Саша Виленский

ТРЕТИЙ ВЫСТРЕЛ

Все события и персонажи в этой книге являются плодом авторской фантазии, вдохновленной историческими событиями, и никакого отношения к реальным лицам и ситуациям не имеют. Любые совпадения случайны.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТЕРРОРИСТКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДУРА. ТЕЛЬ-АВИВ, 199 3

Водитель пробурчал в микрофон какую-то тарабарщину, из которой я не поняла ни слова. Хорошо, что сидела, потому что когда автобус круто вывернул с остановки, даже мне пришлось ухватиться за поручень, если бы стояла, точно бы упала. Ехать еще долго, так что есть время разобраться в том, как и почему я оказалась понятно где: в глубокой заднице. Но все же складывалось так удачно!

Кстати, вы знаете, что такое нищета? Ни черта вы не знаете. Думаете, нищета — это грязные побирушки, сидящие на тротуарах с жалостливыми надписями на картонке? Бомжи на перекрестках, звенящие мелочью в пластиковых стаканчиках, собирая дань с сердобольных водителей? Нет, дорогие мои. Настоящая нищета начинается с того, что в какой-то момент ловишь себя на мысли: а не присоединиться ли к ним? Вложение в бизнес небольшое — пластиковый стаканчик или кусок картона, но может это поможет получить хоть какие-то деньги? Не разбогатеть, просто выжить. И эта мысль свербит и не отпускает.

Настоящая нищета начинается с твоих идиотских поступков. Например: скромная провинциальная учительница музыки приперлась в Израиль по огромной любви к малознакомому человеку, уверенная, что отправляется на Запад, и теперь ее жизнь, до того, мягко говоря, не сильно шикарная, безусловно, наладится. Перестанешь пытаться сводить концы с концами и начнешь жить по-человечески, думает влюбленная дура. И вот сейчас эта доверчивая девица сорока лет от роду трясется в автобусе из одного конца Большого Тель-Авива к противоположному, чтобы жить у какой-то старушки и заботиться о ней 24 часа семь дней в неделю. Блин, обо мне бы кто позаботился. С ивритом у меня плохо, но главное слово я знаю: «метапелет» — то есть, я. Метапелет — это женщина, ухаживающая за кем-то. На русский этот термин переводят то ли как «сиделка», то ли как «социальный работник», но и то, и другое очень не точно. Я думаю, что точнее будет «рабыня». А как иначе назвать того, чья жизнь посвящена обслуживанию другого человека? Хорошо, назовем эту завидную должность «прислуга». Тоже красиво, как говорится. Поехала в развитую страну, чтобы стать прислугой. Красота, правда же?!

Жить в Израиле, вообще-то, классно, это вам не наш Краснотурбинск. Нет пьяных, нет бандитов, вообще, похоже, уличной преступности никакой, в отличие от нашего благословенного райцентра. Никаких пустых полок в магазинах, никаких забот о пропитании, никаких бытовых проблем. Но все это — если у тебя есть деньги. А вот как раз их — то у меня и нет. Что значит «нет»? Тут многие думают, что «нет денег» — это значит, что ты не успел взять наличные из банкомата. Но скажите, как называется ситуация, когда у тебя в кармане несколько шекелей медными монетами, которые ты, краснея от стыда, высыпаешь водителю автобуса, а тот, глянув мельком точно ли там насыпано, отрывает тебе крохотный билетик? И ты с этой бумажкой в руках едешь и думаешь: что, если ничего с этой старушкой не выгорит, как обратно-то возвращаться? И куда? Опять надо будет что-то искать, придумывать, изобретать. Ладно, будем надеяться на лучшее, а там пусть будет как будет.

— Кикар а-Медина! — на этот раз довольно внятно прозвучало в динамиках, автобус тряхнуло, я вскочила, бросилась к выходу. Есть у израильских водителей манера не дожидаться пока все выйдут и резко дергать вперед, закрывая двери. А застрявшие пассажиры будут громко вопить: «Нехаг! Нехаг![1]» Тогда он — снова резко — затормозит, все, кто стоял, а не сидел, попадают, безуспешно хватаясь за поручни, и двери снова с шипением откроются. Так что всегда лучше выскочить первым. Целее будешь.

В последнее время к и так не особо приятной поездке в автобусе добавился страх за свою жизнь, причем, за жизнь в буквальном смысле: каждый день читаешь, слышишь по радио, смотришь по телевизору про теракты, автобусы часто взрываются. Хорошо, пусть это происходит не каждый день, но с такой частотой, будто каждый. Игаль объяснял, что это неизбежное следствие мирного процесса, после того, как замирились с палестинцами, и они теперь взрывают все вокруг. Логики не вижу вообще. Если заключают мир, так, наверное, не хотят больше гибели людей? Зачем взрывать-то? Чего добиваться? Но мой муженек разъяснил, что соглашение заключили с одними, а взрывают людей — другие, те, кто не хочет никакого мира между арабами и евреями. Тоже не очень понятно, но в этих делах я не разбираюсь. Ясно одно: сегодня автобус очень опасное место. Впрочем, теперь вообще все кругом опасное место. Так что теперь, не жить? На автобусах не ездить? Выхода-то нет.

Что ж, вот и приехали. Кикар а-Медина — площадь Республики в моем вольном переводе — это огромная круглая площадь в Северном Тель-Авиве. Здесь по кругу расположены модные бутики с ценами, про которые подумать страшно, не то, что на них смотреть. А по краям площади — старые дома, уродливые и неказистые, зато, пожалуй, самые дорогие в этой стране. В хорошем месте живет старушка, с которой мне предстоит работ ать, как ее? А, да, Иегудит. Не бедная бабулька. Совсем не. И теперь я, нищая прислуга, буду жить в этом роскошном месте. «Роскошное» надо бы взять в кавычки.

Нашла нужный дом. Между прочим, это совсем не тривиальная задача: в Израиле не злоупотребляют нумерацией зданий, особенно в старых районах. А тут не просто старый, тут, судя по всему — очень старый район. Все дома похожи друг на друга как две капли воды, поди-узнай, какой тебе нужен. Ладно, я девушка привычная, давно живу на этом свете, справилась. Правда, пока дошла — промокла: жара стоит несусветная, обжигающая, кофточка к спине прилипла — противно. Сейчас бы в душ, да под вентилятор… Но ничего не попишешь, надо как-то устраиваться в этой жизни. Кстати, к жаре этой привыкнуть невозможно, как у нас в Краснотурбинске невозможно привыкнуть к морозам. Только в холода можно хоть одеться тепло, а тут догола не разденешься. Хотя мне наплевать, могла бы и раздеться. Но возраст не тот уже. И фигура. Не поймут.

Нашла нужный адрес, прочитала, с трудом, правда, надпись на почтовом ящике: Иегудит-Фанни Винер. Значит, я на месте. Позвонила в домофон, услышала традиционный хриплый вопрос:

— Ми зэ?[2]

И так же традиционно ответила:

— Татьяна!

Дверь подъезда загудела, щелкнула и открылась.

В уже открытой двери квартиры на втором этаже (вообще-то он первый, но высокий, как тут говорят, «на столбах») меня ждала полная пожилая женщина лет 60–65. У израильтянок возраст толком не определишь. Видно, что не юная, а вот насколько не юная — хрен поймешь. И как-то злоба начала у меня закипать внутри: что я тут делаю? Приживалка, блин!

В мокрой от пота кофточке. Но куда деваться, кивнула:

— Шалом!

— Шалом, — откликнулась тетка, протянула мне пухлую руку:

— Михаль!

— Татьяна, — представилась я и тут же снова разозлилась: они же и так знают, как меня зовут, что я сразу лебезить начала. Могла бы просто кивнуть. Тетка провела меня в гостиную. Обычный израильский дом, заставленный по самое не могу полками с безделушками, книгами на иврите, видно, священными, судя по золотым буквам на багровых корешках. Всюду навалены какие-то подушечки, думочки, пледы и шали. Слава богу, кондиционер есть и работает. Кондиционер на иврите называется «мазган», это я быстро выучила. Спине тут же стало холодно. Не дай бог, простыну. Вот же чертов климат!

Михаль осторожно поинтересовалась:

— Ат медаберет иврит?[3]

Говорю ли я на иврите? Ну, вот что ей ответить? Да я сама не знаю, говорю или не говорю. Что-то понимаю, о чем-то догадываюсь. Пожала плечами неопределенно, сказала:

— Кцат![4]— немного, мол.

Михаль улыбнулась и неожиданно заговорила по-русски с ужасным ивритским акцентом:

— Мой русский (раскатистое гортанное «р», похожее, скорее, на «хг») очень плохой. Я его забыла. Но мама говохгит хорошо.

Ага, значит, Михаль — это старушкина дочка. Будем знакомы.

— Ты давно в стхгане?

Традиционный для Израиля вопрос. Осталось понять, что такое «давно»? Давно, чтобы понять, что приехала сюда зря, но недостаточно «давно», чтобы считать, что все в этой стране поняла и узнала. Достаточно давно, чтобы привыкнуть ко всеобщему тыканью, вместо вежливого «Татьяна Константиновна» (в прочем, кто тут способен такое выговорить). Но недостаточно давно, чтобы привыкнуть спокойно тыкать людям старше себя.

— Полгода примерно.

— О, совсем недавно, — удивилась Михаль. — Учила иврит?

Она же знает, что я не резидент страны, что никакое изучение языка мне бесплатно не положено, как не положены больничная касса и прочие льготы граждан Израиля, на которые они внимания не обращают, думая, что так и должно быть. Хорошо бы, конечно, иметь все эти льготы. Но мы с Игалем не удосужились оформить мое гражданство, или как там оно называется, так что статуса у меня никакого. Все же я непроходимая дура. Ни мужика не сохранила, ни язык не выучила, ни статус какой-никакой не приобрела. Бомжиха.

А с другой стороны, где мне было учить иврит? В магазине, в лавке зеленщика? Ну, так там я и учила. Только это не совсем тот иврит, на котором можно свободно общаться.

Я промолчала. Михаль сообразила, что допустила бестактность, махнула рукой: ничего, мол. И, чтобы загладить неловкость, предложила, кофе, воду… Чай тут, считается, пьют только больные. Я попросила воды и сразу пожалела: надо было бы кофе выпить. Утром-то я не пила, быстренько из квартиры свалила, торопилась очень, не до кофе было. А кофе утром — очень правильный напиток.

Михаль принесла стакан с водой и начала сбивчиво, но жестко, объяснять, что от меня требуется. Маме 93 года (ровесница века, подумала я, ничего себе!), ее нужно мыть каждый день и каждый день менять белье. Проверять давление утром и вечером (я еще и медсестра?), в зависимости от этого давать таблетки: вот набор при повышенном давлении, вот набор при нормальном. Таблетки от диабета. Телефон домашнего врача. Телефон скорой помощи. Телефон Михаль. Телефон ее старшего сына Томера, телефон ее младшего сына Эрана. Он — в Америке, звонить, если случится самое страшное, а просто по пустякам не беспокоить, у него там очень важная должность: главный хирург крупной клиники, а дочь подросток — кинозвезда, снялась в культовом фильме. Михаль сказала в каком, но по-английски, я не поняла.

Не давать маме острого, жареного, вообще ничего вредного, потому что полезное она не любит, а вредное ей нельзя. Это мы все так, тут ничего особенного. Куриный бульон, овощи, фрукты — немного, чтобы сахар не подскочил. Влажная уборка каждый день.

И — тут Михаль понизила голос — никаких сигарет и никакого вина.

— Ты куришь? — с ужасом поинтересовалась она и облегченно выдохнула, когда я сказала, что нет.

— Пьешь? Говорят, все русские много пьют.

Тут я хотела конкретно психануть и сообщить, что я конченый алкоголик, сама бухать буду и мать ее спою, но сдержалась. Мне ж где-то жить надо. И что-то есть надо. И вообще деньги нужны. Без них мне обратно не улететь, хотя горел бы он огнем этот Краснотурбинск, но тут-то мне что делать? Поработаю какое-то время, скоплю денег и улечу к чертовой матери. Не совсем к чертовой матери, а в Москву, к дочери, но это примерно одно и то же. Да, по Катьке я соскучилась, хотя этой шлендре мать нужна как зайцу стоп-сигнал. Но мне-то она нужна, дочь все-таки. Хоть и непутевая.

— Маме нельзя алкоголь (с ударением на первый слог), — произнесла Михаль. — А она это дело любит, так что смотри. Будет сильно просить — бокал красного вина, не больше, ни в коем случае! И никакого крепкого!

Я кивнула. Что тут не понять? Держат родственники старушку в черном теле. Печальная история вне зависимости от общественного строя и социального положения.

— Каждое одно число (это значит, «первое число каждого месяца» — поняла я) мы платим тебе… — И тут она назвала такую сумму, что я чуть не охнула. Ничего себе! Если не тратиться на жилье, то вполне можно за полгодика сколотить неплохой капитальчик и, наконец, вернуться домой. Главное, за бабулей хорошо смотреть, чтобы она эти полгодика протянула. Фу, Тань, какая ты циничная! Дай ей бог здоровья, моей благодетельнице!

— И, естественно, на домашние расходы тебе будем выдавать деньги, только ты храни чеки — магазин, хашмаль[5], газ, вода, арнона[6]…

Ну ясен пень, коммуналку они будут проверять, не дай бог я лишний шекель стырю у них, прям разорятся! Но, с другой стороны, они правы, чего уж там. Они меня не знают, вдруг и правда воровка. Хотя что тут красть? Фотографию женщины в незнакомой военной форме и беретке?

— Это мама! — Михаль перехватила мой взгляд. — Она воевала во второй мировой.

Ничего себе! А старушка-то, у нас боевая! «Участник войны», как у нас их называют, ветеран. Достойно уважения. Я присмотрелась к фотографии. Погоны, колодки орденские, ну, я в них не разбираюсь, тем более в иностранных. Непростая у меня подопечная, ох, не простая!

— И знаешь, Татяна (ага, вот так местные мое имя выговаривают, куда там еще Константиновна!), самое главное — ты с мамой разговаривай. Ей очень надо, чтобы с ней говорили.

— Это понятно, — кивнула я. — Старики все любят поговорить, им нужно, чтобы их кто-то слушал, тут у меня проблем нет, я и сама разговорчивая, и слушать всякие истории люблю.

Михаль неожиданно усмехнулась, лицо ее растянулось в улыбке как у артиста Леонова.

— Мама любит поговорить. И иногда говорит то, чего не было… Мефант э зет…

«Фантазирует», поняла я ее. Ну тоже объяснимо. Это нормально. Старики они такие.

— Пойдем, я покажу тебе твою комнату…

Нормальная комната, кровать, стол, шкаф, комод какой-то — то ли старый, то ли старинный. Жить можно. Без телевизора, правда, скучновато вечерами будет, он у них только в гостиной, «в салоне», как ее тут называют, так все равно у них кабельного телевидения нет, а на иврите мне что смотреть, что не смотреть, без разницы. В общем, нормальное жилье для прислуги. Бывает хуже. Наверное.

— Это твои вещи? — Михаль показала глазами на мою сумку. Я кивнула. Да, немного. Ну, уж сколько нажила. До первого числа еще пара недель, половину суммы заплатят, надо будет прикупить вещичек, особенно белье, а то я тут обносилась совсем. Уж не помню, когда что-то себе покупала. В основном, на еду тратилась. Лишь бы не обломалось, а то я себя знаю. Только губу раскатишь — и полный бекар[7].

Михаль отсчитала мне несколько шекелей на хлеб и молоко, на казала купить курицу, сварить бульон, да не жирный!.. Я и без нее знаю, первую воду слить, потом добавить корнеплодов, господи, да что там сложного, так что я ее и не слушала, думала о своем, пока она не сказала:

— Пойдем знакомиться с мамой!

Ну, пойдем. В соседней комнате в мягком кресле с высокой спинкой и колесиками сидела маленькая, удивительно сухая, прямо тонкая-звонкая старушенция. Ноги укрыты пледом, на коленях руки, обтянутые морщинистой кожей с пигментными пятнами. Почему-то я сразу на эти руки посмотрела, прям притягивали к себе. Обычные руки пожилой женщины, только с хорошим маникюром.

— Има, зот Татяна! — представила меня, значит, на иврите. И уже мне по-русски:

— Это моя мама — Иегудит, по-домашнему — Дита.

— Очень приятно, — вежливо сказала я. Бабуля только кивнула, а сама так и впилась в меня взглядом, внимательно рассматривала.

— Ты предложила Тане кофе, чай, воду? — спросила у дочери. Голос у нее оказался неожиданно сильным, не по-старчески глубоким. И русский был просто идеальный. Чуть-чуть с акцентом, но не ивритским — друг им, мелодика и интонации другие, мне, как музыканту, это слышно. Похоже, так говорили лет 90 назад. Что, в общем, логично. Ну и звук «р», конечно, странный, как будто его вообще нет.

— Спасибо, я пила, — сказала я. Дита кивнула.

— Михаль, ты иди, — сказала она на понятном мне иврите. — А мы тут с «Татяной» поболтаем.

— Ты уверена, что тебе ничего не надо? Давай я побуду с тобой, пока «Татяна» ходит в магазин!

— Да не надо, — старушка поморщилась. — У меня все есть. Успеется.

Михаль еще долго хлопотала, показывала, где что стоит на кухне, потом не выдержала и все-таки убежала за продуктами. Я хотела сунуть ей деньги, что она мне оставила, но она отмахнулась: потом, потом. Быстро вернулась, мы еще с моей подопечной и парой слов перемолвиться не успели. Притащила замороженную курицу (до вечера будет оттаивать, может, на балкон вынести? На такой жаре быстрее оттает, лишь бы не протухла), пакет молока, на резанный батон, огурцы-помидоры, два творожка в маленьких белых баночках с нарисованным домиком. Так себе еда, конечно. С другой стороны, много ли старушке надо? А мне похудеть не мешает. Продержимся. В холодильнике лежали еще какие-то продукты, в шкафчике под окном (прикольно! как в старых домах в Краснотурбинске!) — крупы, макароны, консервы. В общем, все хорошо. Жить можно. И впервые за много дней я вдруг почувствовала себя спокойно.

— Таня!

Ну, думаю, началось. Делать нечего. Надеваем улыбочку, бодро влетаем в комнату.

— Оставь там все, садись, — Дита показала на второе кресло, стоящее у книжных полок. — Давай-ка, расскажи о себе. Ты откуда?

Слушала она внимательно, не перебивала, только когда я перестала говорить и набрала воздух, чтобы отдышаться, тихо спросила:

— Таня, ты дура?

И прозвучало это не обидно, а как-то даже с сочувствием, потому что я ведь и вправду дура набитая.

40 лет дуре недавно исполнилось, замужем никогда не была, зато по молодости была связь с женатым мужчиной, получила от него в подарок Катьку, которой теперь уже за 20. Черт, ей действительно сейчас больше, чем мне, когда я ее родила. А ведь не хотела! Боялась. Мать уговорила рожать, и слава богу, что уговорила. Сейчас думаю, как хорошо, что теперь у меня хоть дочка есть. А мужики — ну и хрен с ними. Хотя не хрен, конечно. Хотелось бы еще, но… откуда у учительницы в музыкальной школе мужики? Да и доченька та еще: в 17 лет как школу закончила, так из дому и усвистела. В Москву. Им сегодня всем надо в Москву. Не поступила никуда — естественно, там же знания нужны, а у нее один ветер в голове, да мальчики. Вся в мать в этом возрасте. Так что где-то работает, правда, где — я так и не поняла, каким-то менеджером чего-то по какой-то логистике, черт ногу сломит. Ну хоть на панель не пошла и на том спасибо. Говорит, с хорошим парнем познакомилась, живут вместе. Все собиралась поехать их навестить, но тут в Краснотурбинске нарисовался красавец-мужчина… Игаль Лапид, бывший Игорь Ляповецкий. Весь такой иностранец, долларами набитый по самое не могу, встречает провинциальную учительницу музыки, которую, естественно, мгновенно очаровывает: цветы-такси-рестораны, поездки в какие-то сногсшибательные кемпинги, они же бывшие пионерские лагеря. А так как секс у меня был последний раз не помню когда вообще, то я сразу же и взлетела в поднебесье. Не дура? Дура, конечно.

Красавец-мужчина практически немедленно делает предложение. Все, Танюш, увольняйся из своей музыкальной школы, хватит тебе все эти сольфеджио-арпеджио мусолить. Мы за деньги мгновенно, без всякого испытательного срока, регистрируем наш счастливый брак, продаем мою квартиру, стоит она немного (а как вы думаете, сколько стоит однушка в городе Краснотурбинске? То-то же), но он обещает, что в Израиле доложит недостающее, поет песни, как мы купим квартиру в Тель-Авиве, ты будешь давать частные уроки богатым отпрыскам, я по-прежнему буду заниматься недвижимостью. Вроде у него какое-то риэлтерское агентство. Это я потом уже в Израиле увидела, что этих контор по аренде и продаже жилья на каждой улице по два десятка, а тогда-то звучало весьма солидно! «Я выхожу замуж за риэлтора, и он увозит меня заграницу»! Озабоченная дура, обалдевшая, что в свой «бабий век» выходит замуж, начинает делать одну глупость за другой: например, быстро и за гроши продает квартиру. Родные и знакомые вопят в один голос, что ты, Таня, не просто дура, а клиническая идиотка, но Таня поглощена любовью и считает, что идиоты как раз все остальные. А он а, наоборот, вытянула счастливый билет.

Лето, жара, съемная квартира в Бат-Яме, дороговизна по сравнению с родным уральским райцентром — бешеная, но зато все есть. Вот просто все. Только это все надо на что-то покупать. А у «риэлтора» моего дела, оказывается, идут как-то не очень, что-то не клеится, но «ты, Танюш, погоди, временные проблемы, все решим, просто летом рынок замирает, наступит осень — развернемся!» И эта дура снова всему верит. Вот, скажите, где были мои мозги?

И тут я соображаю, что все это рассказываю совершенно не знакомой мне старушке 93 лет от роду, непонятно с какой целью. Но слушает она так внимательно, что мне уже не остановиться. Это только их поколение умело так слушать, как будто это не монолог, а диалог. А меня несет и несет, и слезы текут, и не дай бог она сейчас скажет что-то пошлое, типа… Но Дита вздыхает и говорит единственно верную фразу:

— Таня! Ты — дура! — На этот раз утвердительно. — Полагаю, через какое-то время он исчез?

Ясное дело, исчез. Только это сейчас для меня дело ясное, а тогда было совсем даже не ясное. Лето прошло, плохо прошло. Сходили пару раз на море — и все. В выходные он лежал, телевизор смотрел, куда-то с друзьями ходил, говорил — в футбол играть, Только друзья эти почему-то к нам редко-редко приходили. Понять можно, мы же по-русски должны были гостей угощать — а чем? На угощения деньги нужны. Короче, со скуки можно было сдохнуть. Тем временем заканчиваются три месяца моей визы — я же как туристка приехала, надо или продлевать, или статус менять, вообще хоть что-то делать. А что? Наверное, надо как-то наш российский брак оформить в Израиле, получить документ для легального проживания в еврейском государстве? Когда будем этим заниматься, муженек? Игаль отмахивается, начинает целовать, обнимать, тащит в постель — ну какие уж тут разговоры. А мужчина он был, конечно… Да что сейчас вспоминать!

По тому, как Иегудит хмыкнула, стало понятно, что кое-что в этой жизни она повидала и помнит еще. Ну и славно, видно, хорошая женщина.

— Таня, ты чай умеешь заваривать? — неожиданно спросила она. — Все русские умеют заваривать чай.

И подмигнула.

— Конечно, умею.

— Заварим нам по чашечке, только не из пакетика, а там в шкафу листовой есть, будь добра. И покрепче!

— Нет, покрепче вам нельзя!

— Это тебе Михаль сказала? Плюнь и забудь. И сахара две ложки!

— Куда вам сахар? У вас же диабет!

— Деточка, — Дита вздохнула. — Мне 93 года. Как ты думаешь, сильно мне навредят эти две ложки?

