получив хорошие денежки. Причем дважды: один раз от военного министерства, а второй — от перекупщика. Вы там сидите, уверенные, что все отлично — все солдатики в новеньких теплых валенках. А они в худых сапогах по снегу бегают и обмораживаются. Вы про это думали в своих Таврических? Хоть кто-то из вас озаботился тем, чтобы прекратить повальное казнокрадство и навести порядок в снабжении? Вы нам про наступление, про освобождение Европы от гуннов, а про то, что армия — это в первую очередь снабжение, подумали? Войскам не демократия нужна, не свобода совести и собраний, а горячий суп, теплый тулуп, вдосталь патронов, да артиллерия за спиной. Вот за таким правительством армия пойдет и защищать его будет до самого конца. Но вы же думали, что раз говорите правильные слова про демократию и преобразования, то вас непременно должны поддержать, исключительно светлой идеи ради.

— То есть, по вашему, никаких идеалов нет, и за идеалы никто на эшафот не пойдет? Вы ошибаетесь, господин офицер без батальона.

— А вы утверждаете, что вот вы лично, например, пойдете? На эшафот? А то большевики они такие, они за идею могут и голову оторвать.

Собеседник ничего не ответил. Видно было, что ему по-настоящему плохо.

— И оскорбить меня не пытайтесь, — зло продолжил Андрей. — Это по вашей милости я без батальона остался, потому что временное правительство меня боялось больше всей этой своры. Заигрывало с ней: солдатушки, бравы ребятушки, вот вам наши подарки, сладкие пряники — честь офицерам не отдавать, во фрунт не становиться, благородиями не величать, и решать теперь все будут не отцы-командиры, а ваш собственный солдатский Комитет. Знаете, что мужичок из всего этого понял? Что теперь офицеров можно ни в грош не ставить. Мало того, они же эти ваши великие либеральные преобразования восприняли как прямой призыв к убийству. Вы про резню офицеров флота в Гельсингфорсе не слышали? Нет? Две сотни офицеров, краса и гордость российского флота — под корень. Они ж теперь не благородия. Так что давай, братцы, одних — на дно, других — на штыки. Про то, как стреляли в командиров полков, уговаривавших — уговаривавших! — идти на позиции, не слыхали? Как чудо-богатыри топили в реках патроны и снаряды, отказываясь воевать? У меня под Двинском целая рота в атаку не поднялась. Сказала: «И сами не пойдем, и другим не дадим!». В соседней роте только два взвода поднялись, до немецких окопов добрались, там их германцы и перерезали. А Керенский возмущался: как так, моя доблестная 5-ая армия не способна выполнить поставленные перед ней задачи!? Да, не способна. Он командующих менял, а надо было солдат менять. Под ружьем десять миллионов, а на фронте безвылазно торчат только два из них, без смены, без еды, без патронов, зато со вшами. А остальные где? Чем занимаются? Вот они-то большевичков и поддержали, кому ж охота в траншеях по горло в воде сидеть? С какой стати вы решили, что они будут за вас воевать? Чтобы вы их потом под пули послали? Вы понятия не имели, что в действительности происходит в вашей великой стране и считали что там и в самом деле такой же сахарный туман, как и у вас в голове. Мифические мужички и верные солдатики. Теперь вы нам предъявляете претензии? Нам? Вы? Которые сначала все поломали, всех растлили, а потом испугались: спасайте нас, господа офицеры! А господ офицеров уже самих спасать надо. Армии нет, дисциплины нет, сил нет, желания нет, даже царя — и того нет. Тут-то большевики и подсуетились. Вы сами себе могилу вырыли и не смейте меня в этом обвинять!

Андрей замолчал. Сидел злой, раскрасневшийся. «Пирожок» тоже молчал, в окно глядя.

Потом сквозь зубы прошипел:

— Правильно, чего же еще ждать от человека, который сам себя отрекомендовал монархистом.

— А кем я, по-вашему, должен быть? Государь Император Николай II к моему полку с рождения приписан! Он моему полку шеф! 65-й пехотный Московский Его Величества полк. Так кем же вы хотите, чтобы я был? Кадетом? Эсером?

— Ну-ну, — «Пирожок» криво усмехнулся. — Его Величество, шеф полка, бедные солдатики… А сейчас верный присяге блестящий офицер в солдатской шинельке без погон бежит куда-то «во глубину сибирских руд». Но при этом имеет смелость рассуждать о долге.

— Я не обязан перед вами отчитываться, но раз уж вы смеете бросать мне подобные обвинения, то извольте, — тихо сказал бледный от злобы Зеленин. — Я оставил службу после того, как боевого генерала, командующего армией, в которой я имел честь служить, генерал-лейтенанта Василия Георгиевича Болдырева[13] вызвал к себе какой-то прапорщик Крыленко[14], который теперь, оказывается, командует всеми вооруженными силами России. Прапорщик-связист требует, чтобы пред его ясны очи предстал генерал, потому как, видите ли, некое правительство решило назначить прапорщика верховным главнокомандующим! Болдырев, ясное дело, отказался, и теперь мой бывший командир сидит в Петропавловской крепости. А вы хотите, чтобы я после этого служил под началом негодяев, приказавших прекратить боевые действия и открыть фронт немцам? Нет, знаете ли, истинной верностью присяге было как раз не участвовать во всем этом отвратительном водевиле. Я счел себя свободным от обязательств перед нынешней властью.

Клодет тихо плакала, сглатывая катящиеся по щекам слезы, и все гладила, гладила Зеленина по грубой ткани шинели. Метрономом стучали колеса на стыках, в горле першило от паровозного дыма. Вагон молчал.

Ей казалось, что за те два года, что она не была дома, город должен был преобразиться. Ничего подобного. Самара осталась точно той же, что и была. Разве что на улицах, пока они шли от вокзала по Москательной к себе на Дворянскую, стало попадаться много вооруженных молодых людей с безумными глазами. Они косились на Зеленина, но до дома им с Андреем удалось добраться без приключений.

Мама всплеснула руками, заплакала. Юля завизжала, бросилась Клодет на шею, а из ее комнаты показался подтянутый молодой человек во френче со следами от погон. Надо же, корнет вернулся. Вот бы не подумала.

— Клавка! — вот Юлька дура! Ну, зачем? А впрочем, как она могла еще ее назвать? — Красавица ты наша! Посмотрите на нее! Такая модная!

Зеленин скользнул по ней удивленным взглядом. Клодет ревниво присмотрелась: не смеется ли над ее уродливым именем. Но нет, даже не улыбнулся.

— А где Катя? Где папа?

Мать, по-прежнему прижимая к себе блудную дочь, махнула рукой. Оказывается, отца похоронили еще год назад. Апоплексический удар. Ей сообщить не успели. Да и куда было сообщать? Они же ее московского адреса не знали, она им не писала. Так папа без нее и умер. Клодет почувствовала, как немилосердно щиплет в носу и неожиданно для себя совершенно по-бабьи взвыла в голос. Заголосила и Юля, кинувшись к ним с мамой. Так они и ревели втроем, обнявшись.

А Катя, оказывается, с мужем своим противным в Питер укатила, родила девочку — и укатила, он там свое дело захотел открыть. Ну, ему-то скатертью дорога, а Катю и племянницу жалко. Да и какие дела сейчас в Питере? Ладно, не пойдет торговля — вернутся.

Андрей после знакомства с мамой и сестрой подошел к корнету, представился.

— Штабс-капитан 65 Московского полка Андрей Зеленин.

— Поручик (надо же, уже поручик!) 11 Рижского Драгунского полка Роман Темников.

И пошли у них эти ужасные мужские разговоры про войну, про бои, только и слышалось: генерал Рузский, армия Безобразова, Двинск, Брусиловский прорыв, Северный фронт, Юго-Западный фронт. А уж когда выяснилось, что в сентябре 1914 оба воевали бок о бок в Галиции, то они шумно зачастили, моментально перешли на «ты» и стало понятно, что теперь их нипочем не разлучить. Тем более, что сестры Сорокины… Черт, теперь Андрей знает, что она на самом деле Клава. Кошмар. Такой красавец, мужественный, сильный, просто мечта — и рядом с ним девица по имени Клава Сорокина. Дворянин и купеческая дочка. Классический мезальянс, бульварное чтиво, дамский роман. Можно себе представить что-то гаже этого?

Улучив момент, Зеленин подошел к ней и шепнул прямо в ухо:

— Маленькая обманщица! Ночью — выпорю!

Ее как огнем обдало. Дракончик заволновался, захлопал в ладоши. Ох, дожить бы до этой ночи! Жаль, что нельзя сделать это прямо сейчас! «Муж хлестал меня узорчатым…» Она чуть не застонала от непреодолимого желания. Уехали зачем-то из Москвы. Там бы бросились сейчас на кровать, и все дела. А тут надо матери как-то объяснить, она еще не дай бог им в разных комнатах постелит, с нее станется, с ее-то взглядами.

Мама и Юля возились на кухне. Больше не было ни кухарки, ни горничной — как не было и денег. Юлия еще как-то пыталась поддерживать торговлю в лавке, но не было и поставок, неоткуда было взяться ни чаю, ни кофе, ни другим «колониальным товарам», а кому сегодня нужна была «искусственная минеральная вода», практически единственное, что лавка теперь могла предложить? Так и перебивались старыми запасами, что-то осталось от отца, да что-то еще можно было продать.

Отказались от второго этажа, комнаты там сдавали жильцам. Платили те через пятое на десятое, но хоть какой-то доход.

Н-да, положение. А тут еще двое нахлебников им на шею. Ну, да ладно, как-нибудь образуется. Все-таки теперь в доме двое мужчин.

С продуктами в Самаре было полегче, чем в Москве: мать замесила тесто для пирога с капустой, значит, хотя бы мука у них была. Из ледника притащили варенье, закрученное пергаментной бумагой с цифрой «1916» на крышке. Надо же, она-то считала, что по ней все глаза выплакали, а они, оказывается, в это время банки закручивали! Но зато теперь у них есть варенье! Мамино! Так что все правильно: нечего горевать, тем более, что она живая и здоровая. Лучше делом заниматься. Вон, что на столе творится! По московским понятиям — пир горой.

Пока суетились, резали начинку, мать искоса все поглядывала на Клодет. Ну, спрашивай, спрашивай, ничего страшного, хочется ведь узнать, что это за офицер со мной! Наконец мать решилась:

— Клав, вы с ним…

— Да, мам, муж и жена.

— Венчанные?

Все, приехали.

— Нет, гражданские.

Мать поджала губы.

— В грехе, значит, и разврате. Вот же Господь наградил дочерями, что та, что эта.

Юлия подмигнула, мол, ничего сестренка, я уже привычная, теперь и ты привыкай. Ну, это мы еще посмотрим, кто к чему должен привыкать.

— Мама, этот человек — мой муж перед Богом и перед людьми, понятно? И я не считаю, что наши отношения как-то изменятся от того, сходим мы в церковь, или нет. И венчанные расходятся, и невенчанные до старости живут.

— Ну-ну!

Мать отчаянно раскатывала тесто. Юлия вступилась за сестру:

— Мамочка, ты посмотри, какое время вокруг! Какие свадьбы, какие венчания? Тут друг друга бы не поубивать, да мужчин наших прокормить. Пройдет смутное время, тогда уж и сделаем все чин по чину. И внуков тебе нарожаем. Хорошо?

— Что с вами сделаешь? Сейчас уж ничего не попишешь, нам, матерям, только терпеть и остается. Кто ж вас, кроме этих-то, теперь замуж возьмет, порченых.

Юля прыснула, подняв легкое мучное облачко. За ней засмеялась и Клодет. Господи, а ведь как хорошо дома-то!

— Смешно им, свиристелкам, — все ворчала мать. — Мать им устарела. Вспомните, что я говорила, да поздно будет. Слава Богу, отец до такого позора не дожил, смотрит теперь на вас сверху, горюет.

Девушки, не стесняясь, хохотали. Юля обняла мать, прижалась к ней. Та похлопала ее по плечу, испачкав белым. Притянула к себе Клодет.

И вечером постелила им с Андреем вместе.

Утром Юля отозвала Клодет в сторону:

— Ничего себе, ты орешь! Что, — подмигнула. — Он так хорош, да?

Клодет кивнула. Почему-то именно перед сестрой было немного неудобно.

— Мой тоже очень хороший, — доверительно шепнула Юля. — Но я уже привыкла не шуметь. Маму жалко, она же переживать будет. А чего переживать, если нам так сладко, правда?

Вот оно, это старое общество с его лицемерием и ханжеством! Даже в самом интимном деле невозможно проявлять чувство, нужно притворяться, что за запертой в спальню дверью ничего не происходит. И родные, вместо того, чтобы радоваться за то, что кому-то хорошо, будут «переживать». Нет, эти порядки надо менять!

Кстати, к чести Андрея надо сказать, что он ни разу не назвал ее Клавой.

Зеленин и Темников куда-то все время исчезали, пропадали по вечерам, так что сестры начинали волноваться. Юля просто переживала, а Клодет нервничала, ходила туда-сюда, пытаясь не представлять, что будет, если Андрея схватит кто-то из этих наглых мужиков с винтовками за плечами и бомбами на поясах. Обнаглевшие от вседозволенности, эти мужики бродили по городу и куражились, опьяненные неожиданным дозволением вершить безнаказанно суд и расправу.

По ночам на улицах слышались выстрелы, девушки всякий раз вздрагивали, но пока Бог миловал. Клодет хоть, отвечая новым веяниям, в Бога и не верила, но когда Андрея не было дома, время от времени поворачивалась к иконе Богоматери, шепотом произнося слова молитвы, идущие откуда-то изнутри, из вечной первобытной бабьей заботы о муже своем, непутевом и беспомощном. Сохрани его, Матерь Божья, спаси и не дай в трату — сколько раз на разных языках и в разные времена женщины молили об этом сухими от волнения губами, с ужасом представляя, что будет, если молитва до Богородицы не дойдет.

Клодет сама себя презирала за такую примитивную женскую слабость, но поделать ничего не могла. Слава Богородице, Андрей и Роман каждый раз возвращались веселые, возбужденные, вместо рассказов и объяснений обнимали сестер и, не обращая внимания на возмущенное лицо матери, растаскивали их по своим комнатам, где уже было не до расспросов.

И тогда уже мать поднимала глаза к образу Девы Марии, заученно тараторя вполголоса ничего не значащие слова. А на самом деле молила ее о дочках, чтобы счастливы были, распутницы эдакие, чтобы деток нарожали, да чтобы были здоровы их чада и домочадцы. А еще молила, чтобы поскорее кончилась эта ужасная смута, чтобы снова вся семья собралась в большом доме, хоть и без Серафима, Царствие ему Небесное. Чтобы расселись все вокруг стола, покрытого белой скатертью, да уставленного яствами как в старое доброе время. Девицы они хоть и непутевые, да еще, прости Господи, любительницами сладенького уродились, но ведь это же не беда, правда? Зато они хорошие, ласковые, добрые, дай им, Матерь Божья, счастья женского, простого, да чтоб хоть кто-то из них, зараз таких, мальчишку уже родил. Одни девки в семье, деваться от них некуда.

А вокруг становилось все темнее и теснее. Новая власть наложила «налог на буржуазию», стала отбирать дома у хозяев. Сурошниковых разорили, Челышевых, Соколовых. К Сорокиным пришли, посмотрели, пообещали, что и у них отберут. Мать заохала, а Юля попыталась ее успокоить: куда нам два этажа? Все равно второй сдаем, пусть, подавятся, черт с ними. Главное, чтобы самим оставили крышу над головой, а то с этой братии станется.

Думу разогнали, газеты позакрывали, на Заводской, в двух шагах от них, открыли какой-то «клуб коммунистов», из-за этого улица была постоянно заполнена злыми мужиками с оружием. Памятник Александру II Освободителю на Алексеевской досками заколотили. Хорошо хоть не снесли.

Андрей и Роман обсуждали каких-то чехов, которые должны были двигаться через их город в Европу. Ехали они почему-то на восток. Какие чехи? Откуда на Волге чехи? Андрей объяснил, что это бывшие пленные, насильно мобилизованные в австро-венгерскую армию. Они во время войны целыми батальонами сдавались в плен русским, и теперь горят желанием повернуть штыки против Австрии и отвоевать независимость своей родины. Из этих чехов сформирован целый корпус, и есть договор с Антантой, что им будет позволено вернуться домой. Но так как через охваченную войной Европу попасть в Чехию решительно невозможно, то поедут они туда через Владивосток, совершив кругосветное путешествие. И будут биться там с немцами и австрийцами. Он объяснял еще что-то, но Клодет пропустила это мимо ушей, особо не вслушиваясь. А вот свояки этими чехами почему-то были весьма заинтересованы. По вечерам сидели над географическим атласом, переворачивали страницы и тихо переговаривались:

— Слышал, что было в Пензе?

— Конечно. Нечего говорить, сегодня чешский корпус — единственная боеспособная сила на всей территории империи. Какая там «красная гвардия»!

— Проблема в том, что чехословаков интересует не борьба с большевиками, а только и исключительно возвращение на родину. Как они могли ту же Пензу оставить?! Разве не понятно было, что туда вернутся красные, и устроят резню.

— Самара — не Пенза. Если они смогут дать нам хоть какое-то время для наведения порядка, то пусть себе едут дальше, — Роман откинулся на стуле. — Тут мы уже сами справимся.

По мере приближения чехов, в городе становилось все тревожней. Приехал какой-то комиссар Яковлев, объявил себя командующим фронтом, следом началась мобилизация, которая ничем, впрочем, не кончилась — Яковлев набрал всего несколько сот человек, бросил их к станции Липяги с требованием остановить наступающие части корпуса чехословаков. Но, похоже, действительно в России не было никого, кто мог бы оказать хоть какое-то сопротивление братьям-славянам. Чехи прошли сквозь «армию» Яковлева практически ее не заметив. Одних перебили, другие потонули в реке Татьянке, пытаясь скрыться от преследования. Сам же Яковлев и его штаб погрузились на пароход и отчалили, приказав оставшимся стоять насмерть.

Стало понятно, что город вот-вот падет. Андрей и Роман попрощались с девушками, объявив, что в такой час не могут оставаться в стороне от происходящего, они давно готовятся к восстанию, участвуя в подпольной офицерской группе, и вот сейчас настал решительный момент. Оба стремительно исчезли, чтобы избежать слез и упреков.

Юлия пошла плакать в свою комнату, а Клодет ужасно разозлилась на своего Зеленина. Мог бы и раньше сказать ей, не чужие люди, неужели он не понял, что ей можно доверять? Мужчины. Ничем не прошибешь эту их уверенность, что они непременно обязаны вмешиваться во все происходящее. Неужели нельзя было просто тихо и мирно жить, спокойно, без всех этих глупостей. Переждали бы эту ужасную годину, все когда-то кончается. Нет. Без них, видите ли, не обойдется. Мало им было окопов? Снова пострелять захотелось?

— Не навоевался?! — хотелось ей бросить Андрею в спину, но он ушел слишком быстро, и сарказм пропал втуне.

О том, что его могут убить, она старалась не думать.

Еще и дождь этот — вселенский потоп. Льет и льет, прямо стеной.

Под такой ливень очень хорошо спится. Если бы только мужья были дома. «Может, пореветь, как Юля?» — подумала она, но не стала. Закуталась в шаль, села у окна, вглядываясь в льющуюся потоками воду, и, вспомнив о том, как когда-то мечтала петь в Париже, все-таки немножко поплакала. А потом прямо на стуле и задремала.

Утром в город вошли чехи. Последние красные заперлись в этом своем «клубе коммунистов», но было понятно, что долго им не продержаться. К 9 утра они и сдались, вышли с белым флагом под гарантии, что их не отдадут толпе на самосуд.

Пленных вели через весь город, и обыватели как с цепи сорвались. Всех, кто мог иметь хоть какое-то отношение к большевикам, забивали на месте. Андрей видел, как толпа женщин булыжниками забила двух мужчин. Он, было, попытался остановить их, но увидев безумные лица, понял, что люди эти просто невменяемы, развернулась кровавая вакханалия, только теперь уже с обратной стороны и раз есть возможность безнаказанно убивать, то толпа будет безнаказанно убивать. Зеленин развернулся и пошел домой.

По всему городу шла стрельба. Чуть не в каждом переулке чехи подводили к стенам домов людей в нижнем белье, равнодушно целились, раздавался залп, затем подводили новую партию.

Мимо пробежал мужчина в шляпе, за ним гналось несколько человек с палками. У самого порога их дома, лицом к стене, лежала в луже крови какая-то женщина. Зеленин почувствовал, как его дернули за рукав.

— Господин офицер! — он обернулся. Мальчишка-подросток смотрел на него снизу вверх и тянул за собой. — Пойдемте со мной. У вас есть оружие?

— Есть, — ответил Андрей, доставая наган.

— Скорее, пойдемте!

Что ж, может мальчишке грозит опасность. Они повернули за угол, прошли немного по переулку.

— Вон! — мальчик показал на окно во втором этаже. — Он вон там.

— Кто?

— Митя Теплов.

— И что? — Андрей не понимал, что происходит.

— Как что? Его отец служил в ревкоме. Застрелите его, пожалуйста!

Если это шутка, то безобразная. Андрей всмотрелся в лицо мальчика. Да нет, похоже, не шутит.

— Ты с ума сошел? За что мне его убивать?

— Но его же отец — у большевиков, как вы не понимаете?

— Ну а Митя-то причем?

Мальчик, по-прежнему не отпускал, держал его за рукав френча, смотрел снизу вверх и силился сообразить: этот офицер что, придуривается? Или действительно не понимает, почему Митьку обязательно надо застрелить?

— Если не хотите, дайте мне наган, я его сам убью.

Андрей вздохнул.

— Пошел вон!

Вырвал рукав из пальцев маленького поганца и отправился домой. У порога по-прежнему лежала женщина, только густая лужа под ней стала шире, и туфель на ногах уже не было.

Юлия опять нервничала, как и перед великой войной: Роман вступил в армию нового правительства — Комитета членов Учредительного собрания, Получил под начало роту, правда, рота эта состояла почти сплошь из офицеров и была со взвод размером, ну так и вся армия Комуча с трудом насчитывала несколько тысяч бойцов. И всё же это была армия. А так как ничего, кроме как воевать, ни Роман, ни Андрей не умели, то что им оставалось? Только что сформированная команда собиралась в поход, Юлия беспрестанно рыдала, глядя на своего возбужденного поручика, Клодет приходилось ее все время утешать, и это опять раздражало. Больше двух лет прошло — и ничего не изменилось, кроме того, что корнет стал поручиком. Нельзя же так! Роман и Андрея агитировал записаться добровольцем, но тот пока не торопился. Темников давил, уговаривал:

— Решайся же, во-первых, это — настоящее дело, мы создаем сегодня первую национальную боевую силу, чехословаки не в счет, они все равно уедут к себе, а кто-то же должен противостоять большевикам. Так что пока их корпус стоит здесь, надо успеть организоваться, это же очевидно. Оружия на складах хватит на пять таких армий, глядишь, к зиме уже в Москве будем!

— Ух, какой вы торопливый, господин поручик! — смеялся Зеленин. — Меньше, чем на Москву — не согласны?

— Почему же нет? Железо надо ковать сам знаешь когда. И во-вторых, платят жалованье. Ты же не будешь утверждать, что тебе нравится сидеть нахлебником на шее у наших милых женщин?

— Не нравится. Но еще больше мне не нравится записываться в армию балаболов и пустомель. Мы будем проливать кровь, защищая своих близких, а они опять будут бесконечно заседать, уточнять и согласовывать, рассуждая о победе социализма и распределяя сытные должности, добытые ценой наших жизней? Уволь. Вот уж за кого я кровь проливать не собираюсь, так это за них.

— Ты что, не понимаешь, что они тут не при чем? Разве ты воюешь за социалистов и демократов? Ты воюешь за свою Клодет, а я за свою Юлию, чтобы не отдать их большевикам на обобществление и поругание. Как можно этого не понимать? Вон, подполковник Каппель[15] — точно такой же монархист, как и мы с тобой, но будет воевать за этот Комуч, черт бы побрал этих разночинцев с их любовью к идиотским сокращениям! Или вы, господин штабс-капитан, предпочитаете сидеть, сложа руки и вообще ничего не делать?

— Нет, конечно. Поверь, я не меньше твоего хочу, наконец, вернуться туда, где покой, пахнет сдобой, и по вечерам вслух читают друг другу книги. Но уж если за это необходимо воевать, то я больше склоняюсь к тому, чтобы в Сибирскую армию записаться.

— В Омск отправиться? В Новониколаевск? Подальше от Москвы? Мы же тут в двух шагах от столицы, зачем надо убегать на тысячи километров на восток, чтобы в конце прийти туда же, откуда начал? Не понимаю.

— А у меня, Роман, родители в Екатеринбурге. Я бы начал с того, что освободил бы их в первую очередь. Кстати, по слухам, Государя большевики держат тоже там, в Екатеринбурге. Так где же, по-твоему, будет вершиться история, если уж вы, поручик Темников, решили выражаться высоким штилем-с?

— А что, ты считаешь, что в Новониколаевске твоем сидят не те же болтуны, что в Самаре? Не те же эсеры и эсдеки, чума на оба этих дома?

— Те же. Но я чувствую, что там реальная сила, а здесь — нет.

— Да как же ты чувствуешь?

— А нюхом, поручик, нюхом.

— Странный у вас нюх, господин штабс-капитан!

ДОМ НА ОСТОЖЕНКЕ-3. ДОПРОС. СЕНТЯБРЬ 1934 Г

— В общем, Константин Алексеич, Самару ты просрал! — Николай Ильич, кряхтя, поднялся и, держась за бок, поковылял к столику за чаем. — Тебе такое дело доверили, а ты его взял и просрал. А потом еще и к белым перебежал!

Стоянович в бессилии развел руками.

— Я ж объясняю, после того, как нас разбили под Самарой, мы со Свердловым решили, что я в подполье принесу больше пользы. Поэтому я и поехал в Уфу, где меня все знают…

— Отличная идея — работать подпольщиком там, где родился и где каждая собака тебя знает! — съязвил кто-то.

Стоянович напрягся.

— Отличная идея — это организовывать подпольную работу из людей, которым доверяешь и которых проверил в деле, вот это — отличная идея. А риск всегда есть. На фронте что, не рискуют?

— Видели мы, как ты на фронте рисковал! — Николай Ильич, вернулся на месте, глотнул чаю, шумно выдохнул. В комнате опять резко запахло перегаром. — Я уж молчу про то, что вы с Куйбышевым еще до белочехов погрузились на пароход и побежали. Бросил войско-то, а, воевода?

— Это было не бегство, а передислокация штаба!

— Да навидался я этих передислокаций, когда пятки смазывали, и уж не видать было, куда и передислоцировались-то, — пробурчал Николай Ильич.

— Да хоть у Куйбышева спроси!

— Во-во, у того, с кем вместе бегал. Он правду скажет!

— Погоди, Николай Ильич! — Филин смотрел на Стояновича в упор. — Ладно, развалил фронт, с армией не справился — бывает, не всем быть Тухачевскими. Ладно, подполье — соглашусь, в родном городе легче работать. Но почему ты Комучу-то сдался? Они же уже не ладан дышали! Их же через месяц не стало всех, так какого хрена ты к ним перебежал, да еще и воззвание подписал?

Стоянович подскочил и нервно забегал по комнате.

— Я же вам талдычу и талдычу: это была часть нашего со Свердловым плана! Внедрение к белым якобы перебежавшего видного советского руководителя…

Николай Ильич хрюкнул, старший строго посмотрел на него.

— Да-да! Видного. Много у вас бывших замнаркомов и командующих фронтами перебежало?

— Много, — неожиданно сказал старший. — Все твои преемнички на посту — все изменили.

— Какой пост оказался вредный! — снова съехидничал Николай Ильич.

— Нет, не много! — резко возразил Стоянович. — Изменяли — было дело, один Муравьев[16] чего стоит. А так, чтобы к белым перейти — этого не было.

— Да было, — отмахнулся старший, — но не это важно. Расскажи-ка, как перешел на ту сторону-то?

— Я ж и объясняю: секретный план. Сейчас это называют «разведывательная операция». Я как бы перехожу на их сторону, внедряюсь в их верхушку и сообщаю нашим все сведения, какие только смогу добыть.

— Ага, как же! Они же тебя в тюрьму посадили и никакого «внедрения» никуда не было.

— Да кто же мог знать, что через три недели Колчак устроит переворот?! Что всех социалистов в правительстве в кутузку потащат, чего уж говорить о комиссаре-перебежчике?! А вот когда следствие по бывшему царю началось, тут-то я и понял, что дело труба. Надо бежать.

— И прям сбежал?

— Практически сбежал. Говорю же, жена выкупила! Мое дело в контрразведке вел капитан Зайчек, чех, ему на все наши идеи было наплевать, только бы денежки платили. Вот и заплатили.

— Какой хороший Зайчек, — Николай Ильич прямо брызгал ядом. — Ему красного комиссара приводят, замнаркома и командарма, а он вместо того, чтобы его на ближайшей березе вздернуть, отпускает «видного советского руководителя»!

— Да погоди ты, Николай Ильич! — раздраженно почти кричал Филин. — Дай разобраться! Предположим, что так оно и было. Тогда почему ты вместо того, чтобы вернуться на советскую территорию, побежал в Китай?

— Ага, вернуться. По тем временам вы бы меня шлепнули без разговоров, — возразил Стоянович.

— И правильно бы сделали! — снова встрял Николай Ильич.

— Во-во! А я в Китае вел революционную работу.

— А зачем воззвание подписывал?

— А что мне оставалось делать? Не подпишешь — к стенке. Подпишешь — выиграешь время, пока деньги соберут.

— Шкуру спасал! — авторитетно заявил Николай Ильич. — Другие на смерть шли, жизни не жалели ради пролетарского дела. А этот — шкуру спасал.

— Особенно ты не жалел! — закричал Стоянович. — Видел я тебя в Самаре, как ты жизни не жалел, всей-то разницы между нами, что вовремя смылся.

— Ну, и кто может подтвердить наличие такого сверхсекретного плана? — остановив жестом перепалку, поинтересовался старший.

— Никто. Знали только двое — я и Свердлов. Вы же жене моей не поверите? Она тоже знала.

— Не поверим, — подтвердил Филин. — И пока у нас нет никаких оснований и тебе верить. Так что, если спросят меня — скажу: Костя Мячин свое отсидел, старые грехи перед народной властью искупил. Но рекомендацию в партию я ему не дам. Не могу я доверять такому человеку.

— Видал? — веселился Финкельштейн на обратном пути. — Вот она, старая гвардия — любо-дорого посмотреть. Несгибаемые борцы за светлое будущее, честное слово. Старого товарища раздавить — только дай, зубами порвут!

— А тебя-то зачем звали? — спросил Кузин. Кое-какие мысли крутились у него в голове, но он пока никак не мог ухватить нить и понять, что же его так задело.

— Как это «зачем»? Я же представитель органов, чекист! Кто как не я может дать оценку зловредности персонажа? — Финкельштейн захохотал. — Скажи, Кузя, вот дали бы тебе возможность высказать мнение по поводу старого большевика Константина Алексеевича Мячина, он же Стоянович, он же Василий Васильевич Яковлев, что бы ты сказал? Можно ему верить?

— Думаю, можно, — неуверенно начал Кузин. — Почему же не верить? Вроде, рассказывает он все складно, концы с концами сходятся, логика присутствует.

— То-то и оно, что слишком уж все логично. А вообще — черт его знает. Как ты думаешь, зачем он поезд с царем на восток повернул? На самом деле Уралсовета испугался или темнит, а?

— Не знаю, — Кузин задумался. Вот оно — то, что не давало ему до конца разобраться в услышанном.

— Мы с тобой, конечно, в гражданскую под стол пешком ходили, всех тонкостей не знаем, но мне кажется, что точно такой же разговор по прямому проводу со Свердловым мог состояться и в Екатеринбурге, правда?

— В Свердловске, — поправил Финкельштейн.

— Тогда-то он был Екатеринбург, правда? Так вот, думаю я, что комиссара из центра они сходу из трехдюймовок расстреливать бы не стали, связались бы с центром, для этого не надо было в Омск ехать, телеграф он телеграф и есть, что в Омске, что в Свердловске.

— Тогда-то он был Екатеринбург! — передразнил его Финкельштейн. И они рассмеялись, топая по ночной Москве.

Утро не выспавшийся помощник оперуполномоченного решил начать с дела этой самой Ивановой-Васильевой — пока еще свежи в памяти воспоминания о вчерашнем вечере. За то время, что ее вели к нему на допрос, открыл тонкую папку, снова перечитал «сопроводиловку» из Ялты. Протокол медицинского осмотра задержанной… Так, это понятно, она же женщина… Это тоже… А вот это — интересно: «В области нижней трети обеих костей плеча имеются обширные мягкие рубцы, согласно заключению специалиста, огнестрельного происхождения. В верхней части груди — следы застарелых проникающих пулевых ранений. Под волосами — глубокий рубец, возможно также огнестрельного происхождения»… А в девушку-то нашу стреляли, оказывается. Любопытно.

Наконец, привели арестованную. Надо же, по документам она всего на 6 лет старше его, а выглядит, будто на все 10. Какая-то помятая вся, потухшая. Глазищи, правда, выразительные, огромные, серые, но какие-то прозрачные, как у безумных. Может, она и правда, того? Но это что-то уж совсем просто. А тут надо бы разобраться.

Кузя достал бланк протокола допроса, обмакнул перо в чернильницу, приготовился заполнять.

— Фамилия, имя, отчество?

Женщина подняла на него свои большие глаза, долго смотрела, не отвечая. Кажется, она только сейчас заметила, что в комнате кроме нее есть кто-то еще.

— Там написано, — тихо ответила она. Голос у нее был тихий, из тех голосов, к которым надо прислушиваться, чтобы понять, что говорит собеседник..

— Я знаю, что там написано, — строго сказал Кузин. — Я хочу услышать это от вас лично. Будьте любезны, назовите себя.

Ему приходилось допрашивать этих, из бывших, и он по опыту знал, что обращения: потрудитесь, будьте любезны, не изволите ли — действуют на них безотказно. Не ожидают такого от рабоче-крестьянского оперативника, теряются.

Арестованная пожала плечами.

— Пожалуйста. Иванова-Васильева Надежда Владимировна.

— Это ваши настоящие имя и фамилия?

— Нет.

Ну, кажется, пошло дело!

— Каковы же ваши истинные фамилия, имя и отчество?

— Романова Мария Николаевна.

Вот те на!

— Вы утверждаете, что являетесь дочерью бывшего царя Николая Второго?

— Да. Я дочь Николая Александровича Романова, государя императора…

— Позвольте, — торопливо перебил ее Кузя, невольно подстраиваясь под ее манеру изъясняться. — Но на следствии в Ялте вы утверждали, что вы — Анастасия Николаевна Романова, младшая дочь Николая?

Она пожала плечами.

— Пусть будет Анастасия, мне все равно.

— Зато мне не все равно! — Кузя занервничал. Начнется сейчас морока! — На предварительном следствии вы заявили, что являетесь княжной Анастасией. Сейчас вы утверждаете, что вы княжна Мария. Так вы кто?

Женщина подняла на него полные тоски глаза.

— Молодой человек…

— Я вам не «молодой человек», а — «гражданин следователь». Потрудитесь обращаться по форме.

Иванова-Васильева кивнула:

— Все время забываю! — и продолжила — я больше десятка лет перехожу из тюрьмы в тюрьму. Когда говорят «провел полжизни в тюрьме», имеют в виду просто долгое заключение. У меня не долгое заключение. Я на самом деле провела полжизни в тюрьме. И я прекрасно знаю, что говорить, а чего не говорить на допросах, понимаете? Когда я увидела, что этот в Ялте хочет, чтобы я оказалась Анастасией, я и назвалась ею. Он сам говорил, что перед допросом прочел в газетах очередное сообщение о самозванке из Берлина, и пожелал, чтобы у него тоже была своя собственная Анастасия. Поэтому я ей для него и стала.

— А на самом деле вы кто? — изумленно спросил Кузин.

— А вы действительно хотите это знать? — устало и как-то безнадежно спросила женщина.

— Не только хочу, а и обязан. Итак, ваше настоящее имя.