Михаль меня убьет, конечно, ну да ладно. И правда, что ей будет со сладкого чая? Заварила, разлила по чашечкам — забавно, у нее такие же чашки тонкого фарфора, какие были у моей бабушки. Поставила чашки на блюдца, блюдца на деревянный поднос с ручками — удобно придумано — и пошла с подносом в комнату, ну чисто «Шоколадница» с картины Лиотара. Еще бы чепчик и фартучек. Прислуга — так прислуга!

А в комнате стоял густой запах разврата. Старушка неведомо откуда вытащила бутылку с яркой этикеткой, разлила тягучую, странно пахнущую жидкость в крохотные стопочки.

— Дита! Вы меня угробить хотите? Вы что творите! Вам же нельзя!

— Нельзя водку и ром. А это — бенедиктин[8], таинственный ликер монахов Нормандии. Причем, настоящий! А не эти современные поделки. Эран привез из Франции, внучек мой! Давай, с десяти граммов ничего не будет.

Было там не 10, а все 25, но старушка моя лихо их замахнула, запила горячим сладким чаем, хмыкнула от удовольствия.

— Значит твой сексуальный гигант тебя банальным образом бросил?

Бабулька начала мне нравиться, хотя иди-знай, что там будет, говорят, первое впечатление обманчиво. Но сейчас беседовать с ней одно удовольствие, тем более, Михаль просила. Да вот только бы потом претензий не было, что я лишь болтала и ничего не сделала.

— Вам лекарство не пора принимать?

Она отмахнулась.

— Успеем, все хорошо.

— Давайте давление померяем?

— Успокойся, со мной все в порядке. Так что дальше-то у вас было с красавцем-мужчиной.

— Да банально все было. Игаль киснул, киснул, да и скис, от вопросов отмахивался, все больше молчал, а в один прекрасный день просто исчез. Ну как исчез? Так исчез. Ночевать не пришел, я вся измучилась, думала, может, случилось что, в аварию попал. Звоню на работу — там трубку не берут. А куда бежать? В Скорую звонить? Так там на иврите. И в больнице тоже — спросят: а ты кто? И что отвечать? Побежала к ним в «офис», в контору эту риэлторскую — на двери замок, делай, что хочешь. Всюду клин. Начала метаться, кого-то ведь из его приятелей я знала, а те смотрят как на помешанную и головой мотают: не знаем, не видели, не слышали. Пошла снимать деньги из банкомата — жить-то надо как-то — гадский аппарат карточку съел, выплюнул нечитаемую надпись и больше ни на что не отзывался. В банке на меня нехорошо посмотрели, сказали, что счет описан Налоговым управлением и поинтересовались, кто я такая и не прихожусь ли господину И. Лапиду законной женой? Тут я сообразила, что они с меня его долги слупить собираются, и быстренько свалила. Счет-то был на его имя, мне он просто свою карточку дал, деньги снимать. К счастью, как я уже говорила, оформить российский брак в Израиле мы не удосужились. Тем и спаслась.

Ну и если всего этого мало, через два дня, в которые я себя не помнила, пришел хозяин квартиры, сказал, что вернулся чек на аренд у за три месяца, и потребовал, чтобы я или немедленно заплатила, или валила на все четыре стороны, а он подаст на нас с Игалем в суд. Пришлось валить. А что сделаешь? И настроение было такое, хоть в петлю лезь! Одна, мужем брошенная, в чужой стране, без языка, без денег, без крыши над головой — куда идти-то? На последние деньги пошла хоть хлеба купить, а там в магазине девочка знакомая из Ростова. Поплакалась я ей на свою горькую долю, тут-то она на мое счастье и вспомнила, что одной старушке ищут метапелет с проживанием…

— Ну и слава богу, — старушка, смотрю, под разговор еще стопочку наполнила, я сделала страшные глаза, она усмехнулась, жестом предложила и мне, и я — да черт с ним со всем! Один раз живем! — согласилась. Выпили еще по 25. Бабулька моя раскраснелась глазки заблестели, что, в общем, понятно: крепенький ликерчик, даром что лекарствами отдает. По-любому, надо с моей подопечной контакт наводить, ковать железо, пока горячо.

— А теперь вы мне о себе расскажите!

Она рассмеялась.

— Все 90 с лишним лет? Долго получится.

— Так мы ж никуда и не торопимся. Для начала давайте с детства начнем. Вы где родились?

— В самом прекрасном городе на свете — в Одессе. Бывала?

— Да ну что вы! Я даже в Москве ни разу не была, нет, вру, пионерами нас возили, классе в пятом, что ли…

— Тогда понятно, как твой Игаль тебя заграницей соблазнил. Тоже ведь не была никогда?

Я развела руками — откуда? После музучилища — преподавать фортепиано в школу, там почти сразу Катьку родила, какая уж тут заграница.

— Ну, ясно. В общем, первое, что тебе нужно будет сделать, милая моя, когда ты разберешься со своими проблемами — это поехать в Одессу! Знаешь поговорку про Париж — мол, увидеть и умереть?

Я кивнула.

— Ерунда. Нельзя умереть, не увидев Одессы. Так что даже не думай! — подмигнула она. — Тем более, теперь она для вас та же заграница! — и рассмеялась.

— А кто ваш отец был?

— Папа мой был меламедом в хедере. Ты знаешь, что такое хедер?

Она произносила «хейдер».

— Нет.

— Это школа для еврейских мальчиков, их туда в три года отдают. Крохотные совсем, но учиться уже обязаны. Хедер — школа частная, родители плати ли учителю, меламеду. Так что папа мой был очень уважаемым человеком!

— А кто не мог платить?

— Тех он тоже учил, но уже в талмуд-тора. Это ты точно не знаешь, что такое…

— Конечно, не знаю, — улыбнулась я.

— Это школа для сирот и детей из бедных семей. Для тех, кто за обучение платить не может, а Тору знать все равно надо, как еврею без этого?. Так что там учили бесплатно, готовили будущих ешиботников[9]. Но если мальчик к четырнадцати годам особой склонности к углубленному изучению Торы не проявлял, то его отдавали учиться ремеслу. Все какая-то польза от бестолкового.

— Какому ремеслу?

— Да любому. Яшка вон электромонтером был поначалу…

— Что за Яшка? — поинтересовалась я. Наверняка какая-то романтическая история. И не ошиблась.

— Это потом как-нибудь, — Иегудит вздохнула. — Жили мы на улице с говорящим названием — Ремесленная, в самом центре города, там, где она упиралась в Малую Арнаутскую…

— «Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской»… — пробормотала я цитату из любимого романа.

— Что? — Встрепенулась Дита. — А, ну да, Ильф и Петров, читала, тоже наши ребята, одесские. Так вот, меламеда Хаима Рубинштейна знала вся Одесса! У нее прорвался знаменитый одесский акцент, да и говорить старушка стала как-то иначе, видно, воспоминания и Бенедиктин сделали свое дело. — Так что Фанни Рубинштейн была не последняя невеста в городе!

— Так вы на самом деле Фанни? А Дита? — засмеялась я.

— Дита — домашнее имя, но мне больше нравится мое родное, Фанни. Так и зови. Только я не поняла, здесь что смешного?

— Фанни… Ну вы как эта, которая в Ленина стреляла.

— Кто в Ленина стреляла?

— Фанни Каплан.

— Да какая Фанни Каплан? В Ленина стреляла я.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОБЕГ. МОСКВА-ОДЕССА, 1918

Обе очень нравились Фане — и Дина, и Дора. Она, конечно, знала, что это их псевдонимы, не настоящие имена. По-настоящему Дину зовут Анна — это та, что пониже и поплотней, молодая женщина, лицо которой немного портил длинноватый нос. Дина так привыкла к своему партийному прозвищу, что уже откликалась только на него, а на «Анну» даже не сразу реагировала. Дора, нареченная родителями Фейгой, высокая, худая, строгая, как классная дама, и с горящими глазами фанатичной революционерки, выглядела гораздо старше своих 28 лет, и обращалась с жильцами квартиры номер пять как настоящая домовладелица. Хотя квартира-то была Динина.

Фаня тоже хотела выбрать себе псевдоним, короткий и хлесткий, и тоже на твердую букву Д. Но женщины переглянулись и подняли ее на смех. Партийное имя надо заслужить, а у них, в отличие от Фанни Рубинштейн, заслуги были. Так что Фаня жила у них в доме вроде прислуги за все, как местечковая еврейская девушка. Впрочем, она и была местечковой еврейской девушкой, хотя родилась и жила не в богом забытом местечке, а в лучшем городе на свете — в Одессе. Любовь свою к этому городу она старательно скрывала, после того, как Дора, фыркнув сказала, что так рассуждать — примитивно. Город становится лучшим не по красоте домов и месту рождения, а по качеству жизни простых людей: крестьян, рабочих, ремесленников. Жизнь должна становиться лучше, тогда и город будет лучшим. Ну и ладно, Фаня попридержала язык, хотя и обидно стало немного. Ладно бы Дина — она родилась в Москве, а вот Дора-Фейга как раз и вышла из маленького украинского местечка, нечего было задаваться…

Но тут правильнее промолчать, ибо дамы эти были суровы и на расправу скоры. Оно и понятно, жизнь у обеих была не сахар: тюрьмы, каторга, подпольная работа, схватки с жандармами. Куда тут Фане, с ее семейным детством! И хотя обе бывшие каторжанки были на фанин девичий взгляд весьма интересными женщинами, но видно было, что и пожили, и пострадали немало, это свой отпечаток наложило, конечно, и на внешность, и на здоровье. Дора полжизни слепой была после взрыва бомбы, Дина покушение на самого Государя… ну да, на бывшего царя организовала, 10 лет каторги в Сибири. Представить жутко, не то, что отбывать.

А что она, мадемуазель Рубинштейн, «первая невеста Одессы»? Когда в руках у террористки Доры взорвалась самодельная бомба, а Дина готовила «насильственное посягательство на жизнь священной особы царствующего императора», маленькая Фанечка еще спала с плюшевым мишкой, да бегала купаться на Ланжерон. Так что, хорошая еврейская девочка, молчи, и слушай старших. Если посылают ставить самовар или вынести помои — то хоть этим отплати за приют в Москве, к тому же в таком шикарном доме! Дом этот стоит в самом центре, фасад смотрит на улицу Большая Садовая, до Патриарших прудов буквально два шага — а там такая красота! Не Приморский бульвар, конечно, но тоже тенисто, прохладно, зелено. В общем, спасибо Якову, что устроил здесь на квартиру с интересными людьми, которыми восхищаться и восхищаться. И у которых многому учиться и учиться.

Якову вообще за многое надо было сказать спасибо! В первую очередь, за спасение семейства Рубинштейнов. В январе, когда гайдамаки с юнкерами наступали от Большого Фонтана к центру города и уже подходили к Греческой, в дом меламеда стремительно вошел удивительно некрасивый молодой человек, весь перетянутый кожаными ремнями, с огромной деревянной кобурой на боку и строго спросил:

— Реб Хаим Рубинштейн — это вы?

С улицы доносилась стрельба, иногда что-то громко ухало, Фане было страшно. А папа спокойно ответил:

— Да, это я.

— Я за вами, реб Хаим. Собирайтесь, берите семью и уходим на Молдаванку. Здесь опасно.

— Что вдруг?

— Если гайдамаки придут сюда, будет погром.

— Погром будет в любом случае, — усмехнулся меламед.

— С нами не будет, — сурово сказал некрасивый юноша.

— С вами — это с кем?

— Со мной и с Мишей. Винницким. Япончиком.

— Это же налетчик, бандит? — удивился папа.

— Это командир еврейской боевой дружины. К нам на Молдаванку гайдамаки не сунутся, забоятся. Мы пытаемся всех евреев из центра переправить туда. На время. До полной и окончательной победы.

— Какой победы?

— Революции.

Реб Хаим внимательно оглядел молодого человека.

— Вы мне кажетесь знакомым. Учились в хедере?

— В талмуд тора. Собирайтесь поскорее, очень вас прошу.

Мама Сима с девочками кинулись вязать в узлы какие-то вещи, не особо разбираясь, что надо, что не надо.

— Только самое необходимое! — крикнул молодой человек.

— А вы не сын ли Гирша Блюмкина? Яков, кажется?

— Яков[10], да. Ну, вы скоро?

Какой строгий, думала Фаня, когда они тащили неподъемные чертовы узлы по Разумовской. Яков шел быстро, забегал вперед, оборачивался на отстающих, недовольно качал головой. Вместе с Рубинштейнами на Молдаванку перебирались Фишбейны, Коганы, Рубинчики, Капланы — все соседи. Время от времени на улице попадались молодые люди с винтовками, дружески кивали Якову, провожали взглядами девушек, подмигивали. «Нашли время заигрывать! — думала Фаня. — Какие они все же дурные, эти парни!» Но было приятно, что на нее обращают внимание.

Поселили их вместе с еще одной незнакомой семьей на третьем ярусе молдаванского дворика, в комнате у старой женщины, не очень довольной и количеством гостей — их набралось по двум семьям 14 человек! — и самими гостями. Было ужасно холодно, никаких дров, конечно, им никто не выделил, спали в одежде на полу, укрывшись одеялами, взятыми из своей квартиры — единственное, что пригодилось, а то набрали всякую ерунду, кроме действительно необходимых вещей. Мама Сима сокрушалась, что их дом гайдамаки обязательно разграбят, папа пытался убедить ее, что важнее сохранить жизнь себе и детям, остальное — дело наживное. А из щелей старого здания немилосердно дуло и на полу спать было до дрожи неприятно.

Фаня ворочалась, обертывалась тонким покрывалом, от холода не спасавшим, никак не могла заснуть, слушала, как где-то далеко раздаются винтовочные выстрелы, как грохают пушки броненосца «Ростислав», и — удивительно! — грохот этот успокаивал. Что греха таить, думала и о некрасивом самоуверенном Якове, не без того. Ей нравилось, как он важно говорил короткими рублеными фразами.

— Фанька, а что будет, если бомба в наш дом попадет? — семилетний Исай прижался к старшей сестре.

— Дом разнесет на куски! — страшным шепотом весело сообщила Фаня.

— А где мы тогда будем жить?

— А тут и будем.

— Я не хочу тут!

— Я тоже не хочу. К бабушке в Полтаву уедем, спи уже!

Совершенно не к месту подумалось, что выглядит она ужасно. Ботинки старые, раздолбанные, платье на два размера больше, от маминой сестры досталось, ни помыться толком, ни причесаться. Неужели в такую уродину можно влюбиться? Ага, сразу влюбиться тебе! Разве об этом нужно думать под разрывы снарядов и пулеметные очереди? Что за глупости!

До своих 17 лет Фаня ни разу ни в кого не влюблялась, да и не в кого было. Кто приличную еврейскую девушку, дочь уважаемого меламеда, отпустит со двора гулять с каким-то молодым человеком? Иди-знай, что это за личность и что у него за семь я. Да и какому молодому человеку она могла попасться на глаза, когда, господи?! В бакалейной лавке, куда ее отправляли за сахаром и керосином? Во дворе, когда после стирки развешивала белье? На Привозе, куда они с мамой ходили за кошерной рыбой? Она ж не уличная девка шляться по Екатерининской да Дерибасовской.

Впрочем, даже во время таких ее невинных занятий нет-нет, да и попадался симпатичный мальчик, на которого было приятно посмотреть, похлопать ему ресничками, старательно делая вид, что он ее совершенно не интересует. Вот и весь разврат к ее 17 годам.

А тут — Яков, резкий, самоуверенный, крепко сложенный парень. Только всего у него чересчур: и самоуверенности, и резкости, и носат ости, и толстогуб ости. Чего о нем думать? А из головы не выходил. Неужто влюбилась? Нет, просто встретила необычного парня, вот и все. Какое «влюбилась». Фаня решила заснуть, но опять не смогла, долго лежала с закрытыми глазами, слушала, как храпят люди вокруг, чувствовала, как все более спертым становится воздух в комнате. Встала, накинула пальто, платок, сунула ноги в башмаки…

— Ты куда? — мама Сима проснулась.

— На двор! — прошипела Фаня и выскользнула за дверь.

После душной комнаты на улице показалось очень холодно. И темно. Надо бы и в самом деле сходить по маленькому, да только где у них в этом дворе уборная-то? Вот дура, не осмотрелась днем. Типичный такой дворик на Молдаванке, с внутренними галереями, кривовато выстроенный буквой П. К одной ножке «буквы» лепятся хозяйственные постройки. Значит, туалет там. Но не будешь же во все двери тыкаться? Наверняка, там уже тоже живут беглецы из центра города, не приведи Господ ь, перебудишь-перепугаешь всех. Как быть?

Потянуло табаком. Фаня оглянулась, в темноте разглядела оранжевый огонек самокрутки. Курила женщина, молодая вроде, в темноте не разберешь.

— Поссать вышла?

Фаня вздрогнула от такой резкости, стало неприятно.

— Ну да, в общем.

— В общем! — Женщина засмеялась. — Пойдем, покажу… Не ты первая тут мнешься.

Туалет и впрямь оказался среди построек. Страшновато было в темноте, вдруг там пол прогнил или еще что, но обошлось. Пописала, стало легче, замерзла только сильно.

— Куришь?

— Не, — Фаня помотала головой.

— Откуда, из города?

— Ага.

— Кто привел? Яшка?

Фаня сначала кивнула, потом сообразила, что в темноте женщина могла не увидеть кивка:

— Да, Яков.

— Яаааков! — протянула женщина весело. — Яшка! У нас тут все Яшки да Мишки. А тебя как звать?

— Фаня.

— А меня — Маня. Видишь, как сошлось! Будем знакомы!

Фаня пожала протянутую ей ладонь, удивилась какая она жесткая.

— Обратно дорогу найдешь? Или до утра будешь мерзнуть?

— Найду, — неуверенно ответила девушка.

Честно говоря, она не очень хорошо представляла, откуда вышла, а сейчас в темноте вообще не понимала, где живет. «Живет»…

— Пошли ко мне, — решительно сказала Маня, взяла Фаню за руку и повела наверх к левой галерее.

Оказалась Маня совсем юной, может года на два постарше ее. Но держалась так, будто взрослей лет на десять. И одета была чудно: в стираную солдатскую гимнастерку и галифе. На ногах старые матерчатые боты, но в углу комнаты твердо стояли солдатские же ботинки с небрежно наброшенными обмотками. С деревянной колченогой вешалки, криво прислоненной к стене, свисал ремень с кобурой нагана.

— Что, интересно? — усмехнулась коротко стриженая Маня. — Нравится оружие? Хочешь посмотреть?

Фаня понятия не имела, нравится ли ей оружие, но отчего не посмотреть? И правда интересно.

Маня достала наган, протянула Фане. Револьвер оказался неожиданно тяжелым, пах железом, какой-то смазкой и еще чем-то незнакомым. Фаня подержала его в руке, прицелилась…

— Вот глупая! Кто ж так целится, погоди, — Маня чем-то щелкнула, провернула барабан, из которого посыпались длинные тонкие цилиндрики патронов, вытянула руку. — Смотри, надо так… Рука твердая, если тяжело — подхвати второй рукой или на локоть положи для упора… Вот, видишь прорези? надо смотреть так, чтобы мушка… Не знаешь, что такое «мушка»? — Маня снова засмеялась. — Ну ты и вправду хорошая еврейская девочка! Мушка — это вот эта штука на стволе, поняла? Вот она должна быть точно посередине прорези… Держи. Ноги не напрягай, чуть согни… Вот так.

Фаня двумя руками обхватила наган, подняла к глазам. Ствол ходил ходуном, левой рукой подкрепила правую кисть, прицелилась. Револьвер трястись перестал. Только дрожал чуть-чуть.

— Молодец! Быстро учишься. И запомни: дыхание затаила, крючок плавно нажала, выстрела не ждешь. Давай…

Курок громко щелкнул. Щелчка этого она, конечно, ждала, но все равно вздрогнула от неожиданности. «Если так пустой грохочет, то от выстрела вообще оглохнуть можно, наверное», — подумала.

— Да ты талант! — усмехнулась Маня.

«Веселая девушка!» — подумала Фаня и решилась спросить:

— А почему у тебя он в кожаном чехле, а у Якова — в деревянном?

— В чехле… Это кобура называется. У меня наган, а у Яшки — маузер. Он больше и тяжелее, его в деревянной кобуре носят.

Фаня кивнула.

— Что, понравился наш Блюмкин? Он многим нравится. Ты, девушка, с ним поосторожней. Так и до греха не далеко. Да не красней ты, не красней. Наше бабье дело известное. Слабы мы на любовь, — Маня подмигнула Фане и снова засмеялась.

— Маня, а почему ты так одета? И с оружием… Ты что ли солдат?

— Солдат. Солдат революции!

— Это как?

— Да так. Мы в Петрограде взяли власть…

— Мы?

— Да, мы — революционеры, левые эсеры и большевики. Только мы правильные эсеры, те, кто за революцию, за землю и за мир. А правые эсеры — не правые.

Фаня ничего не поняла. Левые, правые какие-то.

— А Яков кто?

— Яшка — наш человек. Левый эсер. Боевой товарищ, отчаянный до невозможности. Бандит, конечно, тот еще, первостатейный. Но правильный, идейный. Настоящий борец за счастье народное.

«Надо будет у него спросить, кто такие эти эсеры и в какие идеи он верит», — подумала Фаня и только тут поняла, что все время искала предлог, чтобы обратиться к Якову, а как еще-то разговор завести? Если встретятся, конечно.

— Ладно, Фаня, давай спать. Ложись на сундук, я тебе одеяло дам.

— Меня мать искать будет…

— Если до сих пор весь город на ноги не подняла, то до утра потерпит. Давай поспим, а то завтра дел много, и уже светает.

Фаня поворочалась на жестком сундуке и решилась все же спросить:

— Мань!

— А?

— Вот ты говоришь: я — солдат. Яков там воюет, а ты здесь? Почему?

— Меня вас поставили охранять, бестолковая. Спи давай.

Яков появился только через два дня, грязный, в кожаной тужурке, волосы всклокочены, под глазами черные круги.

— Выходите! — скомандовал оголодавшим и промерзшим жильцам. — Все, граждане, война закончена, можете отправляться по домам, в городе теперь наша власть. Никого не тронут.

Евреи зашумели, засуетились, собираясь в обратный путь.

— Хоть бы спасибо сказали, — крикнула Маня, вышедшая вместе со всеми. — Все-таки вам жизнь спасли!

Фаня решилась и подошла к Якову:

— Спасибо вам, господин Блюмкин!

— Не господин, а товарищ. Так теперь будем обращаться друг к другу. Никаких господ! Всем понятно?

Никто не понял, чем было плохо обращаться «господин», ну да ладно, главное, что опасность миновала.

— А ты, глазастая, — Яков взял Фаню за руку, от чего она вздрогнула и похолодела. — Жди меня. Я знаю, где ты живешь, завтра вечером — жди. Сегодня не могу.

Маня захохотала:

— Я тебя предупреждала! — а у Фани прямо екнуло что-то в животе, как-то неожиданно это было. И стало страшно. Ну, не то, чтобы страшно, а страшновато. Хотя и радостно почему-то. Вот так. Страшно и радостно.

Яшка при всей своей внешней суровости оказался обаятельнейшим парнем и прекрасным рассказчиком. Первым делом он занялся политическим просвещением семейства Рубинштейн. Папа Хаим сразу сказал, что ему эта их революция совершенно не интересна, еврея не должны интересовать такие глупости. Мама Сима тем более не захотела слушать: «Ой, я ничего в этом не понимаю!» Младших — попробуй усади изучать скучные вещи. Так что единственным слушателем — так получилось — стала Фаня. Теперь она примерно понимала, чем правые эсеры отличаются от левых, почему надо идти вместе с большевиками (она с изумлением узнала, что есть еще какие-то меньшевики, у которых радикальные — так сказал Яков, наверное, кардинальные, подумала Фаня — расхождения с большевиками и левыми эсерами), и почему надо непременно уничтожать всю контру (новое слово!): потому что революцию без крови не осуществить. И самому нужно быть готовым пролить свою кровь. Жертвенность во имя счастья всего человечества! И так Яшка про это счастье человечества говорил горячо и убежденно, что Фаня в какой-то момент теряла нить рассказа и просто любовалась его лицом и страстностью. В эти моменты он даже переставал казаться некрасивым.

А еще она с изумлением узнала, что он старше ее всего на два месяца. Вот уж никогда не подумала бы! Ему восемнадцать стукнет только в марте, а ей — в мае. Но все равно получается, он старше. Хоть и всего на два месяца. А выглядел — будто на несколько лет. Надо же…

Однажды посреди разъяснения сложности текущего момента он вдруг замолчал, взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Фаня сначала хотела его оттолкнуть, но передумала. Очень странно, сама этому удивилась. Нет, надо было оттолкнуть, конечно. Но теперь уже поздно. Яков продолжал ее целовать, а потом обнял за талию, прижал к себе. Фаня вздрогнула, стала отворачиваться, прошептала: «Не надо!», а этот наглец тоже шепотом сказал ей на ухо: «Надо, обязательно надо, товарищ Рубинштейн!»… И после этого они уже в основном не политпросветом занимались, а безудержно и лихорадочно целовались.

Вот только с текущим моментом все было далеко не так радужно, как хотелось бы, и как ей рисовал это Яшка. К Одессе подступали неведомо откуда взявшиеся румыны, пришлось вызвать из Киева самого Муравьева[11]! Кто такой Муравьев? Это ей разъяснил Блюмкин, просто боготворивший командующего Румынским фронтом. С другой стороны стали поступать тревожные сведения о германском наступлении, возобновившемся после провала переговоров с немцами. Яков все чаще стал пропадать то на линкоре «Алмаз», где у них был штаб, то в каком-то Румчероде[12], а в начале марта вызвал Фаню на двор, и по секрету сказал, что в город скоро войдут австрийские войска, поэтому готовится эвакуация всех советских органов. Ему, как видному деятелю коммуны (он так про себя и сказал «видному», Фаня посмеялась — конечно внутри себя, не дай бог ему показать, что над ним смеешься! не терпел), придется уйти из города. Тут Фаня расстроилась, и Яшка, конечно, это увидел. На то и рассчитывал. Помялся немного и спросил:

— Пойдешь со мной?

— Куда? — удивилась девушка.

— В Москву будем выбираться. Оттуда все заново начнем. Пойдешь?

В Москву! Да она никуда дальше Аккермана в жизни не выезжала! Но с другой стороны… Это ведь и есть жизнь! Сидеть тут и ждать очередного погрома? А как же мама Сима? А братья? Ну что братья? Что она должна теперь только ради них жить? А самой жить когда?

— Ну? — нетерпеливо спросил Яков. — Поедешь?

— Мне надо подумать.

Не может же она вот так сразу ему на шею броситься.

— Думай, только не долго. Надо ехать послезавтра.

Погодите, как послезавтра? Уже? И ведь это… с ним же спать придется! Без этого никак не обойтись, ясно же, что на поцелуях он не остановится. А будут они только вдвоем. Ой… Ой-ей-ей. А что делать? Ждать прихода шадхана[13] с предложением выйти замуж за «хорошего еврейского мальчика»? Мол, и так ваша Фанни в девках засиделась, скоро восемнадцать, давно пора о семье подумать! И что, для нее на этом — всё? Зажигать субботние свечи, стирать подштанники и беспрестанно рожать детей на радость «хорошему еврейскому мальчику»? Знаете что? Для себя Фаня уже решила. Она поедет в Москву с «плохим еврейским мальчиком». И пусть будет, как будет.

Родителям решила ничего не говорить, ограничиться запиской. Ну да, это некрасиво, конечно. Но если сказать, то будет только хуже: могут силой удержать, а у нее уже «свербило», как это называла мама Сима, когда Фаня чего-то упорно добивалась, несмотря ни на что. Теперь, когда она решилась на этот опасный шаг, ей уже не терпелось побыстрее его сделать.

Пробирались в Москву долго, почти два месяца. «Видного деятеля коммуны» просто забыли, когда эшелон с большевистским руководством спешно рванул из Полтавы, куда из Киева и Одессы перевезли советское начальство, и Фаня за хотела повидаться с бабушкой. Из-за любящей внучки и пропустили внезапную посадку по вагонам: обнимались и целовались с бабушкой Ханой, а тут выяснилось, что и сюда дошли австрияки и гайдамаки. Советское правительство, переехавшее в Полтаву всего десять дней назад, лихорадочно бежало, теряя по пути своих сторонников, и им с Яшкой пришлось на своих двоих дать кругаля до Екатеринослава. Но и там — что ты будешь делать! — не повезло: какой-то атаман Гаврила Воробей вышиб красных практически через пару дней после того, как они туда добрались, такое невезение. Города были перекрыты войсками Рады, дальше от греха шли только селами, да проселками.

Как она и думала — боялась, хотела, и неизвестно, что сильней — все у них случилось. Случиться-то случилось, да прошло совсем не просто. В одной из деревень сердобольные селяне пустили их переночевать, но уложили на лавке в общей комнате вместе с собой и детьми. Какие уж тут нежности? Правда, наутро дали хлеба, лука, яиц и рассказали, как добраться до следующего села. Вот там-то их хозяева отправили спать на сеновал. Конец марта, тепло. Постелили один полушубок, укрылись другим, упали на душно пахнущее сено, и Яков сразу полез с поцелуями. Мужчины они такие. Фаня с удовольствием просто заснула бы, обнявшись, но сильный пол такая простота не устраивает. Вот и решилась — а куда было деваться? И… ничего не получилось. Она не представляла, что будет так больно, поэтому, тихо повизгивая и отталкивая тяжелого Яшку, отползала от него, скатывалась с полушубка на колючие травяные стебли, и сколько юноша ни пытался преодолеть заложенное природой препятствие, ничего у него не вышло. Ни на этот раз не вышло, ни на следующий. Яков обижался, надувал и без того толстые губы, она как могла утешала его, обещала, что сегодня все будет иначе, но когда приходила ночь, визги и отползания продолжались, все повторялось заново. Три ночи в трех селах — все безрезультатно, и только в четвертом селе, где их определили на ночлег в вонючей конюшне, Яков сумел прорвать эту треклятую преграду и ворваться в нее. Тоже не сильно опытный был, равнодушно подумала Фаня, прислушиваясь к новым ощущениям. Собственно, никаких ощущений не было. Яшка гордо объявил, что теперь она женщина, и не просто женщина, а — его женщина. Девушка покивала, но никакого изменения статуса не почувствовала. Разве что ужасно жгло внизу живота. Новоявленный «муж» обещал, что она не забеременеет, потому что в нее не попадет ни капли его семени, но иди знай, что там попало, чего не попало, где это семя, кто его видел? Так что она все равно волновалась. Сколько всего нового! Но ощущений, таких, чтобы прямо прочувствовать — не было. Может, я вообще какая-то неправильная женщина, думала Фаня, слушая, как сопит рядом Яшка, и невольно улыбнулась: женщина! И бессовестно представила, что вот это все папа проделывал с мамой, ужас какой. Нет, у них все было иначе, не может быть так же! И заснула.

Понятно, что теперь Яко в каждую ночь повторял и повторял свой опыт, иногда не по разу, пока не добрались до Тулы, где удалось влезть в поезд, идущий на Москву, Фаня все ждала, когда же, наконец, начнет испытывать восхитительное чувство наслаждения, о котором тайком читала в запрещенных романах, но не чувствовала ничего. Ну, да ладно, ему же приятно, так что пусть, теперь-то куда деваться? Поздно.

В Москве их ждали две поразительные новости: во-первых, оказалось, что Москва стала столицей, сюда из Петрограда перебрались все учреждения новой власти. А вторая — Фаня обнаружила, что из ее жизни пропали две недели. В том числе, и ее день рождения — старый календарь решительно отменили. Вот так. Думали, что прибыли в Москву 4 мая, а на самом деле — 17-го. И куда делось 14-ое число? Получается, что ей уже исполнилось восемнадцать, и хотя евреи не отмечают день рождения как праздник, но все же дата-то символическая! 18 лет в 18 году. А вот и нет. Никакого символизма. Ну хоть по еврейскому календарю дата останется прежней — 20 ияра[14]. Ее она, кстати, тоже пропустила в их странствиях, так что как ни крути, а ей уже целый месяц как восемнадцать лет! Удивительная штука календарь.

«Видный деятель коммуны» бросился к своим знакомым, она осталась ждать его в парке, рядом с огромным памятником. Красивый, с фигурами. Но пойти рассматривать эти фигуры побоялась — вдруг пропустит Яшку? Так что вместо этого принялась разглядывать москвичей, в основном, москвичек, конечно. Поняла, что одета она нелепо, то, что в Одессе считалось приличным нарядом, здесь выглядело как провинциальный балахон. Неловко очень. Ну, а откуда брать средства на модную одежду? Нету у них с Яшкой денег, можно сказать, подаянием питались. Еще поразило, что многие девушки, да и женщины постарше, носят короткие юбки — даже выше щиколоток! И никого это не смущает.

Тепло. Фаня сняла жакет, меховую безрукавку и сразу почувствовала, как на нее пахнуло «потом странствий». Именно так выспренне она об этом противном запахе подумала, сама над собой посмеялась.

Яков вернулся. Не глядя в глаза, переминаясь с ноги на ногу, сообщил что получил очень, очень ответственную должность в Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем («В Чрезвычайке»! — ахнула про себя Фаня. — Ай да Яшка!), ему выделили комнату в общежитии, но отдельные комнаты дают только семейным, так что он отведет ее пожить первое время к знакомым знакомых…

— Ну, так а в чем дело? — спросила Фаня. — Если дают семейным, так разве мы не муж и жена? Если надо официально, чтобы документ — давай распишемся, это ведь сейчас так называется.

— Ты еще про хупу[15] скажи! — пробормотал Яков.

— Да и хупа было бы правильно. Ты же сам всем говорил, что мы женаты, так оформим все официально и получим комнату на двоих.

Яков помолчал.

— Пойми, Фанечка! Не могу я начинать свою работу, да еще в центральном аппарате ВЧК, с требований и условий. Надо подождать, хорошо? Дай мне устроиться как следует, зарекомендовать себя — ты же знаешь, я быстро произвожу хорошее впечатление — тогда и распишемся, и съедемся, а пока потерпим. Вся история — на пару месяцев, сегодня стиснем зубы, а завтра — друг друга в объятиях.

Он деланно засмеялся.

— Давай вещи, пойдем к нашим, там тебя и устроим. Хорошо? А я буду приходить часто, как только возможно.

И тихо добавил: если получится.

Фанни молчала. Не такая уж она глупышка, как он думает. Приходить он будет. Бросает он ее! Пока добирались до этой треклятой Москвы, нужна была, люблю, говорил, не могу. А тут — понятно, столица, хоть и новая, соблазнов много, не нужна ему одесская провинциалочка. И что теперь делать? Нет, все же она непроходимая тупица. Зачем нужно было срываться из любимой теплой Одессы в чужой огромный город? Пока они шли, она поняла, насколько он огромный. И как тут жить? И, главное, на что жить?

— А на что я тут жить буду?

— Найдем тебе службу, с пайком, хорошую. Дай пару дней.

— А эти пару дней я что есть буду?

— Я вечером приду, принесу еды, не волнуйся.

Так она попала к двум «старым» каторжанкам, Доре и Дине. «Старые»! Ну не столько по возрасту, сколько по тому опыту, который у них был в жизни. А опыт был ого-го какой! И познакомились они друг с дружкой на Нерчинских рудниках. Вот эти две молодые женщины, тогда вообще девчонки — и на рудниках. С ума сойти! Так что «поставь самовар» и «вынеси помои» вполне достойная плата за общение с умными, хоть и суровыми женщинами, для которых все эти «девичьи грезы» про любовь и разлуку — ерунда на постном масле. Для них на первом месте — Дело. И дело великое: освобождение рабочего класса и трудового крестьянства всего мира! Есть ли цель достойней, чем эта?! И цель эта вполне достижима, вот, что поразительно. И никаких национальных различий! Люди делятся не на евреев и русских, не на «хороших» и «плохих», а на классово близких и классовых врагов. Вот Дора — такая же еврейка, как Фанни, а Дина — вообще караимка. Но этот факт интересовал их меньше всего. Важно было другое — трудовой ты элемент, или эксплуататор.

Правда, путь, которым предполагалось двигаться к счастью всего человечества, Дина с Дорой представляли по-разному, часто спорили, Дора кричала, Дина ей строго возражала. В чем было отличие одного пути от другого, Фаня не понимала, но зато когда спорщицы выдыхались, с удовольствием поила их чаем, потому что как начинались эти крики, она сразу бежала ставить самовар. Знала, что они потом обязательно чаю потребуют. Ну и славно.

Яков, ставший начальником контрразведывательного отдела, не обманул, и в самом деле через пару-тройку дней устроил Фаню секретарем в машинописное бюро Боевого отряда ВЧК. Хорошая работа, с пайком, как и обещал. Хоть какие-то обещания выполняет, паразит. И хотя Фаня еще не до конца освободилась от его магии и каждый раз вздрагивала, когда он входил в штаб отряда, однако обида на Яшку, который вот так ненавязчиво ее бросил — а он ее бросил! — была сильной. Волновало, что сейчас закрутит роман с какой-нибудь раскованной и гордой москвичкой, щемило сердце от мысли, что он с ней будет делать это… Ну, то же самое. Как так можно! И еще волновало: кому она сейчас нужна будет, порченая? Даже поплакала немного.

Вечером женщины собирались вокруг стола, покрытого скатертью с бахромой, пили чай и обсуждали насущные вопросы революции. Без особого интереса каторжанки выспросили у Фанни, кем ей приходится этот некрасивый молодой человек, а когда она начала жаловаться, подняли на смех. К то сегодня горюет о потерянной о девственности, когда раздувается пожар, в котором неминуемо сгорит старый мир?! Что за глупости! Какое к черту замужество и прочие способы порабощения женщин, придуманные буржуазией?! Было? И слава богу, выкинуть из головы, не стоит оно того. Рождается новый мир, а хорошая еврейская девочка страдает от мнимого позора?

— Ты лучше делу учись, это важнее, чем все эти ваши кисейные рассуждения о пошлых материях. Вот, смотри…

Дора вытащила из сумочки и положила на стол короткий, будто обрубленный пистолет с облупившимся воронением.

— Это браунинг M1906. Ты не смотри, что он будто игрушечный, браунинг — это оружие настоящего революционера. Калибр хоть и небольшой, но достаточный — две с половиной линии[16]. Винтовку знаешь?

— Ага.

— Так у нее три линии, а у этой крохи — целых две с половиной! Две с половиной!

Фаня кивнула: поняла, мол. Хотя ничего не поняла.

— Ты бы ребенку голову не дурила! — недовольно сказала Дина. — Зачем это ей?

— Уметь обращаться с оружием нужно всегда! — возразила Дора. — Особенно сейчас, когда нужно защищать революцию!

Дина пожала плечами и отвернулась.

— Первым делом, — продолжала Дора. — Учимся разбирать и собирать пистолет. Главное — отнесись к нему с уважением, и он будет тебе верно и долго служить… Вот так — выщелкиваешь обойму, видишь? Шесть патронов. Отводишь назад затвор, чтобы проверить, не остался ли патрон в стволе…

— Да я знаю, — отмахнулась Фанни. — Меня из нагана учили стрелять, и Яшка показывал и браунинг, и маузер.

— Вот и отлично! Давай, теперь разбери сама — и чисти. Вот этим маслом. Потом вместе соберем. Я тебе такой же достану. Твой будет.

«Ну и зачем мне браунинг» — недоуменно подумала Фанни. И начала протирать пистолет Доры тряпочкой с вонючей тягучей смазкой. Все интересней, чем самовар и помои.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ГРЕЧКА И ФЛИРТ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1993

Все думаю, попала я к старушке — божьему одуванчику. На сумасшедшую она, конечно, не похожа, скорее, ликерчику перебрала. В Ленина она стреляла, понимаешь…

— Так ее же расстреляли!

— Кого?

— Фанни Каплан.

— Кто тебе сказал?

— Это все говорят, так из истории известно.

— Ой, Таня… А в голову не приходило, что расстреляли-то женщину по имени Фанни Каплан, но не того, кто на самом деле стрелял в Ленина? Нет?

— А что, это так было?

— Как-нибудь потом расскажу, как было, сейчас устала. Так что, девушка (она произнесла старорежимное «деушка»), давай помоемся, поужинаем, да будем спать.

Помыться в ее возрасте — тот еще проект. Ходит она с трудом, держится сухой своей ручкой за мое плечо, а ручка твердая, надо сказать, на плече синяки останутся. В ванной разумно устроен приступок, на который она садится, и мне остается только намылить ее поролоновой варежкой, потом смыть гель душем. То еще удовольствие, конечно, смотреть на старческое тело, да еще и прикасаться к нему, обмывая все складочки и потайные места. Но что делать? Работа такая. Я не брезгливая. Даже человеколюбивая, один Игаль Лапид чего стоит! А творческая фантазия — я ж музыкант как-никак! — сразу подбрасывает мыслишки, что кто-то целовал эту шею, тогда еще гладкую, а не морщинистую, ласкал эту безвольно повисшую грудь… Тут я себя остановила — хватит. Старушка, вроде, неплохая, непривередливая, грех тебе, Таня, так думать. Ты без мужика давно, вот и лезет в голову всякая глупость. А у Фанни этой что-то шрамов на теле многовато для девушки, сводившей с ума мужчин. И шрамы эти явно не от медицинских вмешательств. Я никогда шрамов от пуль и осколков не видела, но почему-то подумалось, что именно так они и выглядят.

Теперь ужин — просто и незамысловато: гранулированный творожок, который здесь зовется почему-то «коттедж» — с ударением на первый слог. Наверное, он так называется из-за домика на этикетке, хотя это просто деревенский домик, а никак не коттедж (с ударением на «Е»). Огурец, цветочный чай — Фанни выбрала ромашковый: «Он успокаивает». Слава богу, не тот крепкий и терпкий, который я днем заваривала. Одела на нее чистую ночнушку, дала вечерние таблетки, померяли давление — смотри-ка, все в норме! — сняли зубные протезы, положили в специальную коробочку. Фанечку свою я уложила, пора и мне на покой, собралась идти тоже спать.

— Таня!

— Да, Фанни?

— Ты умеешь варить гречневую кашу? — Она произнесла «грешневую».

— Конечно! Что там варить-то?

— Сваришь мне завтра? Сто лет не ела! Ее тут не любят, — как она смешно шамкает без протезов.

— А крупа есть?

— Нет. Завтра все равно надо тебе в аптеку сходить, заодно и купишь.

— А как будет «гречка» на иврите?

— Косемет, — улыбнулась Фанни. У нее получилось «кошемет».

«Косемет». Как ругательство, не поймешь, то ли турецкое, то ли арабское. Ладно, запомним. Сварим.

— Спокойной ночи, Фанни.

— И тебе, Таня, — она улыбнулась, что-то вспомнив. — На новом месте приснись жених невесте!

Забавная она все-таки. Был у меня уже жених. Даже снился на старом месте. И на новом тоже. Страшно было представить, что он меня бросит. Известно: чего больше всего боишься, то и случается. Он меня бросил. Как Яшка Фаню, даже еще хуже: тот хоть появлялся иногда, а этот просто исчез. И вот ожидаемый результат зацикленности на одном человеке: лежу в чужой постели, в чужой комнате рядом с чужой старухой, и такая злость меня взяла, что хоть напейся. А как тут напьешься? И чем? Ликерчиком этим вонючим? Ладно, Таня, не психуй, он не вонючий, а ароматный. А та Таня, которая во мне — не Татьяна Константиновна, а злобная бесправная эмигрантка Таня — упорствует: нет, вонючий! И квартира эта в элитном доме в элитном центре пропахла старушечьим запахом. Так всегда пахнут квартиры стариков, хоть ухоженных, хоть неухоженных.

— Не ври себе, Таня. У неухоженных запах сильнее, да и пахнет старостью только когда с улицы входишь, потом привыкаешь моментально.

— Да что вы говорите, Татьяна Константиновна! Вы, может, и привыкаете, а мне привыкнуть труднее. Вы же воспитанная интеллигентная женщина, а я кто? Лабух! Девчонкой играла на клавишах в рок-группе, тогда это называлось ВИА — вокально-инструментальный ансамбль, слово рок было почти ругательным. Девочек, кто учился на фортепианном отделении, ребята ставили на «электроорган», а какие в начале 70-х были электроорганы? «Ионика»! С отвратительным звуком и, наверное, специально подобранными мерзкими тембрами. И то мы умудрялись на ней «Облади-Облада» выдать, а я так даже клавесинную партию в In my life забацала. Кого еще играли тогдашние группы? Битлз, естественно, я же их начала слушать, когда они еще не распались! И подбирали мы все любимые вещи по слуху, нужных нот нигде не было и негде было достать. При этом высшим пилотажем считалось «снять один в один», то есть, в точности как у них. Вот.

Ох, помню, как я первый раз услышала Child in Time Deep Purple, думала свихнусь: ну как, как так можно играть на органе?! Правда у Лорда был Hammond organ, а у меня — паршивая Ионика, но и сейчас дай мне лучший в мире инструмент, сыграю ли так? Смогу ли сочинить что-то подобное?

Впрочем, Beatles и хит любого сезона — великая Шизгада (Venus группы Shocking Blue) — это для души и на танцах в школе, в музучилище, в клубе механического завода. А на смотрах художественной самодеятельности играли всякую чушь, вроде «Тебе половина, и мне половина» или «Мы ребята с 70-ой широты». Слава богу, в те времена приличные вещи удавалось выдавать за «советскую эстраду». Так что мы играли и «Для меня нет тебя прекрасней», да выхолощенные перепевки роскошных западных песен — идиотски бодрый «Толстый Карлсон» вместо бесконечно печальной Yellow River, и «Поспорил старенький автомобиль» вместо насмешливо саркастической Drive my car.

Да, а девчонка, играющая на гитаре или — что еще круче — на барабанах была тогда чем-то удивительным. Мне очень нравился Витя, который у нас в ансамбле на гитаре играл. Обычная история, девочки любят гитаристов и фронтменов. Я и подкатила к нему, мол, тоже хочу быть гитаристкой. А он мне предложил бас-гитар у, как Сюзи Куатро[17]. Еще круче! И стал Витечка учить меня играть на басу. Сюзи Куатро из меня не получилось, зато я незаметно и весело под портвешок с косячком лишилась девственности. Короче, все в моей жизни было тогда точь-в-точь как в песне про вокально-инструментальный ансамбль «Молодость», дали недавно в одной компании послушать. Все ржали, а я разревелась. Так туда захотелось, в эту, блин, вечную молодость. Потому что кончилось все плохо, как почему-то все в моей жизни кончается: группа развалилась, разбежались по интересам, Витя уехал играть в каком-то профессиональном ансамбле, петь все те же «Школьный бал» и «Где-то багульник цветет». Вы знаете, что такое багульник? Могу поспорить, и Витя понятия не имел. Ну, у каждого своя стезя.

А моя стезя — распределение в школу, гамма до-мажор, сольфеджио, хорошие девочки из приличных семей с косичками и бантиками. Девочкам этим ставишь руку — и понимаешь, что никогда не поставишь, потому что фортепиано нужно не ей, а ее маме. И слушаешь раз за разом, год за годом фальшивые «Ах вы, сени, мои сени», пока уши пухнуть не начинают. А куда еще пойти девушке со средним специальным музыкальным образованием? Даже не консерваторским? То-то же. В ресторан? Там своих клавишников как собак нерезанных, и никто тебя к этой мощной кормушке не допустит. Даже если в ресторане «Космос» (где Краснотурбинск и где космос?) на клавишах играет бывший однокурсник. И девушки-басистки в ресторанах ни к чему. Могут стать причиной скандала. Так мне разъяснили.