Она близоруко прищурилась, всматриваясь в его лицо, как бы спрашивая саму себя: поверить этому или не поверить? И Кузин почувствовал: не поверила.

— Мое настоящее имя Романова, Анастасия Николаевна, дочь бывшего царя.

— Дата и место рождения? — Кузин решил не давить на нее сейчас, сделать вид, что принимает все сказанное за чистую монету. Простое дело становилось вовсе не простым, но это даже радовало. Будет интересно. Черт, кто же она такая, на самом-то деле?

— 18 июня 1901 года, Петергоф, — без запинки отчеканила женщина. Ей тридцать три года? А на сколько лет Мария была старше Анастасии? Если правильно помню, то на два года. Или больше? Нет, ровно на два. Значит, если вглядеться, то она примерно и выглядит на свои 36–37. Хотя, с другой стороны, полжизни по тюрьмам… Удивительно, что она вообще хоть как-то выглядит.

— Последнее место жительства?

— Город Ялта, ул. Войкова, дом 3, квартира 23.

— С какой целью прибыли в Ялту?

Она снова с тоской посмотрела на него.

— Вы знаете, я ужасно устала. Я прекрасно понимаю, зачем чуть не на каждом допросе мне задают одни и те же вопросы, это такое психологическое давление. Но можно обойтись без этого, пожалуйста? У вас в деле все написано.

— Я знаю, что там написано, — сухо ответил Кузин. Не хватало еще, чтобы она ему диктовала что спрашивать, а что — нет. — Я хочу, чтобы вы это мне сами сказали, а потом собственноручно расписались. Если вы такая опытная заключенная, то должны знать, что внизу каждого протокола есть место для вашей подписи, и текст там гласит: «С моих слов записано верно». Понимаете? С ваших слов, а не с моих. Так что потрудитесь отвечать на мои вопросы. Итак, я повторяю: как вы оказались в Ялте?

Она вздохнула и тусклым голосом начала:

— В ноябре прошлого года я освободилась из Соловецкого лагеря особого назначения…

— За что отбывали срок?

Она пожала плечами.

— Честно говоря, понятия не имею. Там предъявляли какие-то обвинения, но я ничего не поняла. Вот вы сейчас меня допрашиваете, вы меня в чем-то обвинить хотите?

— Во-первых, вопросы здесь задаю я. Ваше дело на них отвечать. Во-вторых, не хочу обвинить, и не собираюсь даже. Я хочу выяснить истину, только и всего. Это моя работа. Теперь понятно?

— Понятно. И в чем же меня обвиняют?

— Вас пока ни в чем не обвиняют. Пока что идет следствие, если вы, как вы говорите, провели полжизни в тюрьмах, то должны бы знать разницу. Пока вы только подозреваемая.

— Пусть подозреваемая. Но в чем?

— Знаете, — усмехнулся Кузин. — Это вы меня, похоже, допрашиваете, а должно быть наоборот. Я вам сейчас отвечу, и мы продолжим допрос. Вас подозревают в организации преступной группы с целью побега за границу.

— Помилуйте, гражданин следователь, разве это преступление?

— Преступление. И хватит вопросов! Иначе я прикажу отвести вас обратно в камеру, и будете сидеть, пока снова не позову. А дел у меня много, сидеть придется долго, так что не тратьте время. Ни мое, ни свое. Я спрашиваю, с какой целью прибыли в Ялту?

— Я хотела, наконец, воссоединиться с моими родственниками.

— Какими родственниками, где они живут?

— У меня родная тетя в Англии, двоюродная сестра….

— Как зовут вашу тетю?

— Ксения Александровна, папина родная сестра, — удивленно ответила женщина, как будто это было само собой разумеющимся. — Еще одна тетя — в Дании, Ольга Александровна, другая папина сестра. У меня еще и в Париже родственники есть: моя кузина с мужем, Юсуповы, Ирина и Феликс… Ну, там, правда, сложно все.

«Ничего себе!»

— То есть, вы продолжаете утверждать, что являетесь младшей дочерью царя Николая Второго — Анастасией?

— Я же сказала: пусть будет Анастасия.

— А я повторяю: не пусть будет, а?..

— Анастасия, — обреченно сказала она.

Кузин записал: «Анастасия». Все колебания — Мария — не Мария, Анастасия — не Анастасия — он решил в протокол не вносить. Лишняя путаница и много лишних вопросов от начальства. Если этой безумной все равно, то пусть, действительно, будет Анастасия. Как в Берлине. Даже престижно, мол, у вас — своя, у нас — своя.

— Если вы утверждаете, что вы на самом деле не Надежда Владимировна Иванова-Васильева, а младшая дочь бывшего царя великая княжна Анастасия Николаевна Романова, то где вы находились во время расстрела царской семьи?

Женщина вздрогнула. Она и так-то говорила тихо, а тут было еле слышно.

— Там и находилась.

— Я повторяю вопрос: «там» — это где?

— В подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге.

— Другой вопрос: откуда у вас на теле следы пулевых ранений?

Она резко побледнела. Кузин даже испугался: вдруг сейчас с ней припадок будет!

— Воды налить, Надежда Владимировна?

Он неожиданно обратился к ней по имени-отчеству. Вообще-то надо было ее назвать «подследственная», но Кузе стало жалко эту несчастную. Она ведь когда-то была веселой красивой девушкой. Вон и сейчас видно, что хорошенькая была. Не семнадцать лет, конечно, но все же вполне, вполне. И вообще, не Анастасией же Николаевной ее называть, правда?

Он налил ей теплой застоявшейся воды из графина, она благодарно кивнула, отпила немного. Вздохнула:

— Мне трудно говорить об этом.

— Я обязан спросить, вы обязаны ответить, — чуть ли не сожалея, сказал Кузин.

— Хорошо. Эти следы пулевых ранений остались после того, как меня и мою семью расстреляли в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

— Вы были среди тех, кого расстреливали в Екатеринбурге?

— Да.

— Как же вам удалось выжить?

Она молчала.

— Надежда Владимировна! Я повторяю свой вопрос: как вам удалось выжить после расстрела царской семьи.

Женщина смотрела прямо перед собой, не произнося ни звука. Кузин встал, прошелся перед ней, следя за ее взглядом. Никакой реакции. Видно, сегодня от нее больше ничего не добьешься.

Он вызвал конвойного.

Когда ее увели, попробовал заняться другим делом, но женщина эта все никак не шла у него из головы. Когда Никита понял, что не понимает смысла несколько раз прочитанного документа, то плюнул и пошел к Финкельштейну.

Финкель тоже что-то писал в одном из бесконечных их отчетов. Кузя застукал его, когда он, шевеля губами, смотрел в окно, явно что-то выдумывая.

— Здорово!

Финкель вздрогнул.

— Фу, дурак, напугал! Ну, здорово. Как дела?

— Да все нормально вроде. Сильно занят?

— А что?

— Ничего, поболтать хотел.

— Болтай!

— Давай не здесь. Пойдем, пройдемся, погода уж больно хорошая.

— Пойдем!

Вышли на Фуркасовский, повернули к Старой площади, сели на скамейку в сквере у памятника героям Плевны.

По улицам ходили те, кто стремился поймать последние теплые деньки лета. Скоро зарядят дожди — и все. Потом снег — и вечная московская слякоть, от которой разваливаются сапоги и падает настроение. А пока — осень, золотая осень, лучшее время года. Красиво!

Финкель развалился на скамейке, вытянул ноги, перегородив чуть не половину сквера, нагло рассматривал проходящих девушек — рядом, на Маросейке, был комсомольский штаб, наполненный голоногими красотками. Кузин задумчиво молчал, пытаясь сформулировать, что же его мучало.

— Ну, и когда болтать начнем? — снисходительно спросил Финкельштейн. Впрочем, он всегда относился к Кузину снисходительно. Но при этом был единственным, кому Кузя мог довериться, не опасаясь доноса.

— Знаешь, Финкель…

— Финкельштейн! — притворно сурово поправил он.

— Да ладно тебе. Мне кажется, она — настоящая.

— Кто?

— Ну, эта, Анастасия.

Финкельштейн присвистнул.

— У врача давно был?

— Перестань, я серьезно.

— И я серьезно. Тут главное — не запустить, захватить болезнь вовремя. Мне ли не знать — три поколения врачей в семье!

Кузин обиженно замолчал.

— Ой, да не дуйся ты! Тоже мне, чекист, работник государственной безопасности. Вдумайся, Кузя!

— Кузин! — злобно поправил оперативник. Финкель не обидно заржал.

— Хорошо, товарищ Кузин, принято к сведению! Ну, давай, колись, дружище, с какого такого переляку показалось тебе, что твоя подследственная, выдающая себя за дочь последнего русского царя Николая II Кровавого, и есть та, за кого себя выдает? Только, умоляю! — заторопился он, прежде, чем Никита открыл рот. — Ни слова об интуиции, нечеловеческой проницательности и чутье сыщика. Только факты, факты и еще раз факты, товарищ помощник оперуполномоченного. Или хотя бы намеки на факты.

— Да в том и дело, что нету у меня, товарищ оперуполномоченный Финкельштейн, никаких фактов. А есть только чутье, которого у меня до этого сроду не было. Вот, понимаешь, нутром чую…

— Про нутро — не надо! — остановил его Финкельштейн. — Давай по порядку: почему тебе так показалось.

— Так — не врут. И так не фантазируют. Тем более, в НКВД. Она же знает, чем ей это грозит, да? Она десять лет скиталась по тюрьмам и лагерям, я ее дело изучил. При этом никаких серьезных обвинений у нее не было, все по мелочи. Знаешь, с какого года она под нашим чутким взглядом живет? С 1923. Была арестована на Дальнем Востоке при попытке перехода границы и побега в Харбин. А теперь — внимание! Что бы ты сделал на ее месте после отсидки?

— Постарался бы скрыться, затаиться и перебраться в другое место.

— Правильно. Что делает она? Вновь пытается бежать из СССР, снова с Дальнего Востока, теперь уже на корабле, идущем в Японию. Зачем? Объясняет это тем, что хочет перебраться в Северо-Американские Штаты. И, натурально, вместо Америки отправляется на цугундер. Серьезный срок, так как уже рецидивистка. Думаешь, она успокоилась? Ничего подобного. И после этого заключения снова делает попытку перейти границу с Китаем, почему-то ей кажется, что там — самое удачное место для побега из нашей страны.

— Или кто-то ее ждет в Харбине, — проронил Финкельштейн.

— Возможно, — Кузин с уважением посмотрел на приятеля. Надо же, а такая простая мысль ему в голову не пришла. Не зря Финкельштейн в их внутренней иерархии стоит на ступеньку повыше.

— Вполне возможно. Но теперь ее за казенный счет везут через всю страну на Соловки, откуда она освобождается в ноябре прошлого года. И всего через четыре месяца, уже в апреле этого года, появляется в церкви Воскресения на Семеновском кладбище. Приходит якобы на исповедь, и тут же сообщает — заметь, совершенно незнакомому человеку! — что она есть Анастасия Романова, младшая дочь русского царя.

— Понятно — пожал плечами Финкельштейн. — Самозванка, не о чем и говорить.

— Почему самозванка?

— Так ты поставь себя на ее место! Золотое правило, между прочим, в нашем деле очень помогает. Ты бы с ходу стал незнакомому человеку открывать такую тайну? А вдруг он наш агент?

— Вроде бы его ей рекомендовали как человека, который может помочь.

— Кто рекомендовал?

— Один иеромонах.

— То есть, тоже мракобес и служитель культа? А она, стало быть, сразу поверила и пошла к батюшке просить… Что она, кстати, от священника-то хотела?

— Ну, что хотят вернувшиеся из лагерей? Чистый паспорт, деньги, крышу над головой. Она еще просила помочь ей сбежать за границу. Так ее в Ялту и отправили.

— Почему в Ялту?

— До Турции, вроде, недалеко. Можно нелегально пробраться на пароход и оказаться в Константинополе.

— В Стамбуле, Кузя, в Стамбуле. Он уже 4 года как Стамбул.

— Ну, пусть будет Стамбул, какая разница. Главное, похоже, именно туда она и навострилась.

— Ладно. Насколько я понимаю, в Ялте ее наши и взяли?

— Точно. И всю группу накрыли. Но есть тут одна штука…

— Какая еще штука?

— В группе работал наш информатор, который их всех и сдал. Полтора десятка человек, между прочим. И что меня удивляет — при таком количестве вовлеченных в историю, никто никому не проболтался, понимаешь? Они все совершенно искренне верили, что она и есть царевна. То есть, великая княжна. Почему? Если нам сразу понятно, что она самозванка, то почему им не было?

— Эх, брат Кузин, чему вас, чекистов, только учат! — Финкельштейн с хрустом потянулся, забросил ногу на ногу. — А чего ты ждал от людей, которые в церкви боженьке поклоны бьют? Если они верят, что на небесах есть дедушка с седой бородой, который всеми нами распоряжается, так как ты хочешь, чтобы они не поверили в чудесное избавление великой княжны Анастасии? Кстати, они ее спрашивали, каким это таким образом она избежала расстрела?

— Расстрела она как раз не избежала. Она после него — выжила. А как — не сказала, «время, говорит, еще не пришло открыть эту страшную тайну!».

— И они сразу успокоились и не стали дальше допытываться, настаивать и требовать доказательств? Вот тебе и ответ — почему не сдали, да почему поверили. Эта братия всему поверит. Ты вот сидишь, переживаешь, истину ищешь, до сути докапываешься — почему? Потому что ты, оперуполномоченный госбезопасности Никита Кузин, овладел диалектическим методом познания, как каждый марксист, и на веру никакие утверждения не принимаешь, требуя факты и только факты. А им факты, в отличие от тебя, не нужны, их вполне устраивает слепая вера.

— Это слепая вера заставила их ей целую тысячу рублей собрать?

— Ого! Впрочем, нам ли не знать, как мошенники из людей средства вытягивают.

Кузин молчал, задумавшись. Молчал и Финкельштейн, щурясь на солнце. Пробежали очередные комсомолки, которых оба оперативника проводили долгим внимательным взглядом, детально рассматривая удаляющиеся фигурки.

— Хорошенькие! — вздохнул Финкельштейн.

— Угу, — подтвердил Кузин. — Понимаешь, вот во всем ты прав и рассуждаешь очень логично, ничего не могу сказать. Но сидит во мне сомнение, ничего не могу поделать, хоть стреляй меня.

— И на каких же фактах это сомнение основано?

— Факты, признаю, слабенькие. Очень. Потому и хотел с тобой посоветоваться.

— Валяй!

— Первое: она на допросе назвала себя Марией.

— И что?

— Ничего. До этого все говорила, мол, Анастасия, сторонников вербовала под этим именем, а мне на первом же допросе: я — Мария. Почему, как думаешь?

— Честно?

— Конечно.

— Потому что тебе в первую очередь надо назначить психиатрическую экспертизу.

— Мне?!

— Да не тебе, олух! А в смысле тебе надо ее отправить на психэкспертизу. Может, она просто больная женщина, а ты изводишься и страдаешь. Не плачь, Никитушка, руби сук по себе, — завыл он бабьим голосом. — Не твои они, прынцессы да королевишны, найти простую работящую девушку…

— Да перестань ты! — поморщился Кузин. — Я ж серьезно. Экспертиза нужна, факт. Но тогда как объяснить, что у нее на теле пулевые ранения?

— Кузя, вот, что значит молодость! Тебе в гражданскую сколько было?

— Ты же знаешь — десять лет, как и тебе, между прочим!

— Ага. Только я жил тогда на Украине, по которой только ленивый с пулеметом не гулял, а не в Подмосковье, как некоторые. И очень хорошо — опять же в отличие от некоторых! — помню, что практически у всех, кто жил в местах боев и походов, есть следы от пуль. А не от пуль — так от шашек. А не от шашек, так от штыков. Так что теперь у нас в стране трудней человека без следов ранений найти, чем со следами. Нашел, чему удивляться!

— Опять — с одной стороны, ты прав.

— А с другой?

— А с другой — неправ. Ты знаешь, как расстреливали в гражданскую?

— Как обычно. Поставят напротив команды, и — «пли!».

— Правильно. А куда целили при расстреле?

— Ну, и куда?

— В грудь. Точнее, в сердце, чтобы наповал. А если человек выживал, то добивали выстрелом в голову. Так?

— Предположим. И что?

— А то, что у нее все следы в районе груди, пониже плеча. И на голове след.

— Значит, живучая, что я тебе скажу. Мало народу после расстрелов выживало? Сплошь и рядом.

— Не преувеличивай.

— Ладно, тут есть кое-какая зацепка, признаю. Это все?

— Нет, Финкель, не все.

Финкельштейн поморщился, но поправлять не стал.

— А что еще?

— Пока не знаю, но чувствую, что узнаем мы еще много интересного.

— Вот и славно!

Фикельштейн поднялся, одернул гимнастерку, подтянул ремень, втянув внушительное пузо.

— Ладно, Кузин, пошли обратно, пока нас с тобой не хватились. Ты эту свою принцессу через пару дней вызови на допрос, и меня позови. Посмотрим, что это за Мария-Анастасия.

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ, ЕКАТЕРИНБУРГ, 1918

Родители у Андрея оказались очень милыми людьми. Мать, конечно, сначала к ней относилась с опаской, но Клодет её прекрасно понимала. Представила на секунду, что это ее сын пропадал долгие годы на войне, а потом вдруг взял, да и появился, и не один, а с дамочкой весьма вольного вида. Но ничего, разобрались. Клодет после Самары все время вспоминала собственную мать, и теперь старалась, чтобы Елизавета Андреевна не сильно сокрушалась о выборе сына.

А отец, Александр Михайлович, вообще оказался такой душка! Даже кокетничал с ней, такой забавный! Вообще, они, конечно, были милые старики. Сколько им лет, интересно? Пятьдесят, наверное. Вот и трясутся над своим Андрюшенькой единственным. Как из него вырос суровый и сильный офицер — непонятно.

А Андрей-то — такой мамин сын, оказывается! Предупредительный, милый, вежливый. Ну, по сравнению с ней вообще все кажутся хорошими детьми, но он — это что-то.

Она, как ни странно, не задумывалась, влюблена ли в Зеленина, и вообще, что их связывает и что будет дальше. Просто шла за ним, и все. Это оказалось так увлекательно — ни о чем не думать, ни о чем не заботиться… Нет, она заботилась, конечно, но не женской сварливой заботой, которую так ненавидят мужчины, а просто следила, чтобы он по возможности не задумывался о быте. И это было нетрудно, потому что чист и опрятен он был всегда, а еде особого значения не придавал: есть — хорошо, нет — потерпим. Это его фронт приучил.

Но уж тут-то, у мамы с папой, можно было не беспокоиться. Елизавета Андреевна была женщиной старой закалки, поэтому обед подавался на белоснежной скатерти, салфетки были продеты в начищенные серебряные кольца, основное блюдо — черный хлеб — обязательно в соломенной корзинке, а главный деликатес — ржавая селедка — в фаянсовой селедочнице.

Александр Михайлович доставал маленький хрустальный графинчик, в котором болтался мутный, отвратительно пахнувший самогон, наливал его в граненые рюмочки, и они с Андреем выпивали по одной перед обедом, как в старые добрые времена. А если Елизавета Андреевна не видела, то и по второй.

Единственным неудобством во всем этом было то, что ей изо всех сил приходилось сдерживать себя по ночам и не орать мартовской кошкой — неудобно перед его родителями. Странно, собственной матери совершенно не стеснялась, а тут — портила себе все удовольствие. Впрочем, не так уж и портила, конечно, в этом была даже некоторая пикантность, просто иногда хотелось перестать себя контролировать, начать носиться по комнатам домика голой и визжать, когда узорчатый ремень все же добирался до ее горящих бедер. А если бы это еще можно было бы сделать днем! Но — чем-то всегда приходится поступаться. Переживем, ничего страшного.

Верховной властью на этот раз объявила себя некая Директория, обосновавшаяся в Уфе. И опять, уже в который раз, создавалось очередное временное правительство «впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания». Зеленин старался воздерживаться от крепких выражений, обсуждая с отцом политическую ситуацию и серьезно подумывал пробираться к югу, в Добрармию, но вновь оказаться на территории, контролируемой Советами ему никак не улыбалось, так что приходилось довольствоваться тем, что есть.

Новые власти предложили ему должность начальника штаба в полку резервной бригады. Грамотные офицеры с опытом были на вес золота, катастрофически не хватало штабистов.

— Парадокс, — постукивая по крышке стола пальцами, делился с отцом Андрей. — Во время войны этих штабных было как собак нерезаных, и все их тихо ненавидели. Считали бездельниками, тыловыми крысами, которые только и умеют, как сами себя награждать, да по паркету шаркать. Теперь оказалось, что армия без них задыхается, а грамотных офицеров, умеющих планировать операции хотя бы на низовом уровне — просто нет. Вот куда они все делись? К красным ушли? Что-то не верится.

Когда стало известно, что верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами России назначен генерал-лейтенант Болдырев, Андрей воодушевился:

— Это же мой бывший командующий армией! Помнишь, тот, о котором я тебе рассказывал? Ну, как же — он еще отказался идти на поклон к прапорщику красных! Вот ему — верю.

Вновь назначенный начальник штаба кинулся искать старого знакомца поручика Темникова, чтобы переманить к себе. И нашел! Красная армия генерального штаба полковника Иоакима Вацетиса[17] выдавила Народную Армию генерального штаба полковника Владимира Каппеля в Уфу. Вместе с ней прибыл и поступил в распоряжение вновь образованной Армии Директории командир кавалерийского полка штаб-ротмистр Темников.

К октябрю он и Юлия приехали в Екатеринбург, разместившись у родителей Зеленина. «И стали они все вместе жить-поживать, да добра наживать», — думала Клодет, наблюдая за тем, как тихий дом горного инженера превращается в шумный «теремок». «С маркитантками!» — язвительно добавляла она про себя.

В городе судачили о бесследно исчезнувшей венценосной семье. Андрей презирал местное социалистическое правительство еще и за ту неторопливость, с которой оно расследовало это дело.

— Нет, вы только подумайте! — возмущался штабс-капитан Зеленин. — С момента занятия города прошло уже более трех месяцев, а воз и ныне там! За три месяца хоть какие-то выводы можно было сделать? Следы найти, свидетелей опросить.

— Они же, вроде, опрашивают, — осторожно возражал Александр Михайлович.

— Так, как они опрашивают, мы и через сто лет всей правды не узнаем!

— Слушай, Андрей, следствие ведут профессионалы. — Вступал в разговор Роман. — Мы с тобой привыкли шашкой махать, да батальоны в атаку водить, а тут совсем другой подход нужен, аккуратный, вдумчивый.

И они выпивали по рюмке своего жуткого самогона, после чего в доме долго воняло сивухой.

— Ты только представь, — продолжал Роман, прожевывая корочку черного хлеба, обильно сдобренную крупной солью. — А если большевикам удалось вывезти Семью? Если они сейчас где-то прячут и государя с государыней, и наследника, и великих княжон? Если торопить следствие, пытаться любой ценой раскрыть дело в кратчайшие сроки, спугнем ведь гадов. Возьмут, да и постреляют всех. Может такое быть?

— А ты считаешь, что они живы?

— Ну, не знаю, — тянул Темников. — А вдруг живы?

— Насколько я знаю, следствие отталкивается от самого худшего варианта. Вполне может быть, что большевики расстреляли и царя, и царицу. Зная немного этих негодяев — допускаю.

— Но ведь цесаревича же не расстреляли, правда? И великих княжон — нет.

— Почему ты так думаешь?

— Да сам посуди, вот ты бы смог выстрелить в четырнадцатилетнего больного мальчика?

Андрей вспомнил неведомого ему Митю Теплова из Самары, которого настоятельно требовал убить такой же четырнадцатилетний мальчик.

— Я бы не смог, это понятно.

— А в девушек — смог бы?

— Но ведь они — не я. Они как раз, думаю, способны.

— Да брось! — Роман покосился на графинчик, Александр Михайлович моментально понял намек. — Кем надо быть, чтобы убивать детей?

— Ой, я тебя умоляю! Можно подумать, что мы все — ангелы, и никто с нашей стороны детей не убивает! К несчастью, убивают, друг Роман. В этой нашей сегодняшней дрязге нет никого, кто бы не замарал рук.

— Знаете, Роман, я глубоко уважаю вашу гуманистическую позицию, — начал Александр Михайлович после очередной стопки. — Но должен заметить, что большевики в деле убийства детей вовсе не первооткрыватели. Знаете, с чего началось царствование дома Романовых?

— С избрания Михаила[18]?

— Это само собой. Но в принципе оно началось с того, что повесили трехлетнего сына Марины Мнишек[19]. Трехлетнего ребенка, господа! Вот и скажите теперь: кем надо быть, чтобы повесить ребенка?

— Большевиком, — пробормотал Роман.

— А вот и нет, уважаемый господин офицер! Вы думаете, наши предки были большими зверями, чем мы с вами? Ничего подобного. Для того чтобы совершить самое ужасное преступление, вполне достаточно быть убежденным в собственной безусловной правоте и истово верить, что история тебя оправдает.

— И что, оправдала?

— А вы как думаете? Все помнят про Ивана Сусанина, ценой жизни спасшего шестнадцатилетнего царя, а то, что юный Михаил распорядился повесить трехлетнего ребенка, стараются не упоминать. Тем более, что повесили его на глазах у матери, моментально сошедшей с ума. Марина Мнишек династию после этого прокляла. И, судя по всему, проклятие это сбывается.

— Опять они выпивают, — заворчала Елизавета Андреевна, входя в комнату. — Юлия, хоть бы вы на них повлияли, ведь каждый же день стали пьянствовать!

«Почему она обращается к Юле, а не ко мне? Наверное, та ей нравится больше. Это понятно, Юленька наша такая порядочная, такая домовитая! Конечно, ей хотелось бы, чтобы с ее сыном была она, а не я. А вот ничего у вас не выйдет, Елизавета Андреевна!», — злорадно подумала Клодет.

— И правда, Роман! — Юля сделала большие глаза. — Остановитесь.

— Любимая, — весело прокричал штаб-ротмистр. — Имеем полное право! Среди чудесных людей, на своей территории, да за приятной умственной беседой, как же не выпить, матушка моя?!

И они разлили по третьей.

— Так что безумной Мариной всей жизни династии Романовых было отмерено от смуты до смуты, от Михаила до Михаила[20], от Ипатьевского монастыря до Ипатьевского дома.

— Ну, папа, еще неизвестно, что там произошло, в доме-то Ипатьева, — вступил Андрей.

— Зато, согласись, все эти аналогии звучат хорошо! — парировал Александр Михайлович. — Ну, пусть следователи ищут, может и правда кто спасся. Хотя я в это поверить затрудняюсь. Убийство Семьи, как я уже сказал, для большевиков — и не только! — вопрос целесообразности. Если бы они решили, что для пользы дела в данный момент нужно убить детей, поверьте, никто не стал бы мучиться рефлексией. Поэтому следствие должно отталкиваться не от эмоций — «смогли — не смогли», а исключительно от фактов.

— Ну, а чисто гипотетически кто-то из Семьи мог спастись?

— Знаете, если бы и так, я бы ему не завидовал, — печально сказал Александр Михайлович и предложил:

— Еще по одной?

— С удовольствием. После третьей напиток уже не так и противен, знаете ли. Почему же не стали бы завидовать, Александр Михайлович?

— Потому что если это не наследник и не Государь, то они никому не нужны и даже наоборот, всем мешают. Будем здоровы!

— Ваше здоровье! Это почему же мешают?

— А вы порассуждайте логически, молодые люди. Представьте, что сейчас появляется претендент на трон. Учредительное собрание в виде бесконечных Комитетов и Директорий у нас уже есть, каждый атаман в каждой станице мнит себя императором всероссийским, не сегодня — завтра кто-то обязательно объявит себя Главой России, придумав какой-нибудь громкий титул, а тут появляется еще и претендент на престол. Вы представляете, что за смута начнется? Такая катавасия, что нынешняя покажется детской игрой!

— Да уж, — многозначительно произнес Роман. — Андрей, ты как?

— Наливай! — махнул тот рукой. «Господи, он же сейчас напьется! Даже интересно!» — весело подумала Клодет.

— Итак, папа, ты утверждаешь, что объявись кто-то из венценосцев, начнется борьба за трон?

— Безусловно. Большевики, естественно, постараются сделать все возможное, чтобы довершить начатое и убить выжившего. Или выжившую. Ну, а господа социалисты из временного правительства — что они, по-вашему, с ней сделают? Напомню, эти господа — это те же, кто в свое время посадил Семью под арест в Царском, а затем переправил в Тобольск, подальше от глаза людского. Им нужна какая-то княжна? Единственные, кому нужен хоть кто-то из Романовых — это яростные монархисты. Кого они могут сегодня поднять на борьбу во имя самодержавия? Много ли народу пойдет за них класть головы? Уверяю, что вы и батальона не наберете. Ведь теперь стало понятно, что и без царя тоже можно жить, даже еще лучше, потому что все позволено, никаких границ, никаких моральных ограничений, никакой совести.

— Но ведь представители рода Романовых — законные претенденты на царствование в России!

— Законные?! — яростно вскричал Александр Михайлович. — Побойтесь Бога! Законные. Да на Руси испокон веку законных правителей не было! Знаете ли вы, молодой человек, кто отец Ивана Грозного?

— Грозный был Иван Васильевич… Великий князь Василий?

— Ну, хоть что-то из гимназического курса отечественной истории помните. Ваше здоровье!

И они выпили еще по одной, закусив все тем же черным горелым хлебом, который макали в постное масло и присыпали крупной каменистой солью.

— Неплохо, правда, господа?

Елизавета Андреевна демонстративно вышла из комнаты.

— Сердится, — прокомментировал Александр Михайлович. — Это ничего, мама отходчивая, ты же знаешь, Андрей. На чем мы остановились?

— На отце Ивана Грозного, — подсказала Клодет.

— Благодарю. Так вот, отцом официально считается великий князь Василий Третий. Но есть тут одна закавыка: у Василия до этого 20 лет не было детей. Настолько не было, что он свою любимую жену Соломонию Сабурову сослал в монастырь, где она взяла, да и благополучно родила, представляете? Стоило ей обнаружить, что кроме старого князя есть и другие мужчины, как она немедленно забрюхатела, причем в весьма почтенном возрасте. А? Каков поворот?

— Да как же она в монастыре — и обнаружила других мужчин?

— Нравы-то раньше немного другие были. А потом — было бы желание, вы же знаете женщин! Но на этом история не кончается. Князь Василий женился во второй раз, на литовской княжне Елене Глинской. И опять нет детей. Представляете? Естественно, тогдашний мужчина и в мыслях не имел, что причина бесплодия может заключаться в нем. И вот через четыре года — обратите внимание, господа! Четыре года здоровая восемнадцатилетняя девица не беременеет — так вот, через четыре года после замужества Елена рожает, наконец, наследника. Радостный царь почивает в бозе, после чего безутешная вдова практически открыто живет с любовником, Иваном Федоровичем Овчина Телепневым-Оболенским. Вот его-то не без оснований считают истинным отцом Иоанна IV Васильевича. Такие Рюриковичи, династия, понимаешь. Еще по одной?

— С удовольствием, Александр Михайлович. А вот скажите, почему вы считаете, что раз Иван Грозный мог быть от кого-то со стороны, то и у Романовых нет законного права на престол?

— Ну, право-то у них есть, а вот с законностью — проблема. Я к чему рассказал историю с Грозным? К тому, что альковные приключения — это обычная история, неотъемлемая часть дворцовой жизни. Скажем, прапрадед нашего Николая Александровича — Павел Петрович — он чей сын?

— Петра III? — неуверенно предположил драгунский штаб-ротмистр.

— Может быть. А может и графа Салтыкова. Во всяком случае, этот вариант гораздо более реален, чем истинное отцовство Петра, у которого — как, кстати, и у его французского коллеги и современника! — были некоторые проблемы с выполнением супружеских обязанностей. А у цесаревны матушки Екатерины как раз наоборот, была весьма немалая потребность в постельных утехах. Тут-то и подворачивается граф Салтыков. И вот — будьте любезны, 9 лет у наследника цесаревича не было детей, а потом в одночасье как пошли один за другим! Известный факт: когда император Павел спросил, не сын ли он графа Салтыкова и получил уклончивый ответ, то задумчиво произнес: «Слава Богу, значит, во мне есть русская кровь!». Представляете, господа монархисты? А мы говорим о каких-то законных правах Романовых. Рюриковичи адюльтером закончились, им же и Романовы окончили царствование более ста лет назад. Никаких законных прав у этого сброда, непонятно откуда взявшегося, нет.

— Надо выпить! — грустно отреагировал Темников. Остальные молча согласились. И когда все дружно крякнули после очередного приема жидкости, спросил:

— Ну и за что мы тогда воюем?

— А Бог его знает! — Александр Михайлович посмотрел на пустой графинчик и вздохнул. — Есть у меня там еще небольшой запас, но, боюсь, Елизавета Андреевна нам пути к нему перекроет.

А и в самом деле, думала Клодет. За что они воюют? Большевики борются за свои советы, анархисты — против всякой власти, социалисты — за свое учредительное собрание, а мы? Почему монархист Андрей помогает социалистам Директории? Предположим, мы победим — дальше что? Республика как во Франции? Вряд ли в России возможна такая республика. Конституционная монархия как в Англии? Если уж в России есть монарх, то он самодержец, по-другому не бывает. Так что же будет?

Она прижималась к Андрею, устраиваясь поудобнее на его руке, и потихоньку засыпала, несмотря на ужасный запах перегара, стоявший в комнате. Единственный выход — уехать из этой страны к чертовой матери, пусть не в оскверненный войной Париж, Бог с ним, хотя бы в Мадрид, в Каир, в Йоханнесбург, наконец! Где это, кстати?

А, неважно.

В ноябре вернувшийся из Америки адмирал Колчак разогнал Директорию, арестовал временное правительство, перебравшееся к тому времени в Омск, и объявил себя Верховным правителем России. Сбывались предсказания горного инженера Зеленина.

Андрей, узнав о новой ситуации, отозвался крайне сдержанно:

— Не знаю, милая, не знаю. Конечно, он предпочтительней, чем эти пустомели, но одному Богу известно, чем вся эта история может закончиться. Верховный правитель вполне может оказаться диктатором. С одной стороны, безусловно, нужна сильная жесткая рука, с другой — как бы с водой не выплеснуть и ребенка. Династия Колчаков меня совершенно не устраивает. А другого выхода я не вижу. Не похож он на человека, который жизнь положит на возврат трона Романовым. Да и где они, Романовы? Будут ли теперь так же активно работать по их розыску, или отец прав, и они всем только мешают?

Тем не менее, в армии он остался, муштруя новобранцев и приходя в ужас от того, с кем приходится иметь дело в нынешней армии.

— У меня на фронте башибузуки были лучше этих головотяпов. Как можно из них сделать солдат — ума не приложу! А Верховный при этом чересчур сильно шомполами увлекся, пристрастился мужичков пороть, на мой взгляд, это порочный путь. Так сиволапые наши могут и к большевикам переметнуться, что-то они не торопятся за бравого адмирала голову класть.

Он все чаще задумывался, но на расспросы только мотал головой — мол, неважно, просто так задумался, ничего особенного.

И вот тут-то, собственно, и началась вся эта история.

В ноябре 1918 Екатеринбургская группа Сибирской армии разгромила 3 армию красных и двинулась на запад. Зеленин получил резерв под свое командование и пока оставался в Екатеринбурге, ожидая развития событий. Готовился к выступлению и штаб-ротмистр Темников, прикомандированный к сводному корпусу Каппеля, ставшего в колчаковской армии генерал-майором.

Приближалось Рождество, и кто его знает, сколько им осталось быть вместе. Роман и Андрей отправились за елкой, а Клодет и Юлия решили приготовить праздничный ужин, взялись хлопотать. Сбегали к рынку, поменяли что-то из вещей на продукты. Гулять так гулять. Из Клодет хозяйка была еще та, зато Юлия прямо летала по кухне. И когда успела научиться? Видно, от матери понабралась. Елизавета Андреевна ей налюбоваться не могла, и Клодет опять приревновала немножко. Конечно, она бы хотела, чтобы это с Юлией у Андрея был роман, а не с ней. Прямо видно было. Да и не скрывала этого Елизавета Андреевна. «Зато я красивей, и наверняка лучше в постели!» — бесшабашно подумала Клодет. И тут же ей стало стыдно: Юля же сестра ей, как можно? «Тогда я моложе!» — сказала гадкая девчонка внутри ее. Ага, на целый год. И если мне еще только будет 20, то Юле в 1919 стукнет целый 21! Третий десяток пойдет. Нет, это решительно невозможно! Какая ты, Клавдия Серафимовна, все-таки негодяйка!