Но, несмотря ни на что, жизнь продолжалась, да так бурно продолжалась, что папа одной из моих учениц мне Катеньку и заделал. А как узнал, что никакого аборта не будет, то тут же и свалил. Ученицу после этого водила на уроки исключительно мама. Или бабушка. Папа занят был сильно на работе, ага. Я, естественно, никаких иллюзий не питала, но все равно было как-то обидно. Мог бы и лично сказать: никуда я от жены уходить не собираюсь, хочешь рожать — рожай, надо будет — помогу, но на «изменение статуса» не рассчитывай. Ты решила, что это твой ребенок? Ну так и все. И что мне было делать? Написать в партком? Наябедничать его жене? Подать в суд на алименты? Все три ответа, как пишут сейчас на экзаменах, правильные. И ничего из этого я делать не собиралась. Хотя надо бы. Но это была бы не я. Мама, конечно, давила, чтобы я как минимум деньги какие с него слупила, все же это и его ребенок тоже, но я дура гордая: папаша платить не хочет? Обойдемся! И обошлись как-то.

В середине 80-х открылись кооперативы, стало полегче, то там, то сям стали приглашать на халтуры. Конечно, вместе с халтурами появились и проблемы. И грабили меня, и наезжали, но все обошлось, слава богу. Не спилась, не скололась, не опустилась — Катька держала. Да мамина смерть, как ни странно. Не на кого было больше положиться, только на себя. Папы-то у меня никогда не было никакого, такой же был женатый, как мой придурок, это у нас в семье карма такая. И мама все, что у нее было, мне посвятила, никаких любовников, ни «познакомься, это дядя Вова, он будет у нас жить» — нет. Только любимая Танечка. Я даже не знаю, звали ли отца моего Константин или маме просто сочетание понравилось Татьяна Константиновна. Только хрен выговоришь, все мои ученички звали меня Татянконстинна. Логично.

Так что когда Катька в Москву укатила и осталась я совсем-совсем одна, то тут Игаль Лапид, он же Игорь Ляповецкий, меня и обработал. Быстро и ловко. Готова я была к приключениям. Готова? Вот и доигралась. Теперь живу приживалкой у 93 — летней старухи, похоже, выжившей из ума. В Ленина она стреляла… Ладно, не самый большой грех, посмотрим, что с ней дальше будет. Тут хотя бы поговорить есть о чем, старики любят поговорить о себе, ох, любят! Все, спим.

— Спокойной ночи, Таня!

— И вам спокойной ночи, Татьяна Константиновна.

Думала старушка встанет ни свет, ни заря — не тут-то было. Я проснулась где-то в полседьмого — не спалось на новом месте, никаких женихов во сне не было, к счастью. А Фанечка моя, смотрю, дрыхнет и дрыхнет. Что ж, к лучшему. Согрела чайник, выпила израильский кофе «боц». Это вообще-то в переводе означает «грязь», потому что гуща на дне стакана очень сильно напоминает окраины Краснотурбинска. Делается этот напиток проще простого: ложка молотого кофе заливается крутым кипятком, а сверху насыпается сахар — обязательно потом, после воды, потому что тогда вся эта «грязь» в силу неведомой реакции опускается вниз. Размешать, подождать, чтобы радостно взлетевшая гуща разочарованно снова ушла на дно, а сверху образовалась нежная бежевая пенка — все, можно пить. Нигде тут не видела, чтобы делали кофе в песке, как у нас в кафе «Ёлочка», или по-турецки в турке. Максимум, что здесь можно найти — кофейный аппарат. Да и пьют израильтяне в большинстве своем растворимый кофе, разбавляя его молоком. Наверное, чтобы вкуса этого суррогата не чувствовать.

Ладно. Попила кофе, убедила себя, что взбодрилась, пошла, завела стирку — со стиральной машиной пришлось повозиться, там все на иврите было написано, но разобралась с грехом пополам. Машинка старая, загудела, завыла, затряслась, все, думаю, разбудит Фанечку мою. Не-а. Спит как младенец. Я даже вздрогнула: спит ли?.. Да, не, розовая такая, посапывает. Пошла, помыла кафель в ванной. Видимых улучшений заметно не стало, зато совесть была чиста. Что бы еще поделать? Интересно, чем Фаня привыкла завтракать?

— Таня?!

Все, проснулась.

— Да, Фаня.

— Доброе утро! Так вкусно кофе пахнет! Сто лет не пила. Сделаешь мне?

— Нет, Фанечка, ни в коем случае, при всем к вам уважении. У вас же давление, сердце, вам кофе нельзя. И так я вчера расслабилась, чаю заварила, на ликер ваш крепчайший глаза закрыла — хотите, чтобы меня уволили? Мне никак это нельзя сейчас.

Старушка тяжело вздохнула.

— Манипулятор…

Ого, она и такие слова знает?! Неужели на иврите этот термин имеет то же самое значение?

— Чай?

— Да, покрепче.

— Нет, послабее.

— И с сахаром!

— Фаня! Манипуляторша — это вы!

— Манипуляторша — это жена манипулятора, у этого слова нет женского рода.

Как хотите, но Фанечка эта мне еще сто очков вперед даст.

— Хотите, я зеленый сделаю.

— Давай зеленый, только не из пакетика!

— Из пакетика! — безжалостно ответила я и пошла на кухню.

Во дает Фаня! Упорная! Но мне и правда нужна эта работа, эта крыша над головой и эта койка. Поэтому я все сделаю, чтобы старушка моя жила долго. А я — счастливо.

Покормила Фаню овсяной кашкой.

— Господи, какая мерзость! За что?! — воскликнула она, увидев мое варево. — Ну что ты за человек такой, Таня! Это единственная еда, которую я ненавижу всем сердцем! Погубить меня хочешь?

— Как раз наоборот. Вам нужна полезная здоровая пища. И я об этом позабочусь.

Фаня демонстративно съела две ложки и отодвинула тарелку.

— Что, все?

— Все, спасибо. Я наелась.

— Двумя ложками?

— Этой гадости и одной много.

— Хорошо. Я сейчас пойду в магазин, куплю гречку… напомните, как она называется?

— Косемет.

— Вот ее. Сварю вам кашу…

— Не кашу! Гречка не должна быть жидкой!

— Не будет, — заверила я Фаню. — Я вкусно сварю, вот увидите. И в аптеку зайду, не скучайте!

Мелкий магазинчик — здесь их называют «маколет», такие слова быстро учишь — был за углом. Вот, что интересно: эта самая Площадь Республики — Кика'р а-Медина — роскошное богатое место, а свернешь за угол — и все дома похожи друг на друга как две капли воды: серые, невзрачные, на всех окнах одни и те же жалюзи-трисы, одни и те же обшарпанные стены, хилые палисаднички. А ведь богатый район считается. Завидный! Кстати, совершенно непонятно почему.

Вот и местный районный гастроном, где все всех знают, где продавец, если нет денег, отпустит под запись, где никто никуда не торопится, но при этом каждый лезет без очереди — местная специфика. Сначала бесит, потом привыкаешь. Мне за полгода в стране трудно судить, многое удивляет, что-то в хорошем смысле, что-то в плохом, со многим просто надо свыкнуться. Есть такая банальная истина: человек ко всему привыкает. И я привыкну. Наверное.

— Девушка, вы что-то ищете?

Рядом стоял мужчина средних лет, внимательно меня рассматривал. Сейчас клеиться начнет. В Израиле с этим просто. Хотя за «девушку» отдельная благодарность.

— Нет, спасибо.

А что «нет, спасибо»-то? Я, естественно, забыла, как будет на иврите «гречка». Что-то похожее на «коса нашла на камень». Хотя нет, вообще не похоже.

— Давайте, помогу.

Настырный. Точно клеит. И только я открыла рот, чтобы послать его по-нашему, как он заторопился:

— Да бросьте вы, никаких низменных поползновений (он так и сказал — «низменных поползновений»!) у меня нет. Я просто хочу помочь. И все.

— Хорошо. Я забыла, как на иврите будет «гречка».

— Косемет, — мгновенно ответил он и достал с полки передо мной пакетик с крупой. Уфф, слава богу. Конечно, косемет! Простое же слово.

— Спасибо!

— Да не за что! — и он отошел. Нет, представляете, Татьяна Константиновна? Он от вас отошел! От прекрасной женщины со следами былой красоты! Даже обидно стало. Немного. Я-то думала познакомиться хочет, а он… Все они обманщики! А мужчина симпатичный. Не писаный красавец, не принц на белом коне уж точно, но вполне себе мужичок. И по этой жаре не в трусах, как тут многие местные ходят, а в приличных летних брюках, хоть и в шлепанцах. Не похож на тех соотечественников, которых я тут встречала, что одеваются как в фильмах про стиляг 50-х годов. Этот вроде со вкусом. Отвернулся, встал на кассу. Ну вот, опять тебе, Таня, не повезло. Да и черт с ним. Что мне с ухажером делать? К Фане его вести? Или к нему идти — так старушку же не бросишь, я тут в магазин-то выскочила, и то сердце не на месте, вдруг что-то случится? Ладно, Таня, забей. Не время, товарищ. Не для тебя сейчас эти игрища и забавы.

Так, что еще мне нужно было взять? Михаль вчера, конечно, много накупила, но я утром обнаружила, что нет муки — можно Фане оладушек напечь или блинов, раз она так по русской еде соскучилась. Пакет молока вчера принесла один только — надо еще один взять, ну и так, по мелочи, старушку порадовать. Пакет получился довольно увесистый, а мне еще заскочить в аптеку надо. Кстати, где она тут?

Я, конечно, подозревала, что мужик этот от меня не отстанет, даже обрадовалась, когда увидела его на выходе из маколета. Возраст так сразу не определишь, но где-то мы ровесники, похоже. Значит, женат, наверняка. Вон брюшко чуток выпирает из футболки, хорошо его жена кормит, а мне женатого не надо, спасибо. На всю жизнь наелась.

— Девушка, извините! Давайте я вам помогу?

А знаешь что? Давай. Приклеился — тащи. И до аптеки, и после. Еще и в аптеке объяснишься за меня.

— Помогайте! — и сунула ему пакет. — Только мне еще в аптеку надо. Где она тут?

Схватил пакет, засуетился, улыбнулся. Не, симпатичный, жалко, если женат.

— Я вам покажу! Не близко, но и не очень далеко.

Идет, тащит по жаре два пакета, свой и мой. Ну, сам напросился.

— Вас жена не заругает, что вы так надолго застряли? — идиотский заброс удочки, но вещи надо расставлять по местам, чтобы никаких иллюзий ни у кого не было. Сейчас скажет, что не женат.

— А я не женат, — что и требовалось доказать, ну-ну. — Вернее, женат, — вот-вот, уже теплее. — Но чисто формально. У моей жены другой мужчина, так что я живу один.

— А дети?

— Дети с ней.

— Кто у вас?

— Девочка. Восемь лет.

— Поздно женились?

— И женился поздно, и большая разница в возрасте у нас была. Она моложе, так что я ожидаемо ей надоел.

— Ушла к тому, кто помоложе?

— Вы удивительно догадливы.

Мой допрос его видимо утомил. Но что поделать, милок. Взялся за гуж — полезай в кузов.

— А вас муж не заругает, что вы с незнакомым мужчиной ходите? Хотя бы и в аптеку?

Ой, какой слабенький ответный ход! Да ладно, развлекуха на жаре.

— А у меня нет мужа!

— Расстались?

— Он меня бросил.

Вижу, прям не терпится ему задать вопрос: «Нашел, кто помоложе?», но мы, брат, в эти игры в далекой молодости наигрались, придумал бы что-нибудь пооригинальней.

— Нет, не нашел помоложе, — ага, вижу вздрогнул, он же напрямую вопроса не задал. — Просто бросил. Ну все, спасибо, вижу, где аптека, еще раз благодарю, что помогли.

— Вам же еще назад идти, давайте я вас потом домой провожу.

— А давайте!

Господи, как все предсказуемо!

В аптеке он и правда помог: затараторил с парнем-фармацевтом, сунул ему рецепты, проверил все ли ему правильно подобрали, поблагодарил, отдал мне сдачу мелочью. Тоже красиво, подумалось, мог бы и на бабки кинуть. И тихо внутри поржала.

— Я могу узнать, как вас зовут?

— А зачем?

Я не кокетничала, просто понимала, что сейчас мы дойдем до вон того подъезда, и все закончится. Развлеклись оба по дороге — и на том спасибо. Вот и сказочке конец.

— Мне неудобно обращаться к вам никак. Ох, коряво вышло, — улыбнулся он. — А то я захочу вам позвонить, пригласить куда-нибудь, а как зовут — не знаю.

Дошли до подъезда, я поставила пакет в тень, обернулась к нему и сказала:

— Уважаемый! Я вам крайне благодарна за помощь, это было очень любезно с вашей стороны. Но на этом, простите — все. У меня нет телефона и нет адреса. Я работаю метапелет у одной старушки, занята 24 часа семь дней в неделю, так что даже если я очень захочу выпить с вами кофе — или что вы там под этим подразумеваете — я не смогу. И пригласить вас к ней — не смогу. Это не мой дом, и живу я теперь не своей жизнью. Извините, вам не повезло. Вы попали на совершенно неподходящую личность. Всего доброго.

Теперь поднять этот пакет — он что, еще тяжелее стал? — и, не оборачиваясь, подняться по лестнице и забыть про этого человека. Мне и так хватает проблем.

— Меня зовут Алекс!

Ну да, а как тебя еще могут звать? Наших тут половина Алексов, половина Борисов — с ударением почему-то на первый слог. Все, проехали. Ничего ему не ответила. Хотя и невежливо, понимаю.

— Ты и правда сварила очень вкусную гречку!

— Вы просто давно ее не ели, — улыбнулась я. Оказалось, что аппетит у моей Фанечки очень даже хороший. Умяла полную тарелку каши, чтоб ей на здоровье было. Я специально сделала ее не слишком жидкой, но и не твердыми катышками, как в советской столовой. Что-то среднее, мягкое, и, конечно, масличка туда сливочного не жалеть. Да, знаю, знаю, нельзя старикам жирное, но сколько она этого жирного ест? Овсянку я ей утром на воде делала, творожок был 3 %, чай зеленый жидкий несладкий — ничего страшного. Это мы вчера за знакомство устроили разврат: чай с сахаром, бенедиктин этот вонючий («Ароматный, Таня!» — «Да-да, простите, Татьяна Константиновна!»). А сегодня — все. Здоровый образ жизни. Фанечку надо беречь!

— Ну что, чем сейчас займемся?

— Да что хотите, Фанни. Хотите, я вам почитаю?

— Нет, я сейчас от чтения быстро устаю. Телевизор тоже смотреть не могу, только новости, но сейчас и новости не радуют, в стране такой ужас!

Да уж, ужас. Вспомнила, как боялась в автобус садиться, аж передернуло. Кончится это когда-нибудь?

— Таня, ты знаешь, кто такой Ясир Арафат?

— Какой-то арабский деятель?

— Деятель! Террорист номер один!

В общем, провела мне Фаня политинформацию, подробно рассказав об Организации освобождения Палестины, о договоре Осло, о том, что страна расколота на два лагеря: одни радуются грядущему миру с палестинскими арабами, другие в шоке от того, что нас ждет, когда территорию Израиля на законных основаниях наводнят террористы. К тому же — резкое обострение проблем с безопасностью, теракты, теракты, теракты. И добром это, утверждала Фаня, не кончится.

Ну вот. А я так на это надеялась! Ничего. Поднакоплю денег, уеду домой, и начну решать уже не мировые, а свои собственные мелкие проблемы. Например, где жить? Квартиру-то я от большого ума продала… Новую не купить ни за что, никаких денег не накопишь, так что надо понять, что делать. Но это задача будущего. Пока же давайте займемся настоящим.

Фаня у стала от длительного и эмоционального рассказа. Видно, что ее это сильно задевает. Хотела спросить, а она на чьей стороне — тех, кто верит в мирный процесс, или тех, кто считает это катастрофой — но передумала: хватит, и так старушка разволновалась слишком. Надо бы тему сменить.

— Таня, а ты кто по профессии? Если я правильно помню, ты музыкант?

— Да.

— Ой, сыграешь мне что-нибудь? У меня есть патефон (потом я выяснила, что на иврите проигрыватель пластинок на самом деле называется патефон!), но хотелось бы послушать живую музыку.

— Да я бы с удовольствием. На чем?

Фаня улыбнулась.

— Дай мне телефон.

Протянула ей трубку. Тут у них, в основном, телефоны переносные, чтобы не таскаться с проводами по всему дому. А сейчас, говорят, появились еще телефоны, которые сунул в карман — и говори из любого места, хоть на улице, хоть в машине, хоть в поезде. Но у нас с такими пока только бандиты ходят.

Фаня набрала Михаль, что-то долго ей говорила, я ни слова не поняла.

— Сейчас привезут орган.

— Орган?

— Небольшой, органит. Будем наслаждаться!

— Да откуда?

— Эден, внучка Михаль, хотела учиться играть на органит, там у них какой-то ансамбль. Но потом бросила, так и не научилась.

Вот здорово! В смысле, не то, что не научилась, а что будет тут инструмент! Ох, оторвемся! Но жалко, что девочка не захотела учиться. Хотя история известная: чем больше их заставляешь, тем меньше они этого хотят. А потом многие локти кусают. Тут как со школьной литературой: пока тебя заставляют классику читать, прямо оскомина от нее. А потом перечитываешь эти книги и поражаешься, насколько же это хорошо! Может, и с Эден этой не все потеряно.

— Если хотите, — осторожно начала я. — Я могла бы с ней позаниматься, я хороший учитель.

— Поговори с Михаль, — равнодушно сказала Фанни.

Инструментом эту штуку назвать было, конечно, сложно, так, игрушка для начинающих. Несколько симпатичных тембров, примитивные барабаны, вариации автоматического арпеджио. Для домашнего пользования сойдет. Фанни о чем-то говорила с Михаль на иврите, я уловила только Татяна, органит, музика — и все. Понятно, что об уроках говорили. Михаль обернулась ко мне:

— Мама говорит, ты хочешь давать уроки Эден? — какое у нее все-таки «р» раскатистое!

— Да, было бы неплохо. Мне кажется, ей будет интересно.

Михаль помолчала, пожевала губами.

— Она уже пыталась, ей не понравилось.

— Да, Фанни говорила. Со мной понравится.

Не перегнула ли палку? Но, с другой стороны, здесь все говорят, что себя надо рекламировать. Мне это было необычно, нас скромности учили, а тут — все наоборот. И Игаль, не к ночи будь помянут, говорил то же самое, мол, главное — уметь себя продать. Пока что он только меня продал.

— Я ей скажу, если захочет — придет. Сколько ты возьмешь за урок?

Вот оно! Тут главное не продешевить! Но и не загнуть нереальную цену. Пока Михаль везла нам эту игрушку, вопрос был мной взвешен и тщательно продуман.

— 50 шекелей.

Михаль равнодушно восприняла эту огромную, на мой взгляд, сумму.

— И пару раз в неделю, — продолжила я.

— Это посмотрим, пусть сначала вообще захочет.

— Пробный урок — бесплатно, — выложила я главный козырь.

— Хорошо! — Быстро согласилась Михаль. Еще бы не хорошо! А мне-то как славно! Если все выгорит, то это сто шекелей в неделю, 500 в месяц! Ого! Так, глядишь, и жизнь наладится! Привычно перевела в доллары: почти 170! Чуть не 800 тысяч рублей! Две средних российских зарплаты! А для Краснотурбинска — и все три! Старайся, Таня, старайся!

— А я тебя буду учить ивриту! — неожиданно вступила в разговор Фаня. Заговорщически подмигнула и добавила:

— Бесплатно!

— Ну, раз учить будете бесплатно, то и я сыграю бесплатно! — засмеялась я, когда Михаль ушла. И спросила:

— Что вам сыграть?

— Что ты любишь.

Интересно, какой у нее музыкальный вкус? Классика, наверняка. Жила в России — Чайковский. Поехали…

— Таня! — укоризненно покачала головой Фанни. — Ты меня совсем дикой считаешь? Что я, Лебединое озеро не узнаю? Да в зубах навязло! Меня папа на него водил еще в Одессе. Знаешь, какой у нас там театр? О! Самый красивый театр в мире! Так что девушка я образованная. Ты б еще «К Элизе» сыграла. Давай что-то менее хрестоматийное. Может Брамса? Очень его люблю. Помнишь наизусть? Или тут где-то ноты были, надо посмотреть. Вон там, в шкафу, на нижней полке.

Что я помню из Брамса? Что? Играли же что-то в училище. Вспомнить бы. Ага, вот и ноты… Да, Брамс, отлично. Так… вот это мы с Иркой играли в два рояля… Ладно, обойдемся одной моей партией.

— Соната фа-минор, — мечтательно протянула Фанни, когда я закончила, не доиграв, правда, до конца. — Но в четыре руки лучше звучит.

И снова подмигнула, зараза такая! Ну чисто девчонка. Не отнимешь: хорошо знает классику. Ну-ка, а вот это…

И начала «Орфея и Эвридику» Глюка. Я, конечно, не Рахманинов, который ее исполнял блестяще, но попробую растрогать старушку.

— Да, Глюк велик…

С кажите, какая хитрюга! С такой трудно будет, разбирается, не обойдешь на повороте. Но и у меня есть роскошный козырь: мелодия недавняя, красивая, не такая уж и классическая, но прозрачная и радостная, хоть и с грустинкой, как всякое настоящее произведение. Как по мне — так она о любви и страсти. Внутренняя, вырывающаяся наружу страсть — и тонкий, глубоко скрытый аромат любви. Пару раз сбилась, конечно, но сыграла неплохо.

Фанни помолчала. И потом вновь привела меня в состояние шока:

— Вот видишь, стоило чуть-чуть отойти от стереотипов, как сразу стало интересно, правда, Таня? Пьяцолло прекрасен! Его псевдо танго неожиданно превращается в классику этого жанра, только очень глубоко чувствующий страсть человек — тут я невольно вздрогнула: она что, мысли читает? — мог такое написать.

— Фаня, вы откуда так хорошо классику знаете?

— Потом как-нибудь расскажу. Давай ужинать и спать.

Прищурилась:

— А ты и вправду неплохо играешь. Совсем неплохо. Если еще и учишь так же… — и улыбнулась. На миг я представила ее молодой, кому-то вот так улыбающейся девицей, и поняла, что эту женщину многие любили. И многим она разбила сердца, как писали в старых романах. Вот тебе и бабулька-божий одуванчик, это же оторва одесская! Так и буду ее теперь звать. Про себя, конечно.

Вечерний ритуал — душ, легкий ужин, прием лекарств, чистая постель, стакан воды на тумбочку, если ночью пить захочется.

— Фаня, — осторожно спросила я. — Вы засыпаете? Сильно спать хотите?

— Нет, не очень, — она повернула голову ко мне. — А что?

— Вот вы сказали — это вы стреляли в Ленина. Как это получилось? Как это было?

— Фильм «Ленин в 1918 году» видела?

— Что-то припоминаю такое из детства.

— Так вот, деушка, все было совсем, совсем не так.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВОССТАНИЕ. МОСКВА, 1918

Все потихоньку налаживалось. Яшка, конечно, сволочь еще та, но все же сносную жизнь он ей обеспечил. Рано утром Фаня выходила из дома на Большой Садовой, садилась в трамвай с литерой «Б» и катила по кольцу, рассматривая дома и людей. Дома скоро поднадоели, а за людьми наблюдать было интересно. Очень уж они были разные в этой Москве. Незаметно научилась отличать коренных москвичей от приезжих. Хотелось стать такой же, своей в этом городе горделивых женщин и деловых мужчин. Первым делом подшила свою старую юбку, хотя что там шить — ткань просто трескалась от старости, но общими усилиями девушки справились. Теперь Фаня и вправду выглядела как московские модницы: обнажила щиколотки, смотрите на здоровье, от нас не убудет. Чулок, правда, не было приличных, но на дворе лето, обойдемся. А к осени что-то придумаем. Вместе с Диной и Дорой перекроили кое-что из ее вещей — каторжанки за долгие годы научились прилично шить, а Дора так вообще в прошлой жизни белошвейкой была. Правда, сейчас видела совсем плохо, близоруко щурилась, когда что-то делала, колола иголкой пальцы, но очки носить наотрез отказывалась и особо тонкую работу поручала Дине, которая видела значительно лучше. Та даже сама нитку в иголку вдергивала, а не просила Фаню, как Дора. Каторжанки подарили девушке красную косынку, а еще ботинки у нее были почти новые, с высокой шнуровкой и на каблучке. Так что, цокая этими каблучками от Курского вокзала до Трехсвятительского переулка, Фаня ощущала себя неземной красавицей.

В Боевом отряде ВЧК работа ей досталась, прямо скажем, не пыльная. Фаня быстро выучилась стучать на машинке, правда, поначалу очень удивлялась: почему буквы расположены не по порядку? Зачем? Но и к этому привыкла, научилась ловко управляться с произвольно разбросанными буковками. Время от времени от нее ускользала какая-нибудь «Щ», и тогда Фаня долго смотрела на клавиши, разыскивая ее, а потом сама над собой смеялась: ну вот же она, под самым носом!

Первая работа в ее жизни, а еще в Москве, и сразу в такой серьезной организации. Даже просто зайти в красавец-особняк, где располагался Боевой отряд ВЧК, было чудом! Прекрасный сад, правда уже сильно загаженный солдатским бытом, но все равно дивный. Перед самым входом в русском стиле, между двумя колоннами с витыми башенками, грозно стояла пушка, которую лихо объезжали конники, в летавшие во двор особняка. Ребята в отряде были приветливые, веселые, молодые. А самым симпатичным был их командир, Митя Попов, высокий стройный парень в матросской форме[18]. Одесситке Фане очень нравилось, что и в сухопутной Москве он носил тельняшку и бескозырку, от них чем-то очень родным веяло, черноморским, хоть и служил Митя раньше на Балтике. Да какая разница? Моряк он и есть моряк.

Еще ей нравилось ездить с отрядом на стрельбище. Поначалу ребята удивлялись, что она за ними таскается, но потом зауважали, когда Фаня из подаренного Дорой (вот человек! Обещала — сделала!) крохотного браунинга все шесть пуль уложила в цель! В самый центр, правда, попали только четыре, но и у опытных стрелков из револьверов так далеко не всегда получалось. Попробовала она пострелять и из винтовки, но та оказалась очень тяжел ой, так что — только лежа, стоя не удержишь. Боец, едва сдерживая смех, разъяснил ей, какую позу надо принять при стрельбе, Фаня покраснела, но легла на заботливо подстеленную шинель, раскинула ноги под юбкой, представляя, как округлились под тканью ее ягодицы, как накрыл ее бедра ветхий подол, не столько скрывая, сколько обрисовывая соблазнительный силуэт, чувствовала себя просто как голая. И разозлилась: ну и что? Пусть смотрят и фантазируют о несбыточном, зато редко кто из них так умеет стрелять, как она! Вот, все пять патронов обоймы быстро выпустила в середину цели, оглохнув от выстрелов и задыхаясь от запаха сгоревшего пороха.

— Во ты даешь, Фанька! — воскликнул один из бойцов. — Ну чисто наш товарищ-военный!

— Просто товарищ, — одернул его Митя, а сам заинтересованно посмотрел на покрасневшую Фаню. — Я тебя, Фаня, из пулемета стрелять научу. Если ты и из него так палить будешь — запишу в отряд бойцом!

Не запишет, конечно, но все равно приятно. Чертовски приятно. И пулемет ей понравился, мощное и сильное оружие. Только ухаживать за ним надо, тогда он тебе послужит верой и правдой.

Женщин в отряде было всего три: она, да смешливая пожилая повариха с маленькой то ли дочкой, то ли внучкой — не понять. И основное мужское внимание доставалось Фане. То кусок сахара на стол положат, то щедро семечек отсыпят, а Митя как-то, проходя мимо ее стола, положил ей самое настоящее монпансье. Откуда взял?! «Где взял, там уж нет», — смеялся. Хорошая пошла жизнь! Насыщенная! Пока все складывалось хорошо, оставалось найти повод пококетничать, пострелять глазками, а то какая же она женщина без романтических отношений, это скучно. Себя она считала уже опытной и пожившей. Нет, положительно нужен роман, назло Яшке-изменщику. Вот Митя, например — она чувствовала — был к ней благосклонен не только по-командирски. Да и он ей был симпатичен. Вариант? Вариант! А Яшка пусть утрется в своей ЧК. Была, конечно, опасность, что к ней могут отнестись не как к пожившей и опытной, а как к падшей женщине, но ведь революция! Свобода! И в первую очередь, для женщин. Недаром верные подруги-каторжанки высмеивали ее мелкобуржуазные, мещанские пред рассудки, которые просто обязаны были исчезнуть вместе со старым миром.

— Выбрось ты из головы эти благоглупости, — вправляла ей мозги Дора. — Пойми, наконец, Фаня, женщина такой же человек, как мужчина, никакой разницы нет. Мы, революционерки, в отличие от пленниц буржуазного сознания, понимаем, что счастье не в филистерских мелких радостях, а в святом деле борьбы за счастье человечества. Посмотри только, сколько прекрасных женщин посвятили свою жизнь этой борьбе — и отдали жизнь за это!

И рассказывала про Софью Перовскую, Веру Фигнер, Веру Засулич — ну эти-то просто легенды.

— Дора, что ты дуришь девочке голову своими лозунгами? — вмешивалась Дина. — Расскажи ей по-человечески, хотя бы про Марусю! Так станет понятней, зачем человеку дана жизнь.

Дора отбывала каторгу с такой отважной женщин ой, как Мария Александровна Спиридонова — юная девушка, избитая жандармами до полусмерти за покушение на царского чиновника. Шестнадцать дней и ночей она ждала виселицы, но казнь 22-летней террористке заменили на пожизненную каторгу. Фаня пыталась представить, каково это: две с половиной недели каждый день, каждый час ждать, что вот-вот, прямо сейчас дверь камеры распахнется и тебя поведут на двор, где уже построена виселица. И так шестнадцать суток! Ужас какой! Можно же умом тронуться! А Мария Александровна только крепче стала в своих убеждениях. Вот у кого учиться силе духа и твердости! Дора очень гордилась не просто знакомством со Спиридоновой, но тем, что они подружились с Марусей по-настоящему. Именно она, как, смеясь, говорила Дора, «выбила из моей головы анархистскую дурь», сделала из Фейги правоверную эсерку. Настолько правоверную, что после раскола партии на левых и правых, Спиридонова ушла «налево», а Дора — осталась со старыми товарищами. Но дружить они не перестали.

Спиридонову Фаня видела, она как-то заходила к ним на Садовую, хотя чаще Дора сама ездила к ней. Мария Александровна немного пугала Фаню своей строгостью и холодностью. Впрочем, а каким еще должен быть руководитель самой революционной партии бывшей Российской империи? Женщина, не сломленная ни насилием, ни каторгой, ничем. И действительно, Фаня какой-то ерундой занята вместо свершения велик их дел. Что ж она за человек, если какой-то Яшка с Молдаванки мог ее сломать? Как учат ее подружки-каторжанки? Бороться надо, а не рыдать по загубленной любви, тьфу!

По поводу загубленной любви к самой Доре, кстати, было немало вопросов, которые Фаня посчитала за благо не задавать. Дина ей по секрету сообщила, что романтическая жизнь у Фейги Ройдман была довольно бурной. Она и на каторгу попала из-за любви, по большому счету. Но Дора на все робкие расспросы только отмахивалась. И Дина точно так же отмахивалась на просьбы рассказать о ее собственной интимной жизни. Обе они не любили вспоминать каторгу на Акатуе, сожравшую лучшие девичьи годы и изуродовавшую женскую судьбу. Девчонками в Сибирь попали, а освободились чуть больше года назад. Когда им любить-то было? Оставалось одно: признать так называемое «женское счастье» глупостью, недостойной мыслящего человека, и продолжать борьбу за счастье трудового народа.

Но тут возникло новое препятствие: продолжать эту борьбу было немыслимо в ситуации, в которую загнали страну большевики. По вечерам за традиционным чаепитием горячо обсуждался «текущий момент» — Яшка точно так же называл происходящее в охваченной политической бурей стране. Женщины пили чай, Дора, как всегда, кипятилась, Дина, как всегда, пыталась уравновесить ее горячность своей рассудительностью.

— То, что большевики предали наше общее Дело, уже стало общим местом, — Дора выбегала из-за стола, нервно расхаживала по комнате. — Они установили невыносимую диктатуру, называя себя при этом революционерами. Невероятная наглость!

— Я согласна, что они упорно считают себя единственной властью, отдаляясь от бывших соратников, но смотри на происходящее с более широкой точки зрения, — возражала Дина. — Вполне возможно, что в данной ситуации диктаторские замашки Ульянова совершенно оправданны: надо же как-то в узде держать всю эту банду…

— Диктатура оправданна? Анна, ты себя слышишь?

«Сейчас у них чай остынет, снова погонят самовар кипятить», — озабоченно думала Фаня. Отрываться от беседы, которую она с интересом слушала, очень не хотелось. Где еще она столько всего узнает?

— А Брестский мир? Аня, Брестский мир? Этот позорный договор, который сам Ульянов назвал «похабным»! И тем не менее, отдал страну германцам на разграбление. Зачем?

— Дора, людям обещали мир. У них не было другого выхода.

— Мир нужен, безусловно. Эта война — преступление, гибнут солдаты, что в Германии, что в России. А это — те же рабочие и крестьяне, понятно, что мир необходим. Но не такой же ценой!

— Ну а какую цену ты бы считала приемлемой?

— Уж во всяком случае не такую: контрибуция, потеря огромных территорий, отказ от помощи нашим братьям в Украине, Польше, Курляндии! Бросить их на произвол судьбы?! Это ты называешь приемлемой ценой?

Как Фаня и предполагала, самовар пришлось раздувать снова: женщины одновременно отхлебнули остывший чай, одновременно поморщились и так же одновременно посмотрели на девушку. Да понятно, чего уж там. Придется пропустить самое интересное.

— Знаешь, что меня больше всего удивляет? — горячилась Дора, когда Фаня поставила пыхтящий самовар на стол. — Позиция Маруси! Как она с ее несгибаемостью, с ее силой и волей, могла поддержать этот позор, да еще утверждать, что и наша партия поступила бы также, если бы была в коалиции!?

— Спиридонова же пересмотрела свою позицию по Брестскому миру, — возражала Дина. — Какие к ней могут быть сейчас претензии? А прошлым корить — несправедливо.

— Это не прошлое! — горячилась Дора. — Это — настоящее, потому что большевики ей это соглашательство еще припомнят! Эти-то ничего не забудут. И где гарантия, что она снова не сменит позицию? А? Я пыталась с ней говорить, но это ж Маруся! Не желает обсуждать…

Фаня, теребя бахрому скатерти, думала, какие же это сильные женщины! Какие споры они ведут в этот жаркий вечер начала июля, когда темнеет только часам к 11-ти! На металлическом подносе горячий самовар, на нем подогревается заварочный чайник с цветочками. Фаня пьет уже второй стакан чая — настоящ его, не морковного, не из ботвы какой! У внука чаеторговца Высоцкого, друга и партийного товарища наших каторжанок, еще оставались от дедушки запасы листового чая, которым он щедро делился с соратниками по партии. Такой вкусный! И плевать, что потом придется всю ночь бегать в клозет, оно того стоит.

На тонком фарфоровом блюдечке с поблекшим золотым ободком лежат вкуснейшие сухарики черного хлеба с грубой солью — объедение! Есть даже два куска колотого сахара — дары бойцов отряда. Пир! Фаня под шумок спора, в который уже не вникала, налила себе третий стакан, невозможно же удержаться. Хочется наслаждаться и думать о веселом, о приключениях, о любви… Нет-нет, никакой любви! Наигралась от души, теперь она опытная, ее на мякине не проведешь. А что пала, не смогла сохранить невинность для будущего мужа… Ну так и буду падшая женщина, подумаешь, думала Фаня, вгрызаясь в очередной сухарик — второй? третий? А бог его знает, все равно. Где он этот муж, да и вправду сказать, на что он сдался? Каторжанки правы, какая незрелость мечтать о замужестве! Кормить, обстирывать, ухаживать, прислуживать какому-то мужчине? Очень надо! Ей и так неплохо, в стране революция, женщина вольна выбирать себе кого угодно и когда угодно. Но разве об этих глупостях нужно сейчас думать, в дни мирового пожара? Ее неутомимые подруги — они ведь подруги? — говорят о таких вещах, что прямо стыдно за себя становится: какая же она маленькая наивная дурочка.

— Маруся передумала, потому что она из тех немногих, кто умеет думать! — Дора взяла чашку с чаем, не заметив, что Фаня ее снова наполнила, отхлебнула, поморщилась: горячий. — Так что хоть и последней, но вышла из этого большевистского правительства. Но как она раньше-то могла оправдывать эту секту заговорщиков?

— Фейга, — когда каторжанки волновались, то отбрасывал и партийные клички. — Во-первых, как мы знаем, лучше поздно, чем никогда. Во-вторых, и среди большевиков есть умные люди, которые выступили против Бреста.

— Аня, ты серьезно? Кто они, эти смельчаки, что робко посмели возразить? Дзержинский? Этот несгибаемый при голосовании по вопросу о Бресте воздержался. Не смог выступить против начальства. Бухарин? Урицкий? Да их по пальцам можно перечислить, всех Ульянов подмял под себя, всех подчинил своей воле.

— Ты так говоришь, как будто все дело в одном Ленине.

— Нет, Аня! — теперь уже горячилась Дора. — Не в одном. Но если не будет этого одного с его паранойей власти и нетерпимостью к иному мнению, то вся эта большевистская братия разбежится в разные стороны. Не будет узды — конь вырвется на свободу.

— И вот мы опять неминуемо возвращаемся к старому спору об индивидуальном терроре. Пример Каляева тебя ничему не научил? Ну взорвал он царского дядюшку — и? Что-то изменилось? Ни-че-го. Индивидуальный террор ничего не решает.

— Решает! — горячилась Дора. — Не будет Ленина — кто займет его место, у кого такая же паранойя власти? Зиновьев? Не смеши меня. Троцкий? Кто-то потерпит евреев на русском троне?

— Да перестань!

— Никогда! — твердо сказала Дора. — Никогда владеть Россией не будет инородец. Это я тебе как инородка говорю.

Кто из них прав? — думала Фаня. Бог рассудит. Убийство противно человеческой натуре, но если это необходимо во имя народного счастья? Трудно, ох, как трудно раз обраться! Все рушит революция — и старый мир, и старые представления о добре и зле, к этому надо привыкнуть и с этим надо учиться жить. Какое странное и интересное время!

Через несколько дней Митя Попов выгнал ее с работы. Не то, чтобы выгнал, а, увидев за пищмашинкой, подошел и сказал:

— Иди домой.

— Почему? — удивилась Фаня.

— Домой иди. На сегодня работа окончена. И завтра не приходи.

— Почему?

— Тут жарко будет, — загадочно ответил Попов.

— Что это значит?

Митя махнул рукой, как бы показал: давай уже, двигай, мол — и убежал вглубь особняка. Вообще, обратила внимание девушка, все вокруг бегали больше обычного и шутили меньше обычного.

«Никуда я не пойду!» — решила Фаня. Наверняка сейчас что-то произойдет, а она этого не увидит? Вдруг будет что-то страшное, иначе зачем бы командир ее выгонял? Боялся за нее. И Фаня сама немножко испугалась. Совсем немножко. А еще было приятно, что Митя о ней беспокоился.

В отряд и из отряда сновали незнакомые люди в пиджаках и шляпах, выделявшихся среди солдатских гимнастерок и флотских гюйсов. «Кто-то из руководства партией, из ЦК, — сообразила Фаня. — А самой Спиридоновой нет». Остальных она в лицо не знала.

Во дворе ребята выкатывали пушку из ворот особняка на тротуар, суетились, бестолково бегали туда-сюда, крутили у нее колесики, от чего ствол орудия ходил то вверх, то вниз, то вообще рыскал по сторонам. Парень, стоявший на часах у колонны при въезде в сад, то примыкал к винтовке штык, то отмыкал, никак не мог решить, нужен он ему или нет. С треском распахнулось окно на втором этаже, оттуда высунулось рыльце пулемета.

Похоже, готовились к бою. С кем? С какими врагами? Да еще в Москве? Что происходит? Фаня окончательно решила, что никуда не уйдет. Надо же понять, в чем дело? Ну и бой предстоящий заставлял трястись от волнения.

К башням ворот подкатил открытый автомобиль. Из него выскочил незнакомый человек, вбежал в особняк. А из дверей выскочили несколько ребят, бросились к машине, вытащили оттуда бледного парня. Фаня ахнула: Яшка! Какой бледный! Блюмкин посмотрел на нее пустым взглядом, словно не узнал. Ребята подхватили его, и только тут Фаня заметила, что штанина у Яшки в крови. Ранен! Да что творится-то, господи?! Схватила за рукав пробегавшего мимо знакомого бойца, дернула, резко остановив:

— Ваня, что происходит?

— Революция, Фанечка! — ответил тот и попытался освободиться, но не тут-то было.

— Какая революция? Ты что?

— Фань, не до тебя сейчас, правда! — и Ваня, все же вырвав рукав, скрылся в особняке.

Все непонятней и непонятней. Какая революция? Снова? Кто против кого? Одни вопросы и все без ответов. Ну, и как было уйти, до конца все не выяснив?

Слава богу, вышел Митя, удивительно спокойный, стал крутить папиросу.

— Митя, объясни, наконец, что случилось?

Попов удивленно глянул на девушку:

— Ты еще здесь? — удивился. — Давай домой, домой, сейчас тут стрельба может начаться.

— Какая стрельба? Я ничего не понимаю.

Митя прикурил, затянулся, выдохнул дым.

— В общем, товарищ Рубинштейн, твой знакомец Яков Блюмкин изменил историю России.

Фаня ахнула. Яшка? Вот же гад! И ни слова!

— А как изменил-то? Что натворил?

— Мирбаха грохнул.

— Кого? — Кто такой Мирбах Фаня слышала краем уха, но точно не знала. Митя встал, поправил форменку, заломил бескозырку и торжественно начал, словно репетируя будущую речь:

— Только что в германском посольстве по приговору ЦК нашей партии был убит посол германского кайзера граф Вильгельм фон Мирбах…

С ума сойти! Вот оно что… Ну и Яшка!

— Приговор привели в исполнение наши товарищи, — Мите надоело «произносить речь», и он заговорил человеческим языком. — Якова ранило в ногу, сейчас его надо срочно перепрятать, потому что большевики первым делом сюда явятся его искать.

— Зачем убили-то? Ну, Мирбаха?

— Эх, Фаня! Ты ж сознательный боец, наш товарищ! Что за вопрос? Большевики предали революцию, заключили в Брест-Литовске позорный мир, теперь германцы оккупировали Украину и грабят ее почем зря. Большевики бросили наших братьев на юге, так теперь и мы их бросим, когда немцы украинцев на куски режут? Скажем: главное, чтобы нас не тронули? Ах, у нас временная передышка. Хрен им, а не передышка, они же там, в Совнаркоме, только про власть и думают, а не про украинских рабочих и крестьян. Нет! Революционная война, Фанечка! С немцами! До полной победы мировой революции! И если Ленин с Троцким струсили — то мы нет. И мы заставим их воевать. И в Берлин войдем, немецких крестьян освобождать от кайзера Вильгельма. Вот и все. Понятно?

— Да, Мить, что тут не понять. Своих не бросают, конечно, мы вон тоже от австрияков бежали из Одессы… А можно мне к Якову?

— С ума сошла? Он же ранен. Бомбой зацепило. Мы ему сейчас внешность сменим, перевяжем и подальше спрячем, а то большевички, похоже, на него сильно обозлились. А, ну вот, будьте любезны! Как и предполагали. Все, Фаня, началось… Давай-ка в сторону, в сторону.

К особняку подкатил еще один открытый автомобиль, затормозил рядом с первым. Попов встал, поправил ремень и демонстративно подтянул по-морскому низко висевшую кобуру нагана.

Из авто вышли трое, первым — долговязый худой мужчина с бородкой клинышком, решительно направился к Мите.

— Попов! Быстро: где Блюмкин? Отвечать!

— Феликс Эдмундович! Я попрошу вас, во-первых, обращаться ко мне или «товарищ Попов», или Дмитрий Иванович. Держите себя в руках. Я же к вам не обращаюсь: «Дзержинский! Чего вы примчались?»

Бородка клинышком пожевал белые от злости губы, не оборачиваясь, бросил сопровождавшим его:

— За мной! И вы… гражданин Попов, тоже!

И уже из особняка донеслось:

— Я вас арестую! Где Блюмкин!?

Ох, закрутилось, подумала Фаня. Долговязый-то — сам председатель ВЧК Дзержинский, Митин непосредственный начальник. Его, конечно, понять можно: виданное ли дело, посла убили. И кто — его собственный подчиненный, начальник разведотдела, и ли кем там у них Яшка служит. Дела… Ребята, оказывается, давно к восстанию готовились. То-то в последние дни навезли продуктов и оружия ящиками, то-то она, не переставая, печатала ведомости, еще удивлялась: куда столько? Теперь понятно, куда.

А ей-то сейчас что делать? Идти через всю Москву домой на Садовую? Нет уж. Если ребята будут свергать большевиков, то домой она, конечно же, не пойдет. Пропустить такое? Да вы что?! Она же революционерка! Боевой отряд ВЧК — это и ее отряд!

— Никит! — крикнула она парню на часах, который смотрел вслед зашедшим в особняк Попову и Дзержинскому, все еще машинально примыкая и отмыкая штык. — Где мне винтовку можно взять?

— К Семенову обратись. Стрелок! — часовой отмахнулся.

И Фаня пошла в оружейку. Семенов, критически окинув взглядом фигурку девушки, хмыкнул и вынес ей короткий казачий карабин. Как-никак на целый килограмм легче трехлинейки, глядишь, и удержит. Щедро отсыпал патронов — наверное, штук пятнадцать даже. Фаня их кинула в сумочку, отвела затвор (пригодились уроки на стрельбах!), вставила обойму и — о, черт! — поцарапала палец. Сунула в рот, зализывая рану. Посмотрела на Семенова, тот усмехнулся и пожал плечами, мол, что с вас, баб, возьмешь. Видел бы он, как она пули в десятку кладет! Фаня со злости закинула винтовку за спину, да так сильно, что мушкой треснула себя по голове. Ну что за невезение такое, хоть реви. И еще браунинг свой под подушкой забыла, думала: зачем мне на работе браунинг. Вот дура!

Вошла в особняк и сразу наткнулась на Попова.

— Ты чего это с винтовкой? — изумился он. — А ну марш домой, это приказ!

— Не пойду я никуда, Митя. Вы будете историю делать, а я дома сидеть? Нет!

Попов засмеялся.

— Ладно, воин Рубинштейн. Или как там воинов называют у женщин?

— Воительница! — вспомнила Фаня папины уроки. Еще в памяти всплыло «Двора». Кого она там победила? Ханаанцев, вроде. Так что…

Из особняка выкатился броневик, двинул в сторону Лубянки. Несколько конных взялись рысью, помчались к Пятницкой. Десяток вооруженных бойцов, наоборот, вбежал внутрь здания.

— Ладно, воюй. Только отсюда — никуда, поняла? Ставлю тебя охранять штаб Боевого отряда… Что молчим?

Фаня непонимающе посмотрела на Попова.

— Надо отвечать «есть»! Воительница! — и быстрым шагом вошел в штаб.

— Есть! — сказала Фаня ему в спину.

Ощущение было странным: вокруг все время происходило какое-то движение, одни бежали туда, другие — сюда, невнятные крики, хаос. «Вот так выглядит революция! — думала Фаня. — И я все это вижу! Все это происходит со мной! Я — боевая единица, воительница. У меня в руке винтовка, в сумочке — три обоймы патронов, дома еще есть браунинг — жалко, не захватила! И с одеждой надо что-то придумать: не в юбке же воевать». Вспомнила одесскую знакомую Маню, «солдата революции» в армейских галифе и тяжелых ботинках: «Надо будет так же одеться, хватит расхаживать барышней!»

Начало смеркаться. Где-то далеко шла пальба. Сначала одиночные винтовочные хлопки, потом залпы — и опять тишина. И вдруг все словно взорвалось: пулеметные очереди, беспорядочная стрельба, мимо уха что-то свистнуло — «Пуля!», — ужаснулась Фаня и невольно присела.