Внутреннюю битву с хорошей Клодет и плохой Клавдией прервал сильный стук в дверь. Елизавета Андреевна вздрогнула, крикнула:

— Клодет, откройте, пожалуйста!

«Ага, как открыть незнамо кому, так Клодет, а как готовить на стол, так Юленька!», — но пошла на непрекращающийся нервический стук.

В прихожую, запустив клубы морозного пара, ввалились их мужья, неся что-то, завернутое в бараний тулуп. Клодет сначала не поняла, что там такое, но потом разглядела безвольно свисающие женские ноги. Откуда-то изнутри, из укутанной в драгунский башлык головы, доносился легкий стон. «Господи, это же они какую-то женщину притащили!» — подумала Клодет, еще не зная, как к этому факту относиться.

— Мама! Горячей воды! Быстро! — закричал Андрей, проталкиваясь в комнату прямо в сапогах, натоптал на коврики, на пол, бережно неся тулуп с грузом. — Клодет, снегу принеси с улицы. Да не в ладоши, в таз! Быстро!

Она решила устроить скандал потом, а пока ринулась на двор, стараясь выбрать, где почище. А вслед неслось:

— Юля, самовар! Быстро!

Роман и Андрей бережно уложили женщину на диван, развернули тулуп, стащили башлык. Клодет притащила таз со снегом, присела у дивана и стала растирать белые ступни, украдкой рассматривая незваную гостью. Вообще-то, если честно — хорошенькая. Была бы, если бы не страшные шрамы на верхней части груди, да уродливая вмятина на голове, убегающая под волосы. Совершенно без одежды, вся внутренняя сторона бедер покрыта ссадинами и кровоподтеками, разбита губа. В общем, мужья притащили какую-то голую крестьянку, видимо, подарок к Новому Году. Интересно только — кому?

Елизавета Андреевна внесла огромный таз, в который вылили два ведра теплой воды («Не горячей, мама, теплой, с нее же кожа сойдет!»). Усадили женщину, которая пока так и не пришла в себя, только стонала, Юля стояла со стаканом чая, потерянная какая-то, не знала, что делать. «Интересно, у меня такое же лицо?» — мельком подумала Клодет.

Первая суматоха прошла, все занялись делом. Елизавета Андреевна выгнала мужчин из комнаты («Не на что вам тут смотреть, обойдетесь!»), осторожно обмывала ссадины, Клодет ей помогала, а Юля все пыталась влить женщине ложечкой чай.

Наконец та подняла веки. «Ого! — подумала Клодет. — Вот это глазищи!» Серые, огромные, да и оказалось, что никакая это не женщина, совсем еще девушка, только сильно истерзанная.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Елизавета Андреевна.

Девушка помотала головой, мол, вроде ничего себе. А может и нет — не поймешь.

— Барышни, что же вы стоите? Принесите ей одежду какую-нибудь!

«Барышни» ринулись в свои комнаты, притащили белье, блузки, юбки, чулки, теплую шаль. Туфли ей подошли юлины — нога у гостьи была побольше, чем у Клодет.

— Молодые люди, — не предвещающим ничего хорошего голосом позвала Елизавета Андреевна. Вошли молодые люди во главе с Александром Михайловичем.

— А теперь потрудитесь объяснить, кто эта дама? — и Елизавета Андреевна повела рукой в сторону девушки, которая мелкими глотками пила теплый чай, расположившись с ногами на диване. В чай Александр Михайлович щедро плеснул заветной жидкости.

Андрей и Роман переглянулись. Потом Роман сделал шаг вперед, вытянул из нагрудного кармана френча небольшой мешочек и высыпал на стол горку прозрачных камешков. Клодет и Юлия переглянулись. Елизавета Андреевна охнула. Девушка на диване что-то простонала, сжалась, втянула голову.

— Это?… — Елизавета Андреевна вопросительно посмотрела на сына.

— Бриллианты, мама. Бриллианты царской семьи.

— Ты хочешь сказать, что это…

— Судя по всему, перед вами Ее Императорское Высочество Великая Княжна Мария Николаевна Романова, третья дочь Государя Императора Николая Александровича.

МОСКВА, ЛУБЯНКА, СЕНТЯБРЬ 1934

Как и договаривались, Кузин вызвал странную подследственную на допрос, выждав для пущей важности не пару дней, а целую неделю. Пусть посидит, подумает, сговорчивей будет. Ему было даже немного жалко эту Иванову-Васильеву, все же тюремная еда, знаете, не вершина кулинарного искусства, а передачи ей получать было, судя по всему, неоткуда. Но, с другой стороны, а что, сам Кузя в ресторанах питается? Нет, точно такую же баланду ест, можно сказать. Только ему ее не приносят прямо в камеру, а приходится совершенно добровольно идти в предприятие общественного питания. И передач ему не носят. Родители умерли, а сестра со своей семьей далеко. Так что он тоже и рад бы домашних котлет поесть, да вот нету.

Иногда Никита думал, что хотя бы ради этого стоило бы жениться, но, представив, что его комнату придется делить с какой-то женщиной, да не неделю, не десять дней, а постоянно — с дрожью отказывался от этой идеи. Призрак огненного борща, кипящего на керосинке, расплывался и таял, вытесненный призраком развешанных повсюду пеленок, бессонных ночей, заполненных криком младенца, постоянного влажного пара от булькающих в кастрюле подгузников. Насмотрелся у Финкеля, наслушался, как орет на того жена, не стесняясь ни сослуживцев, ни бога, ни черта, видел как нельзя ни папиросу выкурить, ни выпить в свое удовольствие. Всей и радости, что при кормежке — да и то не всегда. Ну, и половые проблемы решаются. Впрочем, тоже не всегда.

И ради этого жениться? Нет уж, спасибо, он с этим погодит. Столовский борщ, конечно, домашнему не чета, зато Кузя свободен, как птица и не засиживается специально на работе допоздна как Финкель. А для решения половых проблем есть милые москвички. Правда, редко — нет у него времени на ухаживания, но ведь случается же! Ну и подростковый способ быстрого разрешения от тяжести в паху тоже никто не отменял.

Так что — Кузин тряхнул головой: эк его занесло в мыслях-то! — жениться мы погодим, и не будем торопиться жалеть подследственную. Ничего страшного, от тюремной еды никто не умирал.

Позвонил Финкельштейну, позвал посмотреть на «принцессу». Тот как всегда шумно ворвался, плюхнулся на стул, специально принесенный — у Никиты в кабинете было только два стула, один для него, второй — для допрашиваемых. Закричал:

— Что, Кузя, без Финкеля — никак?! — и заржал довольно. Ну что за человек? Попросили тебя помочь, так и помогай. А не хочешь — откажись, никто тебя не осудит. Нет, вечно ему все оборжать надо.

Завели подследственную. Надежда Владимировна бросила взгляд на незнакомого чекиста, но никак не отреагировала, мало ли людей на допросах присутствует? А Кузин вновь поразился, какие у нее огромные глазищи. Серые, влажные, то, что называется, «с поволокой». Наверное, мужиков с ума сводила по молодости. Так посмотришь — вроде ничего особенного, в профиль так вообще чуть ли не старуха, а как поднимет ресницы — внутри что-то дергается. Тьфу, какие мысли в голову лезут! Все, Никита Кузин, надо работать.

— Надежда Владимировна, — начал помощник оперуполномоченного. — В прошлый раз вы отказались ответить на вопрос, как вы выжили после расстрела в доме Ипатьева в Екатеринбурге.

Она покачнулась на стуле, но ничего не сказала. Сидела прямо, не горбясь. Все эти, из бывших, так сидят.

— К этому вопросу мы еще вернемся, вне зависимости от вашего желания, — сурово изрек Кузя, аж самому понравилось. — А пока давайте выясним: каким образом вы после отбытия срока в СЛОН, оказались в Ялте. И с какой целью.

— Вы же знаете, — Иванова-Васильева сидела неподвижно. — Я вам говорила: хотела выехать за границу к родственникам.

— Не выехать, а бежать! — уточнил Кузин.

— Пусть будет «бежать». Какая разница?

— Большая. Выехать — это законное действие с разрешения советского правительства. А бежать — преступление.

— Почему преступление? Если мне не дают выехать за границу, если мне не разрешают жить там, где я хочу, что мне остается делать?

— А в Советском Союзе вы жить не хотите?

— Не хочу.

— Почему? — изумился Кузин и посмотрел на Финкельштейна. Тот кивнул головой, мол, крути ее, крути. Правильно, вот тебе и контрреволюция.

— Потому что мне здесь не нравится.

— А за границей, значит, нравится?

— Скорее всего, да. Я давно там не была, но, думаю, что мне в любом случае там будет лучше, чем здесь.

— Да чем лучше-то?! — вырвалось у Кузина. Так, спокойнее, спокойнее, без эмоций.

Надежда Владимировна пожала плечами.

— Во всяком случае, мне никто не будет там ограничивать свободу передвижения, и я смогу сама выбрать себе место жительства и способ существования. Вы же не будете утверждать, что после всего этого вы меня отпустите, и я спокойно поеду в какую-нибудь Пермь, правда? Вы же меня в любом случае не выпустите отсюда, просто одну тюрьму я поменяю на другую, вот и все. А я не хочу в тюрьму. Я, знаете ли, гражданин следователь, там уже была. И неоднократно. Мне бы в какой-нибудь Перми пожить. А лучше — в Ницце. Вы бывали в Ницце, гражданин следователь?

Она что, издевается? Какая к черту Ницца!

— Я в очередной раз напоминаю вам, гражданка подследственная, — сурово произнес Кузин. — Что вопросы здесь задаю я. И вам на них надо отвечать, а не заниматься антисоветской агитацией.

Она кивнула и снова как бы потухла. Финкельштейн поморщился и помотал головой: нет, Кузя, так ты ничего не добьешься!

Финкель встал, скрипнув портупеей и сапогами, прошелся по комнате — и следователь, и подследственная проводили его взглядом, он этого и добивался. Затем, по своему обыкновению, уселся на край стола. Стол качнулся, бумаги поехали по направлению к тугому заду чекиста.

— Моя фамилия Финкельштейн, я коллега вашего дознавателя уполномоченного Кузина («Молодец, всегда повышает следователя в должности — не помощник какой-то, а полновесный уполномоченный»). Вопросы вам задаются не для нашего тут развлечения, а для выяснения всех обстоятельств дела. И дело у нас с вами серьезное. Если мы квалифицируем вас по статье 58 часть 10 — антисоветская пропаганда и агитация — это одна история. Вот то, что вы тут рассказывали про вашу ненависть ко всему советскому, тянет не ниже, чем на полгода. Немного, правда? С вашим-то опытом отсидок — я тут полистал дело. Но учтите, что «не ниже». Верхняя граница не указана, вы меня понимаете? А вот если вы будете молчать и упорствовать, то получается, что вам можно инкриминировать статью 11 — организация и подготовка преступлений, а это совсем другое наказание. Теперь о вашем самозванстве. Вы тут себя объявили великой княжной Анастасией…

— Я ничего не объявляла. Я — Мария Романова, но если вам хочется по каким-то причинам величать меня Анастасией, то я не против, как вам будет угодно.

— А мы, Надежда Владимировна, тут никого не величаем. Мы пытаемся прояснить все обстоятельства, и вы нам в этом мешаете. Я просто обязан вас предупредить, что если вы и дальше будете так упорствовать в том, что являетесь дочерью бывшего царя Николая Второго, то придется присовокупить и статью 13 — активная борьба с революционным движением при царском строе и в годы гражданской войны. А это уже не ниже трех лет и вплоть до… Не говоря уж о таких статьях, как 58 часть 1 — измена родине, там вообще высшая мера пролетарской защиты — расстрел. Оно вам надо? Вы меня понимаете?

Иванова-Васильева пожала плечами. Кивнула.

— Ну, вот и славно. Так что вам прямой резон с нами сотрудничать, оставить выдумки про голубую кровь и начать рассказывать все, как было. Потому что в этом случае мы можем ходатайствовать о смягчении наказания с учетом ваших признательных показаний. Это тоже, надеюсь, понятно?

Она снова кивнула.

— Прекрасно! Тогда давайте продолжим вашу беседу с гражданином следователем Кузиным. Прошу вас, Никита Васильевич!

Вот же ж ушлый! Ловко он разыграл сейчас плохого следователя, прямо как их учили. Значит, теперь он, Кузя, будет добрым, с этой минуты дамочка должна остерегаться сурового Финкеля и доверять мягкому ему. Ну что, надо додавить, пока есть такой момент!

— Итак, вы подтверждаете, что собирались бежать за границу СССР с целью заняться антисоветской деятельностью?

— Нет, гражданин следователь, не подтверждаю. Я собиралась воссоединиться с родственниками. А вовсе не заниматься, как вы изволили выразиться, деятельностью.

— Хорошо, я отмечу в протоколе, что вы не собирались заниматься за рубежом контрреволюцией. Видите, как пошло у нас дело? Если вы к нам по-доброму, то и мы со своей стороны — по-человечески.

Финкельштейн хмыкнул в своем углу. Не поймешь, то ли одобрительно, то ли издевается как всегда.

— Продолжим. Из материалов дела следует, что вы 7 апреля 1934 года явились на исповедь в церковь Воскресения на Семеновском кладбище к священнику Ивану Дмитриевичу Синайскому. Подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Почему именно к нему?

— Мне его рекомендовали как человека, которому можно довериться.

— Кто рекомендовал?

— Там написано…

Никита хотел было вспылить, но подследственная поняла, исправилась, заторопилась:

— Иеромонах Афанасий.

— И представились Синайскому как?…

— Как дочь бывшего царя Анастасия Николаевна Романова.

— Опять двадцать пять! Да что ж это такое?!

Кузин вскочил и заходил по комнате, не обращая внимания на знаки которые ему делал из своего угла Финкельштейн.

— Так вы Мария или Анастасия, давайте же внесем, наконец, ясность!

— Давайте, — спокойно и тихо сказала Надежда Владимировна. — Я же вам пытаюсь объяснить, но вы меня не слушаете. Все вокруг говорят о том, что спаслась Анастасия, а не я. Поэтому гораздо легче представляться Анастасией — ее все знают — а не своим настоящим именем. Тем более, что мне это было очень легко, кто ж знал Швыбзика лучше меня!

— Кого? — Кузин перестал ходить и прислушался к странному имени.

— Швыбзика. Это я ее так называла. За вертлявость и неусидчивость. Знаете, она была очень способная девочка, и как все способные — ужасно ленивая. Даже ленивее меня. Больше всего любила розыгрыши, обожала шутить и представлять в лицах. Крайне похоже и очень смешно, между прочим! Мы, младшие, очень дружили. У старших — Тани с Олей — была своя жизнь, хотя мы все, конечно, были дружны, но две старших сестры были очень близки друг к другу, и соответственно же — мы, две младших. Поэтому мне легко представить себя Настей.

После такой длинной тирады она замолчала. Действительно, надо же, как разговорилась!

Подследственная пожевала губами и вдруг продолжила:

— Я вижу, что вы категорически отказываетесь мне верить. Что ж, не верьте. Я, наверное, на вашем месте тоже бы не поверила. Но почему вместо того, чтобы уличить меня в этой чудовищной лжи, задав несколько очень простых вопросов о жизни царской семьи, что-то вроде мелких бытовых подробностей, которые может знать только член семейства, вы уцепились за какой-то побег? Нет-нет, — заторопилась она, увидев, как дернулся помощник оперуполномоченного. — Я ни в коем случае не хочу указывать вам, о чем меня спрашивать, я просто готова к любому опознанию. Ведь есть же кто-то, кто помнит царских дочерей в лицо. Да, меня трудно узнать, я понимаю, но какие-то особенности внешности остались.

— А почему вы только сейчас решили открыться, Надежда Владимировна? — спросил из своего угла Финкельштейн. — Прошло 16 лет с момента вашего, как вы утверждаете, чудесного спасения, а объявиться вы решили только сейчас?

— Гражданин следователь Финкельштейн, вас когда-нибудь били? Вы когда-нибудь сидели в карцере?

— Гражданка подследственная, — строго ответил Финкель. — Вы опять пытаетесь устроить допрос нам, а на допросе-то сейчас находитесь вы. Итак, я задал вам вопрос: почему вы полтора десятка лет молчали, а теперь вдруг опомнились?

— Не полтора десятка. До 1923 года верные люди вполне знали, кто я на самом деле.

— И где эти верные люди теперь?

— Они погибли, — сухо ответила Надежда Владимировна.

— При каких обстоятельствах?

— При попытке перехода границы возле Уссурийска с целью побега в Харбин.

— Как вы выжили?

— Случайно.

— А можно поподробнее?

— Действительно — случайно. Меня успел схватить разъезд красных.

Кузин криво усмехнулся. Красных! А ты, значит, белая? Финкель же, молодец, продолжает ее раскручивать, пока тепленькая, вон, Кузя даже записывать не успевает!

— Почему же тогда вы не открылись и не сообщили, кто вы?

— А вы как думаете, что бы со мной сделали в 1923 году, узнав, что я великая княжна?

Ну, да, тут не поспоришь. Шлепнули бы без разговоров, да и все.

— Поэтому я сообщила, что я гражданская жена одного из офицеров Сибирской армии. Впрочем, тогда она, кажется, называлась уже Приморской. Я не помню.

«По долинам и по взгорьям…» начал напевать про себя Кузин. Недавно по радио передавали, армейский хор пел. Хорошая песня. Вот, пожалуйста, перед ним сидит живой осколок империи, тот, против кого воевали под Спасском и Волочаевкой, когда «разогнали атаманов и разгромили воевод».

— Ну, предположим, — Финкельштейн снова зашагал по кабинету, скрипя ремнями. Новые что ли получил? — А потом? Что вам мешало потом?

— Тот же страх. Как только я пробовала заикнуться о том, кто я такая — а был такой грех, признаю — меня избивали и сажали в карцер.

— И поэтому после каждой отсидки вы пытались вновь и вновь бежать из СССР?

— Совершенно верно. Я хотела добраться до родных, только и всего. Причем, я вовсе не уверена, что они бы меня приняли. Но все равно это лучше, чем каждый раз попадать в лагерь.

— Надежда Владимировна, без протокола, — Финкель незаметно подмигнул Кузину, ага, понял. — А как вы относитесь к женщине в Германии, объявившей себя Анастасией?

Иванова-Васильева пожала плечами.

— Никак не отношусь. Понятно же, что она самозванка.

— Это отчего же оно понятно?

Надежда Владимировна подняла на Финкеля свои серые глаза, заполненные болью.

— Оттого, что я видела, как умерла Настя.

Финкельштейн деликатно выдержал паузу, но продолжил. Ох, упорный!

— А почему же сейчас вы вдруг решились открыться, да причем настолько решились, что упорствуете даже под следствием в управлении госбезопасности, хотя я и не уверен, что вы до конца отдаете себе отчет, чем вам это грозит?

— Потому, что я поняла, что в одиночку мне не удастся покинуть пределы вашего государства.

— Вашего? — грозно переспросил Кузин.

— Вашего. Россия — моя, а власть — она ваша, меня увольте.

Понятно, 10-ая часть 58-ой просто про нее написана. Можно закрывать. Опять пойдете, Надежда Владимировна, по этапу. А ведь могла бы стать просто хорошей работницей, ведь могла бы? Признать советскую власть и всё, начать трудиться, как все. Хотя, нет, не смогла бы. Эти — они упорные. Вот для того мы тут и сидим, высокопарно подумал Кузин, аж самому неудобно стало от пафоса, ночей не спим, чтобы вот такие вот элементы вылавливать и от общества изолировать, как клопов или вшей. С другой стороны, ни на клопа, ни на вошь, подследственная похожа не была. Если уж быть до конца честным, то похожа она была на смертельно уставшую женщину, очень симпатичную, между прочим, и очень неухоженную. Может, и правда, стоило бы таких отпускать за границу? Пусть себе там живут, а? Нет, нельзя. Вон после гражданской войны их понавыпускали, буквально насильно отправляли, и чего добились? Теперь на Западе огромная антисоветская организация! Только кучу врагов вместе собрали. Нельзя, никак нельзя их отпускать. Попадет такая сероглазая к фашистам, начнет агитировать против советской власти, соберет вокруг себя армию монархистов и опять война? Подожди, ты что, Кузя, веришь, что она на самом деле дочь царя? Да ладно!

— Вы бы поосторожней с языком-то, гражданка подследственная, — сурово глядя на Иванову-Васильеву, сказал Кузин. — Нечего тут против народной власти агитировать!

Женщина пожала плечами. Финкель сделал страшное лицо, мол, погоди, дай дожать!

— Значит, — мягко продолжил он. — Поняв, что вам не удастся покинуть пределы СССР, вы решили создать преступную группу, которая помогла бы вам перейти границу?

— Почему же преступную?

— Не отвечать вопросом на вопрос! — теперь уже грозно крикнул Финкель. — Отвечать на поставленный вопрос!

Забавно прозвучало. Теперь уже Кузин хмыкнул.

— Да, если вы настаиваете, я хотела заручиться помощью добрых людей.

Кузин сообразил, что делать дальше.

— И с этой целью, вы, будучи на самом деле Марией Николаевной Романовой, выдали себя священнику Синайскому за Анастасию Николаевну Романову. Я вас правильно понял?

— Вы меня совершенно правильно поняли! — она усмехнулась.

Финкель одобрительно кивнул и вернулся в свой угол. Ничего, вдвоем они ее быстро на чистую воду выведут! Что, гражданочка королевна, издеваешься? Я тебе сейчас покажу!

— Что ж вы, Надежда Владимировна, на исповеди, получается, солгали? Грех ведь!

— Солгала. Правда, не на исповеди, а перед ней. Но я давно не исповедалась. Если вы приведете мне священника, я буду вам крайне признательна!

Кузин развел руками.

— Вы соображаете вообще, где вы находитесь? Это народный комиссариат внутренних дел, управление госбезопасности, а вы священника требуете!

— Требую? Вы меня не так поняли. Как я могу от вас чего-то требовать? Просто высказалась. Тем более, что священник никогда тайну исповеди не откроет, а так как это была не исповедь, то отец Иван сразу же принял деятельное участие в моей судьбе — сообщил обо мне верным прихожанам, стал собирать для меня деньги, нашел жилье. У меня, знаете ли, после Соловков никаких средств не было. То есть, вообще никаких. Ни туфли купить, а старые совсем прохудились, ни даже на еду, самую скромную, не хватало. Так что я сильно нуждалась, и отец Иван стал мне помогать.

— То есть, узнав о том, что вы дочь бывшего царя, он начал снабжать вас деньгами?

— Уверена, что он сделал бы точно то же самое для любого нуждающегося человека.

— А вот я в этом совсем не уверен.

Иванова-Васильева пожала плечами.

— Скажите, — вдруг снова подал голос со своего места Финкельштейн. — А что ж они вам такие дурацкие документы выправили? Ничего лучше не могли найти?

— Почему дурацкие? — удивилась Надежда Владимировна.

— Так сами посудите: это что ж за фамилия такая — Иванова да еще Васильева. Вы сами-то не чувствуете, что такое имя звучит комически?

— А какая разница? Я бы выбралась за границу, там бы вернула себе настоящее имя. Но вот, не успела.

— А кто вам документы делал?

— Я не помню. Отец Иван принес, а я не спрашивала.

— Ох, лукавите, госпожа царская дочка, лукавите! — Финкельштейн подошел к столу, пролистнул дело, нашел нужную бумажку и стал читать:

— А вот, что рассказал на допросе Иваньшин Александр Маковеевич, которого вы называли иеромонахом Афанасием: «Иванову-Васильеву Н. В. все участники группировки приняли за действительную царскую дочь — княжну Анастасию Николаевну Романову. Я лично помогал ей деньгами на пропитание и купил фиктивный паспорт, так как она проживала в Москве без документов, когда легко попасть в милицию и поплатиться за свою принадлежность к числу членов царской семьи. Синайский Иван Дмитриевич помогал ей деньгами, Куликова Ирина Никитична, Кузнецова Александра Даниловна, Макеичева Елизавета Васильевна и другие предоставляли ей квартиру, где она проживала по нескольку дней кряду, без прописки». Это верно?

— Если он так говорит, то значит верно.

— Нет, не «он так говорит», а что вы на это скажете?

— А что будет всем этим людям?

— Мы опять возвращаемся к тому, кто здесь задает вопросы, да, Надежда Владимировна? Да что ж вы за человек такой, которому все по десять раз повторять надо?! Не волнуйтесь, с ними ничего противозаконного не произойдет, все будет исключительно по закону.

Она сделала неопределенное движение головой, мол, знаем мы ваши законы.

— И не надо демонстрировать нам свое дворянское высокомерие и пренебрежение — сурово заявил Финкельштейн. — По закону все будет, нравится вам это или не нравится. То есть, вы подтверждаете показания Иваньшина?

— Кого, простите?

— Иеромонаха вашего.

— Ах, да. Подтверждаю.

— Вот и хорошо. Итак, Никита Васильевич, — обратился он к Кузину. — По-моему, здесь все ясно, как вы считаете?

Кузину как раз ничего не было ясно, но Финкель — умный, явно что-то задумал, поэтому он согласно кивнул.

— Да, Михаил Исаевич, все совершенно ясно! Надежда Владимировна, подпишите протокол, пожалуйста.

Она взяла ручку, подумала и стала что-то быстро-быстро писать, часто макая перо в чернильницу-непроливайку на столе у дознавателя. Кузин и Финкельштейн удивленно переглянулись — чего там столько писать-то? Но решили не мешать. Черкала она там пару минут, потом протянула бумагу Кузину.

— Я подписала.

Внизу страницы, там, где было оставлено место для подписи, она действительно расписалась. А на полях, мелким, но разборчивым почерком красовалось:

Это очень преступно, наверное,

Что была влюблена в Гильденстерна я,

Обожала вино и танцы

И кокетничала с Розенкранцем.

Неудачное время я выбрала

Для рискованных этих игр своих.

Ох, не дай меня, Господи, в трату!

Отведи от виска наган!

Ночью впишет в дневник император,

Что измена кругом и обман.

Алым пламенем протуберанца

Реет стяг впереди Розенкранца,

И стучит пулемет равномерно,

Прикрывая отход Гильденстерна.

Я в болоте Офелией преданной,

Задыхаюсь, тону в трясине.

Два кольца, два конца заветные,

И я гвоздиком посередине.

Не хотела я, не хотела я,

Я не красная, я не белая.

За какие грехи безмерные

Ну, за что мне такая мука?

Не родить мне детей Гильденстерну,

Не растить с Розенкранцем внуков.

Мне дорога одна знакома:

В скорбный дом из скорбного дома.

С моих слов записано верно

Розенкранцем и Гильденстерном.

Последние строки доползли как раз до того места, где ей следовало написать стандартную фразу про верно написанное со слов. Кузин разозлился:

— Да зачем же вы протокол-то испортили?! Это же документ! Официальный!

Финкельштейн остановил коллегу:

— Не горячись, Кузин. Талантливые стихи написали, Надежда Владимировна. Вам бы ваш талант да на службу пролетарскому делу, глядишь, все бы и встало на свои места. А бумажечку эту мы тоже к делу пришьем. Станет она документом. Официальным.

— Скажи, ты понял, что она за птица? — горячился Кузя, торопливо черпая ложкой суп. В столовой было шумно, стоял постоянный грохот подносов, так что разговаривать приходилось, чуть ли не крича. А Кузя еще алюминиевой ложкой противно стукал о фаянсовое дно тарелки. Финкельштейн морщился.

— Вот зачем она испортила протокол? И так этой писанины столько, что не знаешь, куда от нее деваться, а теперь протокол надо переписывать, опять допоздна сидеть!

— Зачем переписывать? — удивленно спросил Финкель.

— Ну не со стихами же его в дело подшивать!

— Именно, что со стихами.

— Ты серьезно, что ли? — Никита перестал стучать ложкой.

— Абсолютно. Ты что, не видишь, что она сумасшедшая?

— Думаешь?

— Уверен! У тетеньки явно не все дома. То, что она царская дочка, она догадалась придумать, а вот какая — никак не может выбрать, то ли Мария, то ли Анастасия. Это нормально? А то, что она двум работникам госбезопасности спокойно сообщает, что не любит советскую власть и хочет бежать за границу — нормальный человек будет так делать? Отправь ее в институт Сербского на экспертизу — и все. И стишки эти приложи. Для примера. Если скажут: «Невменяема» — с тебя и взятки гладки. Если установят вменяемость, то отправишь ее года на три в лагерь, только полезно будет, может, дурь-то и вышибет. Стихи опять же в красный уголок попишет, опять польза.

Финкельштейн, конечно же, был прав, чего тут говорить. Самое разумное решение. И в сопроводиловке можно еще для уверенности осторожно так намекнуть, мол, скорее всего, девушка того-с, с приветом. И дело закрыто, и Кузя молодец. Все-таки умная у Финкельштейнов нация! Сообразительная.

— А эти немцы — они кто? — Кузя продолжил жадно хлебать суп.

— Какие немцы? — удивился Финкель.

— Ну, эти, которые в стихах.

— Розенкранц и Гильденстерн, что ли? Они не немцы, они — датчане.

— Да какая разница? Один черт немцы.

— Тоже верно, — усмехнулся Финкель. — Это из трагедии Шекспира, брат дознаватель. «Гамлет» называется. Эти два «немца» были друзьями одного принца.

— Опять принцы?

— Смотри-ка, — удивился Финкель. — А ведь действительно, стишки-то со смыслом, да не с простым. Эти два друга предали своего господина, принца датского Гамлета. А он их за это приказал тайно убить. Ты погляди, как все тут, оказывается, интересно! Молодец, Кузя, я сразу и не сообразил, что тут тайный подтекст, да какой! Принцы, предательство государя, вон оно как! Со смыслом, стишки-то, ох, да с каким не простым смыслом!

— Ну, ты тоже молодец, — польщено отвесил ответный комплимент Кузин. — Вон как ее раскрутил-то! И сказала все, что надо, и стишки накропала, которые к делу можно пришить.

— Во-о-от! А ты говоришь — протокол испортила. Так что с тебя бутылка! — хлопнул его по плечу Финкельштейн, встал и отправился по своим делам. Голова!

РАССКАЗ ТЕМНИКОВА. ЕКАТЕРИНБУРГ, 1918

— В общем, история, конечно, фантастическая! — возбужденно почти кричал Роман, разливая по граненым стопкам мутную жидкость. Девушка на диване заснула, судя по всему, ее не просто разморило в тепле, а какое-то сильное нервное потрясение просто выключило организм. Как щелкнуло: только допила чай с самогоном, выронила чашку из рук — та мягко стукнулась о коврик у дивана — и через секунду уже спала. Клодет даже испугалась сначала, что это обморок, но дышала она ровно.

Елизавета Андреевна охнула:

— Опять пьянствовать!? Андрей, Саша! Когда ж это кончится?! Я эту гадость вам приобретать запрещаю! Роман, да остановитесь вы уже!

— Мама — остановил ее Зеленин. — Извини, но сейчас это просто лекарство, понимаешь? Надо прийти в себя, потому что когда ты выслушаешь, что произошло, то сама захочешь выпить.

Елизавета Андреевна поджала губы и села на краешек дивана, рядом со свернувшейся под шалью в клубок девушкой.

— Мне тоже налейте! — решительно сказала Клодет. Все равно мать Андрея ее не любит, так какая разница.

— И мне! — неожиданно выступила тихоня Юлия.

— С удовольствием! — воскликнул Темников. — Так вот, дамы и господа, выехали мы, значит, со штабс-капитаном Зелениным за рождественской елочкой. Как-никак, сегодня сочельник.

— Это мы знаем, дальше-то что? — нетерпеливо сказал Александр Михайлович, внимательно рассматривавший сына с другом.

— Хорошо. Значит, взяли мы сани и потрусили рысцой в лес. Верст пятнадцать отъехали. Прекрасно! Елки в снегу, морозец легкий, небо — синее-пресинее, лошадка мохноногая торопится, бежит. Пастораль, буквально.

Елизавета Андреевна нетерпеливо поерзала.

— Тургенев! — шепнула Юлия на ухо сестре. Клодет прыснула.

— Все чудесно, настроение — великолепное, если бы не война, то о лучшем и мечтать не приходится. И ищем елочку, да не простую, а попушистее, не очень высокую, чтобы здесь в столовой поставить, но и не очень низкую, чтобы выглядела солидно. Первая наша елка за последние четыре года, как мы с господином штабс-капитаном выяснили. Поэтому к делу надо подходить ответственно. Барышням опять же радость доставить.

Натурально, с этими поисками сбились с дороги…

Они выехали к избушке путевого обходчика, когда уже решили, что все, заблудились окончательно. С одной стороны, потеряться в пятнадцати верстах от города довольно трудно, с другой — можно и в трех соснах заплутать. Оба были кадровыми военными, изучали топографию и ориентацию на местности, но когда вокруг тебя одни громадные ели и не менее громадные сосны, когда дорога в оба конца выглядит одинаково, а еще когда ты занят неторопливой дружеской беседой, то можно и не обратить внимания, куда ж ты забрался.

Дом путевого обходчика нашли по дыму, который от мороза тянулся вверх белым столбом и виден был издалека. Избушка как из иллюстраций к сказкам братьев Гримм, — смеясь, отметил Роман — толстый слой снега на крыше, да заметена чуть не по окна. Пошли к обходчику: надо было спросить дорогу и обогреться не мешало бы.

Роман с трудом откинул калитку — место было лишь чуть-чуть очищено от снега. Рукояткой кнута постучал в дверь домика, потом в окно. Прежде, чем открыли, прошло немалое время. Наконец, в проеме двери показался крепкий кряжистый мужик.

— Чего надо? — недружелюбный какой!

— Ничего не надо! — в тон ему ответил Роман. — Дорогу хотим узнать и погреться немного. Пустишь?

— Мы гостей не ждем! — мужик попытался закрыть дверь. Драгун никогда не отличался терпеливым и покладистым нравом, поэтому Роман крепко взялся рукой за дверь, а в проем вставил ногу в высоком кавалерийском сапоге.

— А мы тебе не гости, сиволапый, понял? Говорят тебе: пусти обогреться, да покажи, как выбраться. А мы тебе денег дадим, и разойдемся по-хорошему. Или ты хочешь по-плохому?

Тут мужик разглядел здоровенную кобуру парабеллума на поясе у штаб-ротмистра и аккуратную кобуру нагана на ремне штабс-капитана. Понял, что незваные гости чуть что шутить не будут. Наверняка у него у самого было в доме охотничье ружье, но до него ж еще добежать надо!

— Ладно, входи, — неласково сказал он, приоткрыв дверь в сени.

В избе было жарко натоплено. Зеленин подошел к печке, протянул к ней застывшие руки. Сразу закололо. Ну, слава Богу, не поморозил. Роман встал рядом, на всякий случай, не выпуская мужика из поля зрения. Иди-знай, что ему в голову взбредет. Ружья, правда, не видно. Уже хорошо.

— А чаем не напоишь, хозяин? — весело спросил Роман.

— Откуда его взять-то? Зверобой могу запарить.

— Ну, запарь! — согласился Темников.

На лавке у окна сидел какой-то парень, видно, сын хозяина. Неудачный, надо сказать, получился у него сын: одутловатое лицо идиота, горбатый да прыщавый какой-то. Еще и немой, похоже, только мычит, да слюни пускает. Из-за него, что ли, пускать не хотел?

Большая комната была отделена от второй выцветшей занавеской.

— Зовут-то тебя как, а, хозяин гостеприимный?

— Макаром, — буркнул мужик.

— А хозяйка есть у тебя? — продолжал любопытствовать Роман.

— Нету хозяйки, — мрачно ответил мужик.

— А что так?

— Померла. Вот чуду-юду эту родила, да и померла.

— Что, так бобылем и живешь?

— А кто сюда поедет? Собрался было взять каку-нито девку, да тут вы с вашей стрельбой. Кто ж сюда теперь поедет, одной-то тут страшно. А с этим вот — он кивнул на пускающего слюни сына, — еще страшнее. Ну, так что, настой пить-то будете?

Он говорил уральским говорком, знакомым Зеленину с детства. Вместо «так что» у него выходило «акщо», а вместо будете — «буите». В уральских деревнях вообще «ч» заменяли на «щ», говорили «щай» вместо «чай», например. Романа это ужасно забавляло.

— Буим, отец, обязательно буим, — весело подмигнул он обходчику.

Мужик выставил на стол кружки и медный, давно не чищенный чайник.

— Вот, попейте. А к городу — это вам надо было у столба не налево, а направо поворачивать.

— У какого столба?

— Там отметка есть, 102. У него, когда будете выезжать, теперь налево повернете и все прямо до ручья. А там направо и до дороги. Вот вам и ваш город.

— Понятно, спасибо, отец. Не обидим!

В это время из-за занавески раздался какой-то звук, то ли стон сдавленный, то ли еще что-то. Идиот на лавке заволновался, замычал, пуская слюни. «Что-то тут не то», — подумал Зеленин.

— У тебя еще кто-то в доме есть? — спросил он, беря со стола гнутую алюминиевую кружку с остро пахнущим кипятком. Горячо! Пришлось снова на стол поставить.

— Нет никого, — торопливо сказал хозяин.

— А что это там? — Зеленин хотел пройти за занавеску посмотреть, но хозяин перегородил ему путь.

— Ничего там нету. Давайте, пейте, а там — вот вам Бог, а вот — порог.

— Да что ты с ним разговариваешь, Андрей! — Роман взял мужика за ворот и резко отдернул от занавески. Зеленин вошел внутрь.

На деревянном топчане, покрытом какими-то тряпками, лежала обнаженная девушка и тихо стонала, глядя на Андрея. Он нагнулся к ней.

— Господин офицер, — прошептала она. — Заберите меня отсюда, пожалуйста! Я больше не могу! Умоляю!

Она закашлялась. Вот же сволочь этот мужик, подумал Зеленин. В это время в большой комнате раздался грохот и крик. Он кинулся туда.

Роман поднимался с пола, утирая с губы кровь, а хозяин метнулся за печку, вытащил ружье («Так и знал, что есть оно у него, как не быть!»), и если бы Андрей не успел, выскочив, моментально сообразить и с силой стукнуть по стволу снизу вверх, то все было бы очень плохо. Крупной дробью вышибло деревянную труху с потолка, комната наполнилась дымом и запахом сгоревшего пороха. Идиот завыл громко, бросился к Андрею, но Роман перехватил его, бросил обратно на лавку.

А Андрей, отвел в сторону ствол ружья, которое мужик так и не выпустил, с силой стукнул хозяина прикладом, не глядя, куда пришлось. Похоже в грудь. Тот охнул, отлетел, упал, выпустив оружие из рук. Роман вытащил парабеллум, подбежал, наклонился, сунул мужику в зубы. Тот плюнул кровью.

— Ты чего же, сукин сын, творишь?! А?! Смерти захотел? Андрей, что там? — спросил, не оборачиваясь.

— Девушка там. Совершенно нагая. Я не очень понимаю, кто она такая и что она там делает.

Зеленин поставил ружье подальше, подошел к портупее, брошенной вместе с шинелью у порога. Хорошо, что этот мужик к нему в кобуру не полез! Достал наган, сунул в карман — кто знает, что еще взбредет в голову этому негодяю.

— Ну, скотина сиволапая, рассказывай. Это у тебя там — кто? — Роман угрожающе повел пистолетом. Мужик молчал.

— Я ж тебя пристрелю, гад! — Роман старался говорить спокойно, чтобы навести побольше ужаса. — Но пристрелю не сразу, а по частям. Сначала ножки прострелю. Потом ручки. Потом сынка твоего, идиота мычащего, на твоих же глазах убью, понятно, Муций Сцевола[21]?

Кто такой Муций Сцевола мужик, конечно, не знал, но прозвучало это угрожающе.

— И только потом пущу тебе последнюю пулю в живот, чтобы ты, когда мы уйдем, умирал медленно и мучительно. Хочешь? Но есть другой выход.

Ай да драгун! Надо же, просто профессиональный палач какой-то! Весельчак Роман Темников, так вот вы, оказывается, что умеете!

— Ты мне сейчас, — ласково продолжал штаб-ротмистр. — Все подробненько расскажешь, а я за это оставлю в живых и тебя, и сынка. Какой вариант тебе нравится больше, сиволапый?

Мужик, глядя в сторону, помолчал, пожевал губами, всасывая кровь, затем сказал:

— Царевна это.

— Что?

— Царевна, говорю. Дочка царская.

Роман подтянул табурет, уселся напротив хозяина, держа парабеллум наготове.

— Не понял. Рассказывай по порядку. Что за царевна, откуда.

Летом к дому обходчика подлетел кавалерийский разъезд. Впереди на лихом коне красовался матрос, настоящий — в бескозырке и тельняшке, редкая птица на сухопутном Урале. Кавалеристы потребовали к полуночи выслать на дорогу подводу, чтобы взять груз. Какой — не сказали. И, в точности как господа офицеры, пообещали пристрелить, если не исполнить. Обходчик, хочешь — не хочешь, запряг лошадь и к полуночи выехал на дорогу к деревне. Там уже собирались и другие мужики на телегах, видно, груз был большой. Через какое-то время послышался шум мотора. Мужики потушили цигарки, расселись по подводам, приготовились. Тут к ним подошел кто-то пеший, без всякого автомобиля.

— Засел у нас грузовик, застрял. Давайте подводы туда, — он махнул рукой в темень. — Перегружать будем.

Действительно, в полуверсте по самые оси утонул в дорожной грязи грузовик. Страшно воняло сгоревшим топливом, видно, водитель безбожно газовал, пытаясь вытянуть машину из липкой жижи, да только глубже утопил его.

Шлепая по грязи, стали таскать груз из кузова — с десяток тел, мужских и женских. Видно, постреляли кого-то. Тела, судя по всему, покидали в авто в спешке, из карманов что-то сыпалось, приехавшие солдаты покрикивали на мужиков, да подбирали упавшее.

Обходчику досталась какая-то девушка в простом платье, вся в крови. А что делать? Положил ее на подводу, поехал, куда сказали. Вот только по дороге она взяла, да и застонала. Перепугался тогда до смерти. Присмотрелся. Нет, вроде, мертвая. Перекрестился — страх-то какой! Ночь, темень, холодные тела, а тут еще покойница стонет. Приложил ухо — не разобрать, то ли дышит, то ли нет. Пока разбирался, остальные подводы ушли вдаль, скрылись где-то, опять не поймешь, то ли их догонять, плутать по ночному лесу, искать, то ли взять, и попросту вернуться домой. В случае чего всегда отбрехаться можно: мол, не понял, кто куда, темно, не разобрать, домой поехал, думал так надо. А где девица? А вот — похоронил. Если надо — выкапывайте. Опять же дома Тишка один, еще натворит чего.

Вспомнил о Тишке и сразу подумалось: девку-то можно ему отдать. Кто на него, убогого, позарится? Так и проживет всю жизнь без женского хлебушка, сладенького не попробует. Жалко, какой ни есть урод, а ведь сын. Родная кровь. Да и сам уже сколько без бабы-то? В общем, обходчик тихонько повернул к своему домику, да шажком, шажком и скрылся. А сзади бухать начало, грохотать, будто пушки стреляют. Потом мужики в деревне рассказывали, что убиенных в старую шахту покидали, да бомбами забросали. И слава Богу, кто ж теперь разберет, десять их было или одиннадцать. А может и вовсе девять. Они ж по темному времени не заметили, что обходчика-то с ними не было, так с него теперь и взятки гладки. Мужики тогда со страху поскидали тела с телег, да и погнали скорей по домам. Теперь уж и не поймешь, был он там или не был. В общем, на руку ему вышла эта сумятица.

Мужики еще рассказывали, что вернулись утром к старой шахте любопытства ради, а там сокровищ — видимо-невидимо. Пока тела раздевали, видно, драгоценности-то и посыпались. Кой-чего успели подобрать, да тут опять служивые понаехали, стали орать, карманы выворачивать, отбирать законно найденное. В общем, нету мужикам счастья, как ни крути.

А еще говорят, что убиенные эти — царь с царицей, да с дочками, да с наследником, да с верными слугами. Постреляла их новая власть.

Ну, это-то Макар и сам смекнул. Девку-то он домой привез, растелешил, кровавое снял с нее, а что одеть не знал, нет у него в доме бабского, откуда взяться? Так и оставил голую на топчане, одеялкой прикрыл. А под платьем у нее оказался этот, женский… Ну, знаете, барыни такое носят, затягивают…

— Корсет, что ли? — спросил Роман, холодея от ужаса.

Во-во, корсет. Девка-то дородная была, это она сейчас тощая стала, на крестьянских-то хлебах не разжиреешь, а тогда вполне себе ладная была, в теле. Понятно, что затягивала себя, фигурку рисовала. Так вот, а в том корсете камешков зашито — не перечесть! Он их выковырял, конечно, да куда они ему? Хотите, господа хорошие, себе заберите. Там много, на целую жизнь хватит, только девку мне оставьте, а?

— Ты, скотина, рассказывай, что с ней сделал! — Роман боялся услышать то, о чем спрашивал. Но не спросить было нельзя.

Что сделал? Макар ее пару месяцев отварами отпаивал травяными. На голове у нее дырка была — глиной залепил. Особая глина, целебная. Дырки на теле тоже замазал. Похлебку ей варил каждую неделю, еле отходил. Вылечил. Живая она теперь.

— Я сам вижу, что живая, дальше давай!

А что дальше — как в себя пришла, соображать начала, даже вставать уже могла, тогда ее и распечатал, что ж он, зверь какой болезную девку еть?

— Ты что же?…

Ну а как? За просто так все, что ли? Ради чего он старался, ночей не спал, да от солдат бегал? Два месяца терпел! А потом дожди зарядили, делать особо нечего стало, ну, он и … Сначала сам, Тишка бы не справился. Девкам целку ломать — это уметь надо. Поорала, конечно, не без того, поплакала. Так они ж завсегда по этому делу плачут. Умоляла, просила. Ну, так они завсегда умоляют, а потом ничего, во вкус входят, сами просят. А потом уже, как разошлось, Тишке ее отдал.

— Идиоту вот этому? — Роман стоял бледный, ствол парабеллума ходил ходуном. Андрей взял его за руку, придержал — успокойся, в руках себя держи. Но и ему самому было плохо. Буквально плохо. Боялся, что вырвет прямо сейчас.

— Идиоту… Сын он мне. Мне его не жалко, как думаешь, а офицер? У тебя дети есть? Нет? Оно и видно, не понимаешь ты родителя. У парня целыми днями колом стоит, он чуть не каждый час на двор бегает, под крыльцом вон все залито, а я ему девку не отдам, себе оставлю? Понятно, что отдал. Показал, как надо, куда совать, чего делать. Так теперь его от нее не оторвать! Чуть что — сразу на Машку лезет.

Нет, Андрея точно сейчас вырвет! Роман тоже весь зеленый, но держится, выжимает обходчика до конца.

— Почему Машка?

— Так она сама сказала. Меня, говорит, Марией зовут, я царская дочка, не смейте меня трогать. Будто я испугаюсь.

— Ты кому-то сказал про нее?

— Я что, дурной? Нет, конечно. Меня б или красные постреляли б тогда, или белые. И девку-то точно отобрали бы. Я ей и одежду не брал ни у кого. Чтоб не догадались. И чтоб не убежала. Куда она по снегу голая?

Роман не выдержал, размахнулся и ударил мужика по лицу рукояткой парабеллума. Раздался противный хруст. Обходчик истошно взвыл. Завыл и Тишка, кинулся с мычанием на Романа, но тот и сынку двинул. Парень отлетел, забился в судороге.

— Что с ними будем делать, Андрей?

— С ними — ничего. Девушку надо забрать.

— Это понятно, само собой разумеется. Но этих как оставишь?

— А что они тебе сделают?

— А возмездие? Ты только представь, Андрей…

— Оставь, Роман. Что сделано, того уже не исправишь. А смертей сегодня по всей России с лихвой, еще и на будущие поколения останется. Готовь сани, я за ней.

Зеленин решительно шагнул в комнату, сорвав по дороге длинный тулуп, висевший у двери.

— Мария Николаевна?

У нее полились слезы, она только кивнула.

— Вы идти можете?

— Не знаю, — прошептала она. — Наверное, смогу. Не смотрите на меня, пожалуйста.

— Конечно, не беспокойтесь.

Он завернул ее в тулуп и поднял на руки.

— Вы босая, я донесу вас до саней.

— Спасибо! — она попыталась улыбнуться, и от этой улыбки Андрею снова чуть не стало плохо. Бедная девушка!

В это время в комнате снова раздался грохот, короткий вскрик, выстрел.

— Извините, Мария Николаевна!

Андрей опустил ее на топчан, ринулся в большую комнату. Макар лежал на полу, суча ногами, держась за живот, из которого хлестала кровь. Рядом валялся топор.

— Сволочь! Сунул мне вот это, — Роман показал небольшой кожаный мешочек, который держал в левой руке. — Мол, возьмите, господин офицер, царские драгоценности, только жизни не лишайте. А как только я отвернулся — кинулся на меня. Но я тоже хорош, так опростоволосился, чуть не пропустил! — возбужденно кричал Роман, размахивая пистолетом. — Давай, Андрей, поехали скорей, черт его знает, чего от них еще ждать!

Они подхватили девушку, закутанную в тулуп, выбежали во двор, положили в сани. Роман сорвал с себя башлык, накинул на нее.

В это время раздался выстрел.

Из ограды вокруг дома густым зарядом выбило тес. В проеме окна показалось лицо Макара, видно, перезаряжавшего ружье. Роман выстрелил в ответ. Выстрелил и Андрей. Внутри дома что-то звякнуло, завыл Тишка. Макар наконец загнал окровавленными руками патроны в ружье, приложил к плечу, прицелился. Роман и Андрей стреляли, не переставая. Обходчик откинулся внутрь комнаты, видно кто-то из них попал все-таки. Ружье выстрелило, но уже в доме. И тут из окна полыхнуло. Темников и Зеленин переглянулись. Судя по всему, звякнула тогда разбитая пулей керосиновая лампа, а ружейный выстрел дал искру. Через минуту дом уже ярко пылал, пуская под крышу густую волну дыма. Изнутри безостановочно тянулось громкое мычание. Андрей инстинктивно дернулся помочь, но Роман мягко удержал его за рукав шинели. Он был прав. Спасать надо было девушку.

Елизавета Андреевна плакала. Клодет и Юлия боялись пошевелиться. Весь этот рассказ, после которого Роман хлопнул без закуски очередную стопку самогона, казался чем-то невозможным. Прочитать об этом в романе — усмехнешься и не поверишь извращенной фантазии сочинителя. Но это был не роман. Девушка — вот она, спит на диване. Темников, хоть и любит приукрасить, но Зеленин же сидел и не возражал, значит, все верно. Так и было. Кстати, елку они так и не привезли, вот еще одно доказательство. Иначе бы еще и елочку притащили, не только великую княжну. Она что, в самом деле великая княжна? Невероятно.

— Да-с, ситуация! — процедил Александр Михайлович и задумался.

— Что будем делать, папа?

Инженер помолчал.

— Ничего не будем делать, — решительно сказал он. И добавил:

— С ума сойти! Следствие с ног сбилось, разыскивая царскую семью, а великая княжна все это время была здесь, под самым, можно сказать, носом.

— Нет, ну что значит «ничего не будем делать»! — вспылила Елизавета Андреевна. — Их действительно ищут, нужно немедленно сообщить следователю, что Мария Николаевна найдена, жива и здорова. Не совсем, конечно, здорова, обязательно нужно показать ее доктору, — добавила она. — Но ведь жива!

— А вот этого как раз делать не надо, — спокойно возразил Александр Михайлович. Андрей и Роман внимательно смотрели на него, ожидая пояснений. Клодет тоже было интересно, как же он обоснует. Первым порывом и у нее было бежать, кричать, что называется, бить в колокола. Как же так — ничего не делать?

— У нас, господа, на диване спит наследница престола российского. Только недавно обсуждали этот вопрос, правда? И, боюсь, что вы в тот раз не до конца поняли всю серьезность проблемы. А проблема действительно серьезна, несмотря на мою крайнюю симпатию к великой княжне Марии Николаевне. Я вам предложил тогда решить логическую задачу: кому сегодня нужна великая княжна? Большевикам — точно не нужна, даже для показательного суда над Романовыми. Иначе бы они венценосную семью не убили. А убили, похоже, всех, кроме Марии Николаевны. Если это она, конечно.

— Что значит «если»? Она же сама так отрекомендовалась! — пробормотал быстро захмелевший Роман Темников.

— Знаете, Роман, у многих людей от потрясений такое начинает в голове твориться… Но эта барышня и внешне напоминает великую княжну Марию. Лиза, будь добра, принеси портреты царской семьи, по-моему, у нас сохранилась вырезка со времен войны.

Клодет всмотрелась в спящую девушку. Как выглядят царские дочери она, конечно, по портретам не помнила, они тогда — да и сейчас — все были для нее на одно лицо. А девушка — хорошенькая, вон, ротик открыла, дышит спокойно, видно, впервые за долгое время может спокойно спать.

— Ну, а пока хозяйка ходит за портретами, еще по одной?

Собутыльники не возражали. Клодет и Юлия присоединились. Какая все-таки гадость этот самогон! Но бьет в голову не хуже коньяка. А может и лучше.

Клодет попыталась представить, что должна была пережить эта княжна. Она, кажется, ее ровесница? Да, точно, они же одногодки. Клодет в свои девятнадцать успела поиграть в театре (если это можно было назвать игрой), попеть в кабаре, переспать с парой десятков глупых, но красивых молодых людей и умных, но некрасивых стариков. Успела попробовать коньяк и кокаин, встретила любовь всей своей жизни, пережила страх и голод, счастье и опасность, острое наслаждение запретной и неприличной страсти. А что видела вот эта девушка, которая так сладко сопит на диване? Суровую регламентированную жизнь царского дворца — в газетах часто появлялись восторженные репортажи, в какой аскетической обстановке живет семья государя императора. Наверное, даже не целовалась ни разу — с кем там целоваться-то, во дворце? И сразу же была изнасилована грязным мужиком и слабоумным идиотом. Ужас какой! До восемнадцати лет, до поры, когда все девушки расцветают и становятся прекрасными от душевных — да и физических, чего скрывать-то — волнений, она жила в этом своем дворце, ни на шаг не отходя от матери и сестер, да нянча больного брата. А потом — полтора года под арестом, взаперти, ожидая своей участи и не представляя, какой ужасной она будет. И расстрел. Жизнь после которого оказалась хуже смерти. Выжить после гибели всей семьи, спастись исключительно по воле небес, каким-то чудом — и в результате стать рабыней двух грязных мужиков, без устали терзавших ее изуродованное пулями тело.

Кошмар! Клодет неожиданно для себя разревелась, так жалко ей стало бедную наследницу престола.

Вернулась Елизавета Андреевна. Все сгрудились вокруг вырванной из журнала страницы, где в овальные медальоны с виньетками были вписаны портреты царской семьи. Разобрать, конечно, было трудно, но девушка на диване действительно чем-то напоминала великую княжну Марию Николаевну.

— Ну что ж, будем считать, что это на самом деле великая княжна, тем более, что, скорее всего, так оно и есть, — произнес Андрей.

— За здоровье государыни? — заплетающимся языком спросил Темников.

— Тебе хватит! — строго сказала Юлия, но Роман отмахнулся и опрокинул в рот стопку.

— Так вот, друзья мои, — продолжил Александр Михайлович, зажевав самогон традиционным хлебом с солью. — Никому ничего говорить мы не будем. Верховный Правитель вовсе не обрадуется нашей находке, потому что она принесет ему столько проблем, что действия против большевиков отступят на второй план. Думаете, французская миссия при Верховном обрадуется? Или чехословаки? Нисколько, потому что окажется, что теперь именно этой милой барышне нужно будет вернуть золотой запас Российской империи, который они так тщательно от подданных этой империи охраняют. Нужно будет взять на себя ответственность за безопасность и неприкосновенность наследницы престола. Все мечты о том, чтобы стать диктатором огромной страны, рушатся как карточный домик, теперь она — единственная законная наследница трона, даже если следовать дурацкому закону о престолонаследии, придуманному Павлом I. И это при условии, что сохраняется монархия. А царь, как мы знаем, от престола отрекся. Значит, начнется битва за то, чтобы этой девушки снова не стало. Кому такая обуза нужна? Да никому не нужна. Большевики, узнав о недострелянной принцессе, наверняка начнут присылать бешеных агентов, чтобы довершить начатое. А господа либералы тут же начнут борьбу против великой княжны, потому что они уже срослись с мыслью о том, что правительство в России будет выбирать Учредительное собрание.

Кто остается? Монархисты, верные престолу люди? Не смешите меня! Здесь, в Екатеринбурге, с марта месяца была размещена академия генерального штаба. Три сотни блестящих офицеров, цвет армии. А против них — семьдесят красногвардейцев, охранников ипатьевского дома, которые плохо знают, как обращаться с винтовкой, зато очень хорошо знают, как обращаться с бутылкой. И ни одной — ни одной, господа! — попытки освободить венценосную семью. О чем тут говорить? Какие монархисты, кто их видел? Всем было, извините, плевать и на государя, и на его близких. Так с какой радости они вдруг сейчас начнут бережно заботиться о спасшейся княжне?

Родственники? Дядя Георг V? Тот самый, кто отказался в трудный час дать приют своему любимому кузену? Да еще как две капли воды на него похожему? Не шанс. Кто остается — дядя Вильгельм II, который от собственной революции удрал в Голландию? Есть, правда, Дания — родня вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Но туда еще добраться надо. Есть путь через Крым, где в данный момент находятся ее бабушка и тети, сестры царя. Оттуда уже, дай Бог, попадет заграницу. Но как в Крым-то попасть? Ехать через всю территорию Совдепа? Безумие. Да и если доберемся, там ли еще будут Мария Федоровна и великие княгини? Я пока вижу только слабую надежду на гостеприимство многочисленных родственников. А потом, глядишь, даст Бог, смута закончится, вот тогда можно будет и вернуться, и объявиться. А пока, господа, раз уж вы ее спасли, то начатое требуется довести до конца. Будете отвечать за нее, ничего не попишешь.

— Как же переправить, папа? Если не через Крым?

— Думаю, что наиболее реальный путь — Владивосток. Оттуда на корабле в Японию, или в Северо-Американские штаты. Мне так кажется. Что думаете, господа офицеры?

— Не знаю, — Андрей пожал плечами. — По-моему, проще было бы объявить о том, что великая княжна Мария Николаевна нашлась, вот и все. Но и в том, что ты говоришь, есть свой резон.

— Жалко, что мне с полком на фронт отправляться! — хлопнул ладонью по столу Роман. — Справитесь тут без меня?

— Куда уж мы без тебя, — улыбнулся Андрей. — Но постараемся справиться.

КУЗИН. МОСКВА, АПРЕЛЬ 1938

Никита никогда не думал, что так тяжело ходить, все время двумя руками поддерживая брюки со споротыми пуговицами. Да еще только сзади, спереди их держать не дозволяли. Он никогда не задумывался о сложности подобного передвижения, потому что не мог представить, что попадет в тюрьму. Все это была какая-то чудовищная ошибка, невозможный ночной кошмар. С ареста наркома[22] начались у него, конечно, черные дни, но чтоб такое!

Сначала его перевели в отдел транспорта и связи, где он целый год вылавливал вредителей и саботажников, а потом вообще отправили в 8 отдел, на учет и статистику, с бумажками возиться. Как ни старался Кузя, но вредителей, видно, ловил плохо. Поэтому тоскливо макал перо в чернильницу и заполнял бесконечные бланки, формы и формуляры, сидя за обычным конторским столом под огромным плакатом: «Социализм — это учет. В. И.Ленин». Великий вождь, безусловно, был прав. Наверное. Вот только Кузе никак не хватало образования, чтобы наслаждаться тем, каким красивым почерком заполнены формы и бланки, как ровно и единообразно стоят папки с тесемками на длинных стеллажах и как легко мановением руки можно выдать начальству любую информацию по первому же требованию.

Вот Наум Маркович — тот был такой. Фанатик порядка и правильной орфографии. Поэтому он только тяжело вздыхал, видя, каким чудовищным почерком (Кузя написал бы «подчерк») он заполняет важнейшие документы. Но делать было нечего — кого уж послали, того и послали, выбирать не приходилось.

Лучшие, как Финкельштейн, те работали на важных интереснейших должностях. Мишка Финкель пошел на повышение все в том же политическом отделе, выявляя контру и безжалостно ее искореняя. Начальник отдела Владимир Михайлович Курский[23] нарадоваться не мог на такого работника, ставил его в пример и всячески продвигал.

А потом взял, да и застрелился, когда вместо него главным по борьбе с контрой стал Яков Агранов[24]. Чего, спрашивается? Испугался «ежовых рукавиц» нового наркома?

По правде сказать, рукавицы-то были и впрямь ежовыми, всех любимчиков прежнего народного комиссара выгоняли с работы, а то и вообще сажали. Ну, это было понятно. Оказался Генрих Григорьевич замаскированным врагом и был отдан под суд. Естественно, что к тем, кого он понабрал в центральное управление, органы теперь относились с подозрением и вылавливали то тут, то там таких же выродков, как и сам Ягода.

Зато в НКВД ввели воинские звания, это было красиво. Получил Кузя новехонькую синюю тужурку с треугольниками в петлицах и треугольниками на рукаве, с вышитой золотом эмблемой органов. Такие тужурки, а не гимнастерки, носили те, кто работал в главном управлении, так что все видели — этот «из аппарата». Приятно! Единственное, что омрачало радость, это само полученное звание — сержант госбезопасности. Вообще-то, по армейским понятиям был он лейтенантом, но вот девушкам таких тонкостей не объяснишь. Так они и считали, что симпатичный парнишка в красивой тужурке — младший командир, и никак им не растолковать, что нет у них в НКВД ни младшего комсостава, ни старшего, вообще никакого состава нет. Ну, это с трудом, но можно было пережить.

Финкель, правда, стремительно продвигаясь по службе, стал старшим лейтенантом ГБ, то есть, армейским майором, вот это было пережить труднее. Сверкали у него две рубиновые шпалы в малиновой петлице, так что девушкам он майором и представлялся.

Потом, слава Богу, треугольники сержантам заменили на кубики, как у лейтенантов, но все равно они уже давно по девушкам вдвоем не ходили. То ли негоже сержанту с майором вместе приключений на одно место искать, то ли из каких других соображений, но как-то разошлись Кузя с Финкелем. Да и интересы у них теперь были совсем разные. О чем ему теперь с Кузей разговаривать? О том, как писать: «ужасный» или «ужастный»?

Когда Никиту в марте вызвали к начальнику отделения, Кузя ничего такого и не заподозрил. Зашел в кабинет к Владимиру Ефимовичу[25], а там его уже ждали. Вежливо предложили сдать оружие, сняли ремень, портупею, аккуратно спороли петлицы, ловко срезали пуговицы с форменных синих бриджей и так же вежливо и быстро отправили во внутреннюю тюрьму НКВД, благо далеко ходить не требовалось, все в одном здании. Раньше Кузя считал, что это удобно, когда тюрьма находится прямо на работе, но теперь сильно в этом усомнился. Лучше было бы ехать куда-нибудь, а не позориться в собственном здании. Понятно, что наши очень скоро разберутся, кто враг, а кто друг. А ошибки надо исправлять, еще, глядишь, в качестве компенсации и дадут заветную шпалу в петлицу. Но это — потом, а пока Кузю свели в подвал и втолкнули в камеру.

Смотреть на камеру изнутри гораздо интереснее, чем снаружи — работая следователем, Кузин часто заглядывал во внутреннюю. Рассмотрел своих новых соседей: двое в штатском, в возрасте, а третий — в форме, тоже, видно, из наших. Один из штатских показался смутно знакомым, вот только Кузин никак не мог вспомнить, где же он его видел?

Кивнул, прошел к свободной койке, сел. Нет, конечно, разберутся, видимо какая-то группа особо ретивых решила мести всех без разбору, бывает. Ему ли не знать. Правда, опять же из опыта, Никита понимал, что занять это может несколько дней, пока то, да се. А потом еще какой-нибудь ленивый придурок в отделе учета отложит заполнение нужного бланка на пару дней. А там скажется больным, а затем уйдет в отпуск — все может быть. И никого скорейшее освобождение невиновного сержанта госбезопасности так не волнует, как самого Кузина. В общем, надо набраться терпения.

Самое неудобное — отсутствие зубной щетки и смены белья. Если бы взяли из дому, то он успел бы собраться, но взяли-то на работе.

Маленьким воробушком билось где-то в груди холодное: не выпустят тебя никуда, Кузин. Потому что взяли тебя в кабинете твоего непосредственного начальника, Владимира Ефимовича Цесарского, прямо на службе. Значит, приказ пришел сверху. А раз так, то хрен тебя кто выпустит на свободу. И если бы брали тебя за прегрешения, то брали бы из дому, а не на работе. Так что, признайся, Кузя, сам себе, как человек, не один год проработавший в органах: ошибку свою чекисты не признают нипочем. И выпускать его, такого честного и преданного народному делу, никак нельзя. Брякнет Никита Васильевич Кузин по пьянке, что НКВД арестовывает невиновных — и все, 58-ая, часть 10-ая. И брать его придется во второй раз. Так к чему все эти хлопоты? Прямо сейчас дать срок, да и все дела.

Кузя боялся страшно, прятал эти мысли поглубже, пытался заставить себя размышлять логически. За собой никакой вины он не знал. Даже ненароком ничего себе не позволял. Выпивал — бывало, но норму свою знал крепко, в руках себя держал, язык не распускал. Или распускал? Да нет. Вроде нет.

С девушками гулял — тоже случалось. Но ведь и им ничего не рассказывал, так что не пришьешь ему 10 пункт, никак. С сомнительными личностями дружбы не водил, все больше со своими. В общем, уговаривал себя Никита, с другими, может, все иначе, но с ним-то — кристально ясно. Кто угодно может подтвердить. Тот же Финкель. Ну да, дел раскрыл не сильно много, никаких громких успехов за ним не водится, но оно, наверное, и к лучшему. Тихий незаметный уполномоченный НКВД в скромном звании сержанта — кому он сдался?

— Мы нигде не встречались? — неожиданно спросил его штатский.

— Простите, не припоминаю, — сухо ответил Кузин. Иди-разбери этих сидельцев, может, провокатор какой, подсадная утка.

— Ну, извините, — усмехнулся штатский и вернулся к себе на нары. А ведь и вправду на кого-то он похож. Нет, не вспомнить, да и не до того сейчас.

Уговаривая себя набраться терпения, Кузин четко представлял, что на допрос его скоро не вызовут. И специально не вызовут, заставляя мучиться этими мыслями, переживать, перебирать в памяти все свои прегрешения, искать, где он мог ненароком проколоться, не находить и от этого мучиться еще больше. Это такая тактика была, чтобы помариновать подследственного, довести до нервного срыва, а потом брать его тепленьким и записывать сбивчивые торопливые признания. Сам этим пользовался, да не раз. А раз знаешь, что тебя ждет, должно быть легче. Но легче не было, мучился как самый обычный подследственный с улицы, во внутренней кухне не разбирающийся. Ну, ведь знают же, ребята, что он свой, можно было бы с ним поступать иначе, не как со всеми. Почему же они этого не делают?

То, что наступил вечер, он понял по тому, что сокамерники начали готовиться ко сну. Спать совершенно не хотелось, но существовала возможность — и немалая! — что на допрос его выдернут ночью, так что надо себя заставить отдохнуть и набраться сил.

И только задремал, как загрохотал ключ в двери, зашел вахтер и равнодушно выкрикнул:

— Кузин?!

Никита сел на кровати и, зевнув, промычал:

— Я.

— Головка от хуЯ! — резко отреагировал толстый противный мужик. — Надо отвечать «здесь!», понял?

Никита хотел было возмутиться и объяснить этому скоту, что перед ним работник наркомата, но как-то быстро сообразил, что форма-то на нем, так что знает вахтер, с кем дело имеет, ох, знает. Но ведет себя нагло, значит, ему позволено.

— А ну еще раз, — заорал вахтер, развлекаясь. — Кузин?!

— Здесь, — покорно ответил Никита.

— Молодец, быстро усваиваешь, — хохотнул толстяк. — На выход.

Его завели в хорошо знакомую комнату следователя, усадили на стул. Сидеть на жестком табурете, поддерживая штаны, перед ладным дородным дознавателем в аккуратно отглаженной комсоставовской гимнастерке с двумя кубиками в петлицах было ужасно унизительно. Никита старался не думать о том, что точно такое же унижение испытывали те, кого он равнодушно усаживал на этот табурет. «Сейчас он скажет, что произошла ошибка, и все закончится!» — уговаривал себя Никита.

— Фамилия, имя, отчество? — не глядя на него спросил следователь.

— Кузин Никита Васильевич.

— Год рождения?

— 1907.

— Место рождения?

— Деревня Выхино Московской области.

— Родители?

— Умерли.

— Другие родственники?

— Сестра с мужем в Новокузнецке.

— Последнее место работы?

— Сестры?

— Да на что мне твоя сестра сдалась?! Твое!

— Народный комиссариат внутренних дел, Главное управление государственной безопасности, учетно-регистрационный отдел, учетчик.

Следователь почеркал в деле. Откинулся на своем стуле, вытянул ноги в начищенных сапогах.

— Расскажите о вашей шпионской деятельности.

— Что? — изумился Кузин. И тут же понял, что зря изумился, ох, зря. Все правильно, что он из себя невинную овечку строит. И стало очень тоскливо внизу живота, заныло, завыло, закрутило. Не выйти тебе отсюда, Никита Кузин. Конец тебе. Ребята, коллеги твои, выполняют свою работу четко, как приказано. Дали им разнарядку на тысячу шпионов — значит, их будет тысяча, а если надо будет по-стахановски перевыполнить план, то и все тысяча сто. Или тысяча двести. Маховик запущен, просто его, Никиту Кузина, зажевало в зубцы шестеренок, никто не виноват, так получилось.

Все это быстро промелькнуло у него в голове, пока он лихорадочно пытался понять, что же делать.

— А что писать-то, товарищ сержант?

Следователь, не торопясь, вылез из-за стола, подошел к Кузину. Покачался с пятки на носок, а потом без размаха, без злобы, но со всей силы треснул Никиту по уху. Зазвенело в голове колоколом, острая боль от уха разошлась тупой болью по всему черепу.

— Вот вроде же грамотный человек, работник системы, а таких простых вещей не знает! — следователь, морщась, тряс отбитой ладонью. — Какой я тебе, говнюку, товарищ сержант?! Я тебе гражданин следователь, ныне, присно и во веки веков. Понял?

И он сделал движение, будто бы собирался стукнуть Кузина еще раз. Никита дернулся, неловко свалился с табурета, форменные бриджи без пуговиц, спустились, обнажив подштанники. Сержант заржал. А Кузин неожиданно для себя заплакал.

Следователь, похохатывая, вернулся на место, Никита, глотая слезы, поддерживая штаны, сел на табурет.

— Ну, будем признаваться? — почти дружелюбно спросил лейтенант.

Кузин кивнул.

— Валяй, — предложил следователь.

— А в чем признаваться, гражданин следователь?

— Блядь, ты вообще без мозгов, что ли? — удивился тот. — Тебе же сказано: в шпионской деятельности. Или память освежить?

Кузин отрицательно помотал головой.

— На кого я работал?

— Решай сам, выбирай, — следователь улыбнулся. — Хочешь — на польскую разведку, хочешь — на румынскую. А хочешь — на английскую. Или японскую. Давай, решай.

— Японская? — изумляясь идиотизму ситуации настолько, что даже перестал чувствовать унижение, спросил Никита.

— Записываю: я был завербован японской разведкой, которой передавал сведения о… О чем ты ей передавал сведения?

— Об учетных данных работников наркомата? — предположил Кузин. В голове все еще звенело.

— Молодец! Толково! — обрадовался следователь и что-то записал в протокол. Посмотрел, полюбовался на написанное, и вдруг огорчился.