Совсем стемнело. Похоже, часов одиннадцать вечера, летом темнеет поздно. Домой она не пойдет, это ясно. «Участник исторических событий», — подумала Фаня про себя и громко прыснула в ладошку. Часовой Никита удивленно посмотрел на нее, смеяться, вроде, было не над чем.

Где-то через час заморосил дождь и, несмотря на непрекращающуюся пальбу, начали слипаться глаза. Никуда история не денется, если я пару часиков подремлю, решила девушка, и отправилась в особняк, сама себе удивляясь: вокруг вершится мировая история, а она сейчас упадет и уснет, наверное от волнения.

А в особняке стоял страшный разгром: обрывки газет, плакатов, документов густо засыпали пол, везде стояли стаканы с недопитым чаем, хрустели под ногами осколки разбитой посуды. Нет, положительно надо найти себе более подходящую одежду! В юбке, хоть и короткой, революцию не сделаешь.

Хотела пройти к себе в приемную: там стоял роскошный кожаный диван с удобными валиками, можно свернуться калачиком и сладко выспаться. Но путь в кабинет преградил часовой с винтовкой.

— Нельзя, барышня! Там арестованные.

— Какая я вам барышня!? — вспылила Фаня, стягивая с плеча карабин — показать, что она такой же боец, как и он.

— Нельзя, — часовой в свою очередь взял винтовку наизготовку, видно, решил, что Фаня будет сейчас стрелять. Пришлось ретироваться.

В одной из комнат составила два стула, покрыла мятой газетой, и, хоть было ужасно неудобно и ломило все тело, моментально заснула. Показалось, что спала-то всего-ничего, но уже светало, когда ее подкинуло от страшного грохота. Просто невыносимого, сразу заложило уши. Не успев испугаться, схватила карабин, выбежала на улицу, где сильно пахло сгоревшим порохом. Увидела пушку, суетящихся возле нее бойцов, поняла: наши открыли артиллерийский огонь.

Кто-то приобнял ее за плечи:

— Все. Сейчас все будет кончено, — Митя Попов, уже без своей бескозырки, но счастливый. — Город наш, воительница! Сейчас Ленина с Троцким из Кремля выкурим — и все, победа!

Вот здорово! Жалко, что все проспала. Впрочем, главное, наверняка, еще впереди. Это точно. Правильно, что она вчера домой не пошла.

В это время где-то неподалеку так долбануло, что Фаня на пару секунд оглохла. Откуда-то посыпалась штукатурка и невидимо застучали вокруг то ли камушки, то ли осколки снарядов.

— Полундра! — заорал кто-то. — По нам из трехдюймовок садят!

— Латыши!.. Латыши вернулись! У них пушки! — кричал другой, пытаясь скрыться от обстрела в особняке. Митя побледнел, забыл про Фаню, кинулся к кричавшему, схватил за ворот:

— Без паники! Ты что, скотина, творишь? Народ пугаешь, провокатор? — и полез царапать кобуру нагана. В это время очередной взрывной волной Фаню подкинуло, отбросило на тумбу ворот, больно ударило спину и затылок, чуть не потеряла сознание. И сразу наступила тишина. Она видела, как метался Митя, пытаясь привести в порядок свое войско, как какой-то матросик с подломившимися ногами пролетел мимо нее и упал. Как подпрыгнула и перевернулась разбитая пушка, та самая, что должна была выкурить из Кремля Ленина и Троцкого. А Фаня неожиданно равнодушно подумала, что, скорее всего, ее убило, и она сейчас умрет. Наверное, надо заплакать и посмотреть всю свою короткую жизнь, которая обязательно пролетит перед глазами. Но перед глазами оказался Митя Попов, который подхватил ее подмышки и куда-то потащил, что-то крича, но она ничего не слышала.

— Быстрей, девочка, быстрей! — вдруг ворвалось в уши. — Ну, быстрей же!

Попов тащил ее, больно прижав грудь ладонями, это было даже не стыдно, просто очень неприятно. Ее как мешок кинули в пролетку, Митя что-то спросил, она не поняла, он прокричал прямо в лицо:

— Куда? Куда тебя? Где живешь?

— Садовая, 10, — пробормотала она.

— Где?

— Садовая, 10, квартира пять.

— Гони! — страшно закричал Митя вознице, а сам достал наган и ринулся обратно в особняк.

Фаня провалилась в темноту, равнодушно и без мыслей.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ЗВЕНИ, ГИТАРА! ТЕЛЬ-АВИВ, 1994

Я проснулась от странного звука за окном. Подошла посмотреть. По нашей узкой улице, заставленной с обеих сторон автомобилями, цокала копытами красивая коричневая лошадь (кажется, это называется гнедая?), запряженная в повозку. В голове всплыло слово «тачанка», что-то из фильмов про гражданскую. Но даже не это было самым странным. Самым странным было то, что правил этой тачанкой бородатый мужик (откуда в Израиле — мужик?) в папахе, а за ним, облокотившись на пулемет «максим», сидела тонкая кудрявая девушка в солдатской гимнастерке. Девушка, подняла голову, увидела меня в окне, улыбнулась и помахала рукой. «Кино что ли снимают? Или я еще сплю», — подумала я. Тачанка скрылась в предрассветном полумраке. Я зевнула и решила еще немного поспать. Завтра у меня первый урок, надо быть свежей и готовой. Надо этой девочке понравиться.

Эден оказалась толковой, хоть играть не умела совсем. Что за коновал ее учил раньше? Только руку ей испортил и все желание отбил. Гаммы с грехом пополам сыграли, посмотрела я на нее и решила начать с чего-то простого, скажем, с «Французской песенки» Чайковского. Девочка аж вздрогнула:

— Это что, «а-Тиква»[19]?

— Нет, — удивилась я. — Это Чайковский.

Эден пожала плечами.

— Похоже очень.

А и правда похоже! Хотя я где-то читала, что мелодия израильского гимна использует сюиту «Над Влтавой» Сметаны, а тот, в свою очередь, взял за основу какую-то молдавскую песню. В общем, кто их там разберет. Зато красиво.

Поиграли, позанимались, разобрали ноты — вижу, скучно девочке. Оно и понятно, какой подросток будет классикой увлекаться? Только упертые русские музыканты вроде меня. Можно подумать, что вот этой вот девчушке 13-ти лет в джинсовых шортах, ботинках «Мартенс» и «голой» майке сильно нужны и Петр Чайковский, и Бедржих Сметана, и вся остальная свора классиков от музицирования.

Ладно. Иврит у меня немножко улучшился, спасибо Фане, а главное — она уверила меня, что не надо бояться говорить, не надо бояться ошибиться, можно использовать знакомые слова в разных комбинациях — и так высказать все, что надо. Главное — не слова знать, а уметь выразить мысль даже примитивным набором этих слов. А лексика со временем пополнится, так всегда бывает. И я бесстрашно начала говорить с Эден, не обращая внимания на то, какой тяжелый у меня русский акцент. Кстати, фанин рецепт относится к изучению и других языков.

— Скучно?

Она кивнула.

— Ладно, понимаю. А что бы ты хотела играть?

— Pretenders… Sheryl Crow… Mariah Carey…

Черт, я даже не слышала ничего такого. Совершенно незнакомые имена, в мое время слушали другое, а потом я вообще надолго из рок-музыки выпала. Девочка усмехнулась: понятно, я для нее старая тетка, которая понятия не имеет о том, что творится в мире. Что недалеко от истины, честно сказать.

— Принесешь послушать? Давай в следующий раз попробуем, хорошо?

Эден снисходительно кивнула. Помолчала и сказала:

— А вообще я хочу играть на гитаре, а не на клавишах.

Ух ты! Все в этой жизни повторяется, наверняка, есть у нее какой-нибудь свой Витя, которого она хочет поразить в самое сердце. Что ж, девочка, ты обратилась прямо по адресу.

— Давай, неси кассету и гитару — будем учиться.

— А ты умеешь на гитаре? — недоверчиво спросила она.

— Вот и посмотрим! — улыбнулась я.

— Балуешь ты ее, — недовольно сказала Фаня. — С ними надо построже, дети современные совершенно распустились, никого и ничего не слушают. Сказано фортепиано — значит фортепиано!

— Да не будет толку, если насильно. Мы с ней тихонечко гитару освоим, а потом она сама придет к тому, что музыкант — это тот, кто умеет играть на клавишах. А играть надо то, что нравится, а не этюды Сибелиуса. Она же музыке учится, а не готовится к концертному выступлению.

— Тебе виднее. А пока давай обедать и займемся ивритом.

Ивритом она из меня всю душу вынимала. Задавала домашние задания («Да когда мне их делать?» — «А вот я спать лягу, а ты учись!»), требовала читать ей вслух — и я запиналась, мекала-бекала, но читала. Постепенно стала понимать, как можно читать слова без гласных и без огласовок — значков под и над буквами, обозначающими эти гласные звуки. Фаня научила меня схватывать все слово сразу, а не пытаться прочесть его по слогам, учила понимать из контекста, что каждое слово значит. Теперь, идя в маколет или аптеку, я непроизвольно читала все вывески по дороге. И в какой-то момент неожиданно обнаружила, что улица вокруг меня заговорила.

Вон те две женщины, оказывается, не ругаются, а рассказывают друг другу про вчерашний вечер. А этот мужчина у телефона-автомата, прикрыв трубку рукой, любезничает с какой-то женщиной. Вон те парни, что вопят как оглашенные, оказывается обсуждают вчерашний футбольный матч. Я сама поразилась, как изменился мир вокруг меня. Фаня была отличным учителем. И иврит мой теперь был не «олимовским»[20], то есть, не репатриантским, а вполне себе языком общения. Я даже вворачивала недавно выученные словечки посложнее, да кое-какие сленговые выражения, которым в ульпане[21] не научишься. Фаня тщательно выбивала из меня русский акцент, но не для того, чтобы я, боже сохрани, выдавала себя за коренную израильтянку, а для правильного произношения, чтобы не коверкать язык. А мы привыкли коверкать, не задумываясь особо, что все языки разные. Строим фразы, как привыкли по-русски, а получается неграмотно. Мы не впитываем, а многие и не хотят впитывать, правильное произношение, из-за чего частенько случается конфуз. Скажем, в русском языке есть безударные гласные, а в иврите их нет. Так что репатрианта с просторов СНГ сразу видно, когда он вместо «авода» (работа) произносит «авада». Нету в иврите глухих и звонких согласных, поэтому если хочешь сказать «хорошо», говори «тов», а не как русские репатрианты, оглушая конечный звук — «тоф», тоф — это барабан. Есть и смешные примеры. Скажем «хозе» — это договор (ну да, как тот из арии Бизе), а «хазе» — грудь. Так что когда соотечественница хочет похвастаться тем, что заключила удачный договор, часто получается, что она хвастается сиськами. Забавно, правда?

В общем, со всеми этими языковыми премудростями я потихоньку справлялась, заодно научилась справляться и с самой Фаней. Бабка она оказалась простая, не вредная. Капризная, конечно, иногда, как все старухи, но так, не особо. Жить можно. Особенно, если учесть сколько ей лет!

Михаль ее звонила каждый день, приходила минимум раз в неделю. А вот второй ее внук из Америки бабушку вниманием не баловал. Звонил редко. Фаня смущенно оправдывала его, мол, дорого очень. Ага, он там клиникой заведует, наверняка, не пару копеек получает, мог бы бабушке и почаще звонить. С другой стороны, моя Катенька тоже меня не сильно радует вниманием. Фаня и Михаль, конечно, в один голос утверждают, что я могу звонить дочери в Москву, пусть не каждый день, но раз-то в неделю запросто. Позвонила один раз, получился как всегда тупой телефонный разговор: «Привет! Ты как? — Все нормально, а ты как? — И я нормально»… Ну и что дальше? Так, убедиться, что никакой катастрофы не произошло, а житейские трудности они у всех. Скучаю я по ней, паразитке. Сфотографировалась красиво, послала ей карточку в письме. Через месяц пришел ответ: полстранички мелким почерком, и никакой фотографии. Ладно, Бог с ним. Стиснем зубы, заработаем, рванем домой, там и увидимся.

Вот для этого я, собственно, и работала. У нас с Фаней сложился свой распорядок дня: готовка, еда, стирка, помывка, прием лекарств. Влажная уборка, смена постельного белья. Опять стирка. Кашка, супчик, пюре, овощи. Все размеренно: Фаня меня научила не торопиться, делать медленно, но аккуратно, по-израильски. Тут, когда что-то делаешь, произносишь любимую мантру: «Медленней-медленней!». И что интересно, так получается быстрее, чем наше вечное «давай-давай!», которое делает процесс бестолковым и корявым. Вот и научилась: никто никуда не торопится. Только водители на дорогах, эти вообще все больные на голову. И ведь, наверняка, у себя на работе они делают все медленно, обстоятельно и наилучшим образом, а как садятся за руль… Парадокс!

Так что, если не думать о горестях моих и незавидном бесправном положении, то как-то вроде и ничего. Жить можно. Приспособилась я и мыть свою Фанечку, и памперсы ей менять — дело такое, житейское, ничего не попишешь, всякое у нас с ней бывало. И таблетки вовремя дать, и за диетой ее следить, и любовь к крепким напиткам пресекать на корню, несмотря на поджатые губы и часы гневного молчания. Но бабка она разумная, все понимала, так, для порядку обижалась, потом мы мирились. А если до конца быть откровенной, то иногда покупала я ей бутылочку красного вина. Черт с ней. И мы вечерком после ужина выпивали по бокальчику. Я ей читала вслух на иврите дурацкие тексты из учебника, она поправляла ошибки и рассказывала истории из своей жизни. Если все, что она рассказывала, было на самом деле, то только шляпу снять перед этой старушкой, честное слово.

И уж если быть до конца честной, то в те редкие минуты, когда я выползала в магазин или аптеку (а куда мне еще ходить-то было), невольно вспоминала этого Алекса, что тогда мне помог. Думала: вдруг встречу? Дура дурой. Встретила бы — и что? Не тот случай, чтобы на скамеечке посидеть-поболтать, в кафе сходить, мороженое поесть. Не тот. Да и не двадцать лет мне. Всему свое время. У меня здесь Фаня, в Москве Катя — и нигде никакого дома. Завидная невеста с голой задницей и без крыши над головой Так мои мысли и метались от Алекса этого до судьбины моей горькой.

Что-то деньги как-то медленно копятся, несмотря на все старания и экономию, хочется уже вернуться в Россию, уехать в Москву, к Катьке. Жить вместе с ней я, конечно, не буду, не ужиться нам, двум взрослым самостоятельным бабам, но сниму (а может и куплю, как дело пойдет) какую-нибудь комнатку или даже квартирку, найду работу — хоть частные уроки давать! — а там глядишь и еще какой Алекс нарисуется. Мало ли в Москве Алексов? Дело за малым. Вернее, за крупным: не только денежки, на которые надо пару лет точно отпахать, а то и больше, живи до 120-ти, дорогая Фанечка. А вот проблема, которая не дает мне покоя — это как же я покину гостеприимный Израиль? Паспорт-то у меня российский, с очень просроченной визой. Нарушение паспортного режима — это преступление, между прочим. Ну, не преступление, но административное нарушение. А если мой возлюбленный риэлтор, чтоб его понос прошиб, где б он ни был, еще и повесил на меня все свои долги, то тут дело серьезное. Как пить дать, потребуют вернуть. И останусь я ни с чем. Опять голая-босая. Вот это была таки да, проблема. И что с ней делать — понятия не имею. Но, как говорится, будем решать проблемы по мере их поступления.

А пока Эден — о, новая история: уже наголо побритая! очередной модный заворот мозгов — притащила мне на следующий урок вокмен — влажную мечту краснотурбинских тинейджеров — и раздолбанную дешевую гитару, к тому же детского размера, половинку. С хитрым видом вставила кассету в плеер, протянула наушники, мол, послушай, тетя, что сейчас модно, это вам не этюды для фортепиано.

На кассете было написано «Шерил Кроу» — да, что-то она про нее рассказывала. Включила play, начала слушать. И неожиданно очень понравилось. Английский у меня слабоват, конечно, но кое-какие слова разобрала, в наушниках это легче сделать. Ну, что вам сказать? Как у Цветаевой: «вопль женщин всех времен». Лирической героине очень плохо, она умоляет парня, чтобы оставил ее в покое, потому что он слабак и поэтому ничего в ее жизни изменить не сможет. И рефрен: «Достаточно ли у тебя сил, чтобы быть моим мужчиной?!» Короче, самое то для девочек — подростков. Все мальчишки дураки, примитивные, слабые, мы женщины должны править миром, потому что мы сильнее вас — и тут же Кроу поет: «Лги мне, обмани меня, только не покидай меня!» Нормальный гормональный текст, типичная женская противоречивость и нелогичность, которая в 13 лет кажется откровением, а в 40 надоедает до оскомины. Хочешь, чтобы остался? Скажи: останься. А эти все игры «приди-уйди» для подростков. Впрочем, Эден и есть подросток. Так что будем работать дальше. Тем более, 50 шекелей в час…

— Ладно, Эден. Все понятно. Хочешь научиться ее играть?

Кивает, смотрит недоверчиво. Гитара — господи, что за лопата вообще! — расстроена, струны грязные, звук как из бочки, еще и дребезжит, видно трещина где-то.

— Это твоя гитара?

— Папина.

— Скажи папе, что если он хочет, чтобы ты играла на гитаре, пусть купит нормальный инструмент.

Кивнула, хотя по-прежнему смотрит с недоверием. Настроила этот «инструмент», четвертая струна на ладан дышит и сползает все время, видно, колок раздолбан, но что-то похожее на звук появилось.

— Смотри, — говорю девочке. — Вот это — аккорд «ре», с него начинается эта песня.

— «Ре»? — И тут я вспомнила: у них же по-другому функции обозначаются.

— Ну да, «ре», по вашему D, «ди». Ди — это ре-мажор. Поняла?

Снова кивнула. Ну, даже если не поняла, то потом поймет.

— Вот это — аккорд «соль-мажор», вы его зовете G.

Короче, разобрала произведение по аккордам, ничего сложного, сыграла, спела под «на-на-най на-на-на» — слов-то я, понятно, не запомнила.

— Хочешь попробовать? — глазки у Эден засверкали, она уже представила, как сидит с гитарой, поет, подружки завидуют, мальчики восторгаются. Ох, девонька, путь до этого еще такой не близкий!

Пытается зажимать струны, вместо звука какой-то шип идет, оно и понятно, учиться надо, сразу не выйдет. Сидим, разбираем, я ей пальцы ставлю на нужные струны, и тут в дверь позвонили.

Стоит мужчина, моего возраста где-то, симпатичный такой, смотрит на меня с удивлением, потом сообразил:

— Татяна?

Ага, кто ж еще. Естественно, Татяна, других тут не водится.

— I am Tomer, Fani's grandson, Eden's father[22], — медленно, чуть не по слогам, произнес по-английски. Ну, конечно, я ж «метапелет» иностранная, языкам не обученная. Но если говорить медленно, то даже такая тупая иностранка должна понять.

— Ата яхоль ледабер иврит. Ани мевина, зе беседер[23], — отвечаю гордо. Он обрадовался.

— А где Фаня?

— Тут я! — выкатилась моя подопечная из комнаты на своем кресле-каталке, обняла любимого внучка. Для этого он согнулся в три погибели, высокий парень. Ну, ладно, пусть пообщаются, а мы с Эден продолжим наши экзерсисы.

Минут через пятнадцать Томер, видимо, с бабушкой наобщался, вошел в комнату, махнул рукой: мол, занимайтесь-занимайтесь, я просто посмотрю. Девчонка, конечно же, засмущалась, мне тоже стало неловко, будто поймали на стыдном. Договаривались на фортепиано, а тут всяким глупостям на гитаре учу. Неаккуратно как-то. Эден стала упаковывать гитару в чехол. А я что-то осмелела, чтобы не сказать обнаглела.

— У вас девочка очень способная, но на таком инструменте она играть не научится, ей нужна нормальная гитара.

— Какая? — живо поинтересовался он.

— Выбирать надо. Пойдите в музыкальный магазин, вам посоветуют.

Фаня тоже вкатилась в комнату.

— Томер, купи ребенку хороший инструмент. Я дам денег, Таня, сколько надо?

Я пожала плечами.

— Я цен здешних не знаю, вы сами решите.

— Знаешь, савта[24], ты лучше отпусти Татяну с нами как-нибудь, мы вместе выберем. Хочет девочка учиться — пусть учится. Но инструмент надо выбирать со специалистом.

Фаня посмотрела на меня, на Томера, хмыкнула и со значением сказала:

— Выберите день и поезжайте. Постараюсь потерпеть до вашего возвращения.

Он что, вправду на меня глаз положил? Этого только не хватало! Мало мне неприятностей? Не-е-е, не сейчас!

— Нет, Томер, я не смогу надолго оставить Фаню… — и не закончила фразу, он меня перебил:

— А кто сказал «надолго» и «оставить»? Я приведу на пару часов женщину, она присмотрит за бабушкой. Ничего страшного.

Женщину он приведет. Жену наверняка! Вот оно мне надо? И как отвертеться?

— Татяна, не бойся, на твоей зарплате эти пару часов не отразятся.

Как будто я из-за денег боюсь. Ох, как все закручивается! И не отвертеться, тем более Фаня с невинным личиком говорит:

— Иди, деточка, конечно иди!

Зыркнула я на нее — но все, теперь-то точно не отвертеться, раз сама «подопечная» отправляет. Кто я? Подневольная. Хочешь-не хочешь, а придется идти.

Через пару дней заявляется Томер со счастливой Эден и красиво одетой женщиной. Я так сразу и поняла, что это мама девочки — Гила. Жена его скользнула по мне взглядом как по пустому месту, сразу пошла к Фане. Оно и понятно: кто я ей? Прислуга, которую нужно отпустить на какое-то время ради дочкиной прихоти. Ну и бог с ней. От меня не убудет. Кто они мне все? Никто. И я им никто. Главное об этом помнить и не рыпаться.

Томер усадил меня на переднее сиденье машины, тут подросткам до 14 лет нельзя сидеть впереди, правда, никто это правило не соблюдает, но он настоял, чтобы Эден села сзади. Та не особо сопротивлялась, предвкушала приключение. И мы тронулись. Вообще, это было поразительно. Впервые за столько времени я выкатилась из дома не в аптеку и магазин, а ехала на большой роскошной машине по улицам Тель-Авива, крутила головой, рассматривая незнакомые места, незнакомых людей. В машине тихо гудел кондиционер, не было слышно шума двигателя, и я представляла себя богатой женщиной, которая выехала вместе с любовником на шопинг. Как в фильме «Красотка». Хотя до Джулии Робертс мне как до Луны, а вот Томер, хоть и не Ричард Гир, но парень видный, интересный. И сколько бы я себя ни уговаривала: «Не до этого мне, не до этого!», но его присутствие рядом меня волновало не меньше, чем удобная машина, кондиционер и улочки Тель-Авива. Давненько я так близко к мужчине не сидела. Прям засвербило в животе, как израильтяне говорят — «бабочки запорхали». И хотя разумом я понимала, что все это приключение на пару часов, что Томер женат, что на заднем сиденье едет его дочь — но мечтать-то кто запретит? Тем более, у него очень красиво лежали руки на руле, широкая мужская ладонь, уверенные движения. Господи, как это все было далеко от моей жизни! И как хотелось, чтобы это вот всё стало моей жизнью.

Музыкальный магазин находился в центре города в огромном торговом центре. Просторный зал, уставленный органами, пианино, роялями. Дальше на стендах — гитары, гитары, гитары, классические, акустические, электрические… Еще дальше — басы, барабаны, скрипки — дух захватывает. Не выдержала, умоляюще посмотрела на Томера, тот сразу понял, улыбнулся и кивнул: можно, конечно! Пробежалась пальцами по огромному концертному роялю в центре зала — Steinway, между прочим! Эден нетерпеливо мялась, пианино ей неинтересно, это я уже поняла. Пошли выбирать гитару.