— Не, Кузин, мало. Давай еще.

— Что еще?

— Еще признавайся. Скажем, ты еще и на польскую разведку работал, а?

— Да как же, — попытался возразить Никита. — Как я мог работать и на поляков, и на японцев?

— А вот ты мне сейчас и расскажешь, как. Пишем, «был завербован одновременно польской разведкой». Как она у них называется?

— Дефензива? — неуверенно сказал Кузин.

— О! Видишь, даже название знаешь! А говоришь, что не шпион. Обязательно шпион! «Завербован Дефензивой». А Сигуранца — это что?

— Румынская. — Кузин вообще не понимал, что происходит. Это теперь таких дебилов в госбезопасность берут?

— Во, отлично! Значит, ты был еще агентом Сигуранцы. Понял?

Кузин кивнул. Они не могут считать, что весь этот бред — это нормально. Вот берет, скажем, прокурор в руки папку, где написано, что один и тот же человек передавал данные японцам, полякам и румынам. И какие данные! Понятно же, что это — полный бред. И что, кто-то в это поверит?

— Вот, Кузин, видишь, когда сотрудничаешь со следствием, то все у тебя хорошо. Ты к нам по-хорошему — и мы к тебе по-хорошему.

«Где-то я уже слышал эти слова. Господи, это ж я всегда говорил подследственным. Это что же, я был таким же идиотом, как эта жирная сволочь напротив?»

— Ладно, Кузин, на сегодня — все. Устал я.

«Устал он! Он сейчас спать пойдет, а меня в камеру — и подъем! Днем-то спать не разрешается, а ночью опять вызовут, знаем мы эти штучки!».

Следователь вызвал конвой.

Весь день Никита провел как сомнамбула, спотыкаясь, бродил по камере, похлебал удивительно невкусного супа и сокрушался про себя, что и в ночь перед арестом спал плохо. Получается, чуть ли не двое суток на ногах. А еще очень жалел, что не закрутил с брюнеточкой из архива. Ладная такая брюнеточка, грудастая, глазками стреляла, а он все думал — успеется. Теперь не успеется. Долго не успеется.

Он пытался что-то анализировать, но в голове было мутно, словно перекатывались мелкие металлические опилки. Мечтал он только об одном: дождаться отбоя и рухнуть на нары.

И когда пришел этот самый отбой, то уснул, еще до того, как лег.

И тут же — ему показалось, что прямо через долю секунды — получил удар в бок, от которого перехватило дыхание. Кто-то стащил его с нар и, бросив на пол, стал пинать сапогами, куда придется.

— Ты что, сука, спать вздумал? Встал! Встал быстро, кому сказал! На допрос!

Его схватили и потащили, время от времени подбадривая пинками. Так в одних кальсонах и втолкнули в кабинет, где он чувствительно припечатался носом в пол.

— Вот те на, Кузин! — притворно удивился знакомый голос. — Ты что, решил, что мы закончили, спать улегся? Ты у меня теперь спать не будешь, пока все не выложишь, до последнего, понял? А ты выложишь.

— Я же вроде признался уже, — устало сказал Никита.

— Ты издеваешься, контра? — злобно спросил следователь. Никита все силился вспомнить, как же его зовут, но не помнил, назвал тот себя или нет. — Конечно, ты признался, еще бы ты не признался. У меня все признаются. Но ты же еще никого из своих сообщников не назвал! То есть, ты представляешь, они целые сутки ходят на свободе, вредят народной власти, готовят теракты против наших руководителей и самого товарища Сталина, а ты, вместо того, чтобы немедленно пресечь их контрреволюционную деятельность, спать улегся? Это же самый натуральный теракт!

И он — на этот раз с размаху — ударил Кузина в лицо. Там что-то хрустнуло, и стало так больно, как никогда еще больно не было. Никита закричал, чтобы хоть немножко облегчить невыносимую эту боль.

— Ты что? — удивился следователь. — Я же еще даже не начал! Разве так ты должен у меня орать?

Он повалил Кузина на пол и стал методично избивать сапогами, стараясь попасть в пах, который Никита тщательно прикрывал, пока мог. Но гражданин следователь был опытным садистом: заметив, что подследственный прикрывает чувствительное место руками, начинал пинать по почкам, и Кузин инстинктивно хватался за поясницу, и тогда тот мгновенно снова пытался его достать в низ живота. И когда ему это, наконец, удалось, то действительно стало так больно, что Кузин потерял сознание.

Пришел он в себя от того, что его поливали ледяной водой. Никита боялся открыть глаза, но пришлось.

— О, очухался! — радостно сказал следователь и, обращаясь к кому-то, сказал:

— Свободен.

Следователь присел на корточки рядом с подследственным.

— Выспался? — спросил участливо. — Ну, тогда давай продолжим.

Никита попытался встать, но резкая боль в паху не дала подняться. Он посмотрел себе вниз и чуть не заплакал: на подштанниках расползалось страшное красное пятно. «Обоссался, — застонал про себя Никита. — Кровью обоссался. Почки опустил, сука».

— Ну, лежи, лежи, — по-доброму сказал сержант, садясь за стол. — У меня тут по-простому, без чинов.

Взял ручку, обмакнул в чернильницу, посмотрел на перышко, снял какую-то волосинку, снова макнул, приготовился записывать.

— Рассказывай, Кузин, кто был тобой завербован для шпионской деятельности.

Никита перечислял всех, кого знал. Следователь едва поспевал за ним, иногда останавливал, что-то долго чиркал, затем кивал, и Кузин сбиваясь, задыхаясь от жуткой боли во всем теле, а особенно внизу, все говорил и говорил, пытаясь понять по бесстрастному лицу своего мучителя, когда можно будет остановиться. Но тот только поощрительно кивал и все записывал, записывал, записывал.

Он плохо помнил, как его вернули в камеру. Похоже, просто кинули на пол, потому что очнулся он скрюченным и трясущимся на полу у самой двери.

— Живой? — спросил кто-то из штатских.

Кузин что-то простонал, сам не понял что.

— Ну и хорошо, — сказал штатский равнодушно.

Вечером увели и штатского, и нквдшника в форме. Они остались вдвоем с этим смутно знакомым, и Никита трясся от мысли, что его опять, третий раз вызовут и будут бить, пока не забьют насмерть. И тут неожиданно вспомнил, где он видел соседа — это же Стоянович, тот самый, кого судили партийным судом. Когда это было? Года четыре назад?

— Вы — Стоянович? Константин…

— Алексеевич, — подсказал тот. — Да, это я. А вы откуда?

— Я был тогда на Остоженке, когда вы разговаривали с вашими старыми товарищами, помните?

— А, да! Теперь вспомнил. Еще с вами был такой полный вальяжный молодой человек.

— Угу, Финкельштейн, — сказал Кузин и помрачнел. Финкеля он тоже сдал. Агент немецкой разведки Финкельштейн. Интересно, как у этих, новых, с чувством юмора?

— Вы еще рассказывали, как царя везли из Тобольска, я помню. А вы знаете, — неожиданно поделился он со Стояновичем. — Я допрашивал женщину, которая выдавала себя за Анастасию.

— Какую Анастасию? — не понял Стоянович.

— Великую княгиню.

— Великую княжну, — машинально поправил Стоянович. — Неужели? И как она вам показалась?

— Не знаю. Самозванка, конечно.

— Почему вы так в этом уверены?

— А она сначала сказала, что она — Анастасия, потом назвалась Марией, потом сказала, что ей все равно, что вообще-то она Мария, но если нам угодно, то ей легче считать себя Анастасией. В общем, бред какой-то.

— А как она выглядела?

— Ну, такая… Как вам сказать?

— Высокая?

— Да, выше среднего.

— Густые волосы?

— Я уже не помню, почти четыре года прошло. Но, по-моему, не очень. Впрочем, после Соловков — какие волосы.

Они одновременно горько усмехнулись.

— Да, трудно сказать. Жалко, что вы тогда меня не позвали, я все-таки с ней провел какое-то время, вообще-то она была девушка видная, запоминающаяся, может, и опознал бы. А что вы с ней сделали?

— Отправил на психиатрическую экспертизу. Признали сумасшедшей. Как это? Маниакальный психоз, что-то такое. Осложненный преследованием и величием.

— Маниакально депрессивный психоз, осложненный манией величия и манией преследования, — поправил его Стоянович. — И что дальше?

— Отправил ее в клинику, на принудиловку. Правда, потом получил по голове.

— Почему?

— Надо было в закрытую посылать, а я — в гражданскую отправил. Ее перевели, в Казань, кажется.

— Да, — Стоянович помолчал. — Жаль, если она повредилась в уме. Своеобразная была девица, яркая. Запоминающаяся. К отцу очень нежно относилась. Знаете, на меня тогда произвело большое впечатление, что она вызвалась поехать с родителями. Все остальные промолчали — страшно же было, а вдруг я их вывезу за Тобольск, возьму и расстреляю? Или екатеринбургские бандиты поймают, да и уничтожат нас по дороге? Засаду-то они устроили, просто не получилось у них. Она меня первый раз в жизни видела, откуда она знала, что я точно сделаю то, что обещал? Но — взяла и отважно вызвалась поехать с царем и царицей. Как к ним ко всем ни относись, а это поступок. Только не верю я, что она выжила.

— Почему? — удивился Никита.

— Да не выпустили бы ее из Екатеринбурга живой, там такие звери работали, что я их сам побаивался. Добили бы любого, кто выжил, это точно. Так что, скорее всего, эта ваша женщина действительно самозванка. Да вы и сами знаете, наши с вами коллеги живыми никого не отпустят, не те люди.

— И нас? — помолчав, спросил Кузин.

— Ну, нас-то в первую очередь! — усмехнулся Стоянович.

Никите стало плохо. Он где-то глубоко внутри понимал, что это — конец, но все равно надеялся, что обязательно произойдет что-то чудесное, хорошее, и их если и не отпустят, то хотя бы загонят в лагерь, на Колыму, в Сибирь, но ведь и там люди живут? Главное — живут. За что, за что его убивать!

— А за что нас убивать? — сухими губами пробормотал он.

— А за что убили царских дочек? Младшей — только-только семнадцать стукнуло, ей бы в белом платье ходить, да с юнкерами целоваться. А ее расстреляли. За что? А мальчишку этого четырнадцатилетнего — за что? За то, что папа и мама у него не те? За то, что он родился наследником российского престола? Так мы и собственных детей не жалеем, чего уж говорить о царских-то! Сына Каменева расстреляли, а ведь и ему всего 17 лет было. Он кому мешал?

Стоянович подумал немного.

— За что нас? А мы с вами столько знаем, дорогой Никита Васильевич, что нас отсюда выпускать никак нельзя. Да и статьи у нас с вами расстрельные.

— Но ведь мы не шпионы!

— Конечно, нет. Но если всем уже сказали, что мы шпионы, то назад уже переиграть нельзя, доверия органам не будет. И вообще, вы что, на самом деле не понимаете, что происходит?

— Нет. А что?

— Вы же взрослый человек! Сколько вам, лет 30? Ну, вот, большой мальчик, а задаете детские вопросы. Мы с вами — отработанный материал. Всю старую гвардию и тех, кто ее помнит — меня и вас, для примера — сейчас уберут. Потом уберут тех, кто нас убирал. А потом и тех, кто убирал их. И вырастет новое, свежее поколение, для которого наши с вами ценности — пустой звук. Они будут знать не историю, а господствующую на тот момент легенду об истории. Если оставить меня в живых — меня, который брал в Октябре телефон и телеграф и отключал от связи с миром министров-капиталистов, то я расскажу правду. Про то, что на телеграфе не было никаких юнкеров с винтовками и пулеметами, а было несколько перепуганных до смерти девиц, которые больше всего переживали не за судьбу демократии в России, а за то, как бы мои матросики им юбки прямо на столах не задрали. А вот если меня не станет, то они будут считать, что телеграф в Питере захватил артист Ванин из фильма «Ленин в Октябре», стреляя из нагана в трусливых белогвардейцев. Видели этот фильм?

— Конечно!

— Чистой воды вранье. Но кто посмеет опровергнуть легенду? Поверьте, что по нему потом будут историю изучать, и поколения будут расти в полной уверенности, что Ленин был забавным добрым старичком. Что министры-капиталисты были карикатурой, как и эсеры с меньшевиками. Если убрать нас, то люди будут искренне считать, что фильм Эйзенштейна «Октябрь» — это хроникальная съемка и что именно так и штурмовали Зимний. И вырастет вот такое вот чистое, я бы сказал, стерильное поколение, а за ним — еще одно, и еще. И с ними можно будет делать все, что угодно, потому что в голове у них будут не знания, а цитаты. Их можно будет посылать творить самые страшные мерзости, и они истово будут верить, что это не мерзости, а великие деяния. Им нужно поколение, которое, образно говоря, не учило бы Закон Божий, а просто зубрило бы примитивный катехизис. А вы предлагаете нас оставить в живых? Чтобы мы взяли, да оторопев от происходящего, и сказали: «Товарищи, это все легенда, миф! На самом деле все было проще, гаже, страшнее! Но зато в тысячу раз интереснее, чем в вашем кино». И мы им объясним, почему к нам, к большевикам, шли такие люди, что раньше и не плюнули бы в нашу сторону. Объясним, почему блестящие офицеры, окончившие академию генерального штаба, проиграли гражданскую, но вместе с тем и объясним, что проиграли-то они ее вовсе не босым лубочным мужичкам с берданкой, не взятым от сохи гениальным командармам. А так — нету нас и никому уже не надо нашего объяснения. Достаточно будет удобной красивой легенды. Мы с вами последние, кому нужна истина. Остальным поколениям будет нужен только миф.

— Но вы же ушли к белым, а сейчас рассуждаете об истине и мифах! — Никите было нечего терять, а спросить про переход хотелось ужасно.

Стоянович помолчал.

— А это вы своей великой княжне спасибо скажите.

— Да за что же?

— Как раз за то, что она была смелой. Была любящей дочерью и отважной сестрой. За то, что у нее не было ни капли высокомерия — а ведь царская дочка, у нее принцы в очереди в коридоре стояли, чтобы ручку поцеловать, понимаешь Никита? А я кто был? Сволочь краснопузая, представитель тех, кто узурпировал власть, большевистский комиссар. А они разговаривали со мной как со всеми остальными, в том же тоне. Ну, кроме Александры Федоровны, пожалуй. Но и она напрямую не давала понять, как меня ненавидит, все сказывалась больной, лишь бы не общаться. Мария… веселая, смешливая девушка. Оно и понятно — восемнадцать лет, тут от одного воздуха хохочешь, не можешь остановиться. Все в последнее купе к моим орлам бегала, ржали они там с ней как кони. Она вообще, знаете, очень неравнодушна была к военным, прямо страсть была к мундирам какая-то.

Стоянович походил по камере, сел на нары. Голос его срывался.

— И я как последний трус вез их на смерть. И ведь знал что на смерть. Знал! Но единственное, на что хватило смелости — две лишних телеграммы Свердлову послать. Яков тоже знал, что их убьют. А царь ничего не понимал. И царица тоже, им не до того было, они в каком-то своем мире жили. Только Мария… Вы когда-нибудь собаку к живодеру отводили?

— Не довелось, — сказал Никита.

— А мне довелось. Я ее на поводок взял и повел, она все поняла, куда ее ведут, она умная была, Найда-то. Только старая и больная. И у самого дома, когда живодер у меня уже поводок ее забрал, стал затаскивать в клетку, Найда повернулась и на меня посмотрела. И этот взгляд я никогда не забуду. Я точно знаю, что когда меня будут расстреливать…

Никита вздрогнул.

— …Я буду не гражданскую вспоминать, не то, как сквозь китайцев с двумя маузерами пробивался. Я буду вспоминать, как старая собака тогда на меня, на предателя, посмотрела. Вот точно так же и Мария на меня взглянула, когда я ее этим палачам из Уралсовета передавал, понимаете, Никита? Как бы говорила: «Василий Васильевич, вы же на нескольких языках свободно общаетесь, вы же культурный человек, вы же первый за долгие месяцы, кто к нам по-человечески отнесся! А теперь вот так вот просто берете, да и отдаете нас живодерам? Вам не жалко нас? И — самое главное — не стыдно?» Вот какой был у Марии взгляд. А царь мне на прощание только улыбнулся. Он меня накануне в поезде в карты обыграл. Играли б на деньги — я бы без порток остался, безик игра называется. Понимаешь, он радовался как ребенок, думая, что это он выигрывает. А я шлепал картами бездумно, потому что мне-то было все равно, я в любом случае оставался в выигрыше. Царь был обречен, а я как бы над ним стоял, что-то вроде Бога. Или дьявола. Да конечно, скорее — дьявола. Он у меня в карты выигрывал, а я у него — в жизнь. Он не знал, что его ждет, а я знал. Про себя не знал, а про него — знал. А теперь со мной кто-то другой в этот сатанинский безик играет: он-то знает, что со мной будет, можно мне и отдохнуть дать, пару месяцев на допросы не вызывать. Такая радость! Как у комиссара Яковлева в безик выиграть. Вот она какая — игра с дьяволом.

Стоянович замолчал. Никита тоже. Он попытался представить, что должен был испытывать этот старый человек, но не мог, все время думал о собственной судьбе, о том, что его ждет. Переселил себя.

— Но ведь вы же и сами людей убивали?

Стоянович усмехнулся.

— Я ведь, Никита, — ничего, что на «ты»? — спросил он, не заметив, что уже давно перешел на «ты» с Кузиным. — Был совершенно отчаянным головорезом. Тогда, в Миассе, вы думаете это легко грабить почтовый поезд? Их тринадцать жандармов — кстати, потом, после того, как никого из нас не станет, люди будут представлять жандармов бесчувственными тупыми и злобными великанами, ненавидящими простой люд. Эту легенду как раз создать не сложно, она уже живет и процветает. А их было тринадцать обыкновенных мужиков, только в жандармских мундирах. И несли они государеву службу — охраняли от бандитов казенные средства. А мы и были этими самыми бандитами. И было нас ровно тринадцать рабочих уральских парней. И всей разницы между нами было, что эти были в форме и со смит-вессонами, а мы — кто в чем да кто с чем. И потом меня руководители по плечу хлопали, за мое здоровье пили и всяческое уважение оказывали, потому что Коська Мячин так все здорово придумал, что тех тринадцать мужичков в форме нашими стараниями Господь прибрал, а у наших тринадцати мужичков — ни царапины. Это я сейчас понимаю, что был я обыкновенный грабитель с большой дороги. А тогда я сам себе казался Дантоном и Гарибальди вместе взятыми.

— Вы тогда сколько денег взяли? — с интересом спросил Кузин.

— Тысяч четыреста. Большие деньги по тем временам. Громадные.

— И что сделали?

— Партийную школу открыли, сначала у Горького на Капри, потом в Болонье.

— Так вы и Горького знали? — изумился Никита.

— И Горького, и Луначарского, и Богданова — всех. Это были тогда столпы и патриархи российской социал-демократии. А кто знал этих Сталина, Молотова, Кирова? Да и Троцкого? Не смешите меня. Но поверьте, — Стоянович заметил, как вздрогнул Кузин. — Что те, кто придет через поколения, будут думать, что крупными большевиками были как раз эти малообразованные и жадные до власти люди, а не мы…

— Ну, вы-то тоже хороши! — неожиданно для самого себя взвился Кузин. — Что ж вы им-то все отдали, раз вы такие образованные и принципиальные? Почему-то революцию не Луначарские с Горькими делали, а те самые, жадные до власти. Если бы вам отдать бразды правления, мы бы до сих пор при царе жили!

Стоянович рассмеялся.

— Вот в этом-то все и дело, дорогой ты мой Никита! Потому что перед каждым человеком стоит выбор: быть мыслящим, но бездеятельным, или деятельным, но бессовестным. Отринуть ради высшей цели все моральные ограничения — или же остаться чистеньким, но и пострадать за свою чистоту. И хорошо, если удастся помереть вовремя, как Плеханову. А если нет — то помрешь как я, с пулей в затылке на спецобъекте, и никто, кроме Бога, про твою чистоту не узнает.

— А вы, значит, выбрали чистеньким остаться? — с неприязнью спросил Никита.

— В каком-то смысле, да. Вернее, пытался, да смелости не хватило. После того, как я отдал царя Уралсовету, что-то переменилось во мне. Вы меня сейчас презираете. Кузин, считая, что настоящий человек должен до конца бороться за счастье народное. И вы абсолютно правы. В обоих случаях. И в том, что меня презираете — потому что я ни одного дела до конца не довел после екатеринбургской истории. И в том правы, что жизнь — это борьба во имя народа. Вот только, на какой стороне нужно было за его счастье бороться — это большой вопрос. Вам сейчас ответ кажется абсолютно прозрачным и кристально чистым — вместе с большевиками. Всего-то двадцать лет прошло, а вы уже и не понимаете, не представляете, что тогда было много правд, и у каждого было свое понимание народного счастья. И борьба на стороне красных вовсе не была само собой разумеющимся решением, можете такое представить? Комуч тоже боролся за народное счастье, с не меньшим, если не с большим на это правом, чем Совнарком. И эсеры за него боролись, и большевики, и анархисты. И окажись вы, Никита, в 18 году в Самаре или в Уфе, я сильно сомневаюсь, что ваш выбор был бы явным и однозначным.

— Но к белым бы я точно не пошел! — буркнул Кузин.

— Не факт! — весело отозвался Стоянович. — Вот тебе, будь любезен, еще одна легенда, которая, после того как мы уйдем, будет жить в веках: что гражданская война — это война между красными и белыми. Никита, гражданская война — это война всех против всех. Красный Кронштадт восстает против Красного Питера, Колчак разгоняет Директорию и расстреливает членов Учредительного собрания, а меньшевистский Политцентр в свою очередь расстреливает Колчака. Ты думаешь, смог бы разобраться во всем этом? Не отсюда, из Москвы 1938 года, а, скажем, из Екатеринбурга 1918?

Тут они оба вспомнили, где они оба находятся в Москве 1938 года и сразу помрачнели. Потом, решительно тряхнув головой, Кузин спросил:

— Предположим, вы правы, не разобрались, на чьей стороне правда — Стоянович неопределенно хмыкнул — и перешли к белым. Ладно, представим. Но зачем вы тогда вернулись?

— Мне казалось, что наконец-то разобрался. Выяснилось, что был неправ. А за ошибки надо платить, — сухо ответил Стоянович.

— Но вы же пошли работать в систему НКВД!

— А где бы вы хотели, чтобы я работал? Что я умею? Писать статьи, собирать информацию? Кто ж меня, перебежчика-белогвардейца, допустит к такому важному делу как пропаганда. Сейчас же нет ни журналистики, ни публицистики, одна сплошная пропаганда. А тут — красота, знай-командуй лесорубами. И польза, опять же, лес стране даем.

— Странный у вас подход, Константин Алексеевич, — подумав, сказал Кузин. — На все у вас есть ответ, кроме одного: на хрена надо было из Шанхая ехать в Москву, чтобы попасть в лагерь, получить фунт презрения от старых товарищей, а теперь и вовсе расстрела ждать?

— Ты прав, Никита. На это у меня ответа нет. Вернее, есть только один — я старый идиот, вот и все. Но за что должна страдать моя семья, мне непонятно. Обратил внимание, что бы ни происходило во имя народного счастья, почему-то первыми страдают дети?

— Есть такой момент, — нехотя согласился Кузин.

— А кстати, что стало с вашей самозванкой? — неожиданно спросил Стоянович. — Что-то знаешь о ее судьбе?

Кузин пожал плечами.

— Нет, ничего. Получил от начальства головомойку за то, что отправил ее в гражданскую психбольницу, вот и все.

— А затем?

— Не знаю. Не интересовался.

Стоянович походил по камере, потом резко подошел к Кузину, взял за рукав грязной, засаленной за время отсидки гимнастерки, повернул к себе и спросил:

— А ты понял, чекист, что ты ее убил?

— Почему убил? — удивился Никита.

— Если бы ты ее оформил по… Какую статью ей приписывали?

— 58 часть 10 и 11.

— Это сколько? От полугода? Так и дал бы ей лет пять. Она бы отсидела, глядишь, и зажила бы себе тихо-мирно где-нибудь. А ты понимаешь, что ты ее сгноил в сумасшедшем доме? Что ее оттуда не выпустят никогда? Ты хоть понял, что такое «никогда»?

— Зато жить будет — тихо ответил Кузин.

— Все пытаешься у дьявола в карты выиграть? — язвительно спросил Стоянович. — Не получится.

Когда их вывели во двор, Кузин зажмурился от яркого солнышка. Он не знал ни какой сегодня день, ни даже месяц, все дни и часы, недели и месяцы слились в какой-то нескончаемый поток постоянной боли и короткого отдыха от нее. Он не понимал, почему его били, иногда сутки напролет, не давая ни спать, ни есть, ни пить, когда приходилось испражняться под себя, стоя по несколько дней у стены. И за это — тоже били. От стояния ноги распухали, становились толстыми как у слона, и каждое движение доставляло нестерпимую боль, от которой он терял сознание. А иногда его необъяснимо оставляли в покое на несколько недель, не вызывая на допросы. Никакой логики в этом не было. Или он просто не мог ее понять. Через какое-то время избиения и пытки стали такой обыденностью, что он даже начал воспринимать их как нечто само собой разумеющееся. Таким же обыденным стал кровавый понос из отбитых внутренностей, непроизвольный крик, вылетающий из глотки при каждом ударе, щеки, разорванные изнутри осколками зубов.

Самым удивительным было то, что от него никто ничего не требовал. Первое время он пытался сразу же признавать любые, самые дикие, обвинения, без вопросов, не глядя, подмахивал листы протокола, плохо видя, что там написано — буквы плыли и качались, видимо ему серьезно повредили сетчатку глаз. Кузин считал, что если он сразу все признает, то его не будут больше мучить. Так он стал членом — а потом и главой! — террористической организации, созданной с целью убийства товарища Сталина и других верных ленинцев; признался в подготовке диверсий на железных дорогах страны; что передавал полякам секретные сведения, летая каждую ночь из Москвы в Варшаву на учебном самолете У-2 и что одновременно рыл подземный тоннель до Берлина, чтобы тайно сноситься с гестапо. Потом фантазия следователей иссякла, но бить его не перестали. И когда Кузя понял, что бьют они не для того, чтобы вырвать признания, а просто из любви к искусству, то стало как-то сразу спокойней. Деваться-то было некуда. Поэтому он развлекал своих палачей криками, визгом и слезами.

Он перестал думать о чем бы то ни было — зачем? То, что его убьют, было понятно, единственный вопрос был — когда? Поэтому ему было все равно, что происходит с его телом — какая разница.

А на улице было в этот день тепло! И пока его вели к крытому грузовику, он все щурился на яркое солнышко, да улыбался беззубым ртом. Внутри уже сидели какие-то люди. Кузин узнал Стояновича, которого только недавно перевели в Бутырку, и — вот неожиданность! — разглядел одутловатое синее лицо Финкеля. Обрадовался, стал пробираться к нему через ноги людей.

— Привет, Финкель!

Тот смотрел на Кузина безумным взором, не отвечал.

— Не узнал? Это ж я, Кузя!

Финкель засмеялся, даже не засмеялся, а так — захихикал безостановочным смехом сумасшедшего, ничего не говорил, только смеялся ровно, можно сказать, бесстрастно. «Батюшки, да он умом тронулся!» — с ужасом подумал Никита.

Грузовик подпрыгивал на выбоинах, гудел, трещал при переключении передач, подвывал, когда водитель выжимал сцепление. Через брезент ничего не было видно, но это ничего, все равно было здорово куда-то ехать, только Финкель все время смеялся, и через какое-то время это стало раздражать. Он уже жалел, что подсел к нему, что напомнил о себе, и где-то в глубине души радовался, что сам хотя бы рассудок сохранил. Ладно, Стоянович молчал, разговаривать совсем не хотелось.

Наконец, грузовик остановился, конвоиры откинули брезент. Поодаль стояло несколько человек в синих фуражках с винтовками наперевес. Первого, сидевшего ближе всех к краю, двое нквдшников подхватили под руки, нагнули вперед и так полусогнутого и повели, почти бегом. Увели куда-то за угол, там через какое-то время раздался легкий хлопок, и эти двое вернулись за следующим.

«Вот, значит, как это делается! — понял вдруг Кузин. — Это что же, и есть расстрел? Я думал — стенка, несколько солдат с винтовками, последние слова… Погодите, а суд?» один из привезенных забился внутрь, затрясся, закричал страшно:

— Не пойду! Не пойду! Не надо!

— Ты что, сука? — удивился конвойный. — Мне что за тобой в кузов лезть?

Он неловко подхватился, занес тело в кузов, покачавшись на защелках задней стенки. Обреченный пытался отпихнуть нквдшника ногой, но тот перехватил его ногу, резко дернул к себе. Человек стукнулся затылком о дно кузова, не переставая причитать:

— Не надо! Прошу вас! Зачем? Не надо!

«Зачем он это делает? Так же только хуже, растягивает собственные мучения! И не убежишь никуда, вон их сколько, с винтовками, враз остановят!».

Конвойный сильным пинком сбросил его наземь, второй подхватил, заломил руку, от чего осужденный закричал громко, первый спрыгнул, заломил вторую руку, и они быстро-быстро повели кричащего человека. Хлопок, крик оборвался.

Увели смеющегося Финкеля.

Спокойно, даже улыбаясь, спрыгнул Стоянович, дал заломить себе руки. Он попытался пойти сам, но его все равно потащили. Хлопок.

Конвойный вернулся, поманил Кузина пальцем:

— Давай.

Ну, вот и все. Значит, вот так оно и будет. Только бы не сбиться на истерику, не выглядеть жалким в глазах этих уродов. Надо идти. Ничего не попишешь. Эту игру в безик он бездарно продул, а проигрывать надо уметь. Ищи хоть что-то положительное — скажем, калечить больше не будут. Господи, да калечьте, сколько хотите. Только жить оставьте! Нет, не оставят. Кузин, весь трясясь, спрыгнул с кузова, тут же ему заломили руки, загнули, поволокли к широкому оврагу, возле которого стоял сухой пожилой человек в круглых очках и с вислыми усами, сосредоточенно набивал патронами барабан нагана.

— Подождите, куда торопитесь, — сказал он с явным прибалтийским акцентом.

Конвойные ждали, не отпуская Никиту, который так и стоял, согнувшись, от чего ныла поясница. Он перестал думать. Никогда раньше не знал, что такое перестать думать, а тут взял и перестал. И в животе противно сосало что-то. Не могут же они его просто так сейчас взять и убить, правда? Поэтому Кузин не дергался, дисциплинированно ждал. А чего дергаться? Бесполезно.

Низко нагнута голова, почти уткнулась в землю. Рассмотрел, как полз по травинке муравей, тащил рыжую хвоинку, и травинка сгибалась под его тяжестью. Интересно, а сколько муравьи живут?

Наконец, прибалтийский голос сказал:

— Все, можно.

Никиту быстро подтолкнули к краю оврага, он заглянул внутрь, где лежало несколько десятков тел в различных позах. «Это что, они все мертвые, что ли», — изумился Никита.

Выстрела он не услышал.

УССУРИЙСК, ГРАНИЦА С КИТАЕМ, 1923

Китайский пограничник, кутаясь в тулуп, еле спасавший от пронизывающего ветра, всматривался в рощу на той стороне просеки, которая вот-вот должна была скрыться в сумерках. Русские не появлялись. Ну, это все равно. С одной стороны. С другой — проводник обещал, что заплатят они камушками удивительной прозрачности, а вот это упустить было обидно. У него в Харбине дядя ювелир, обещал дать хорошую цену, если камни окажутся тем, чем обещали.

А всего и делов-то — встретить группу русских, которым нужно пересечь границу по просеке, разделяющей два государства. У них там все время какие-то революции. То одни были у власти, потом другие, теперь вот пришли третьи. А вторые от них бегут. Голову сломишь. Переводить через границу — дело привычное, не первый раз оттуда бегут, дай бог не последний. Так хоть концы с концами свести можно, платят хорошо.

Китаец надвинул лисью шапку поглубже, постучал друг о друга обшитыми оленьей шкурой сапогами, перехватил винтовку. Ну, и где эти русские? Скорей бы, пока не замерз окончательно.

С той стороны показались темные фигурки. Китаец пересчитал — пять, как и договаривались. Наконец-то! Пограничник снова перехватил винтовку, достал фонарик и собрался было подать сигнал. Но в это время раздался резкий свист и крики — наперерез перебежчикам бросились несколько вооруженных человек:

— Стой! А ну, стой! Кому сказал!

Пятеро побежали, пытаясь быстрее пересечь широкое пространство. У них была хорошая фора, видно было, что преследователям их догнать не удастся. Тогда те начали стрелять. Вот глупые! Как в такой темноте попадут?! И зачем насильно держать тех, кто не хочет с тобой жить? Отпустили бы всех с миром, да зажили бы спокойно, без врагов. Хотя нет, наверное, русские тоже любят камешки, тоже хотят немножко хороших денег. Поэтому специально никого не пускают, чтобы платили им тоже.

Э, так дело не пойдет! На всех камушков может и не хватить. Китаец сунул фонарик обратно в карман, приподнял винтовку, прицелился. Надо помочь беглецам добраться до него, а то получится, зря он тут на морозе столько времени простоял, продрог весь. Снял варежку, подышал на ладонь, ухватил свой «маузер», — умеют немцы делать оружие! — и прицелился в черные фигурки, хорошо видные на снегу даже в сумерках.

Один из перебежчиков вытянул руку в направлении преследователей, сверкнуло, грохотнуло, но и сам тут же споткнулся, всплеснул руками, выронив револьвер, упал, смешно дрыгнув ногами.

Спутники кинулись к нему. Преследователи приближались к ним, кричали, раздалось еще несколько выстрелов. Упала еще одна фигурка, но тут же вскочила и снова бросилась к лесу. Смотри, какой живучий! Еще и за руку тянет кого-то. С тем, кто упал, остались двое, преследователи вот-вот до них доберутся. Убегавшие остановились, повернулись, раздался истеричный крик:

— Маша! Клава! Быстрее! Это — всё!

Что «всё» было понятно: упавший не шевелился. Преследователи добежали до трупа, схватили женщин, те стали вырываться. Эх, была не была! Китаец выскочил, стараясь не заходить далеко на просеку, закричал по-китайски, прицелился. Стрелять он бы не стал, зачем привлекать внимание? Просто хотел напугать, сбить с толку. Удалось: преследователи на секунду замешкались, тут одна из женщин и вырвалась, побежала к нему. Открыть огонь русские с той стороны не решились, опасались пограничника, тем более, что не знали, сколько их там. Не захотели связываться. Вторая-то женщина осталась у них в руках, так что, можно было считать, что не все так плохо.

— Хрен с тобой, китаеза! — проорал один из них, погрозив пограничнику кулаком. — Но больше нам не попадайся, убьем!

Двое скрутили женщину, безвольно сидевшую прямо на снегу, подле лежащего мужчины, подхватили, повели на свою сторону. Она все оглядывалась на труп, спотыкалась, время от времени порывалась вернуться, но держали ее крепко, и когда ноги отказывались идти, тащили так, что носки ее сапог прочерчивали две полоски, тут же засыпаемые мелкой снежной мукой.

Две женщины и мужчина, тяжело дыша, добрались до китайца. Мужчина был бледен до того, что казался зеленым, держался за живот. В темноте не видно было, что там, но, скорее всего, был ранен. Живот — это серьезно.

— Ради Бога, скорее! — закричала одна из женщин. — Помогите ему! Умоляю!

Вторая с безучастным лицом поддерживала спутника, сползающего время от времени по дереву. Она, казалось, вообще не отражала происходящее. Только постоянно оборачивалась, смотрела туда, где на белом снегу чернело тело убитого.

Китаец протянул руку, показал на ладонь.

— Что? — не поняла женщина.

Он потыкал пальцем в середину ладони. Та подняла на него глаза, внимательно посмотрела, наконец, до нее дошло.

— Ах, да!

Она что-то вытащила из кармана грубой солдатской шинели, положила на ладонь пограничника. Он присмотрелся. На ладони лежал прозрачный ограненный камешек, даже в темноте поражавший чистотой. Китаец удовлетворенно кивнул и махнул беглецам рукой: пошли, мол!

— Умоляю вас, скорее, пожалуйста, ему же больно, — хрипло сбиваясь на шепот, бормотала женщина.

Китаец махнул еще раз. Глупая женщина, он же как раз и торопится. Действительно нужно уходить, а то еще свои набегут, камешек отнимут, и всё, зря рисковал. Выведет он их сейчас на дорогу к городу, а там — пусть добираются, куда хотят, там уже не его дело.

СВИЯЖСК, ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КЛИНИКА, 1971

В женском отделении в коридоре есть окно, откуда видно тропинку, ведущую к Волге, раскидистый старый тополь, кусочек нежно-голубого неба и такой же голубой реки. Окно забрали решеткой, но и этого им показалось мало, еще и мелкой сеткой затянули. Лишь наверху, как раз там, где светится небо, сетка порвалась, такая удача. Можно встать на цыпочки и вдыхать, втягивать носом липкий зеленый запах листвы.

Я помню, как пахнут тополя.

Иногда нас выводят гулять. Дворик маленький, мы все на нем еле помещаемся, но и это счастье. Можно дышать, чувствовать аромат деревьев, влажный воздух Волги, когда оттуда неожиданно врывается шум ветра. Волга тут повсюду. Они перекрыли ее плотинами, чтобы получить электричество, и красавец Свияжск ушел под воду. Нет больше города. Только самая макушка горы из воды торчит, нелепо уставленная кривыми домиками.

Женский пятачок для прогулки отделен от мужского тонкой дощатой перегородкой. Там у них своя жизнь, мужчины используют время на воздухе, чтобы покурить. Сигарет ни у кого нет, и те счастливцы, кому удается раздобыть папиросу или скрутить цигарку с махоркой, с наслаждением дымят, демонстрируя другим, как им приятно. А несчастливцы смотрят на них с тоской, ожидая великой милости — передачи в полное владение слюнявого окурка.

Какая удача, что я не курю.

Я вижу их через узкую щель в заборе. Все женщины смотрят на мужчин сквозь щели в заборе. И все мужчины смотрят на женщин. Потом это надоедает, и те, и другие возвращаются к своим делам.

Мои товарки бродят по двору, подыскивая себе занятия. Кто-то убирает опавшие листья и ветки, кто-то ходит беспрерывно взад-вперед с одной им известной целью, а кто-то просто безучастно лежит прямо на земле.

Иногда за нами подглядывают туристы, которые приезжают в Свияжск. В заборе, что отделяет наш скорбный дом от Успенского собора, много дырок от выпавших сучков. Туристы смотрят на нас, потому что мы страшные, мы вызываем брезгливость. Голая безумная женщина, бегающая, тряся иссохшими грудями, по притоптанной земле, не вызывает возбуждения, она отталкивает, но и отвращение бывает притягательным. Я вижу, как время от времени отверстия в заборе заполняются зрачками любопытных. Эта, из второй палаты, она всегда снимает рубашку, когда нас выводят. Она любит гулять голой. А еще одна умалишенная любит при всех мочиться, стоя у забора. И на нее тоже смотрят туристы.

Неужели им это интересней, чем уникальные фрески Успенского собора? Я, если могла бы взглянуть на них хоть одним глазком, была бы просто счастлива, зачем мне голые отвратительные старухи? Там внутри, на одном из столбов, есть редчайшее изображение Святого Христофора с лошадиной головой. По традиции, лики этого святого со звериной головой замазывались и переписывались, эта — одна из немногих, что остались. Редчайшая!

Святого Христофора император-язычник пытался отвратить от Христа. Подослал к нему двух блудниц, но они сами стали истовыми христианками. Он послал к нему воинов — и те уверовали. Тогда святому отсекли голову.

Смотри-ка, я еще что-то помню из истории христианства.

Господи, почему, почему я не могу пройти сквозь этот забор и преклонить колени в храме! Как истово я молилась бы в этом красавце-соборе! Как все мы любили молиться — и мама, и папа, и сестры! Особенно мама. Любимое чтение — духовное, любимое пение — духовное, она была настолько православной, насколько бывают ими неофиты, выросшие в иной вере.

Знала бы она, что ее дочь будет заточена в монастыре. Но не монахиней Иоанно-Предтеченской обители Свияжска, а безнадежной, неизлечимой психически больной женщиной, которую все принимают за самозванку.

Но может я и есть самозванка?

Оставьте, я ничего не знаю!

Они снисходительно смотрят на меня, когда я крещусь на купола собора, с которых сняты кресты, когда я кланяюсь входу в наше последнее пристанище, бывшее когда-то женским монастырем. Теперь здесь — последний приют неизлечимо больных душою. В монастыре! Не правда ли, есть в этом какой-то бесовский смысл?

Но что с меня взять? Отрыжка старого мира, наполненная пережитками и мракобесием. Первое время у них вызывал любопытство тот факт, что я — дочь последнего русского царя, чудом выжившая той июльской ночью. Потом к этому привыкли. Только новенькие санитары иногда приходят на меня поглазеть. Но что можно увидеть в безумной старухе? Они ждут сказочной принцессы, а вместо нее им демонстрируют седую оборванку с остановившимся взглядом.

Санитары у нас — бывшие уголовники-рецидивисты. Все, без исключения. Им запрещено проживать в крупных городах, поэтому они год-полтора работают здесь, чтобы получить характеристику и уехать, наконец, с проклятого острова. Им здесь тоскливо, и я их очень хорошо понимаю. Мне и самой здесь так тоскливо, что и представить трудно, но у этих санитаров хоть есть возможность уехать, а мне никакая характеристика не поможет. Я здесь навсегда.

Вы, наверное, думаете, что «навсегда» — это страшное слово? Ничего подобного. Оно когда-то казалось мне страшным, когда я была девушкой, потом молодой женщиной, но когда впервые за мной закрыли дверь и треугольный ключ повернулся в замке, я вдруг поняла, что всё, жизнь моя закончена, остается только существование. Они не дадут мне жить в мире. Они так меня боятся, что никогда — еще одно страшное слово! — никогда не отпустят меня отсюда. У меня никогда не будет ни мужа, ни детей, я никогда не увижу ни одного из родных мне лиц, никогда не уеду за границу, где живут мои тети, родные мои, любимые, особенно милая Оля. Интересно, жива ли она? Сколько ей сейчас лет? А который сейчас год? Я не знаю.

Я и правда, не знаю. Я даже толком не знаю, кто я. После гибели Андрея все смешалось, все стало таким запутанным и таким бессмысленным. Я очень хорошо помню, как Андрей споткнулся, посмотрел на меня холодным незнакомым взглядом и упал в снег. Я кинулась к нему, а он даже не взглянул в мою сторону, лежал и смотрел все тем же чужим взглядом в небо. Я тормошила его, плакала, кричала, но он никак не реагировал, просто лежал и смотрел в небо. Никогда с ним раньше такого не было. Потом меня схватили. Или мне удалось вырваться и убежать? Не помню.

Нет, это же Клодет тогда удалось вырваться и убежать. Тогда кто же Мария и где она? Почему я так отчетливо вижу сестер и маму, вижу папу в его бессменной солдатской гимнастерке, с душистой папиросой. Эту папиросу он отставляет в сторону, когда я забираюсь к нему на колени, и рассеянно гладит меня по голове, пролистывая рукой, в которой меж пальцев вьется кверху канатик табачного дыма, какие-то бумаги. Наверное, счета из лавки. Господи, из какой лавки?! Папа — не самарский купец, мой отец — самодержец всероссийский. И зовут меня не Клавдия Серафимовна Сорокина… Какое ужасное имя, правда? Так должны звать толстую глупую девку с красными щеками и носом картошкой. А Клодет — это красиво! Клодет Сорель. Она была очень хорошая, эта Клодет. Очень добрая. Она ни слова мне не сказала, когда увидела, что мне нравится Андрей. Я бы на ее месте, конечно, тоже не сказала бы ни слова, но очень бы обиделась. А может она и обиделась? Я не знаю. Может быть, это не она тогда вырвалась из рук этих жутких мужиков, а я? И это она, а не я, стоит сейчас в женском туалете, жадно вдыхая летний воздух и вспоминает, чем пахнет тополиный лист? Точно такой же запах врывался тогда в распахнутое окно спальни, когда муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем. Как мне хотелось тогда умереть от наслаждения, от заливавшего все тело от макушки до пят неизбывного счастья, от любви! Как я любила Андрея, Андрюшу, моего милого храброго мальчика, моего спасителя! И как я изнывала от ревности, когда Мария украдкой бросала на него страстные взгляды. Но что я могла сказать ей, пережившей то, что пережить было нельзя?

И какая теперь нам с ней разница?

Если приподняться на цыпочки и выгнуть шею, то можно увидеть, как мимо монастыря, смеясь, идут туристы, приехавшие посмотреть на фрески и искупаться в Волге. Наверное, это ужасно приятно — сорвать с горячего тела одежду и с разбегу броситься в прохладную воду. Мне отсюда слышно, как где-то далеко визжат девушки и что-то кричат молодые люди. Современные девушки так красиво одеваются, сейчас принято носить очень короткие юбки, открывая длинные стройные ноги. Молодые люди должны очень волноваться, видя девушек в таких юбках. Я бы сама смотрела на них и смотрела, когда они со своими кавалерами проходят у нас под окном, но на цыпочках мне уже трудно стоять долго.

Новости я узнаю из обрывков газет, которые санитары оставляют в туалете. Я читаю все подряд, никакого другого источника информации у меня нет. Иногда попадается обрывок с названием газеты и датой выхода в свет, но я никогда не могу точно сказать — сегодняшняя эта газета или прошлогодняя.

Если на дворе 1971 год, как было написано на одном из листков, то мне уже 72. Какой ужас! Никогда не думала, что доживу до таких лет. И, главное, что доживу вот так. Когда меня закрыли в больнице? В 1935? Значит, я провела в сумасшедших домах больше половины жизни! Но я не люблю об этом думать. Я люблю думать о другой половине, первой.

Я вспоминаю, как мы шушукались с тетей Олей, поверяя друг другу секреты, несмотря на 17 лет разницы. Значит, Оле сейчас 89? Вполне может быть, что она и жива. Это когда тебе 10 лет, а ей — 27, то разница весьма существенна. А 72 и 89 — какая разница? Две беспомощных старухи, у которых только и осталось, что воспоминания.

А у Оли, наверное, уже правнуки. Интересно, что она им рассказывает? Вообще, как она жила там, за границей? Приняла ли бабушка ее мужа, которого раньше на дух не переносила? Впрочем, кого бабушка переносила-то?

Нет, я несправедлива, она хорошо к нам относилась. Она только маму не любила. Настолько не любила, что даже уехала от нас жить в Киев. Это значит, что она и нас не любила? Глупости говорю. Как можно не любить родных внуков?! Просто обычный конфликт свекрови и невестки. Но я никогда не была ни свекровью, ни невесткой, откуда мне знать, к чему может привести такой конфликт? Хотя, надо признать, у Mama был очень тяжелый характер. И у бабушки не легче, что греха таить.

Да какая теперь разница. Нет уже ни мамы, ни бабушки, никого. Одна я. И та в скорбном доме.

Странно, мне сейчас столько, сколько было бабушке, когда мы расстались. А мне она казалась очень-преочень старой. Но я-то внутри себя ощущаю точно такой же, какой была 35 лет назад, до того момента, когда время остановилось.

Погодите, какой Киев? Моя бабушка жила в Пензе, к ней нас с Юлей и Катей каждое лето отвозила мама. Интересно, а что сейчас с Юлей? Наверное, сама бабушка. Мне кажется, тогда Романа ранили, но им все же удалось уйти. Я плохо помню, что тогда произошло, в голове все смешалось. Наверное, они с Романом сейчас в Париже, в том самом Париже, куда мне так хотелось поехать, и в котором я уже никогда не побываю. А Юлька прогуливает внуков в Люксембургском саду, водит на променад вдоль набережной Сены. Юлька — бабушка? Смешно. Нет-нет. Она будет очень хорошей бабушкой, будет вязать внукам толстые шерстяные носки, какие вязала нам наша, пензенская, и будет как мама печь пышные пироги.

Интересно, французы едят пироги? И варят ли варенье? Если варят, то Юлька наверняка сейчас истово закручивает банки на зиму. Хотя, скорее всего, никто в Париже никаких банок не закручивает. Не Самара. Как же так получилось, что я все пропела-проплясала, как та стрекоза, все певицей мечтала стать? Какая из меня, к чертям, певица? Максимум, кафе-шантан в сомнительном районе, да кокаин вместо обеда. Лучше б я у мамы училась пироги печь да варенье закручивать. И кормила бы Андрюшу, как мама своего Серафима.

Что со мной? Какой кафе-шантан и почему я ругаюсь, как сапожник? Какая бабушка в Пензе? Неужели я и вправду сумасшедшая, как они утверждают?

Санитары ставят брагу. Так называется их напиток из дрожжей и сахара. В это мутное, отвратительно пахнущее рвотой пойло они добавляют аминазин — чтобы сильнее пробрало. Так они объясняют. Я их понимаю, им смертельно скучно, они не могут дождаться, когда же, наконец, закончится этот мучительный испытательный срок, и они вернутся в свои города, чтобы снова начать воровать, грабить и убивать. А пока — пьют брагу с аминазином. Иногда им хочется женщин, тогда по ночам они приходят к безумным моим товаркам, вливают в них эту гадость, отчего бедные пациентки начинают громко смеяться и прыгать, высоко задирая холщовые рубашки — нашу единственную одежду. И санитары, животно урча, совокупляются с теми, кто помоложе. Нас, пожилых, никто не стесняется, мы для них пустое место, поэтому они совершают свои быстрые телодвижения прямо тут, в палатах, на глазах у всех.

Некоторым из моих соседок это нравится. Они хихикают и двигаются в такт своим кавалерам. Другие кричат и плачут, но на это никто не обращает внимание.

Слава Всевышнему, эту чашу мне испить не приходится. Я для здоровых молодых людей интереса не представляю: всклокоченная старуха с неприязненно поджатыми губами. Вокруг хватает девиц.

Меня всегда рвет от этой картины. Каждый раз, когда они приходят за своим мужским удовольствием, я вспоминаю мычание слюнявого идиота, который, навалившись на меня, быстро и сильно дергался, разрывая мне низ живота. И от этого было мне настолько плохо, что с тех пор я навсегда потеряла интерес к мужчинам. Оказалось, что это и к лучшему, иначе вынести это пожизненное заключение было бы совершенно невыносимо.

А как я мечтала в свое время о женихе, о нежном и ласковом принце, только обязательно военном! Как Андрей.

Или как Коля. Коленька, Николай Дмитриевич, мичман Деменков!

Ужас, какая я была влюбленная дурочка! И не хотела замечать, как надо мной все смеются. Таня, помню, весело сказала: «бедный толстый Туту влюбился в бедного толстого Деменкова!». Очень смешно, правда? А было мне тогда всего 17 лет. Или 16? Не помню. Да какая разница? Все равно — ранимая юная девушка, которая всё так остро переживает. Говорят, что самые жестокие люди — это твои близкие. Так и есть.

Одна из тех вещей, которые я никогда не прощу своей матери — это то, что она так заботилась о моей фигуре. Вернее то, что она называла — «заботилась». А на самом деле постоянно вбивала мне в голову, что я — толстая. И Насте кстати, тоже. Даже в письмах подругам писала, что Анастасия раздалась в талии, совсем как Мария. Представляете? А я в это время была влюблена как кошка и ужасно переживала из-за своей внешности.

Положа руку на сердце, Коля и сам стройностью не отличался, сейчас-то я понимаю, что был он толстоватым увальнем, хоть и морской офицер, но тогда я вообще ничего не соображала. «Madame Demenkoff» — письма подписывала. Ну, не дура? А Коля очень стеснялся, что в него, военного моряка, влюблена неуклюжая, слишком высокая для своего возраста и слишком полная девушка. Впрочем, о чем это я? Я вовсе не была «слишком полной», это Mama меня убедила, что я безнадежный урод.

Может, от этого я так тянулась к военным? От того, что были они стройны, подтянуты, элегантны, прямо как Papa? Или я тянулась к ним потому, что хотела, чтобы мой муж был похож на папу? Может быть. Мне и правда этого очень хотелось. Разве мог быть на свете мужчина лучше папы? Так хоть чем-то будет на него похож, хоть мундиром, что ли.

Как мы хохотали с Романом, когда я ему напомнила, что была шефом и полковником 9 Казанского драгунского полка! После этого он меня иначе и не называл, только: «ну, мы то с вами, Мария Николаевна, как драгуны, понимаем…» И каждый раз смеялся этой шутке.

Надеюсь, он жив.

Мысли путаются. Иногда нас колют сульфазином, в качестве наказания. Я пару раз провинилась, меня привязывали к кровати и вкалывали это ужасное лекарство, от которого температура прыгала под 40, и все тело начинало колотить, как стражники палками. Ужасно!

Что такое 40 градусов я хорошо знаю. Когда папа отрекся от престола, я единственная из сестер не болела корью, девочки все уже пластом лежали, а я по обыкновению за ними ухаживала. И тут — как подкосило, свалилась с температурой. Мама потом говорила, что боялась за мою жизнь, так мне было плохо. Ничего не помню. Помню только, что бредила, и что чьи-то прохладные руки клали мне на лоб смоченное холодной водой полотенце.

Тогда, после кори, у нас у всех было осложнение — неожиданно стали вылезать волосы, причем как-то уж очень быстро. Доктор порекомендовал обрить головы, чтобы те волосы, что вырастут, были уже здоровыми и не выпадали. Мы сделались смешные лысые девочки. Алешу тоже обрили, за компанию. Так и сфотографировались, сделали художественную карточку — одни головы на черном фоне. Как мы веселились!

Волосы, конечно, выросли и больше не сыпались, но уже были совсем не такие, как раньше. Поэтому я не любила рассматривать свои ранние снимки — там у меня такая роскошная, такая пышная прическа!

А теперь — драгун драгуном. Мышиный хвостик или сиротский пучок на затылке. Волосы к старости стали мягкими, ломкими. Не держатся, даже когда я их туго стягиваю аптечной резинкой, неаккуратно выбиваются. Я стягиваю их сильнее, но резинка от этого рвется. А где достать другую? Пока найдешь или уговоришь сестру дать…

Тогда я была ужасная кокетка! Даже сама чувствовала, что это неприлично. Но внутри все клокотало, прямо ничего с собой не могла поделать. Как бес какой толкал, или какой-то маленький дракон жил в низу живота и устраивал там всевозможные непристойности.

Знаете, в том страшном доме в Екатеринбурге, солдаты над нами издевались: подсматривали, когда мы переодевались, шутили, когда мы шли мимо них в уборную, рисовали на обоях омерзительные картинки. Сестры — не говоря уж о маме! — считали, что они выше этого, гордо вздернув носики, проходили мимо, не обращая внимания на всю эту грязь, которая к ним не приставала. Потому, может, и не приставала, что они гордые были, искренне считали, что уж к ним-то эти пакости никакого отношения не имеют.

А я вздрагивала каждый раз, когда за мной подсматривали. И знаете что? Мне это нравилось! Я ни за что в жизни никому бы в этом не призналась, но теперь я — сумасшедшая самозванка, мне можно. Я рассматривала эти грязные картинки, и дракончик внутри меня бесновался, так мне хотелось в реальности оказаться на месте героини этих рисунков, представляете? Нецелованная в восемнадцать лет. И ведь правда — ни разу не целовалась, ну так, чтобы по-настоящему. Когда бы смогла, да и с кем?

За три недели до расстрела, когда праздновали мой девятнадцатый день рождения, не смогла удержаться.

Один мальчик из охраны — мой ровесник, наверное, — принес пирог, что испекли монахини Ново-Тихвинской обители. Милые женщины!

Так вот, принес он мне этот пирог, и что-то мы с ним на лестнице заболтались, он заигрывал со мной, а я, дура такая, его заигрывания благосклонно принимала. И в какой-то момент он оперся локтем о стену, повернулся ко мне и — нет, даже не поцеловал, а только попытался прикоснуться своими губами к моим. Естественно, именно в этот момент меня и застукали мои сестрички. И маме тут же доложили, после чего у меня был с ней очень, очень неприятный разговор. И папа смотрел укоризненно. Я так рыдала! Считала себя опустившейся падшей женщиной, парижской кокоткой буквально. И вели они себя со мной, как будто я и в самом деле была непристойной женщиной.

Господи, если бы я знала, что случится всего через три недели, разве так бы я себя вела? Но мы никогда не знаем, что нас ждет.

Скучно у нас не только санитарам, врачам тоже скучно. Особенно главврачу — он молодой совсем.

А как не скучать? Остров крохотный, все достопримечательности давно осмотрены, купание надоело, из женского пола — одни страшные и злющие сестры, да обслуга скорбного дома, вот и все население бывшего города Свияжска. Что остается? Только пить. А что они еще умеют?

К доктору приезжают друзья из Казани, привозят деликатесы — коньяк, пиво, колбасу, сыр. У нас же ничего нет — остров. Два раза в неделю открывается магазин, в котором можно купить хлеб, сахар и консервы. Все остальное надо везти из Казани. У нас даже кладбища своего нет. Когда кто-то умирает, то гроб грузят на лодку и везут хоронить на тот берег. И меня так же повезут.

Два раза в год мы отрезаны от мира — когда Волга покрывается льдом и когда лед сходит. Тогда в Свияжск невозможно приплыть, а другого способа добраться нет.

Самое страшное — умереть в эти дни. Будешь лежать в погребе, а душа твоя станет метаться над островом, нигде не находя упокоения. Затем придут мужики, заколотят тебя в неструганный гроб, закинут в лодку, да поедут на ту сторону, чтобы бросить там в общую яму. Даже после смерти я буду лежать рядом со своими сестрами по несчастью.

Лучше бы лежать вместе с родными сестрами.

Приятели доктора напиваются, разговоры их становятся все громче, и я знаю, чем все закончится — меня вызовут к главврачу в кабинет, чтобы гости смогли посмотреть на местную достопримечательность — дочь последнего русского царя.

Они всегда задают одни и те же вопросы, как клиенты проституткам. Была ли царица германской шпионкой? Это мама-то! У нее родным языком был английский, она с нами только на этом языке и разговаривала. Ее мать — дочь королевы Виктории, и Mama все детство провела в Британии! Еще всегда спрашивают, спала ли мама с Распутиным. У меня больно щемит сердце, это так оскорбительно! Неужели люди до сих пор верят этим гнусным слухам? Про маму? Видели бы они ее! Подобный вопрос им бы и в голову не пришел, как можно!?

Я не отвечаю. Вместо этого я что-то мычу, начинаю трясти головой и пускаю слюни. Если хочется в туалет, то делаю под себя. Это я сама придумала. Им становится противно, и меня отпускают. С безумной какой спрос? Раньше, правда, санитары меня за такое били, но врач им не разрешает, сам же виноват, он и его гости. Поэтому меня теперь зовут к ним все реже. Надоела царская дочка, которая ничего интересного не рассказывает.

А еще они всегда спрашивают, как нас убивали.

И тогда меня начинает трясти по-настоящему.

Я не люблю это вспоминать, боюсь. Если вспоминаешь про это днем, то не так страшно, а если ночью, то хочется выть от смертной тоски и от невозможности каждый раз заново переживать этот ужас.

Нас разбудил добрый старый доктор Боткин, сказал, что нужно срочно куда-то идти. И мы ничего не поняли, ничего не почувствовали. Хотя и спали которую ночь не раздеваясь, в этих тяжелых неудобных корсетах: мама велела нам зашить туда драгоценности и всегда ходить в них, никто же не знает, какая судьба нас ждет. Когда спускались в подвал, зачем-то взяли с собой подушки — до сих пор не знаю: зачем? Мы что, решили, что нас просто переведут в другую спальню, что ли? Но почему мы тогда не взяли одеял? Какие подушки — все же было ясно, убивают всегда ночью.

И даже когда начали стрелять, я не сразу сообразила, что происходит, все это было как не со мной, не с нами. Я успела увидеть, как упал папа, как, всплеснув руками, неловко повалилась со стула мама, потом меня что-то ударило в грудь, и я оказалась на полу, рядом с неподвижным Швыбзом. Это так странно: Швыбз — и неподвижный. Я ее такой никогда не видела, она же ни секунды не могла оставаться в покое. А тут — Настя легла и не двигается. И как хорошо, что папа умер сразу, не увидев того, что зачем-то увидела я: как добивали штыками страшно кричавших Олю и Таню, как какой-то мужчина стоял над Бэби и выпускал в него пулю за пулей, а Алеша только дергался и все никак не умирал. Как гонялись по комнате за горничной, пронзительно визжавшей, и пытались добить и ее, а она хваталась руками за штыки и так кричала, так кричала! Хорошо, что папа не видел, как один из этих подошел ко мне и присвистнул: «Смотри-ка, и эта еще дышит! Вот же живучая порода!». И последнее, что я помню, это огромный черный ствол пистолета, из которого полыхнуло мне в лицо и так ударило в голову, что я потеряла сознание.

Подвыпившие приятели доктора — они на самом деле считали, что я буду раз за разом им это все рассказывать, чтобы мои родные раз за разом умирали? Они и вправду думали, что я буду с ними делиться, сообщая, что чувствует нецелованная девушка, когда ее по очереди насилуют два отвратительных мужика и требуют благодарности за чудесное спасение? Рассказывать, как неожиданно споткнулся и упал на этот проклятый снег последний человек, который относился к тебе как к принцессе? Рассказывать, что с тех пор я ненавижу зиму? Рассказывать, как я любила своего лейтенанта? И представлять в лицах, как он косился в папину сторону, когда я слишком навязчиво выказывала ему свои чувства?

Увольте, господа. Мне гораздо легче быть сумасшедшей старухой, гадящей под себя, поверьте!

Интересно, а где сейчас Коля? Наверное, погиб. Они все погибли в этой проклятой гражданской войне, я одна выжила, и зачем? Чтобы почти полвека скитаться по тюрьмам да скорбным домам? Этой судьбы вы желали мне, Mama et Papa?

Почему Коля? Его же звали Андрей. Андрюша, Андреюшка. Милый мой, сильный и благородный. Каким он мог быть нежным! И каким страстным и жестким становилось его лицо, когда он резко переворачивал меня на живот. Я любила, подставив горящие огнем ягодицы под легкий ветерок из открытого окна, целовать его широкую ладонь, трогать ладонью каменные мускулы его бицепса. Мой господин! Твоя рабыня полностью покорна тебе! Быть днем королевой, а ночью рабыней — что может быть прекраснее этого?! Как возбуждающе ощущать за завтраком, лукаво поглядывая на Елизавету Андреевну, как сладкой болью отзываются мои полушария на каждое движение на сиденье стула! Славная, добрая Елизавета Андреевна! Как она гордилась своим сыном, и ведь было чем гордиться, уж поверьте нелюбимой вами распутной женщине, Елизавета Андреевна. Я знаю, что мне было легко потом, в тот ненавистный вечер, когда меня схватили на просеке близ Уссурийска, только благодаря вам, дорогие мои свекры. Так никто никогда и не догадался, что убитый офицер — это штабс-капитан Зеленин, командир полка. Иначе над его телом надругались бы, а так — два жилистых корейца оттащили его к неглубокой яме, которую вырыли, прогрев мерзлую землю ярким костром, засыпали мерзлыми комьями и сделали на дереве засечку. Просто так сделали, по доброте душевной, вдруг жену его выпустят, и она сможет найти место его последнего упокоения, положит цветочки к дереву, под которым спит Андрюша Зеленин.

Никто не догадался, что женщина, которую волоком оттаскивали от трупа любимого, растрепанная и некрасивая — это Клавдия Серафимовна Сорокина, девица купеческого сословия, родом из Самары. Та женщина навсегда исчезла в дебрях архивов, где было записано и печатью удостоверено, что Клодет Сорель вместе с ее любовником штабс-капитаном Зелениным расстреляли в Екатеринбурге в августе 1919 года, через месяц после того, как Сибирская армия была выбита оттуда 28 дивизией красного командира Азина. И сделана была архивная справка всего-то за два маленьких камушка удивительной прозрачности, что растворились в кармане комиссара, ведавшего делопроизводством местного суда. Суд по традиции разместился в красивейшем здании на набережной городского пруда. Те, кто впервые приезжал в Екатеринбург, всегда поражались ажурной легкости и нездешнему мавританскому стилю строения. Спасибо вам, Александр Михайлович, вы были крайне предусмотрительны!

Конечно же, Клодет не могли расстрелять, ведь они были вместе до самого конца! И с ней, и с Андреем, и с драгуном Темниковым, и с Юлией Сорокиной. Только на границе с Китаем пуля, выпущенная из казачьего карабина, навсегда их всех разлучила. Если надо подтвердить, что К. С.Сорокина жива — пожалуйста, я к вашим услугам. Вот не знаю только здорова ли.

Я стою, вытянувшись на цыпочках, и жадно смотрю на улицу через окошко женского туалета. Снаружи разгуливают ослепительные девушки в немыслимо коротких юбках и молодые сильные красавцы в белых рубашках и расклешенных брюках, точь в точь как у кронштадтского флотского экипажа. Вот и сейчас один такой молодой человек с длинными волосами играет на гитаре и поёт, не отводя глаз от совсем юного создания с короткой стрижкой. Я уловила неожиданно знакомые слова, прислушалась — юноша пел по-английски! Господи, как давно я не слышала этой речи, это же язык моей мамы! Он пел про черного дрозда, который заливается в глухой ночи, призывая: возьми свои сломанные крылья и научись заново летать, дождись момента, когда ты взмоешь ввысь. Он поет: хоть ты и слеп, но научись быть зрячим вновь, ты же всю свою жизнь ждал момента, чтобы стать свободным.[26]

Я стою босая на грязном полу женского туалета Свияжской клиники для безнадежных психических больных и плачу, вспоминая своих любимых, родных людей. Я была самой сильной из них, самой серьезной и ответственной, хоть и самой влюбчивой. Меня всю жизнь готовили к трудностям, хотя какие трудности у дочери русского царя? Только жениха пристойного найти. Я заливаюсь слезами под взорами моих безумных товарок, потому что есть только один-единственный способ взмыть ввысь и стать свободным. Мне надо было умереть на дощатом полу подвала, но у равнодушного убийцы дрогнула рука и пуля не размозжила мне голову, а просто повредила. Я не умерла тогда, но придется умереть теперь, потому что мне ничего больше не нужно от этого мира. В этом мире — я отвратительная старуха, а там, где сейчас мои родители и сестры — я по-прежнему очаровательная пухлая девушка с огромными серыми глазами, которые мои сестрицы с завистью называли «машкины блюдца». У меня красивое белое платье, белые туфельки хоть на невысоком, но все же каблуке, по плечам раскинуты густые тяжелые волосы, в которые вплетена белоснежная лента. Каждый день рождения мама дарила нам по одной жемчужине и одному бриллианту. И теперь у меня на шее — скромное ожерелье из девятнадцати жемчужин. Они все стоят вокруг сидящих мамы и папы — Красавица Ольга, Гордячка Таня, Бесенок Анастасия и всеобщий любимчик Алеша. Все смотрят, не моргая, в объектив фотографического аппарата, почему же там нет меня?

Справка.

«Настоящим удостоверяется, что Иванова-Васильева Н. В., 1901 г.р., скончалась в 1971 году в психиатрической клинике о. Свияжска, отказавшись от пищи и лекарств. Дана для представления в отдел записи актов гражданского состояния с. Нижние Вязовые Зеленодольского района Татарской АССР».

НИКОЛАЙ, ПАРИЖ, 1936

Приготовить торт — дело непростое. А уж приготовить торт, который должен стать чуть ли не главным призом конкурса — дело очень и очень сложное. А если еще это конкурс красавиц, да не простой, а — «Самая красивая девушка России», то организовать, приготовить и доставить великолепное произведение кулинарного искусства к зданию редакции иллюстрированного журнала, где проходит этот конкурс — дело вовсе безнадежное.

И кому поручить столь сложное, практически неосуществимое мероприятие? Николаю Дмитриевичу, естественно. Бывший морской офицер, кто как не он четко и безукоризненно, в лучших традициях флота, осуществит задуманное? К тому же не первый день руководит бывший старший лейтенант… Впрочем, разве офицеры флота бывают бывшими?!

Старший лейтенант, флаг-офицер начальника 3-го дивизиона Черноморской минной дивизии, адъютант командира минной бригады контр-адмирала Владимира Трубецкого[27] Николай Дмитриевич Деменков привык выполнять любые задания, какими бы невыполнимыми они ни казались.

А ведь на нем еще и вечерний банкет в честь первой красавицы России, которую должно выбрать сегодня компетентнейшее жюри, куда вошел весь цвет парижской журналистики. И если кто-то думает, что руководить рестораном проще, чем командовать боевым кораблем, то это мнение вполне можно оспорить.

А эта шатеночка, что вышла в финальный конкурс — весьма хороша, весьма! Скульптурных форм барышня. Николай и сам крупный мужчина, к 50 годам даже немного обрюзг, хотя, признаться, никогда и не был особо стройным, а тут животик окончательно выпятился, да по бокам жирок навис, несмотря на все тяготы эмиграции и нескончаемые заботы, которых вдосталь у директора ресторана. Но за этой барышней с удовольствием бы приударил, будь помоложе. Хотя почему «помоложе»? Юным девам всегда нужны щедрые солидные покровители.

Чего-чего, а солидности Николаю Дмитриевичу не занимать. «Московские колокола» не какой-нибудь дешевый эмигрантский трактир, а самый настоящий парижский ресторан, каким и должно быть заведение на улице Колизей, в полутора кварталах от Елисейских Полей. Здесь, в VIII округе, живут приличные люди, тут не устроишь забегаловку, где будут наспех перекусывать таксисты из бывших поручиков самокатных дивизионов. Тут публика другая. Так что рано его со счетов списывать, рано. А боевое прошлое — разве не им Отелло увлек юную Дездемону? Разве не рассказами о страшных опасностях, о рискованных предприятиях, о смертельных битвах, в которых довелось побывать? А как Николай поет и музицирует! Да какое сердце не дрогнет от рассказов про бои за Крым, про печальные дни эвакуации, про мытарства в Константинополе, про то, как исключительно трудами и энергией добился всего, что имеет.

Ну, и когда же, наконец, будет готов торт? Николай Дмитриевич посмотрел на часы и вздохнул. Пора, пора!

Но барышня-то — хороша, ох хороша! Истинно русская красавица, а формы, формы! Нет никого красивее русских девушек, в эмиграции Николай Дмитриевич в этом убедился. Хотя и в России не сомневался никогда. Вон, великая княжна Мария Николаевна тоже была чудо как хороша. И, кажется, была влюблена в него по уши. Даже перед Государем как-то неудобно было. Его в караул ставят, а она вокруг вьется, смеется громко и всяческие знаки внимания оказывает. Девчонка совсем, сколько ей было? Лет пятнадцать?

Ну, вот, значит ему к тому времени стукнуло 29, какой там роман, даже думать не о чем. Забавно, перед уходом на фронт сшила ему шелковую рубашку. Собственноручно. Он еще тогда написал ей, что она ему вполне впору, хотя рубаха жала подмышками и рукава были коротковаты. Но не напишешь же влюбленной девушке, что она сшила негодную вещь! А так — ей стало приятно. Надо бы рубашку эту в музей отдать, все же реликвия!

Сложись судьба по-иному, был бы он царским зятем и валялся бы где-нибудь под Екатеринбургом с простреленной головой. Или, наоборот, жил бы с Марией Николаевной в Париже. Интересно, как бы тогда все сложилось? Пилила бы, поди, его как все эмигрантские жены за вечное безденежье, да требовала бы невозможного. А так, вроде, все у него сложилось. Да и жениться нет нужды никакой.

А шатеночка — прелестна. Попробовать приударить за ней? Ну, посмотрим. Да нет, никаких шансов — живет-то она, генеральская дочь, с матерью в Египте, приехала в Париж на короткое время, вряд ли что-то выйдет. Хотя — вечером ресторан, шампанское, цветы, прогулка по les Champs-Élysées[28], Париж весьма располагает к легкомысленности, это известно.

О, ну вот торт и готов, наконец! Теперь надо успеть к финальному объявлению, узнать, кто станет обладательницей титула самой красивой девушки России, вручить ей сие произведение кулинарного искусства и пригласить весь beau monde[29] на торжественный банкет. А там, глядишь, вдруг и выйдет интрига. Надо бы торт еще лентами украсить.