Продавец оказался из наших, говорил по-русски, время от времени косился на моих сопровождающих и переводил нашу беседу на иврит. Бойкий такой мальчишка. Сразу понял, что я музыкант, «всякую китайскую попсу», как он выразился, показывать не стал, а снял с дальней стойки несколько приличных гитар. Поиграл, сунул мне. Я сама гитарист тот еще, но перебрала с десяток инструментов, сыграла пару рифов, несколько мелодий. Выбрала хорошую мягкую гитару, девочке в самый раз. Не то, чтобы сильно дорогой бренд, наглеть все же не надо, она же только учится, но и не фанерную поделку. Показала Эден, та кивнула, нравится. Тут меня оттер в сторону Томер и затараторил с парнем на иврите, из которого я мало что поняла, кроме того, что он вышибает скидку — это тут принято. И ведь вышиб! Вместе с гитарой нам выдали мягкий кофр, запасной комплект струн, насыпали с десяток медиаторов, в общем, ученица у меня теперь упакована. Знай, учись! Глядя как она радуется, прямо дыхание прерывается, поняла: будет играть. Будет.

— Пойдем, выпьем кофе? — предложил Томер, когда мы вышли из магазина.

Сесть в кафе, небрежно взять чашечку кофе, неторопливо попивать, разглядывая прохожих: об этом я когда-то мечтала, проходя мимо витрин израильских кафе, за которыми сидели никуда не торопящиеся люди, но даже представить не могла, что смогу себе это позволить. И вот — это я, Таня из Краснотурбинска, сижу в шикарном кафе, улыбчивая девочка приносит мне капучино с шапкой сливок (ничего страшного от одной чашки не случится, не растолстею), а Томер протягивает мне меню с десертами, которые выглядят на картинке очень красиво, но цены… Ох, лучше бы этого не видеть. Тыкаю в первый попавшийся тортик, все равно я в них не разбираюсь.

Томер тоже пьет кофе, Эден — молочный коктейль, поглядывая на окружающих: видят ли они, что у нее к столику небрежно прислонена гитара? Понимают ли, что сидят рядом с будущей рок-звездой?

— Расскажи мне о себе, — говорит Томер, глядя прямо на меня. Сто лет никто на меня не смотрел вот так прямо, глаза в глаза. Кроме Фани, конечно. Кстати, у Томера такой же взгляд, как у нее, внимательный, искренний. Не дежурно спрашивает, видно, что ему и в самом деле интересно.

Вот только что этому внимательному мужчине рассказать? Про своего горе-риэлтора? Про провинциальную учительницу, из-за какой-то мнимой любви оказавшейся в чужой стране без денег, без визы, без статуса? Про единственный выход — жить в прислугах у древней старушки с чудными фантазиями? Про то, что на сегодняшний день у меня главная проблема не отсутствие мужика, а отсутствие денег, из-за которых я застряла у самого Средиземного моря, и из-за которых еще не ясно, в какую беду меня втравили? Хочешь? Получай.

Надо сказать, что мой сбивчивый рассказ с поиском слов и, наверняка, с ошибками, Томер выслушал очень терпеливо, иногда машинально подсказывая нужный термин и поправляя мой иврит. Эден слушала вполуха, по-прежнему крутила головой, пытаясь понять, какое впечатление производит на окружающих такая девушка с гитарой. Меня в 13 лет тоже именно это интересовало больше всего.

— Да уж, глупостей ты натворила немеряно, — протянул Томер.

Ага, учить меня жить не надо, мне бы выбраться из этой ситуации как-то. А то, что я глупостей натворила…

— Это я знаю, Томер. Но меня не это интересует. Меня интересует, как выбраться из этой ситуации.

— А как ты думала выбираться?

— Пойти к властям, сдаться, сесть в тюрьму и пусть депортируют.

— Но тогда ты никогда больше не сможешь въехать в Израиль.

— Что поделать? Чем-то придется пожертвовать! — интересно, он понял мой сарказм или нет? Нет, не почувствовал. Или виду не подал. Я теперь уж как-нибудь без вашего Израиля переживу. — Но и тут большая проблема: долги моего мужа. Их же могут с меня потребовать?

— Могут.

— Даже если мы не оформляли брак в Израиле?

— Не знаю. Но думаю, что банк своего не упустит. Сколько времени у тебя просрочена виза?

— Больше года.

И из них больше года я ухаживаю за твоей бабушкой, между прочим! Нет, я этого не сказала, но подумала. Томер кивнул. Кстати, когда мужчины вот так вот серьезно размышляют над твоими проблемами, они становятся крайне симпатичными.

— Так, — наконец сказал он. — Я проверю твою ситуацию с одним знакомым адвокатом.

И произнес мою любимую фразу:

— Нет безвыходных ситуаций, есть неприятные решения.

Да ты ж моя птичка! Как легко это говорить, когда неприятные решения должен принимать кто-то другой! А вот в моем случае неприятные решения ну никак порадовать выходом из ситуации не могут. Тем более, при слове «адвокат» перед глазами замелькали циферки со многими нулями. Могу себе представить, сколько это будет стоить! Вот выгонят меня из страны голую, нищую — и куда я денусь? Что-то это чересчур неприятное решение.

— Адвокаты ваши обдерут меня как липку, Томер. А тогда мне никаких неприятных решений не останется, только одно…

Он понял и удивленно посмотрел на меня.

— Не сходи с ума, Татяна. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

И я сделала очередную глупость в жизни. Сказала:

— Томер, зови меня Таня.

Через пару недель мы с Эден разучивали Secret Мадонны — очередные девичьи страдания. Эден мне перевела: с тех пор как ты появился в моей жизни, я прям в раю, я никогда никого не любила (да-да, в 13 лет это находит живой отклик в сердце!), но ты научил меня любить, ты знаешь этот секрет. В общем, розовые слюни и сопли, но песня гитарная, красивая. Я для Эден ее немного упростила, сменила тональность и, кстати, у нее стало ничего себе получаться, совсем не плохо. Говорит, что занимается дома, охотно верю. Без труда ничего не получится. Банально до скрежета зубовного, но в музыке очень верно. Она хотела Мерайю Кэрри, но там и вокал сложный, и вещь не гитарная вообще, клавишная, так что это в будущем. Мы с Эден обязательно к клавишам вернемся, я уверена. А пока — пусть себе балуется струнно-щипковым инструментом.

— Папа! Смотри, как я научилась! — завопила девочка, когда в бабушкину квартиру вошел Томер. На этот раз без своей Гилы.

— Ну, давай! — говорит.

Сыграла свой «Секрет». Смешно, конечно, не в ритме, сбиваясь, пара аккордов не очень дается, но уже играет. Классно быть молодым! В дворовой беседке в Союзе лет 30 назад ей цены бы не было. Все парни ее были бы.

— Отлично! Быстро ты освоилась, спасибо, Тания!

Держите себя в руках, Татьяна Константиновна. Ах, это «Тания» такое милое… Но не для вас, гражданочка. Не для вас.

Томер сходил к бабушке, поболтали они, а потом вышел и сказал:

— Пойдем, Тания, поговорим.

Вышли мы на балкончик, накинула курточку: прохладно, как-никак январь уже, может даже дождь пойдет.

— Твою проблему решить очень сложно…

Ну, это я и без тебя знала.

— Но возможно.

Так, с этого места поподробней.

— Тебе надо выйти замуж.

Вот спасибо! Так просто, оказывается, решить эту неразрешимую проблему: надо всего лишь выйти замуж. И как я сама не додумалась?!

Мой невысказанный сарказм он, кажется, прочувствовал.

— Фиктивный брак? — невинно спросила я, почему-то вспомни в Алекса. Только этот прекрасный мужчина меня замуж как-то не звал, и вообще я его только раз в жизни видела. Хотя, с другой стороны, таких Алексов…

Томер внимательно на меня посмотрел.

— Похоже, единственный выход. Если у тебя нет на примете кого-то для реального, не фиктивного брака.

Ну что ты, Томер! У меня же женихов вагон и маленькая тележка, разве не видно? И жилплощадь позволяет. Куда по-твоему я приведу своего фиктивного жениха? Или сама к нему отправлюсь на шею сесть, а бабушку твою брошу, да? И кому такое счастье в виде Татьяны Константиновны, незаконно находящейся в Израиле, нужно? Замуж, говоришь? Ну так разводись со своей Гилой, у которой на каждом пальце по два кольца, и женись на мне. Можешь даже не фиктивно, я согласна.

Ничего этого я, естественно, не сказала, да и захотела бы — не тот у меня иврит, чтобы так разглагольствовать. Но, думаю, он и так все понял. Даже сник как-то. Ладно, мужик, ты молодец, ты обо мне подумал, а это уже приятно, с кем-то там советовался, вы с ним придумали такой чудный выход, которого нет и быть не может. Как табличка «Выхода нет». Поняла я тебя, Томер, очень тебе благодарна, серьезно, без иронии, а сейчас пойду я к Фанечке моей. Тут все же реальная жизнь, а не глубокомысленные рассуждения о каких-то женихах фиктивных, прости Господи! Мне старушку надо помыть, накормить, белье сменить, тут уж не до любовных утех. Хотя до них, конечно, но я так старательно все это время в себе давила романтические мысли, что на них уже и сил не остается. Вот так. Все равно как-нибудь да обойдется.

— Понимаешь, Томер, — начала я, старательно подбирая слова. — Вообще-то официально я замужем. Только муж мой неизвестно где.

Интересно, как на иврите будет «двоемужество»? Черт его знает!

— Так что этот выход — не для меня. Сорри.

Спасибо Фаниному внуку за заботу. Но это не тот случай. Максимум — депортируют меня из этой чудной страны. Ну что поделать? Ты же сам говорил: «Нет безвыходных ситуаций, есть неприятные решения». Вот это, похоже, и будет тем самым неприятным решением.

— А правнучка ваша — очень способная девочка! — сказала я, когда мы с Фанечкой помылись, поужинали, легли в чистую постельку. Тут самой стало смешно: я сама как бабка старая говорить «мы», вместо «она».

— Слышали, как она играет уже? То ли еще будет! А вы играли на чем-нибудь?

— Да где там! На пианино пыталась, к нам в Одессе учитель приходил, студент. Но это было так давно, что я уже и не помню ничего. А потом не до музыки было. Я, в основном, стреляла. Можно сказать, что на барабанах играла. Револьверных.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ГЕОРГИЙ И ЕГО КОМАНДА. МОСКВА, 1918

— Я была у Маруси в Кремле, видела Ульянова. — бросила Дора, снимая свою на редкость уродливую шляпку, которую почему-то очень любил а. — Если бы у меня был револьвер, я бы его застрелила!

— Разве к ней пускают? — изумилась Дина.

— Не о том думаешь, товарищ, не о том! Не к ней пускают, а их выпускают. Погулять.

Спиридонова, как и другие социалисты-революционеры, пока шел суд по поводу «левоэсеровского мятежа» содержалась на гауптвахте в Кремле. По словам Дор ы, забавно было смотреть, как по внутреннему дворику вместе с руководителями большевистского правительства прогуливаются в ожидании приговора пытавшиеся их свергнуть соратники по револю ционной борьбе. Ленин вышел подышать воздухом — комнаты Совнаркома были напрочь прокурены народными комиссарами — и остановился поболтать с одним из заключенных, меньшевиком. Просто идиллическая картина! Пастораль!

— Почему я не взяла с собой оружие, там бы его и прикончила! — продолжала сокрушаться Дора. — И все проблемы были бы решены.

— Положим, не все, — возразила осторожная Дина. — Не будет Ленина — будет Троцкий, не будет Троцкого — будет Зиновьев, все равно какая-нибудь гнида, да возглавит эту контрреволюцию. Всех не перестреляешь.

— Аня, опять? Нет! — решительно возражала Фейга. — Если устранить хотя бы часть этой прогнившей верхушки, то те, кто придут им на смену, будут вести себя гораздо, гораздо осторожней! А это — результат. И потом, Аннушка, дорогая, разве ты не помнишь истинную цель индивидуального террора?

— Умоляю! Только не надо про народное восстание, толчком к которому станет убийство какого-нибудь губернатора. Как ты помнишь, ничего подобного не произошло…

— А месть? Почему ты отметаешь такой важнейший фактор как месть? Месть за наших расстрелянных товарищей. За уничтожение демократии…

— Ты про разгон Учредительного собрания, что ли?

— Да! Именно! Это вы, левые эсеры тогда предали нас! Раскололи партию, провалили выборы единым блоком, отдали на откуп большевикам…

— Я давным-давно не участвую ни в каком движении, — устало отбивалась Дина. — А с треском провалили выборы в Собрание как раз твои правые. Вы получили большинство голосов, почему же не взяли власть? Так что не надо. Все хороши.

«Поразительные женщины! — в который раз удивлялась Фаня, чистя в раковине огромную рыбину и стараясь не сильно мусорить чешуей. — И как им не надоедает? Столько лет провести на каторге и все равно бесконечно спорить о правильности теорий! Как они еще с ума не посходили!» Кто из них был прав, Фаня не знала, но после исчезновения Якова и ухода Мити Попова, который, отстреливаясь, скрылся вместе с Юрой Саблиным[25] из Трехсвятительского переулка, симпатии ее были на стороне Доры-Фейги. Уж больно некрасиво себя повели большевики, подавив выступление левых эсеров. Несколько человек расстреляли, Якову и Мите вынесли смертный приговор, слава богу, поймать не смогли.

Митя тогда в июле, появился в пятой квартире ближе к вечеру и быстро объяснил подругам-каторжанкам, что же в Москве произошло на самом деле и почему восстание провал илось. Те его поняли, покивали, прониклись. Девушку каторжанки уложили в постель, отпоили кипятком, и Фаня почти сутки проспала. Просто спала и все. Митя тогда был рядом, и, как теперь понимала Фаня, лихорадочно решал, что делать дальше. Ситуация у него была аховая. Его разыскивали чекисты, искали активно, злобно, как-никак «вооруженный враг», обстрелявший Кремль. Понятно было, что как только найдут, так тут же и приведут приговор в исполнение. А этому матросу все нипочем!

— Наркомы тогда в Кремле, поди, в штаны наложили, — смеялся он. Хотя было не до смеха.

— И что ты дальше собираешься делать? — спрашивала его Фаня.

— Буду на юг пробираться, в Украину. С немцами воевать. Там ребята боевые, не здешние боягузы[26].

— А если схватят?

— Пусть сначала поймают! — смеялся Митя, от чего в углу глаз разбегались по сторонам тонкие морщинки. Красивый он. И смелый. Все они отчаянные, что Яков, что Митя, ничего не боятся. А она — трусиха и, наоборот, всего боится. Очень хотелось быть такой же отважной. Поэтому когда в ночь перед побегом Митя пришел к ней, она, конечно же, пустила его на свой тюфячок на полу, хоть в той же комнате спали — или делали вид, что спали — Дора и Дина. Из-за этого соседства она сдерживалась, чтобы не стонать, и Митя старался не очень пыхтеть, так что удовольствие получилось смазанным. Но все равно было приятно и как-то бесшабашно на душе. «Вот я какая, — думала девушка. — Никаких предрассудков! Так и надо, так и надо, Фанни Хаимовна!»

Перед уходом Мите пришлось снять свою форменку, которая ей так нравилась, одеться в обычную косоворотку, серые штаны, ботинки на босу ногу — выглядеть он стал безобразно, какой-то люмпен буквально, но оно и к лучшему, меньше подозрений, чем по отношению к красивому стройному матросу. И ушел еще до рассвета. Утром девушка старалась не глядеть в глаза бывших каторжанок, все же буржуазное воспитание давало себя знать, но женщины отнеслись к случившемуся совершенно равнодушно. Или просто виду не показывали.

А через какое-то время в квартире стал появляться некий Георгий, что неожиданно оказалось очень кстати для их нищенского быта. Пока Фаня ломала голову, как и на что жить дальше — службы-то у нее больше не было! — Георгий приносил то крупы, то муки, однажды полфунта молотого кофе, настоящего! С царских времен! А вчера вот эту рыбину, чистить и готовить которую пришлось опять же Фане, каторжанки ничего этого не умели, да и откуда им было научиться? В едение хозяйства по-прежнему лежал о на «хорошей еврейской девочке». Голову и хвост она сварит, будет бульон, не уха, конечно, но все равно суп. Питательный! А остальное просто потушит с луком и морковкой, которые принес все тот же неведомо откуда появившийся Георгий. Где он все это брал? Она даже набралась смелости спросить его об этом, но он весело отмахнулся, мол, есть такие места, где есть все.

Вот и в этот вечер он заявился с пакетиком сушеных яблок: «К чаю!» — и с удовольствием остался на ужин. С одной стороны, думала Фаня, лишний рот, рыба хоть и большая, но и их четверо! А с другой — это же его рыба. Он же ее принес. Так что лишние рты, по сути, это они с Диной и Дорой. Все перепуталось в этом мире, ничего не разобрать!

Вот за этой скромной трапезой и произошло историческое событие.

— Георгий! — начала неугомонная Дора. — Сегодня мы с Анной спорили по поводу террора. Ты, как эсер со стажем, что думаешь: будет ли сейчас эффективен террор против большевистской верхушки?

Георгий, не торопясь, промокнул рот салфеткой (мне ее потом от жирных пятен отстирывать! Не отстираются! — с тоской подумала Фаня), закурил папиросу и, подумав немного, ответил:

— Террор не нужен… — Дора вздрогнула. — Но необходим непременно! И это, дорогие мои соратницы, единственный выход, если мы хотим спасти революцию. А что, вас это пугает?

— Меня нет! — воскликнула Дора-Фейга.

— Меня пугает, — серьезно сказала Дина-Анна.

— Чем же, позвольте полюбопытствовать? — поинтересовался Георгий, ловко пуская колечки дыма.

— Тем, что большевики после покушений начнут в ответ такие репрессии, что нам и не снилось. Поверьте мне, царская каторга покажется санаторией по сравнению с тем, что будут творить Ленин и Троцкий.

— И давно нас стал пугать эшафот? — серьезно спросил Георгий.

— Давно, — ответила Дина. — Меня — после того, как повесили моих ближайших подруг: Лиду Стуре и Лизу Лебедеву. Нашему товарищу Евстолии Рогозинниковой был 21 год, когда ее казнили. Всего 21! Катю Измайлович расстреляли в ее 23 года. Это не считая всех тех, кому сатрапы заменили смертную казнь на бессрочную каторгу. Фейга, — опять она обратилась к Доре по имени, значит, волновалась. — Сколько тебе было, когда тебя приговорили к повешению?

— Семнадцать.

— А тебе, Фаня, сейчас сколько?

— Восемнадцать исполнилось. Три месяца назад…

— Георгий, ты хочешь таких детей под удар подставлять?

— Кстати, Фанни, раз уж зашла об этом речь, а как вы относитесь к террору? — заинтересованно, словно в первый раз увидев, посмотрел на нее Георгий.

Фаня пожала плечами и важно сказала:

— Я считаю, что террор оправдан в качестве мести.

Разговоры каторжанок даром не прошли.

— Мести кому и за что?

— Тем, кто сидит в Кремле, за гибель наших товарищей. И за осуждение их на смерть.

— Фаня была подругой Блюмкина, — усмехнулась Дора.

— И Попова, — буркнула Дина.

Вот зараза! Зачем? Выходит, они все слышали? Стыдно-то как! Хотя, почему стыдно? Что опять за мещанские рассуждения! Слышали и слышали, она имеет право отдаваться тому, кому хочет, тем более, боево му товарищу. Ясно? И она, гордо вздернув подбородок, обвела взглядом сидящих за столом. Вот вам! Знайте!

— Это какой Попов? — невозмутимо спросил Георгий. — Я его знаю?

— Наверняка. Бывший начальник Боевого отряда ВЧК, левый эсер.

— А, этот… И где он сейчас?

— Там же, где и Блюмкин. Никто не знает. Скры ваютс я от большевистского правосудия, — саркастически ответила Дора.

— То есть, Фанни, вы рассматриваете возможность участия в боевой группе, если будет принято решение о начале индивидуального террора? В качестве мести. Я правильно понял?

«С чего это он решил? — удивилась Фаня. — Но, впрочем, почему бы и нет? Или я способна только рыбу чистить, да салфетки стирать?»

— Безусловно.

— Вот, Дина, тебе и ответ, — спокойно сказал Георгий. — Новое поколение точно так же готово пожертвовать собой, как и наши старшие товарищи. Так чего мы ждем? Действовать надо!

— И как действовать?

Георгий потушил папиросу, помолчал.

— В ЦК есть мнение что необходимо провести ряд терактов против большевистских главарей. Уже принято решение о начале вооруженной борьбы. В Самаре создано первое по-настоящему демократическое правительство — Комуч…

— Как-как? — удивилась Дина. — Что это за зверь?

— Комитет членов Учредительного собрания[27], единственное законное правительство России, как вы сами понимаете. После провала попытки левых эсеров — он посмотрел на Дину, та отвернулась. — справиться с большевиками в прямом противостоянии, встала необходимость идти другим путем. Скажем, вернуться к старой испытанной тактике: уничтожив верхушку, заставить остальную инертную массу отказаться от гибельного пути. Решение принято, товарищи.

— И кого же приговорили? — у Доры на щеках выступил румянец, глаза горели.

— Ленин. Троцкий. Дзержинский. Зиновьев. Урицкий. Все.

— Свердлов?

Георгий помолчал, пожевал губами и ответил:

— Нет. Свердлов нет.

— Почему?

— Не время, — коротко ответил Георгий.

Дора вскочила и стала ходить из угла в угол, видно было, как она нервничала. Дина, наоборот, впала в ступор, смотрела в одну точку, никак не реагируя на происходящее.

Наконец, Дора встала посреди комнаты и строго произнесла:

— Я готова.

Георгий повернулся к Дине:

— А ты? Как ты?

— Увольте. Выдать я, конечно же, никого не выдам, но участвовать в этом не собираюсь. Я категорически против провокации, которая развяжет большевикам руки для безумного кровавого террора. Кроме того, я решительно не понимаю, как вы собираетесь подобраться к Ульянову — с его-то паранойей и болезненной верой в конспирацию.

Дина неожиданно рассмеялась:

— Он и сидел-то всего-ничего: чуть больше года в крепости и три года в ссылке. Смешно подумать. Но напуган остался на всю жизнь. Вспомните эти его бесконечные переезды с места на место, из страны в страну, то, что он в Россию-то вернулся только тогда, когда это стало безопасно. И как сбежал после июльских событий прошлого года… Так что не знаю, не знаю, наверняка, его строго охраняют и подобраться к нему будет исключительно трудно. Да и смысла особого не вижу. Нет, не верю я в эту затею.

— Можно подумать, что до него добраться сложнее, чем до великого князя. — Дора перестала бегать, села, наконец, на стул, посмотрела на мужчину, закуривавшего новую папиросу. — Есть уже план? Исполнители?

— Не все сразу, Фейгале, — улыбнулся Георгий. — Всему свое время. Вы с Фанечкой еще подумайте, и если примете решение, что готовы, будем говорить конкретно.

— Мне думать не надо! — воскликнула Дора и посмотрела на Фаню. Та неопределенно пожала плечами:

— Наверное, я тоже готова.

А сердце заколотилось: что она творит?!

— Хорошо, — Георгий встал и подошел к двери. Обернулся.

— Через пару дней дадите окончательный ответ. Не так, с кондачка. Без горячности. И если он будет положительным, я расскажу про план. Всего наилучшего!

После его ухода Дора с Диной вновь яростно заспорили, а Фаня отправилась мыть посуду и стала пытаться понять, что же ей теперь делать? Страшно неимоверно. Но, с другой стороны, это же и есть то самое Дело, о котором столько говорили подруги-каторжанки, о котором столько времени мечталось. В конце концов, зачем она тогда сбежала от мамы и папы из Одессы? Кстати, как они там? Как малой Исайка? Что там сейчас в этом городе, прекрасном и несчастном, мучающемся под иноземной оккупацией? Впрочем, какая теперь разница. Она сбежала, чтобы бороться за счастье человечества. Ну да, ну да, чересчур «высокий штиль», но ведь именно об этом они шептались с Яшкой после любви на промерзших сеновалах и в вонючих конюшнях. Разве не тогда она выбрала свой путь? И разве большевики не предали наше общее великое дело? Неужели все, что ты смогла сделать для этого, это печатать на машинке накладные и мучительно разыскивать букву Ъ? Нет, уж если и жить — то на полную катушку. Позорно трусить и сомневаться, особенно ей, которая была подругой таких выдающихся ребят, как Яшка и Митя. Ну, хорошо, как Блюмкин и Попов. Перед тобой стоит потрясающей силы задача! Цель, с которой можно войти в историю! Навсегда! И через столетия люди будут помнить Фанни Рубинштейн, которая пожертвовала собой ради уничтожения зла. Как помнят библейскую Иегудит и Шарлотту Корде[28].