ЛУИ ФРЕНСИС АЛЬБЕРТ ВИКТОР НИКОЛАС МАУНТБЕТТЕН, ЛОНДОН, 1979

Терроризм — весьма странная и абсолютно нелогичная вещь. Вот скажите, кому понадобилось убивать двух дряхлых стариков и двух подростков, какая в этом была высшая цель? Как счастье и процветание народа Ирландии могут зависеть от того, погибнут ли при взрыве 79-летний лорд и 83-летняя свекровь его дочери? И совсем не понятно, как они зависят от смерти нашего общего внука Николаса и гибели безымянного мальчика, работавшего на яхте, вообще ни к чему не причастного.

Какая-то у них у всех страсть убивать 14-летних мальчиков, объявляя это борьбой за счастье человечества. Вот и мой кузен Алексей пал жертвой исключительно добрых устремлений, когда его убийство объявили неизбежной жертвой на пути к всеобщему благоденствию.

Между прочим, портрет его старшей сестры, великой княжны Марии, я бережно храню вот уже более 60 лет. Знаете, у тинейджеров разница в возрасте считается очень важным фактором. Между нами был ровно год разницы. Впрочем, не вполне — она была старше не на 365, а на 364 дня, Но все равно, когда вам 13, а вашей возлюбленной — 14, это пропасть. Непреодолимая.

Она была всегда приветлива со мной, но не более того. Будет ли взрослая, прелестная девушка крутить роман со стеснительным подростком, да еще и на год младше? Ни за что, это ж понятно. А я не мог оторвать от нее взгляда, такой ослепительно красивой она мне казалась. Почему казалась? Она и была ослепительно красива. Во всяком случае, за всю свою последующую жизнь никого прекрасней ее я не встречал. Даже жена после ряда скандалов, слез и нарочитых хлопаний дверьми поняла, что портрет Марии Николаевны будет стоять на столике у моей кровати всегда, где бы мы ни были.

Может поэтому мы с женой бесконечно ссорились? Вполне возможно. Только сейчас я понимаю, как я был жесток, постоянно держа перед ней фотокарточку девушки, в которую был влюблен мальчишкой. Какая женщина могла бы такое вытерпеть? И как бы я расценил, если бы у нее на столике стояла фотография ее первой любви? Не думаю, что мне было бы приятно.

Но как бы то ни было, этот старый снимок в картонном паспарту прошел со мной всю мою долгую жизнь и вместе со мной же и сгорел в Слайго-Бэй при взрыве этой злосчастной яхты. Он был со мной, когда я командовал флотилией эсминцев, сопровождал меня в Юго-Восточной Азии, когда я воевал в Бирме — за что, между прочим, получил титул «граф Бирманский», не просто так! Мария Николаевна, Мэри, смотрела, как безнадежно влюбленный в нее кузен гордо принимал капитуляцию японцев в Сингапуре, как он стал последним вице-королем Индии и первым лордом Адмиралтейства, она правила вместе со мной графством острова Уайт и радовалась вместе со мной, когда Элизабет, жену моего племянника Филиппа, короновали в Вестминстерском аббатстве. Вместе со мной она и пошла на дно у берегов Ирландии.

Какая-то у них страсть убивать детей и стариков. Я так и не сумел понять, почему им мешал дядя Никки, когда он уже отрекся от престола и единственное, о чем мечтал — тихо жить со своей семьей и часами пилить дрова, ведь он так любил это занятие. Я не знаю, чем мешала им мамина сестра тетя Аликс, почему нельзя было отпустить ее спокойно жить в Великобритании — как-никак Георг V был близким родственником: родным племянником тети Минни, матери русского царя.

Я уж не говорю о том, что никому не могли помешать их прелестные дочери. Я немного побаивался обеих старших — уж больно снисходительны они были к маленькому нецарственному кузену. Весьма остерегался и острого языка младшей — Анастасии. О, эта в карман за словом не лезла никогда! She has a ready tongue[30], могла отбрить лучше любого брадобрея!

Лучшая из всех — Мария. С ее совершенным английским, на котором она говорила без малейшего акцента. Впрочем, у всех сестер этот язык был вторым родным, спасибо тете Аликс, которая разговаривала с ними только по-английски.

Я влюбился в нее сразу и бесповоротно, в ее подростковую неуклюжесть, в ее белый бант, которым она обожала украшать волосы, в ее обезоруживающую улыбку, в ее огромные глаза, цвета которых я никак не мог разобрать — то ли темно-серые, то ли светло-синие.

Ради нее я был готов на все.

На всё? Почему же тогда, когда наша эскадра стояла в Средиземном море, я не развернул дредноут Queen Elisabeth и не ударил 15-дюймовым главным калибром по большевикам, требуя вернуть любимую? О, да, представляю себе заголовки газет: 18-летний выпускник Королевского военно-морского колледжа объявляет войну Советской России! Это было невозможно. Но ведь и убийство детей когда-то тоже казалось невозможным.

Мария, любовь моя!

Мы погружаемся в теплую августовскую воду, в тягучую глубь моря. Говорят, перед смертью человек вспоминает всю свою жизнь. Не знаю. Мне есть, что вспомнить, жизнь я прожил долгую, наполненную весьма разнообразными событиями. В ней были и взлеты, и падения, я достиг самых высот британского общества — разве что не стал королем, но это мне и не светило. Зато мой племянник, выращенный мной как приемный сын, стал принцем-консортом, мужем королевы. Есть чем гордиться старому лорду Маунтбеттену, носителю славной фамилии. Не зря прожита эта жизнь, что греха таить!

Но вспоминаю я сейчас только того смешного, неловкого от смущения британца, с которым были так милы дочери русского царя. Какое счастье, что в эту воду со мной погружаешься и ты, юная, навеки девятнадцатилетняя, большеглазая красавица. Мы уходим все глубже, и я не могу оторвать глаз от тебя, смотрю, как ты улыбаешься фотографу, но на самом деле я знаю: эта улыбка предназначена только мне. С этого момента — мне одному и навсегда. Здравствуй, любимая. Теперь нас никто и ничто не разлучит.

Но зачем, черт побери, нужно было убивать двух четырнадцатилетних мальчишек?!

МАРИЯ РОМАНО, ЛА ПЛАТА, АРГЕНТИНА, 1971 Г

Старый ювелир Хайме Смилански всерьез подумывал о том, чтобы бросить все к чертовой матери и уехать в Израиль. В стране, где он родился и вырос, где встретил свою любовь, с которой прожил больше 40 лет, что так внезапно предала его, померев в прошлом году от рака, делать ему больше нечего. Что его держит в Аргентине? Сыновья? У них свои семьи, и старый Хайме теперь для них просто обуза. Дом? Да пропади он пропадом этот дом, который только пожирает деньги и все равно разваливается на глазах. Лавка? О чем вы говорите?! Кто сегодня покупает ювелирные украшения, после того, что творится в стране последние годы? Вы, например, знаете, кто у нас нынче президент? А Хайме уже не знает, они меняются с такой быстротой, что он плюнул и перестал запоминать их фамилии. Только-только привык к тому, что в префектуре висит портрет генерала Гневи, как его тут же заменили на штатского Марсело, а теперь опять генерал — Лануссе. Скоро и этого свалят.

И кто теперь будет покупать серьги и кольца для любимых, когда и с деньгами такая же свистопляска, что и с президентами. Только что у тебя было сто песо — и бац! — с января прошлого года это уже не сто, а только один песо. А вы думаете, цены тоже снизились в сто раз? Как бы не так! Все эти девальвации и деноминации — хитрый трюк, чтобы обирать обычных и скромных тружеников, таких как старый Хайме.

Если бы до сих пор не играли свадьбы и не заказывали обручальные кольца, можно было бы вообще по миру пойти.

Эти, которые приезжают из Израиля, как их? Миссионеры? Да нет, не миссионеры. Ну, в общем, эти, которые приезжают, рассказывают, как их маленькая, но гордая страна разгромила за шесть дней все арабские армии. Всевышний за шесть дней мир создал, а эти за шесть дней арабов развалили. Молодцы, конечно, ничего не скажешь. Вот только что он там будет делать, в их Израиле? Он и тут-то в родной стране никому не нужен, а там? Сидеть на пособии, как все старики, пить черный кофе, да смотреть, как солнце опускается в море? Это он и тут может делать точно так же, ради этого не стоит тащиться на другое полушарие. Да и какой он, собственно говоря, еврей? Он и в синагоге-то бывает раз в год по обещанию, иногда даже на Судный День не ходит молиться. Отец знал бы — убил бы. Но только ради этого в Израиль? Чтобы там в синагогу ходить? А еще ко всем этим прелестям там арабы и жара.

С другой стороны, может, и правда, продать дом, да и укатить, а? Может, и в 70 не поздно жизнь начать заново. Или хотя бы покой получить на старости лет. И вообще там Земля Обетованная, наверняка там евреям лучше.

Пока старый Хайме предавался вечным иудейским метаниям и мучился от невозможности выбрать что-то одно, звякнул колокольчик у двери, и в лавку вошел Луис Дюбуа, скромный молодой человек лет 25. Хайме его знал с самого рождения, да собственно и до него. Мать его, Катерина Романо, была известной местной вертихвосткой, вечно таскалась с какими-то сомнительными молодыми людьми, ничем полезным в жизни не занималась и заниматься не хотела, родила вот этого мальчика от какого-то француза — скажите на милость, как в их город занесло француза? Впрочем, кого только в их город не заносит. Оставила младенца маме и укатила с этим самым Дюбуа в Париж. Так бедная сеньора Мария его и растила одна вместо непутевой дочки.

Жалко сеньору Марию. Месяц назад померла. Хайме на похороны надел черный костюм, причесал седые волосы, сбрил жесткую щетину с морщинистых щек — такой женщине как сеньора Мария Романо надо оказать уважение, обязательно! Всегда вежливая, предупредительная, улыбчивая, и видно, что в молодости была красавица невозможная. Грешным делом Хайме-то в свое время хотел к ней клинья подбить, ну, не сейчас, конечно, а тогда когда она приехала. А когда она приехала, кстати? В тридцатом? Нет, раньше, в тридцатом они с Изабелл уже поженились, а приударить он хотел еще до свадьбы. Значит, где то в середине двадцатых, когда Хайме и сам был красавец хоть куда. Высокий, стройный, с черными кудрявыми волосами. Бабушка любила его гладить по кудрям, приговаривая на своем русском: «Кудряш — как не дашь!». Хайме запомнил! Он, если уж быть совсем честным, и после свадьбы был бы не прочь закрутить с сеньорой Марией, но она так себя держала, что было понятно: ничего у вас, господа, не выйдет. Всегда приветливая, а видно было — спуску не даст, будешь наглеть — не поздоровится!

Так что он с ней вежливо здоровался, по-соседски, но ничего такого себе не позволял. Только смотрел своими темными глазами, как бы говоря: «Эх, а вот если бы!..» И казалось ему, что и сеньора Мария иногда тем же взглядом ему отвечала. Так и прожили бок о бок полвека почти. И надо же, чтобы у такой матери и такая дочь!

Хайме тряхнул головой, как бы стряхивая пыль прошлых лет. Интересно, с чем к нему пожаловал внук сеньоры Марии.

— Здравствуй, Луис!

— Приветствую, дон Смилански! — Ишь ты, «дон»! Ну, да называть «доном», как аристократов, это у них шутка такая. Какой из старого еврея дон?

— Чем могу помочь?

Луис замялся.

— Знаете, дон Хайме, я тут разбирал бабушкины вещи, надо же, наконец, порядок навести. Скоро сорок дней.

Хайме сокрушенно покачал головой. Действительно, скоро сороковины. Как время летит! Ведь только вчера, казалось, раскланивался с сеньорой Марией при встрече…

— И вот, смотрите, что я нашел.

Молодой человек выложил на стеклянный прилавок маленький прозрачный камешек, и у ювелира неожиданно защемило сердце. Если это бриллиант, то довольно крупный. А если стекляшка, то слишком красивая. Он вставил в глаз лупу и стал рассматривать кристалл.

Н-да! Таких камней он еще не видел! То есть, он знал, что они бывают, но в руках держать не приходилось. Стоило дожить до преклонного возраста, чтобы впервые взять в руки роскошный удивительный бриллиант.

Форма идеально круглая, похоже, на четыре, а то и на все пять каратов. Взвешивать при молодом человеке он не решился, потом выясним. Бесцветный, с легким голубоватым оттенком. При первом осмотре — никаких дефектов, ни внутренних, ни внешних. А качество огранки — идеальное! Это ж на сколько такая красота по нынешним временам потянет? Тысяч на 800 песо, никак не меньше. А то и миллион. Новыми. Старыми — даже страшно сказать. Мама дорогая! Миллион песо — это ж почти 300 тысяч долларов! Целое состояние! Откуда такой камень у сеньоры Марии? Жила она всегда скромно. Не бедно, нет, но скромно, без излишеств. А ведь могла бы продать этот бриллиант, преспокойно отправиться в Соединенные Штаты и жить там как королева!

Хайме вздохнул, вынул лупу, посмотрел на Луиса и равнодушно сказал:

— Неплохой камушек, Луис. Очень неплохой. Огранка, конечно, так себе, есть кое-какие внутренние дефекты, но, думаю, тысяч на 40–50 потянет.

Тут ему стало совестно, и он, проклиная себя, добавил:

— Долларов!

Луис пожал плечами.

— Я пока не собираюсь их продавать.

— Как хочешь, — ювелир сделал вид, что его это совершенно не интересует. — Но если задумаешь продавать, неси ко мне, я тебе хорошую цену дам, не обману. Другие ведь и надуть могут, а старый Хайме — ни за что.

И тут его осенило.

— Погоди, Луис, ты сказал «их»? Значит, у сеньоры Марии несколько таких камней?

— Десяток, может, полтора, — сказал Луис.

Хайме чуть не задохнулся. Ничего себе!

— Но ты только не говори про них никому, Луис! Ты же знаешь людей! Ограбят, уведут, и спасибо не скажут. Лучше бы ты мне их отдал, я бы их в сейф спрятал, все сохранней, чем просто так в доме держать!

— Возможно. Но я, собственно не за этим, сеньор Смилянски, — вежливо продолжил молодой человек. — Я бы хотел попросить вас об одолжении.

— Конечно, — заторопился Хайме. — Помогу, чем смогу.

— Вы же из России?

— Ну, не совсем. Мама и бабушка родились там, а я — уже тут.

— Но русский язык вы знаете?

— Ой, нет, сынок! Бабушка моя знала очень хорошо, мать — похуже, пытались они и меня учить, но бесполезно. Кроме нескольких ругательств да пары-тройки поговорок вряд ли что вспомню.

— Так вы не читаете по-русски? — огорчился Луис.

— Нет, к сожалению. Зато знаю, кто читает! Сол Шейнкман! У него дома все заставлено книгами на русском.

Солу тоже было хорошо за семьдесят, и родился он не в Аргентине, а в Витебске. Успел окончить там три класса школы, прежде, чем отец, скромный управляющий местным отделением Крестьянского банка, решил не испытывать судьбу, а свалить от всей этой гойской смуты куда глаза глядят. Какими-то неведомыми путями эти глаза завели его на другой континент, где он и обосновался, сохранив при этом традиционную для еврейских беженцев любовь к русской культуре и презрение к культуре аборигенов. Поэтому и сына он решил воспитать на лучших образцах настоящей литературы, а не на местном суррогате, которого он не знал и знать не хотел. Так что вместо того, чтобы гонять с мальчишками мяч, Сол прилежно учил с мамой русские буквы.

Опять же, как все дети еврейских эмигрантов, он счастливо соединил в себе обе культуры, и в Ла Плате считался интеллектуалом.

Сол водрузил очки на нос, не торопясь, развязал тесемки папок, вытащенных Луисом из большого застекленного шкафа в бабушкиной спальне, и начал перебирать бумаги. Наряду с пожелтевшими от времени листами, попадались и довольно свежие, Сол раскладывал их, пробегая глазами, на две стопки. Некоторые страницы были сшиты между собой, другие — разрознены. На одних была проставлена дата, на других — нет. Луис и Хайме внимательно следили за неторопливым священнодействием Шейнкмана. А Хайме еще и пытался понять, где же, пропади они пропадом, хранила сеньора Мария свои бриллианты. Поэтому время от времени вертел головой, даже открывал рот — так и подмывал спросить, но мешать интеллектуалу, разбиравшему архив, не смел.

Наконец, Сол снял очки, протер их большим носовым платком, вновь водрузил на нос и внимательно осмотрел Хайме и Луиса.

— Тут, друзья мои, в основном письма. Только странно, что все они не отправлены. Очевидно, сеньора Мария писала кому-то, кто не мог их получить, иначе, конечно же, послания дошли бы до адресата.

Хайме важно покивал. Письма-шмисьма, у старой сеньоры полон дом бриллиантов, а Сол про какие-то бумажки. Впрочем, не дай Бог этому интеллектуалу узнать про камушки. Он с его полным отсутствием деловой хватки устроит бедному мальчику продажу этих бриллиантов по бросовой цене. Хайме старался не думать о сумме, которую сам озвучил, убеждая себя, что Сол провернет гешефт еще хуже.

— А вы понимаете бабушкин почерк? — осведомился Луис.

— У нее прекрасный ровный почерк, каким нас учили писать в старое время, — вздохнул Шейнкман. — Сейчас так уже не пишут. Сейчас корябают как курица лапой, ничего не разберешь. Мне внуки пишут из Америки — я половину не понимаю из того, что они пишут. А нас по рукам линейкой били!

Луис дослушал тираду до конца и продолжил:

— А вы не смогли бы взять на себя труд перевести их на испанский? Я заплачу, — заторопился он, видя, что Сол открыл рот, чтобы что-то сказать.

Сол закрыл рот.

— Денег мне не надо, я не нуждаюсь, — сухо сказал он. — А перевести — попробую. Хотя придется кое-что вспомнить, все-таки я много лет этим языком активно не пользовался.

ПИСЬМА СЕНЬОРЫ МАРИИ

…боялась, что у Луиса будет гемофилия! Когда Катя забеременела, я была сама не своя. Знаете, как это страшно? Впрочем, что я вам говорю, конечно, вы знаете. Слава Богу, родился здоровый крепкий мальчик. Как странно любить внука. Я вспоминаю нашу бабушку и постоянно думаю о том, любила ли она нас? Понятно, что любила. Но почему она решила жить в такой дали? Я все понимаю, трудные отношения с сыном, с невесткой, глубокое презрение к их нездоровому, на её взгляд, увлечению мистикой, но уехать от внуков? Я смотрю на маленького Луиса — как от него уехать? Разве это возможно? Смотрю, не отрываясь, и представляю, каким он будет, когда вырастет — безумно хочется увидеть его взрослым. Мне же всего 45 лет, и я надеюсь увидеть его взрослым сильным мужчиной и даже погулять на его свадьбе, почему нет?! Никогда не видела такого красивого и такого разумного ребенка. Все время хочется говорить только о нем. Господи, какое счастье, что он родился здесь, в не самой благополучной и не самой богатой стране, но хотя бы вдали от театра военных действий. Да, девочки, в Европе опять война и опять с немцами. Все повторилось. Дюбуа рвется домой, в только что освобожденный Париж, Катя, естественно, хочет ехать с ним. Вот только Луиса я им не отдам. Нечего такой крохе…

… В кого пошла эта девочка? Насколько благоразумным был ее отец! Неужели в мать? Кошмар. Я часто думаю, что девочке отец нужен даже больше, чем мальчику. Но ее отец лежит на холодном снегу и смотрит незнакомым взглядом в сумеречное небо. Он меня больше не видит, он не слышит, как я плачу, как тормошу его, как чьи-то чужие руки отрывают меня от него, пытаются куда-то вести, но я не хочу, я вырываюсь от них и с плачем бегу, куда глаза глядят. Только потом я с удивлением обнаружу, что беременна, и, конечно же, оставлю ребенка. Я так надеялась, что это будет мальчик и что он будет похож на Андрея! Но это оказалась девочка и она похожа на меня. Такая же, прости Господи! Не удивлюсь, если и она мечтает, чтобы кто-нибудь взял, да и выпорол ее как следует ремнем, до кровавых рубцов на ягодицах. Не удивлюсь, если этот Дюбуа сечет ее по вечерам. Я, во всяком случае, думаю, что зря я ее не порола. Надо бы, может, польза была б.

Теперь, кажется, я начинаю понимать маму. Но у моей-то мамы, кроме меня были еще Катя с Юлей, а у меня — только маленький Луис, полуфранцуз, полурусский с аргентинским паспортом. Юля, а что с Катей? Ты что-то слышала о ней? Я ведь так ничего и не знаю. Последний раз мы говорили о ней, когда уезжали из Самары. Жива ли?

Как поживает твой сын? Ты писала, что с войны он вернулся не один, а привез какую-то русскую девушку? Все ли у вас благополучно? Впрочем, в Англии все всегда благополучно. Но я не хотела бы жить там. Привыкла здесь. И к счастью, отсюда очень далеко до любого места на этой планете. Меня это вполне устраивает.

…странно. Сегодня Луис пришел из школы. Я как всегда усадила его обедать, несмотря на отчаянное сопротивление, у них там какой-то football match[31], и ему непременно нужно быть на поле с друзьями. Он, кажется, halfback[32], я в этом не разбираюсь. Эта страна вся поголовно помешана на футболе, даже девочки. Думаю, именно в этом причина — в девочках. Сорванцу всего 11, но он уже заглядывается на местных красоток, которые, надо отдать им должное, прекрасны: черные вьющиеся волосы, украшенные алыми лентами, длинные тонкие ноги. Была бы я мужчиной, наверное, влюблялась бы в них без памяти, несмотря на то, что на мой вкус примесь индейской крови основательно подпортила им испанский тип внешности. Почти у всех широкие скулы и чуть сплюснутые носы, но при этом такие быстрые глазки и такой бурный нрав, что… Вот и Луис, наверняка, присмотрел себе уже какую-нибудь Кармен и торопится покрасоваться перед ней на football stadium[33]. Но с бабушкой Марией такие номера не проходят. Прежде всего — обед, стол, накрытый скатертью, обязательно суп — и обязательно из супницы! Мальчик должен с самого юного возраста знать, как пользоваться ножом и вилкой и как элегантно есть жидкие блюда. Тут все едят суп, причмокивая и прихлюпывая, но Луис таким не будет ни за что.

Вечером придется постирать ему одежду, он всегда возвращается со своего stadium такой испачканный! Он будет спать, дергаясь во сне, заново переживая этот длинный день и страдая по своей широконосой Кармен. А я буду смотреть на него и не смогу насмотреться. Боже, какой красивый ребенок!

Девочки! Вам бы он тоже понравился, я не сомневаюсь! И если бы Господь привел и вам увидеть собственных внуков, то я точно так же не могла бы налюбоваться ими, уверена.

Но вы навсегда остались юными красавицами, милые мои сестры. Одна я у вас бабушка. Я уже не «добрый толстый Туту», а сильно погрузневшая пожилая женщина, у которой опухают ноги, проблемы с пищеварением и для чтения необходимы очки.

Знаете, мне очень не хватает папы. Я всегда была к нему очень привязана, но чем старше становлюсь, тем больше мне его не хватает, вот такой парадокс.

И, конечно же, не хватает моей милой Насти. Помните, как мы подписывали наши письма и подарки? ОТМА — Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Потом из чувства справедливости добавили еще одну А — Алексея, но все равно понимали, что речь-то идет именно о нас, двух парах: большой — Оля и Таня, и маленькой — Швыбзик и я. Как-то Mama et Papa умудрились, что у нас практически одна и та же разница в возрасте: мы рождались с завидным постоянством каждые два года, но вот поди ж ты, разделились на двойки, «большую пару» и «малую пару». Забавно. А помните, как я плакала, когда вы пытались меня убедить, что я — приемыш, и что мама с папой — не мои Mama et Papa? Как я рыдала, Боже, как я рыдала! Я и сейчас, когда вспоминаю об этом, готова зарыдать. Зачем вы так делали? Как дети жестоки! Но я вас давно простила. Теперь-то какие могут быть у нас счеты, когда ОТА лежат где-то в уральских лесах, а на задворках мира доживает свои дни одинокая М.

Ну, что ж, Юлия, вот и ты стала бабушкой! Какое счастье, правда?! Я так рада, что у тебя родился внук, и что это — мальчик. Не мне тебе объяснять, насколько мальчикам легче в этом мире, чем девочкам. Как твои отношения с невесткой после рождения маленького Александра? Наладились? Я очень на это надеюсь. Во всяком случае, она не бросила младенца, как моя неблагодарная дочь, даже думать о ней не хочу.

Ты пишешь, что сестра Катя умерла от голода в Петербурге, то есть, в Ленинграде? Это ужасно! Мне ее так жалко, несмотря на то, что ее мужа я всегда терпеть не могла. Но эта мучительная смерть! Бедная наша девочка! Не дай Бог никому пережить такое, будем надеяться, что и нас, и детей наших минует чаша сия. А особенно — внуков. Как твой сын? Счастлив? Впрочем, что я спрашиваю, конечно, счастлив!

Часто ли ты вспоминаешь Романа? Как злая судьба отняла у нас обоих возлюбленных, да еще одновременно! Но ты хотя бы смогла проститься со своим. Есть ли у тебя возможность ездить в Харбин на его могилу? Если да, то это очень, очень хорошо. У меня такой возможности нет.

Ох, хватит плакать и стенать! Зато та же судьба подарила нам чудесных внуков, самых прекрасных мальчиков, которых только можно представить! Нам ли роптать на Господа? Все справедливо в этом мире, все справедливо…

…не поехала к бабушке в Данию? А зачем? Что бы она смогла сделать? И захотела ли бы признать меня? Это после всех самозванок, которые постоянно стремились с ней встретиться! Я бы не смогла пережить такое унижение, если бы мне отказали в аудиенции, как очередной самозванке. И вообще, мне больше совсем не хотелось ни дворцов, ни общественной жизни, даже такой скромной, какую вели бабушка и тети. Знаете, девочки, мне всегда казалось, что бабушка больше всех любит тетю Ксению, так что, думаю, ее вполне устроили шесть внуков от любимой дочери. Зачем ей еще одна внучка, эта обуза, что может в корне изменить всю жизнь? Если уж она не признала тети Олиного мужа и не любила их детей, на что им была нужна я? Нет, благодарю. Недавно прочитала очередную статью об Анне Андерсон. Швыбз, эта мужичка выдает себя за тебя, можешь представить? Очередная попытка нажиться, спекулируя на наших именах. Какое кощунство, особенно если знаешь, как мы все умерли.

Половина двенадцатого, я устала! Доброй ночи, милый Луис. Пусть тебе приснится твоя прелестница с красной лентой в черных волосах. Твоя бабушка предпочитала белые ленты, они ей шли больше. Но я буду любить и твоих широконосых, лишь бы они любили тебя, да лишь бы дожить. Доброй ночи, Катя, непутевая, но до боли любимая дочь моя. Доброй ночи, мама, доброй ночи папа, доброй ночи ОТА, доброй ночи A.

Приложение

ОТШЕЛЬНИК ИЗ СЕНТ ХЕЛЬЕРА

ХАННА СПРАУТ

журнал «Литературное Обозрение»

№ 6, 17.11.2018 г.

(Hanna Sprout «Hermit of St Helier» «Literary Review», # 6, 17.11.2018)

Мы встретились с сэром Александром Бакторном в его доме, купленном в прошлом году на острове Джерси, в округе Сент Хельер. Довольно неожиданное решение для профессора, всю жизнь окруженного юными студентами в шумном Оксфорде. Три часа на пароме до острова, от которого ближе до Франции, чем до Англии, и который представляет собой довольно забавное явление в современном мире.

Он встречает меня на подъезде к дому — в этом переулке у зданий нет номеров, и если не знать, где находится тот или иной дом, то найти его довольно трудно.

Сэр Бакторн одет в потрепанный свитер, джинсы и мокасины на босу ногу. Незадолго до моего приезда он работал в саду: чистил небольшой пруд, в котором плавают золотые рыбки.

Он предлагает пройти в дом, но я предпочитаю сидеть на скамейке в саду, любоваться огромными деревьями, окружающими усадьбу, пить традиционный чай и беседовать, глядя на неторопливые движения грациозных рыбок.

Решение переехать на Острова — это стремление к тишине и покою?

— Знаете, мне в этом году исполнилось 70 лет. Я не знаю, сколько мне осталось, поэтому мне действительно хочется немного побыть с самим собой. Тем более, что самим с собой мне всегда было интересно.

Давайте поговорим о вашей книге. Почему вас заинтересовала история гибели последнего русского царя — мне понятно. Вы всю жизнь занимались русской историей и тем более ваши родные, насколько мне известно, родом из тех мест, где был убит царь Николай. Но почему именно Мария? Ведь большинство исследователей из всех дочерей царя активней всего интересуются Анастасией?

— Вы, я вижу, хорошо подготовились к интервью, однако, как и все журналисты, довольно поверхностно, не обижайтесь. Я понимаю, это издержки профессии, невозможно быть специалистом во всех областях. Прежде всего, скажите, известно ли вам, за кого выдавало себя большинство самозванцев?

Анастасия?

— Вовсе нет! Самое большое количество самозванцев — это те, кто выдавал себя за чудом спасшегося царевича Алексея. Их — 81 человек! Лже-Анастасий — всего 33. Ровно столько же — Лже-Татьян. При этом мы с вами насчитаем 28 женщин, выдававших себя за чудом спасшуюся Ольгу, и… вы хорошо сидите? 53 Марии! Образ именно этой дочери царя наиболее привлекал самозванок всех наций, но при этом — наименее известен. По странной иронии судьбы больше всего растиражирован образ Анастасии — благодаря кинематографу, конечно же. Ну, и ореол младшей дочери, юной красавицы, которой она вовсе не была. Была она маленьким чертенком, великолепно умевшим представлять в лицах и легко ранившим людей острым словцом. Многие из тех, кто был близок ко двору, вспоминают, что в паре Мария — Анастасия лидером была как раз младшая сестра, что Мария всегда шла у нее на поводу. Но говоря об известности, не будем забывать и об эффекте Анны Андерсон, почему — то наиболее знаменитой самозванки. Именно она сделала Анастасию самой популярной из всех дочерей Николая II. Кажется, на современном жаргоне это называется «бренд»?

Вы владеете модной терминологией? Сказывается долгое общение со студентами.

А знаете, какой вопрос чаще всего задают те, кто прочел ваш роман?

— Не томите меня, я страстно желаю узнать!

Вы удивитесь, но многие так и не поняли: кто же спасся? Выжила Мария или нет? Многие восприняли это так, что или Клодет Сорель повредилась в уме, или у Марии Николаевны шизофрения, раздвоение личности. В конце романа обе женщины сливаются в одну, причем, в разных концах света. Что это, господин писатель? Как бы вы объяснили этот феномен?

— Никак.

И все? Это все, что вы можете сказать по этому поводу?

— Естественно. А чего вы ждали? Что я пущусь в пространные объяснения, что произошло на самом деле? Никто не знает того, что произошло на самом деле. Гибель царской семьи — это одна из самых страшных и нераскрытых тайн XX века.

Отчего же? Есть же исторические документы, материалы следствия, найдены тела, в конце концов!

— Ничего подобного. Все, что нам известно о расстреле царской семьи — это один-единственный документ, который называется «Записка Юровского». Вы знаете, кто такой Юровский?

Насколько мне известно, его называют убийцей Николая.

— Что ж, опять же, вы хорошо подготовились, слава интернету. Сын стекольщика и швеи, восьмой из их десяти детей. Близкий друг Свердлова. Имел в Екатеринбурге часовую мастерскую и фотоателье, а в первую мировую — фельдшер. После революции все в том же Екатеринбурге был членом коллегии областной ЧК и председателем следственной комиссии революционного трибунала. С отрядом красногвардейцев ходил по домам богачей и отбирал ценности для оплаты революционной войны с Германией, изъятое — а попросту, награбленное — передавал комиссару Государственного банка Войкову. В июле 1918 Юровский стал комендантом ипатьевского дома и возглавил непосредственное исполнение расстрела царской семьи в ночь с 16 на 17 июля.

После того, как красные в 1919 отбили Екатеринбург, был председателем губчека, заведовал «золотым» отделом в государственном хранилище ценностей в Москве — Гохране, был директором Политехнического музея. И что самое интересное — не был репрессирован, умер в 1938 году своей смертью.

Вот этот-то человек, которого считают убийцей Николая, подробнейшим образом рассказал, как была уничтожена семья последнего русского царя в так называемой «Записке». Правда, многие ученые сходятся во мнении, что эта «Записка» — запись известного большевистского историка Покровского со слов Юровского. Так что документ, конечно, ценнейший, да только достоверность его сомнительна.

Но ведь это далеко не единственный документ. А как же расследование Николая Соколова?

— Николай Алексеевич Соколов был назначен главой следственной группы 7 февраля 1919 года. Через 6 месяцев после гибели семьи. Вы знаете, что такое февраль на Урале? Это скованная морозом каменная земля, так что основные поиски и раскопки он вел весной и летом, когда с момента расстрела прошло еще больше времени. Не забывайте, что в июле 1919 Екатеринбург был отбит красными, и на этом непосредственная работа на месте предполагаемого преступления закончилась. И не забывайте, что основную работу по допросу свидетелей и подозреваемых провели предыдущие следователи, искавшие царя еще до Соколова — Наметкин и Сергеев. При этом часть очевидцев скоропостижно скончалась — как охранник Матвеев, или была скоропалительно расстреляна — как охранник Летемин. Все остальные «свидетельства» были сделаны гораздо позже, в том числе, написана книга генерала Дитерихса, опубликованы материалы Р. Вильтона — все это постфактум, постфактум. И опять же, опираясь на данные того же Соколова.

То есть, вы предполагаете, что царская семья не была расстреляна?

— Нет, я этого не предполагаю. Иначе они бы объявились рано или поздно. Что-то непременно стало бы известно, живые люди бесследно не исчезают. Лучшим доказательством того, что они погибли, как раз и является тот факт, что с июля 1918 года о них нет никаких сведений. Не могла целая семья затаиться настолько, что вот уже сто лет ничего о них не известно. Скорее всего, они действительно были расстреляны в Екатеринбурге. Но вот как, когда и где — это совсем другой вопрос, на который мы вряд ли теперь получим ответ. Это такая же загадка, как убийство Кеннеди. Все знают, что он был убит и есть доказательства, что это сделал убийца-одиночка Ли Харви Освальд. Но вот так ли это — с полной уверенностью неизвестно, ибо есть серьезные сомнения в достоверности официальной версии — выводов комиссии Уоррена.

Другое дело, что тогда, в той неразберихе 18-го года, кто-то мог выжить, это да.

Простите, но ведь тела семьи найдены и доказано, что это именно они!

— Кем доказано?

Генетической экспертизой.

— Госпожа Спраут, вы пытаетесь уверить меня, что чудесным образом найденные тела — это Николай II и его семья? Давайте все-таки обратимся к фактам.

Во-первых, рассмотрим историю того, как они были найдены. В 1976 году некий консультант министра внутренних дел СССР, известный киносценарист Гелий Рябов, автор популярного сериала «Рожденная революцией», в котором воспевал тех, кто как раз и расстрелял царя и его детей, так вот, этот самый Рябов заинтересовался историей гибели венценосной семьи. Так как он, будучи обласканным властями и их органами, имел доступ к самым разным документам, то, конечно же, ознакомился с запрещенной в то время «Запиской Юровского». Вместе с уральским любителем-краеведом геологом Александром Авдониным, они, основываясь на этой самой «Записке», начинают искать тела. И — о, чудо! — находят! Причем, точнехонько согласно описаниям члена коллегии Чрезвычайной Комиссии Екатеринбурга Якова Михайловича Юровского. И с тех пор из документа в документ переходит информация о том, что летом 1979 года, в районе бывшей будки переезда 184 км Горнозаводской линии железной дороги, в Поросенковом Логу группа любителей обнаружила захоронение девяти человек, которое, как было установлено, является захоронением всех лиц, расстрелянных в Ипатьевском доме.

А это не так?

— А давайте, вы сама ответите на этот вопрос, хорошо? Вот вам вводные данные. 22 сентября 1977 года сносится дом Ипатьева. Председатель КГБ Андропов очень не хочет, чтобы в 1978 году — это год 110-летия со дня рождения Николая Романова и 60-летия со дня его предполагаемого расстрела — город Свердловск привлек внимание иностранцев. Свердловск — город в ту пору закрытый, с большим количеством военных объектов. Да и времена изменились, привлекать внимание мировой общественности к убийству детей советскому руководству было вовсе не желательно. Итак, в 1977 году дом Ипатьева снесен.

К тому же, в апреле 1979 года Свердловск потрясен эпидемией так называемой «сибирской язвы». На протяжении нескольких недель жители одного из районов города умирают по 5 человек в день, «Голос Америки» передает, что это следствие выброса в атмосферу некоего биологического оружия. Официальная версия — отравление мясом зараженного скота из разрытого скотомогильника. Офицеры 32-го военного городка переведены на казарменное положение, в город прибывают высокие чины министерства обороны СССР. Студентов-медиков мобилизуют на борьбу с заболеванием, часть из них категорически отказывается, опасаясь за собственную жизнь.

И в это время двое любителей самостоятельно раскапывают какие-то могилы в районе деревни Коптяки? И на это никто не обращает внимания? После того, как по официальной версии почти сто человек насмерть отравились из-за разрытого скотомогильника? А эти двое роют — и хоть бы что. Вы в это верите? Тем более, что «захоронение», о котором идет речь, находится совсем рядом с железной дорогой, по которой все это время проезжают пассажирские поезда. И, конечно же, копальщики с первого же, так сказать, захода находят кости, которые немедленно объявляют останками царской семьи. На основании чего, позвольте вас спросить?

Но вы же сами сказали — «Записка Юровского».

— Отлично! Только к этой «Записке» мы еще вернемся и подробнейше ее рассмотрим. Пока поверьте, что «описание» места захоронения — чистая фикция. А они — напоминаю — основываются исключительно на этом документе. Достоверность которого под большим сомнением.

Идем дальше. Что делает нормальный человек, когда у него в руках оказывается такая находка? Естественно, начинает проверять. Вот вам один пример: вы считаете, что у вас в руках череп Николая Второго. Тогда на нем должна сохраниться костная мозоль от удара сабли некоего японского фанатика. Известная история. В 1891 году 23-летний цесаревич Николай путешествует по Стране Восходящего Солнца, к его коляске бросается странный полицейский и, пока того не связали, успевает нанести несколько ударов. Причины, по которым он это сделал, не ясны по сию пору. Так вот, от таких сильных сабельных ударов после заживления остается след. Вполне достаточный признак. А его ни на одном из черепов нет.

Теперь, что дальше делают наши герои, Рябов и Авдонин? Рябов возвращается в Москву, взяв один из черепов с собой! Еще два, так и быть, оставил у Авдонина. Большего кощунства — не только над телами! Над исторической наукой! — и представить невозможно! Мало того, через год выкопанные кости эти два «исследователя» вновь зарывают. Это вообще уму непостижимо! Причем, не на том же месте, а вблизи могильника в ящике из-под патронов. Тайно разрыли на виду у всех, а потом так же тайно зарыли, и опять никто ни о чем не догадался. Вы читали про Гарри Поттера? По-моему, здесь тот же уровень достоверности.

Действительно, как-то странно выглядит…

— Да что там «странно»! Главное — совершенно бессмысленно. И в эту бессмыслицу нас заставляют поверить. Дальше история развивается еще круче. Через десять лет, в 1989 году, когда вовсю идет «перестройка» и говорить можно о чем угодно, господин Рябов устраивает сенсацию, рассказав всему миру, что он обнаружил останки царской семьи. Одновременно он же публикует «Записку» Юровского. К тому времени он рассорился с Авдониным. И это тоже странно. Что они не поделили, как вы думаете?

Славу?

— Возможно. Но продолжим. В июле 1991 года на Коптяковской дороге начинаются на этот раз уже официальные раскопки — и вновь чудо! Конечно же, исследователи находят захоронение, и опять точнехонько в том месте, которое указали Юровский с Рябовым. Просто невиданное счастье. По-прежнему поражает профессионализм трудящихся. 20 различных специалистов под проливным дождем выгребают останки из ямы. Кости извлекаются лопатами и сваливаются в деревянные ящики. Все это время банда — иначе не назовешь — так называемых исследователей топчется на площади в несколько метров в непролазной грязи, окончательно и бесповоротно хороня в ней все то, что еще можно было бы идентифицировать.

Из костей составляют девять скелетов. Неожиданно. Расстреляно-то было одиннадцать человек. Как быть?

И как?

— Очень просто. Искать еще двоих. А, кто ищет, тот, как известно, всегда находит. Об этом есть прелестная советская песенка. Отсутствие двух человек тут же объяснили воспоминания все тех же чекистов, которые врать, конечно же, не будут. Это сарказм, не выдавайте это за мое личное мнение, пожалуйста. Так вот, ряд этих самых чекистов упоминал об отдельном уничтожении тел мальчика и женщины. Мальчик — понятно, царевич Алексей, а вот кто женщина? Насмотревшись фильмов, решили, что Анастасия. Потом решили: нет, Мария! Ведь по версии следствия, именно их тела были сожжены и уничтожены после расстрела. Почему именно их? Никто не стал утруждать себя каким-то логическим объяснением. В захоронении отсутствуют Алексей и Мария. И точка. Действительно, а кто же еще? Стали искать теперь их. И нашли! Так стало ясно, что найти можно все, что угодно, было бы желание.

Нашли так же, как и до того?

— Что вы, гораздо хуже! В 2007 году на охоту вышли очередные любители. Их, правда, элегантно назвали «группа уральских историков и поисковиков». Если перевести на нормальный язык — дилетанты. От себя добавлю — безмозглые. Они для собственного удовольствия по выходным дням проводили раскопки в районе Старой Коптяковской дороги, всего в 70 метрах от захоронения останков девяти человек, найденных в 1991 году. Понимаете? Нагрузив рюкзачки, поисковики военно-исторического клуба по воскресеньям с друзьями и родственниками — они в этом признаются сами, не понимая, насколько это чудовищно звучит для ученого! — отправлялись в поход вершить историю. Могло это предприятие окончиться чем-то, кроме невиданной удачи? Естественно, нет. Иначе было бы неудобно перед друзьями и родственниками!

Вы крайне саркастичны по отношению к этим энтузиастам.

— А как же! Терпеть не могу напыщенных дилетантов, которые вместо истории создают миф. Чего в этом больше — дурости или подлости, я сказать затрудняюсь.

Но вы наверняка слышали поговорку, мол, Ноев Ковчег строили любители, а «Титаник» — профессионалы. Результаты известны.

— О, да! Это любимая присказка тех, кто не желает учиться, не желает серьезно и вдумчиво разрабатывать суть проблемы, а считает, что кавалерийским наскоком все можно решить гораздо лучше, чем академическими изысканиями. Поймите, большевики вдолбили в мозги людей вот это вот легкомысленное отношение к профессии, создав страну дилетантов, в которой кухарок учили управлять государством.

Примерно в таком же духе — про ковчег и «Титаник» и рассуждали наши с вами герои, которые воскресным днем, закинув на плечи лопаты, отправлялись быстренько сделать то, чего не удалось сделать профессионалам сыска по горячим следам. Естественно, у туристов с лопатами все получилось гораздо лучше. Атака легкой кавалерии увенчалась невиданным успехом.

Нашли?

— Безусловно! Один из них писал потом, что обратил внимание на заросли крапивы, в которых местность понижалась. Он потыкал там щупом — знаете, такая палка с металлическим стержнем, и моментально обнаружил большое количество древесного угля. Тут-то бы и позвать друзей и родственников и начать бешеную активную работу — ведь нашел же! Но не таков наш герой. Он пошел… обедать, не сказав никому ни слова. Вам это не странно?

Действительно, несколько нелогичное действие.

— Нелогичное — это understatement. Он продолжил работу в одиночку, в стороне от других. А те, как сами понимаете, на это внимания никакого не обратили. А что такого? Копает себе в сторонке человек и копает. Они там все такие. Много, видно, было таких — в сторонке. Тут наш любитель натыкается на что-то, что с уверенностью определяет как кусок тазовой кости человека. Позвал товарищей, вместе немножко покопались — тут же нашли ещё кость, и на этот раз прямо на месте определили, что она — от черепа.

Понимаете, насколько хорошо они провели выходной день? На свежем воздухе, с друзьями, немного физической активности — и сделали открытие мирового значения. Энтузиасты потыкали острой палочкой в землю — и нашли недостающие элементы. Найдены тела Алексея и Марии, паззл сложился. Почему Алексея и Марии? А кого же еще? Какая экспертиза? И так все ясно!

То есть, вы не допускаете, что даже при всей безобразной организации поисков могло случиться так, что нашли действительно останки царской семьи?

— Есть расхожее мнение, что если дать обезьяне достаточно долго стучать по клавиатуре компьютера, то она в какой-то момент напишет великий роман. Теоретически такое возможно, но в действительности вряд ли реально.

Но ведь генетическая экспертиза подтвердила, что это останки именно Романовых?

— Ох уж эта генетическая экспертиза! Священные слова, не оставляющие ни малейшего сомнения в достоверности! Истина в последней инстанции! Все приводят эту так называемую генетическую экспертизу в качестве неопровержимого доказательства. Куда ни кинься — везде «но ведь генетическая экспертиза подтвердила!». Давайте рассмотрим с вами, что это был за зверь такой.

Давайте! Вообще, все это похоже на детективный роман!

— Который еще ждет своего автора. Итак, генетика. Начнем с того, что первое время драгоценные останки, за которыми столько времени охотились ученые, просто лежали на полу в милицейском тире. Затем их перенесли в здание судебно-медицинской клиники и… положили на стол. Опять просто так. Непокрытыми. Без создания должных климатических условий. Похоже, что судмедэксперты Екатеринбурга мало чем отличались по уровню профессионализма от туристов-любителей. Высокопоставленные гости получали на сувениры останки «венценосной семьи», а так называемые ученые позировали перед журналистами с костями в голых руках! Даже без перчаток! Если покопаетесь в вашем любимом интернете, то найдете известный снимок, где позируют такие «специалисты».

Но дальше будет еще хуже, хотя, казалось, куда уж хуже-то. Для проведения экспертизы из костей выпиливают фрагменты, так называемые шайбы. Ну, так вот, эти кости и распилили. Очень профессионально. Что навсегда лишило исследователей возможности установить точный рост погребенных людей. А это — один из важнейших параметров идентификации.

Но вернемся к генетике. Я советовался со специалистами — все же область моих интересов довольно далека от естественных наук. Они утверждают, что митохондриальный анализ ДНК достаточно надежен для определения личности человека, замешанного в криминале, но вовсе не бесспорен для определения степени родства, не может признаваться абсолютно надежным, как подвергающийся мутациям. Особенно, если образцы тканей — не современные. ДНК не всегда поддается надежному восстановлению. Например, в свое время пытались провести генетическую экспертизу останков одной из лже-Марий, Алины Карамидас, жившей в Южной Африке. Из-за жаркого и влажного климата эти останки настолько разложились, настолько были загрязнены внешними включениями, что необходимые исследования провести не удалось. А ведь между ее смертью и эксгумацией тела прошло менее 40 лет. Что же говорить об останках, пролежавших в два раза дольше?

Но на Урале климат не влажный и уж тем более не жаркий?

— Так и лежали останки не в обитом атласом гробу, а прямо в земле, в грязи, под дорогой, по которой ходили и ездили. Они неоднократно выкапывались и перезакапывались, почему же они должны были настолько сохраниться, что все на 100 % уверены в их идентификации? Ни грана сомнения? А я вам напомню, что русская церковь так и не признала находку останками царской семьи.

Да и проводилась экспертиза, насколько мне известно, со всеми возможными нарушениями. Скажем, почему-то достоверными были признаны только экспертизы нашего Олдермастонского центра криминалистических исследований, Военно-медицинского института Минобороны США и Республиканского центра судебно-медицинской экспертизы минздрава России. Все они дали правительственной комиссии заключение, из которого следует, что «останки, обнаруженные в Екатеринбурге, являются останками Николая II, членов его семьи и приближенных людей». Вот только выводы этой комиссии не подписал ни один из ее членов, кроме председателя — Бориса Немцова. Ну, ему по должности положено было все подписывать не глядя.

Но как-то при этом обходят молчанием тот факт, что крупные сомнения по поводу качества экспертизы выразила группа ученых из Стэнфордского университета и Лос-Аламосской национальной лаборатории, Восточно-Мичиганского университета и Российской академии наук. Они обнаружили серьезные недостатки в проведении ДНК-исследования, нарушение судебных процедур и несоответствие фактическим обстоятельствам. Не буду вдаваться в подробности, но члены зарубежной комиссии тоже не выразили безудержного оптимизма по поводу находки «царских» останков. Вот их мнение: «Анализ ошибок ДНК исследования 1994 года, значительные нарушения судебно-медицинских процедур, несоответствия обстоятельствам дела и, наконец, несовпадение ДНК предполагаемых сестер — речь идет о родной сестре царицы, Елизавете, прах которой захоронен в Иерусалиме — все это свидетельствует против утверждения, что „екатеринбургские останки“ принадлежат членам семьи Романовых».

Так что, дорогая Ханна, пресловутая генетическая экспертиза вовсе ничего не доказала, а, на мой взгляд, только еще больше запутала это и без того сложное дело.

Не буду утомлять вас перечислением всех нестыковок, каждый, кто интересуется историей, вполне может найти все необходимые материалы в открытом доступе. И, поверьте, этого вполне достаточно, чтобы прийти к выводу: вопросов в этом деле гораздо больше, чем ответов.

Ну что ж, признаюсь, вы меня заинтриговали. Но вернемся к вашей книге — вы считаете, что кто-то из семьи мог спастись?

— Безусловно. При той чудовищной неразберихе, которая царила в июле 1918-го, это вполне реально. Почитайте показания следственного дела, там же такой бардак у большевиков царил — уму непостижимо.

Неужели?

— Поверьте мне. Вот вам пример: вы хотите тайно спрятать чьи-то тела, так, чтобы их никто не нашел. Ваши действия?

Вы меня ставите в неудобное положение, сэр Александр! Мне никогда даже в голову не приходило прятать чье-либо тело. Ну, кроме своего, пожалуй.

— Ценю ваш истинно английский юмор. И тем не менее. Сколько человек вы бы посвятили в это крайне интимное дело?

Очевидно, как можно меньше.

— Совершенно справедливо. Как мы говорим: When three know it, all know it (Говоришь по секрету, пойдет по всему свету). А теперь — смотрите, что творит Юровский, наивно рассказывая об этом в своей пресловутой «Записке». Во-первых, он как бы специально сообщает о том, что готовится убийство, даже тем, кому этого знать вовсе не положено. Меняет охрану, отобрав у нее револьверы. Зачем? Загадка. Логического объяснения не нахожу.

Дальше. Вызывается грузовик, чтобы везти трупы за город. Как будто никто не знает, какие там, за Екатеринбургом дороги! Тут и нынешние мощные гиганты — грузовики Kenworth и International — застрянут. Но его это не пугает. Хотя для пущей уверенности он дополнительно поручает своему подручному Ермакову вызвать крестьянские подводы, неимоверно расширяя при этом круг посвященных в преступление, которое предполагалось тщательно скрыть.

Начинается снежный ком: забыли носилки. Как носить трупы? Делается что-то на скорую руку из оглобель и простыней. Никто не догадался проложить дно грузовика, чтобы не перепачкать его кровью. Пришлось опять импровизировать с солдатским сукном. При этом охранники безбожно мародерствуют, сдирая с трупов драгоценности и растаскивая из комнат сувениры «на память». То есть, выставить охрану тоже никто не озаботился. Уровень профессионализма исполнителей понятен?

Да, выглядит довольно бестолково.

— Погодите, главное — впереди. Отправились прятать трупы своих жертв после 3 часов ночи. Вы знаете, когда в июле светает в этих широтах?

Не очень. Часов в шесть?

— Я проверил. В 4:30! То есть, у них оставался час на то, чтобы проехать эти пару десятков верст, сбросить тела в шахту, взорвать ее, обрушив своды, и вернуться обратно, ибо таков был план. Вы в это верите?

Если все должно было случиться под покровом ночи, то верится с трудом.

— Вот в этом и дело. Но и тут, судя по Юровскому, большевики в своем разгильдяйстве превзошли все ожидания. В лесу, в нескольких верстах от Верх-Исетского завода, к ним приблизились люди Ермакова, верхом и в пролетках. Вы представляете себе, кто такие «люди Ермакова»? Это просто хулиганы и бандиты, местные головорезы, которые приехали не тайно хоронить, а убивать. Юровский так и пишет:

«Я спросил Ермакова, что это за люди, зачем они здесь, он мне ответил, что это им приготовленные люди. Зачем их было столько, я и до сих пор не знаю, я услышал только отдельные выкрики: „Мы думали, что нам их сюда живыми дадут, а тут, оказывается, мертвые“. Еще, кажется, версты через 3–4 мы застряли с грузовиком меж двух деревьев». Меж двух деревьев! Прелестно.

Вместо того, чтобы вытягивать грузовик из грязи, «люди Ермакова» кинулись грабить трупы, в чем весьма преуспели, ибо, по свидетельству все того же Юровского, когда тела убиенных перегрузили из грузовика в пролетки, уже рассвело. Это, пожалуй, единственный факт, который вызывает в этом рассказе доверие. Похоже на правду. Солнце встает неумолимо, вне зависимости от желания властей.

Впрочем, у Юровского неожиданно появляются проблески здравого смысла. Вот, что он пишет:

«Часа примерно в два дня — представляете, сколько они возились! — я решил поехать в город, так как было ясно, что трупы надо извлекать из шахты и куда-то перевозить в другое место, так как кроме того, что и слепой бы их обнаружил, место было провалено, ведь люди-то видели, что что-то здесь творилось».

Ну, наконец-то! Через 12 часов после преступления преступник соображает, что у него есть нежелательные свидетели. Правда же, это много говорит о преступнике?

Не знаю. С нетерпением жду продолжения истории.

— Что ж, извольте. И тут же у нашего героя наступает blackout. Что он предпринимает, сообразив, что дело провалено? Цитирую: «…оставил охрану на месте, взял ценности и уехал. Поехал в облисполком и доложил по начальству, сколь все неблагополучно». Понимаете? Он начальству первым делом доложил! Как это по-русски! Дальше там вообще феерия:

«Голощекин вызвал Ермакова, крепко отругал его и отправил извлекать трупы. Одновременно я поручил ему отвезти хлеба, обед, так как там люди почти сутки без сна, голодные, измучены. Там они должны были ждать, когда я приеду. Достать и вытащить трупы оказалось не так просто, и с этим немало помучились. Очевидно, всю ночь возились, так как поздно поехали».

Пошли вторые сутки тайной операции, о которой знает если не весь Екатеринбург, то уж половина — точно. А как подготовлена — загляденье! И вы простите меня, но я не могу не процитировать вам еще один пространный кусок, после которого вам все станет ясно. Наберитесь терпения.

Итак, комиссары пытаются захоронить трупы, чтобы никто об этом не знал.

«…у меня возник план, в случае какой-либо неудачи (да ладно, а до этого, значит, были сплошные удачи?), похоронить их группами в разных местах на проезжей дороге. … Не на чем ехать, нет машины. Направился я в гараж начальника военных перевозок, нет ли каких машин. Оказалась машина, но только начальника… сказал ему, что мне срочно нужна машина. Он: „А, знаю для чего“ (!!!) … Я поехал к начальнику снабжения Урала Войкову добывать бензин или керосин, а также серной кислоты, это на случай, чтобы изуродовать лица, и, кроме того, лопаты (то есть, раньше про лопаты они не подумали?). Все это я добыл (Браво!). В качестве товарища комиссара юстиции Уральской области я распорядился взять из тюрьмы десять подвод без кучеров. Погрузили все и поехали. Туда же направили грузовик. Сам же я остался ждать где-то запропавшего Полушина, „спеца“ по сжиганию…. Но прождав до 11-ти часов вечера, так его и не дождался (чудо, что за организация!). Потом мне сообщили, что он поехал ко мне верхом на лошади, и что он с лошади свалился и повредил себе ногу, и что поехать не может. Имея в виду, что на машине можно снова засесть (на вторые сутки сообразил все же!), уже часов в 12-ть ночи, я верхом, … отправился к месту нахождения трупов. Меня тоже постигла беда. Лошадь запнулась, встала на колени и как-то неловко припала на бок и отдавила мне ногу (да что ж они все с лошадей-то падают!). Я с час или больше пролежал, пока снова смог сесть на лошадь… Приступили копать яму. Она к рассвету почти была готова, ко мне подошел один товарищ и заявил мне, что, несмотря на запрет никого близко не подпускать, откуда-то явился человек, знакомый Ермакова, которого он допустил на расстояние, с которого было видно, что тут что-то роют, так как лежали кучи глины. Так был провален и этот план». Надо же, какая неожиданность! План провалили. Двое суток они бестолково носятся взад-вперед, расширяя круг посвященных, чтобы тайно скрыть место захоронения. Вам это не кажется бредом?

Простите, надеюсь, я вас не утомил?

Что вы, очень интересно, никогда не предполагала, что у комиссаров был такой балаган!

— И при всем при этом мы свято верим в точнейшие, до метра, указания Юровского, где похоронены тела. Страшные комиссары, которые то и дело падают с лошадей, не являются вовремя на важнейшие дела, соображают все только и исключительно post factum[34] — и мы им безоговорочно верим? И, что самое любопытное, находим тела именно там, где эти полудурки их якобы закопали. Как вы думаете, при такой дивной организации и умении хранить тайны, есть вариант, что кто-то из венценосной семьи остался жив?

Теперь — да, начинаю верить, что такая возможность была.

— Вот видите — немного сличения фактов, и картина становится далеко не однозначной.

Но вы же говорили, что лучшим доказательством того, что все они мертвы, является то, что никто за сто лет так и не объявился. Не считая самозванцев, конечно.

— Конечно, скорее всего, они погибли. Но, во-первых, не так и не там, как гласит официальная версия и тела их, боюсь, до сих пор не упокоены. А во-вторых, кто же сказал, что погибли все? Я вполне допускаю, что кто-то мог спастись. При такой-то организации! И почти уверен, что этой спасшейся была Мария. А знаете почему?

Почему?

— Потому что она была единственной — по воспоминаниям все тех же участников убийства — на ком не было корсета с вшитыми в него бриллиантами.

И как это свидетельствует о том, что именно она могла спастись?

— Потому что это тело было не Марии. Пока эти все крайне ответственные товарищи носились взад и вперед, а место, где лежали трупы семьи, выглядело как проходной двор для всех желающих, тело вполне могли подменить, соблазнившись теми самыми бриллиантами, которые были зашиты в корсет. Марию унесли, чтобы спокойно обшарить, а вместо нее положили тело девушки примерно того же возраста. Благо во время гражданской войны недостатка в таких телах не было.

Но ведь она могла быть совсем не похожа на Марию?

— А вы думаете, что они, обладая фотографической памятью, помнили портреты всех членов императорской семьи? Лежит себе юная дева и лежит. А исследователи потом придумали версию, что, мол, зашивали бриллианты в корсеты в Тобольске, когда Мария уже была с родителями и братом в Екатеринбурге.

Звучит логично.

— Абсолютно нелогично. Мария была самой ответственной из сестер, самой сильной и самой крепкой физически. Шутя поднимала учителя Гиббса. Всегда вызывалась всем помочь. Знаете, какая история меня потрясла в свое время в воспоминаниях няньки императорских детей мисс Маргарет Игер? Как-то Мария играла с сестрами, и те, в качестве старших, назначили ей самую паршивую роль — лакея. Тогда она нашла самый элегантный выход из ситуации. «Появилась,… наряженная в кукольные плащ и шляпу, с кучей мелких игрушек в руках, и заявила: „Я не собираюсь быть лакеем! Я буду доброй тётушкой, которая всем привезла подарки!“ Затем раздала игрушки сестрам. Обе старшие пристыжено переглянулись, затем Татьяна сказала: „Так нам и надо. Мы были несправедливы к бедной маленькой Мэри“. Раз и навсегда они усвоили этот урок, и с тех пор всегда считались с сестрой». Вы понимаете, сколько сообразительности и разума нужно, чтобы в столь юном возрасте найти подобный выход из ситуации, да еще со старшими сестрами?

И вот ей-то, самой сильной, самой мудрой и самой ответственной, всегда делавшей первый шаг, не доверили корсета с драгоценностями, который весил килограмма три-четыре, как вспоминают очевидцы. И если даже вдвое преувеличивают вес царских бриллиантов, то поносите-ка на теле килограмма полтора — это ох, как не просто! И за те два с лишним месяца, то семья провела в Ипатьевском доме, ей не изготовили такой корсет? Верится с трудом.

Но вы же утверждаете, что лучшее доказательство того, что вся семья погибла — это тот факт, что никто из них не объявился, не рассказал о себе. Неужели, если бы кто-то спасся, он бы не кричал на весь мир об этом злодеянии?

— А вы подумайте, что может заставить человека скрываться и не заявлять о своем спасении? Скорее всего, сильнейшее душевное потрясение, после которого он решает исчезнуть, раствориться, начать жизнь с нуля. Что может стать таким потрясением для девушки в 19 лет, ни разу еще не любившей, ни пережившей ни одного романтического приключения?

Вы намекаете на то, что описано в вашем романе?

— Мне это показалось наиболее логичным объяснением, почему Мария могла не захотеть объявить о себе urbi et orbi[35]. Из теплой любящей семьи попасть в жестокий, дурно пахнущий мир, пережить смертный ужас расстрела, гибели всех самых любимых, самых близких людей — и практически без перерыва стать сексуальной рабыней. Что может быть страшнее этого? Кстати, это объясняет и почему те, к кому она попала, не решились рассказать о ее чудесном спасении.

Впрочем, я не настаиваю. Это всего лишь моя гипотеза.

Интересно, а она и в жизни была такой же влюбчивой, как в вашей книге?

— Естественно! Любая девушка в ее возрасте испытывает постоянное состояние влюбленности, а если его нет, то чувствует себя крайне неловко. Вы не согласны?

Я не могу служить примером. Я в девятнадцать лет думала об учебе и овладении профессией. Остальное меня стало интересовать много позже.

На этой ноте мне хотелось бы закончить интервью с профессором Бакторном и рекомендовать нашим читателям обязательно прочесть эту странную книгу, в которой рассказана странная история. Насколько вымысел автора перекликается с реальностью? Бог весть. Иногда мне кажется, что все это вполне реально. И иногда я сама представляю себя купеческой дочкой из Самары, ненавидящей свое имя. Или дочерью русского царя, чудом спасшейся от гибели. Или журналисткой, работающей в элитарном журнале для тех, кто носит очки и живет в придуманном мире. Кто я на самом деле? Знаю ли я сама об этом?

Я вглядываюсь в монитор своего ноутбука и пытаюсь понять, кто же из нас троих мне нравится больше. Во мне, наверное, столько же страсти, сколько в Клодет, столько же любви и заботы, сколько в Марии и столько же уверенности в избранном пути, сколько в Ханне Спраут. У меня достаточно времени, чтобы поразмышлять обо всем этом. Мой муж уже давно спит, спит в кроватке и моя маленькая девочка, моя Мэри.

Примечания

1

Речь идет об Анне Андерсон (1896–1984) — одной из наиболее известных женщин, выдававших себя за дочь последнего российского императора Анастасию. Появилась в Берлине в феврале 1920 г. По одной из версий, в действительности Анна Андерсон являлась Франциской Шанцковской, рабочей берлинского завода, выпускавшего взрывчатые вещества.

2

Матвей Давыдович Берман (1898–1939) — высокопоставленный сотрудник ЧК-ОГПУ-НКВД СССР, комиссар госбезопасности 3-го ранга. Начальник ГУЛАГа с 1932 по 1937 г.г..

3

Комуч — Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания. Первое антибольшевистское всероссийское правительство России, созданное в 1918 году в Самаре. В сентябре 1918 г. преобразован в Уфимскую Директорию, объединившую и заменившую собой Комуч. Директория разогнана Колчаком в ноябре 1918 года.

4

Подвойский Н. И. (1880–1948) — видный партийный и военный работник. Член РСДРП с 1901 г., большевик, в Октябрьские дни — член Петроградского Военно-революционного комитета, один из руководителей штурма Зимнего дворца. После революции — член Комитета по военным и морским делам, командующий Петроградским военным округом. В 1919 г. — нарком по военно-морским делам Украины. Последние годы жизни вел пропагандистскую и литературную работу.

5

Морис Метерлинк (1862–1949) — бельгийский писатель, драматург и философ. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1911.

6

monstrous egotist (англ.) — ужасный эгоист.

7

Евгений Степанович Кобылинский (1875–1927) — полковник, начальник Царскосельского караула и особого отряда по охране царской семьи в Тобольске. Впоследствии служил у Колчака, затем — у красных. В 1927 году расстрелян.

8

Кароль II (1893–1953) — король Румынии с 1930 по 1940. Просил руки сначала Ольги, затем Марии. Ему было отказано.

9

understatement (англ.) — слишком слабое высказывание.

10

légitimation (франц.) — легитимация, подтверждение права на что-либо.

11

Филипп Исаевич Голощёкин (1876–1941) — российский революционер, советский государственный и партийный деятель. Один из организаторов расстрела царской семьи. В 1939 г. — арестован, в 1941 — расстрелян.

12

Александр Георгиевич Белобородов (1891–1938) — советский политический и партийный деятель. С января по июль 1918 — председатель Уралсовета.

13

Василий Георгиевич Болдырев (1875–1933) — русский военачальник, генерал-лейтенант, командующий армией. В 1918 — верховный главнокомандующий вооруженными силами Уфимской Директории, после колчаковского переворота уехал на Дальний Восток. После взятия Владивостока красными работал в Новосибирске консультантом плановой комиссии. Член авторского коллектива Сибирской Советской энциклопедии. Расстрелян 20 августа 1933 года.

14

Николай Васильевич Крыленко (1885–1938) — советский государственный и партийный деятель, главковерх Российской Армии после октябрьской революции, отдал приказ всем частям прекратить сопротивление на фронте. Впоследствии председатель ревтрибунала, нарком юстиции РСФСР, прокурор РСФСР, нарком юстиции СССР. Расстрелян 29 июля 1938.

15

Владимир Оскарович Каппель (1883–1920) — русский военачальник, Генерального штаба генерал-лейтенант, в 1919 — командующий Восточным фронтом белых. Один из самых талантливых генералов русской армии. Умер от воспаления легких во время Ледяного похода (1920).

16

Михаил Артемьевич Муравьёв (1880–1918) — подполковник императорской армии, эсер, командир Красной Армии. В 1918 г. был командующим Восточным фронтом красных. 10 июля поднял мятеж, назначил себя главкомом, объявил войну Германии. Советским правительством был объявлен вне закона. Во время попытки ареста по одним данным был убит, по другим — застрелился.

17

Вацетис Иоаким Иоакимович (1873–1938) — полковник императорской армии, советский командарм 2 ранга. С июля 1918 — командующий Восточным фронтом красных, затем — главнокомандующий всеми Вооруженными Силами РСФСР. С 1921 г. на преподавательской работе. Расстрелян 28 июля 1938 года.

18

Михаил Фёдорович Романов (1596–1645) — первый русский царь из династии Романовых. Во время Смуты укрывался с матерью от польско-литовских отрядов в Ипатьевском монастыре в Костроме, в 1613 году был на Земском Соборе избран царем.

19

Марина (Марианна) Юрьевна Мнишек (1588–1614) — дочь сандомирского воеводы, жена Лжедмитрия I, коронованная как русская царица (единственная женщина, коронованная в России до Екатерины I); затем жена следующего самозванца Лжедмитрия II. Активно участвовала во всех основных событиях Смутного времени. После смерти Лжедмитрия II родила в 1611 г. сына Ивана от казачьего атамана Заруцкого. После прихода к власти Романовых ее сын был в 1614 повешен, Заруцкий посажен на кол, а сама Марина скончалась в тюрьме. По преданию прокляла династию Романовых, предсказав, что ни один из них никогда не умрёт своей смертью, и что это будет продолжаться, пока все Романовы не погибнут.

20

Как известно, Николай II отрекся в пользу младшего брата, Михаила Александровича Романова.

21

Гай Муций Сцевола — легендарный римский юноша-патриций. Прославился тем, что, согласно легенде, пытался убить этрусского царя но был схвачен. Когда герою стали угрожать пыткой и смертью, то Сцевола протянул правую руку в огонь и держал её там, пока она не обуглилась. Отвага римлянина так поразила царя, что Муция отпустили. Вошел в историю как символ бесстрашия и стойкости.

22

Речь идет о наркоме НКВД Г. Ягоде, арестованном 5.04.1937. Новый нарком Н. Ежов принялся устранять все кадры прежнего руководителя органов.

23

Владимир Михайлович Курский (1897–1937) — деятель органов госбезопасности, один из руководителей НКВД, комиссар госбезопасности 3 ранга. Входил в ближайшее окружение Н. И.Ежова. В описываемый период — начальник 3 отдела ГУГБ НКВД СССР. По официальной версии застрелился в июле 1937 г.

24

Яков Саулович Агранов (1893–1938) — работник ВЧГ-ОГПУ-НКВД, комиссар госбезопасности 1 ранга, первый заместителя наркома внутренних дел, с декабря 1936 одновременно начальник ГУГБ НКВД СССР. Расстрелян 1 августа 1938 г.

25

Речь идет о Цесарском Владимире Ефимовиче (1895–1940) — старшем майоре госбезопасности, начальнике учетно-регистрационного отдела. Расстрелян в 1940 г.

26

Речь идет о композиции «Blackbird» группы «The Beatles».

27

Князь Трубецкой Владимир Владимирович (1868–1931) — русский морской офицер, контр-адмирал. В первую мировую войну командовал дивизионом миноносцев, линкором «Императрица Мария», в 1916 стал начальником Минной бригады Черноморского флота.

Позже эмигрировал и жил в Париже.

28

les Champs-Élysées (франц.) — Елисейские Поля, одна из главных магистралей Парижа, от площади Согласия до Триумфальной арки.

29

beau monde (франц.) — бомонд, высший свет.

30

She has a ready tongue (англ.) — у нее был острый язык.

31

football match (англ.) — футбольный матч.

32

halfback (англ.) — полузащитник в футболе.

33

football stadium (англ.) — футбольный стадион.

34

Постфактум — лат. post factum: «после сделанного».

35

Urbi et orbi (букв. — «к городу и к миру») — название торжественного папского благословения.

Content

Александр Н. Бакторн
(Саша Виленский)
КЛОДЕТ СОРЕЛЬ

ОБ АВТОРЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

СТРАНИЦА ЭПИГРАФОВ

ДОМ НА ОСТОЖЕНКЕ. МОСКВА, СЕНТЯБРЬ 1934 Г

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ. САМАРА, 1915

МАРИЯ. ТОБОЛЬСК, ВЕСНА 1918

ДОМ НА ОСТОЖЕНКЕ-2. МОСКВА. СЕНТЯБРЬ 1934 Г

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ. МОСКВА, 1917

ЯКОВЛЕВ. ТЮМЕНЬ — ОМСК — ЕКАТЕРИНБУРГ, АПРЕЛЬ-МАЙ 1918

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ, САМАРА, 1918

ДОМ НА ОСТОЖЕНКЕ-3. ДОПРОС. СЕНТЯБРЬ 1934 Г

КЛОДЕТ СОРЕЛЬ, ЕКАТЕРИНБУРГ, 1918

МОСКВА, ЛУБЯНКА, СЕНТЯБРЬ 1934

РАССКАЗ ТЕМНИКОВА. ЕКАТЕРИНБУРГ, 1918

КУЗИН. МОСКВА, АПРЕЛЬ 1938

УССУРИЙСК, ГРАНИЦА С КИТАЕМ, 1923

СВИЯЖСК, ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КЛИНИКА, 1971

НИКОЛАЙ, ПАРИЖ, 1936

ЛУИ ФРЕНСИС АЛЬБЕРТ ВИКТОР НИКОЛАС МАУНТБЕТТЕН, ЛОНДОН, 1979

МАРИЯ РОМАНО, ЛА ПЛАТА, АРГЕНТИНА, 1971 Г

ПИСЬМА СЕНЬОРЫ МАРИИ

Приложение

Примечания