Но казнь? Ведь такое покушение — это практически верная смерть! Или тебя убьют на месте, или долгие пытки в чекистских застенках, муки, которые еще неизвестно, сможет ли она выдержать. И только затем — казнь. При царе вешали, это ужасно! Теперь они расстреливают. А что если умрешь не сразу? Если тебя только ранят, а потом станут добивать, и ты будешь смотреть в глаза тому, кто пустит тебе пулю в голову? Как это происходит? Ты сразу проваливаешься в никуда, не успев прочувствовать жуткую, смертельную боль или бесконечно долгие мгновения ждешь выстрела? Как страшно! Лучше сразу застрелиться, но сможет ли она нажать курок у виска? Или стрелять в сердце? А вдруг промахнется?

Это так ты, Фанни Хаимовна, мечтаешь о мировой славе? Ну-ну. Страшишься пыток и смерти, а вот Фейга Рой дман, которая тогда была даже младше тебя, ничего не боялась. Почему же не боялась? Наверняка, боялась! Но делала свое дело, несмотря ни на что! Потому что Дело важнее одной конкретной жизни. А Яшка, когда шел убивать Мирбаха, разве не боялся? Конечно, боялся! Трясся, поди, хоть и отчаянный. Но пошел и сделал то, что задумано. Интересно, войдет ли в историю Яков Блюмкин? Яшка с Молдаванки? Смешно…

Что ж, девица Рубинштейн, надо действовать. Она же не одна будет, а с товарищами. Может, все и обойдется. Очень бы хотелось!

Георгий действительно пришел через несколько дней, принес несколько морковок, из которых Фаня решила сделать цимес. Не настоящий, конечно, нет ни изюма, ни чернослива, зато есть немного меда, так что будет пир горой.

— Ну как? Решение принято? — Георгий прожевал, посмотрел на Фаню и улыбнулся. — Очень вкусно!

— Принято, — ответила Дора за обеих. Фаня утвердительно кивнула и сразу же захотела по-маленькому: теперь деваться некуда, любое отступление будет трусостью и предательством. Все. Рубикон перейден. Очень не хочется умирать.

— Прекрасно! — Георгий вытер губы салфеткой (теперь еще и морковку отстирывать) и встал. — Подробности завтра в час на Божедомке, 49. Спросите Пастухова, вас проведут. — В дверях задержался, снова улыбнулся Фане. — Теперь, товарищ Рубинштейн, вам нужно партийное имя. Дора и Дина уже заняты — и рассмеялся.

— Дита, — смутилась Фаня.

— Что? Почему Дита?

— Иегудит, она же Юдифь, — вмешалась Фейга. — героиня еврейского эпоса.

— Очень уж претенциозно, не так ли?

Фаня смутилась. Действительно, попала впросак попадает с этим именем.

— Ладно, — махнул рукой Георгий. — Сократим Юдифь до Дита. Теперь в вашей квартире целых три Д.

И снова захохотал.

По дороге на Божедомку Дора просвещала Диту по поводу кодекса чести эсеровского боевика.

— Понимаешь, для чего мы это делаем? — спрашивала она девушку. Та неуверенно кивала. — Весь смысл нашей работы в том, что мы не отделяем себя от народа. Люди должны понимать, зачем и почему мы идем на эшафот. Мы убиваем не людей — мы убиваем символы, раньше это были символы самодержавия, теперь — символы новой антинародной власти, диктатуры самозванцев, которых никто не выбирал и власти им не передавал. Пусть судят, многие из наших товарищей спокойно давали себя арестовать, зная, что их ждет виселица, но зато на процессе они могли четко и ясно выразить цель наших действий.

— Да как же «убиваем не людей», — удивлялась Дита. — Разве тот в кого стреляют — не человек?

— Нет. Если бы речь шла о простом убийстве, то Иван Каляев, не задумываясь, бросил бы бомбу в экипаж дяди царя, когда там ехали его жена и приемные дети. Но он не стал убивать невинных. Выбрал для казни другой день, понимаешь? ЦК приговорил Сергея Александровича, но не его жену и детей, понимаешь? Приговорили как генерал-губернатора, а не как человека из плоти и крови. Неужели ты не понимаешь такую простую истину?

— В общих чертах понимаю. Но за что тогда приговорили Ленина и Троцкого?

— За предательство. Предательство идеалов революции. Предательство демократического пути России. Предателей во все времена уничтожали беспощадно. Разве ты не видишь, какую они установили диктатуру? Диктатуру пролетариата? Кто там у них пролетариат? Кто там крестьяне? Пальцев одной руки хватит пересчитать. И я буду счастлива привести приговор в исполнение. И счастлива пожертвовать собой, тем более, если на суде у меня будет возможность высказать все, что я думаю про эту бешеную свору.

«Какая сильная женщина! — думала Дита. — Это ж какой характер надо иметь, чтобы вот так спокойно быть готовой к мукам! А я? Я так смогла бы? Не знаю. Но точно не дам себя „спокойно арестовать“. Вот к этому я точно не готова».

— Ленин и Троцкий такие же символы неправедной власти, как великий князь или генерал-губернатор, — продолжала между тем Дора. — Поэтому стрелять или бросать бомбу мы будем не в некоего Владимира Ульянова или Льва Бронштейна, а в тех, кто нагло узурпировал власть и похоронил демократию, разогнав народных избранников. Нельзя, понимаешь, нельзя видеть в них людей. Это не люди. Это враги и предатели. Это не убийство — это казнь. Их приговорили, как раньше приговаривали царских сатрапов, и этот приговор мы обязаны привести в исполнение. Это понятно?

— Это-то понятно, — кивнула Дита. — А вот ты, Дора, как готовилась к убийству… ладно-ладно! К казни киевского генерал-губернатора? Ты уже тогда понимала, что это не человек, а символ? Была готова?

Дора не ответила, размашисто шагая, так, что Дита едва поспевала за ней. Дора внезапно остановилась, потрясла ногой, посмотрела на туфлю.

— То ли камешек попал, то ли гвоздь вылез, что-то колет там, — пробормотала она. — Надо будет подложить что-то, а то чулок порвет.

Посмотрела на Диту. Серьезно так посмотрела, та даже смутилась, отвела взгляд.

— Я про губернатора тебе потом как-нибудь расскажу. Не сейчас. Сейчас речь о другом.

Дора сняла посреди улицы свой уродливый башмак, сунула в него руку, пытаясь что-то там нащупать. А Фаня с изумлением смотрела на пожилую женщину, которая, взявшись неизвестно откуда, в этот момент проходила мимо них. На женщине были непонятного покроя широкие брюки, слишком яркая, на фанин провинциальный взгляд, кофта, да и пострижена она была совсем не так, как здесь было принято. Красиво, но непривычно. Странная дама перехватила Фанин взгляд, улыбнулась и как-то очень залихватски ей подмигнула. Рассмеялась и пошла дальше, растворившись то ли в толпе на Самотеке, то ли просто исчезнув. «Где-то я ее видела, — подумала Фаня. — Только где? Внешность уж больно знакомая!»

— Гвоздь! — вынесла наконец вердикт Дора. — Черт, надо бы к сапожнику сходить.

В квартире на Божедомке их встретила пожилая женщина, провела в комнату и прикрыла за собой дверь. За накрытым скатертью столом сидели Георгий и незнакомый мужчина, пили чай из стаканов в красивых подстаканниках. На блюдечке лежало полузабытое лакомство — две баранки. Где он все это достает?

— А вот и две Д из трех! — воскликнул Георгий, позвал хозяйку:

— Елизавета Акинфиевна, принесите нашим гостьям по стаканчику чаю! Будьте любезны.

Елизавета Акинфиевна молча принесла и молча же поставила на стол два стакана в таких же подстаканниках. «Какая суровая!», — подкумала Фаня.

— Угощайтесь! — Георгий придвинул к ним блюдечко. — Мы уже оскоромились.

Как вкусно! Мягкая, свежая баранка! Крепкий настоящий чай, черт с ним, что без сахара, но разве может быть лакомство лучше этого — чай с баранками? Жаль, что это так быстро кончается!

— Знакомьтесь: товарищ Василий, — пока девушки расправлялись с баранками, Георгий представил молодого мужчину. — А это — товарищи Дора и Дита. Так что, друзья мои, это и будет ваша «тройка».

Что такое «тройка»? Хотела спросить, но сдержалась.

— Всего в Москве будут действовать четыре тройки. Про них вам никаких подробностей знать не надо. Каждый член тройки знает только двоих своих товарищей и меня. Так что я рискую в любом случае, — коротко хохотнул Георгий. — Так и здесь: каждый из вас знает только друг друга.

— Где и когда? — деловито спросила Дора.

— Решим. По ситуации. Москву делим на четыре сектора, внутри каждого действует одна тройка. Где появится Старик, там и проведем акцию.

— Старик? — удивилась Дита.

— Да, такая кличка была у Ульянова с самого начала его деятельности, когда он еще считался серьезным революционером, и не был сектантом Лениным. Так мы и будем его теперь называть.

Дита кивнула: понятно.

— Как мы узнаем, где и когда он появится? Мы же не будем надеяться на случай? — деловито спросила Дора.

— Об этом не думайте. Нам сообщат.

— Кто? — удивился молчавший до этого Василий.

Георгий покачал головой.

— Ты же не думаешь, что я вот так вот сразу скажу «кто»? Единственное, что вам надо знать — нас информируют с самого верха. С самого! И все. Больше никаких вопросов по этому поводу.

Дора согласно кивнула. Конспираторы! А и правда интересно: кто? Нет, не скажут. Ни за что не скажут. Но неужели у большевиков идет грызня на этом самом верху? Да, тогда вопрос ликвидации лидера выглядит совсем по-другому! То есть, наши интересы совпадают с интересами противников Ленина? «Старика», поправила сама себя Дита. Неужели Георгий намекает на Троцкого?

— А что с Троцким? — Девушка вздрогнула: как Дора прочитала ее мысли?

— Троцкий потом. Его трудно застать в Москве, бесконечно в разъездах, так что начнем со Старика, дальше будем охотиться за номером два.

«Значит, не Троцкий, если и он в списке на ликвидацию, — подумала Дита. — А кто же тогда? Дзержинский? Свердлов?»

— Кто исполнитель? — Поинтересовалась Дора. Конечно же она, Фейга, думала Дита. К то ж еще? Этот молчаливый парень? Вряд ли.

— А это мы решим с вами опытным путем. Выберем день, поедем в лес, постреляем, посмотрим, кто и как это делает. Тогда и назначим исполнителя.

Дора помрачнела, видно, вспомнила о своей слепоте, а Дита немного заволновалась: стреляет-то она отлично, неужели ей придется это сделать?.. Сможет ли? Но ведь раз она уже пришла сюда и стала участником боевой тройки, значит должна смочь! Обязана!

Через несколько дней Георгий заехал за ними и повез на пролетке на Казанский вокзал (который по привычке называл Рязанским).

— Куда едем?

— В Томилино, недалеко. У знакомых там дача, и лесок поблизости имеется. Там и порепетируем, — Георгий подмигнул, указав подбородком на извозчика, которому о цели поездки знать было ни к чему. На Каланчевской площади расплатился за всех и, прежде чем войти в здание вокзала, торжественно сказал:

— У меня для вас прекрасная новость. Нашими товарищами в Киеве казнен генерал-фельдмаршал Эйхгорн! Уверяю вас, друзья, германская оккупация Украины подходит к концу! Наши усилия зря не пропали!

Дора даже помрачнела: опять основные мировые события проходят без ее участия! Радостно, конечно, с одной стороны, но ведь с другой — так хочется поскорее начать активно бороться! Сколько можно сидеть и спорить с Анной?

В Томилино их уже ждал товарищ Василий, с которым они и отправились в ближайшую рощу. Георгий повесил на ствол огромной березы лист картона с нарисованными кругами, достал браунинг:

— Стреляем по пять патронов, чтобы наверняка. Целимся в центр. Тот, кто попадет как можно ближе к цели — тот и будет первым номером. По флотскому обычаю, начинаем с младших.

Дита тщательно прицелилась, поддержала правую руку левой, чтобы пистолет не ходил ходуном, и, как учили, затаив дыхание, плавно спустила курок. И так пять раз, стараясь не дергать кистью, чтобы не сбить прицел. Георгий подошел к мишени, снял ее, хмыкнул, повесил новую.

— Ну как там? — спросила девушка.

— Потом, — отрезал Георгий. — Давай, Василий.

Парень тоже отстрелялся довольно быстро, держа браунинг одной рукой. Дита присмотрелась: молодец! Почти все в центр круга, рука у него твердая. Интересно, у кого результат лучше?

Дора, близоруко щурясь, уверенно выпустила пять своих пуль. Георгий взял все три мишени, подозвал тройку к себе.

— Результат перед вами. Номер первый — товарищ Василий. Пять попаданий почти в самый центр. Номер второй, страхующий первого — товарищ Дита: четыре центра один рядом. Держим глаза открытыми, а ухо — востро. Сигнальщик — товарищ Дора.

— Почему?! — недовольно воскликнула Фейга.

— Вообще одно попадание в мишень, даже не в круг, — коротко ответил Георгий. И приблизившись к женщине, тихо спросил:

— Ты почему очки не носишь? Не видишь же ничего! С пятнадцати шагов так промазать…

Дора ничего не ответила.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПРИЧУДЫ НООСФЕР Ы. ТЕЛЬ-АВИВ, 1994

Я в одной «русской» газете прочитала глубокомысленные рассуждения про ноосферу. Тут иногда в киосках продают газеты на русском языке, так что я по дороге в магазин или аптеку покупаю себе это чтиво, чтобы лучше понять, что это за мир, в котором я оказалась. На свои деньги, между прочим, покупаю, не на Фанины, слава богу, мне Михаль платит исправно. В последний раз, правда, принес деньги Томер, для виду пообщался с бабушкой, рассказал про правнуков, потом отозвал меня на кухню, смущаясь вручил конверт. А чего смущаться? Так прислуге и платят. На кухне и в конверте. Потоптался, хотел что-то сказать, но не стал. Ушел. Ну, оно и к лучшему.

Но я, собственно, не об этом. Так вот, купила я газету с красивым названием, а там в разделе «Наука» статья про ноосферу. Я читаю эти газеты от корки до корки, иногда не по разу, больше-то мне читать на русском нечего. На иврите — хоть зачитайся, но мне, мягко говоря, сложновато. Так что для себя — только эти газеты. Иногда с ними конфуз выходит. Купила первую попавшуюся, стараясь взять потолще, чтобы на дольше хватило, а оттуда возьми, да и выпади приложение: на обложке голая тетя в непристойной позе, а на обороте — тоже голая, но хоть и тетя, а с таким мужским достоинством, что любой альфонс позавидует. Правда, с кривым. Но огромным. И главное — выпало это приложение как назло при Фане. Она на кухню выкатилась чаю со мной попить, а я как раз газетку разворачивала. Оно и посыпалось. Я даже не покраснела — позеленела! Давай подбирать, руки дрожат, листы переворачиваются, картинки одна другой краше…

— Не дергайся! — говорит моя старушка. — Ты себе газетку купила? Вот давай читай. А мне эти картинки дай, полистаю, — и смеется.

Что ты будешь делать? Дала я ей это похабное приложение, слышу — из ее комнаты какое-то фырканье. Думаю, злится. Опустила голову, сделала невинный вид: мол, я вовсе не из-за этого приложения газету купила (что чистая правда!), я не знала, что там внутри! А Фаня ржет уже в голос:

— Таня! Это гениально! Послушай: «Член начал ритмично двигаться в ней»… — ну тут дальше всякие глупости… А, вот: «Он вколачивал в нее член, желая утвердить свое превосходство. Минут через пять он застонал, и излил в нее горячую струю спермы. Из нее начал выходить пузырящийся спермой воздух». Интересно, автор вообще когда-нибудь сексом занимался?

И что характерно — читает моя старушка эти мелкие буковки с лупой, где-то же ее нашла, а до того мы обыскались эту лупу. Ну как же, такой случай, вот сразу и лупа обнаружилась. Чудеса!

— Фаня, вы зачем эту гадость читаете?

— А зачем ты эту гадость покупаешь? — хитро прищурилась старушка.

— Я это не покупала, Фаня, сколько я могу объяснять! Это приложение лежало внутри, я не знала, что у этой газеты такое приложение, честное слово!

— А если бы знала — то не купила бы, да?

— Нет. И теперь эту газету никогда покупать не буду!

— Значит так. Эту газету, — Фаня посмотрела на заголовок. — «Отклик», ты будешь покупать для меня каждую неделю. Я давно ничего подобного не читала. Знаешь такую поговорку: это так плохо, что уже даже хорошо? Это как раз про это. Поди еще свои деньги тратишь?

— Да уж не ваши! — решила обидеться я.

— Ну и зря. Покупай на мои, доставишь мне удовольствие.

Вот такая она, моя Фанечка. Все-таки здорово, что я у нее оказалась. И вот это как раз про ноосферу, про которую я хотела рассказать, но почему-то начала про эту тетку с мужским органом… или про мужика? Господи, да черт с ними с обоими, я не о том вообще.

Так вот. В этой газете была статья про ноосферу. И хоть я и конченый гуманитарий, но и то поняла, что если бы бедный академик Вернадский[29] прочитал эту ахинею, то в гробу бы перевернулся.

То, что у академика Вернадского означало эволюцию биосферы, где определяющим фактором будет разумная деятельность человека, под пером некоей дамы превратилось в какую-то «реализацию мыслей на трансцендентном уровне». Да-да, именно так. То есть, стоит тебе о чем-то подумать, как мироздание хватается за эту мысль, а затем ее материализует, как граф Калиостро статую Прасковьи Тулуповой. «Материализация чувственных идей!» Простите, Владимир Иванович, это не я! Это она!

Самое смешное, что после прочтения сего глубокомысленного опуса моя мысль действительно материализовалась. Причем, мысль довольно пикантная.

Отправилась я за очередной порцией лекарств в аптеку, топаю знакомой дорогой, вышла, в чем была — затрапезный сарафан с дыркой подмышкой и растоптанные шлепанцы. От российской привычки для выхода по делам наносить вечерний макияж и нарядно одеваться я давно избавилась. По сути, это был первый предрассудок, от которого я здесь избавилась. В Израиле никто не обращает внимания, в каком виде ты выносишь мусор или идешь за хлебом. Тут вообще принято ходить, в чем удобно, а не в чем красиво. Накрашенная девушка на каблуках среди бела дня — наверняка наша соотечественница, причем, из недавних. Да и просто жарко здесь. Я, правда, никак не могла избавиться от привычки надевать лифчик перед выходом на улицу, но как на грех именно сегодня решила махнуть рукой и добежать до аптеки в натуральном виде.

Вот так рассекаю я по богатому району, размышляю о неприятных решениях и натыкаюсь на — кого бы вы думали? Правильно. На Алекса. В бесформенном сарафане с дыркой. И злюсь почему-то не на себя, а на ни в чем не повинного мужчину, который мне как раз обрадовался.

— Здравствуйте! А я, знаете, уже всякую надежду потерял, хожу тут возле аптеки, вдруг, думаю, вас встречу!

— Зачем? — сурово поинтересовалась я.

Он прямо смешался. Я знаю, что этот простой вопрос приводит мужчин в ступор: «Пойдем ко мне!» — «Зачем?» И оба знают, зачем. Но не ответишь же «потрахаться». Один мой знакомый придумал остроумный ответ: «Газировки попьем, радио послушаем!» Смешно, правда? У нас потом в компании выражение «газировки попьем» как раз это самое и означало, что вы подумали. Но вообще-то вопрос «зачем?» — отличный. По реакции на него сразу становится понятно, находчивый парень или нет. А этот, в сандаликах, точно начнет сейчас мямлить что-то. Но он как-то так участливо посмотрел на меня и спросил:

— У вас что-то случилось?

Случилось у меня. Давно случилось. И как из этого «случилось» выбраться я не знаю. Но это я так подумала. А ему, совершенно не виновному в моих горестях человеку, продолжала хамить. От смущения, естественно. И от вида своего сарафана.

— А вам-то какое дело?

— Ну почему вы все время грубите? — спросил он. — Хотите знать, зачем я вас искал? Затем, что вы мне очень понравились, и я хочу с вами познакомиться, даже если вы не хотите. Я ведь имени вашего не знаю, но очень хотел бы узнать. А вы почему-то хотите казаться хуже, чем вы есть. Зачем?

Ты посмотри?! Бьет меня моим же оружием! Вопрос «зачем», конечно, риторический, но среагировал-то он нормально. Впрочем, если бы он обиделся, развернулся и ушел, я бы нисколько не расстроилась. Разве что чуть-чуть.

— Меня зовут Татьяна, Алекс.

— Очень приятно.

Я усмехнулась.

— Это ненадолго. Есть такая шутка.

— Что «ненадолго», — не понял он.

— Приятно вам от знакомства со мной будет не долго. Я особа ершистая, злобная, характер у меня скверный и времени у меня вечно не то, что маловато, а просто нет. Вот и сейчас я на минутку выскочила в аптеку, меня ждет моя метупелет («подопечная», я это слово среди самых первых выучила. Я — метапелет, а она — метупелет. Разница в одной букве и в пропасти между нами).

— Наговариваете вы на себя, Таня. Уверен, что характер у вас нормальный. А может, чем черт не шутит, даже хороший.

— С чего вы так решили?

— А давайте с солнца уйдем внутрь. Там кондиционер. И очередь. Так что успеем поговорить.

Смотри-ка, сообразительный какой. Ну пойдем.

Внутри и правда была длиннющая очередь, в аптеках всегда так, надо же нужное лекарство на бесчисленных полках отыскать, а это время занимает. Я заволновалась: как там Фаня одна? Алекс покрутил головой.

— Знаете, у меня к вам предложение: вы сейчас возвращайтесь к своей подопечной, а я выкуплю лекарства и принесу вам.

Вот хитрый!

— А вдруг вы с деньгами сбежите?

— Обязательно. Я стремлюсь сказочно обогатиться за счет вашей старушки, и давно поджидал вас, чтобы выманить эту корзинку с пирожками и горшочек масла.

Все это он произнес с серьезным, даже суровым лицом. Забавно.

— Ну и куда вы принесете это все?

— Дом я знаю, с прошлого раза запомнил. А квартиру вы мне сейчас скажете.

Ага, еще чего! Нет, брат. Так не пойдет. Я, конечно, наивная, но не настолько. Но я даже рот раскрыть не успела.

— Ну какая же вы недоверчивая! Вот посмотрите: я похож на убийцу, грабителя и насильника? Ладно, не верите мне — не надо. Я могу позвонить, чтобы вы вышли взяли пакет? Я могу его оставить в условленном месте, а вы в условленное время выйдете за ним?

— Ага! И тут вы из кустов как выскочите!

— Точно! А то вообще скроюсь с деньгами, лекарствами от давления и слабительным — или что там еще ваша старушка принимает? И тогда точно сказочно обогащусь.

А он с юмором! И вроде не дурак. И на грабителя не похож. Хотя, Татянконстинна, ты в жизни живого грабителя видела? Видела. Красивый и сексуальный риэлтор с хорошо подвешенным языком. И твоя квартира сейчас обеспечивает ему мохито на Мальдивах. Я, честно говоря, плохо знала, что такое мохито и где эти Мальдивы, но это был такой символ богатой и праздной жизни. На мои денежки.

А Алекс увидел, что я помрачнела и сам посерьезнел. Решил, что он что-то не то сказал. Какие вы, мужики, смешные! Хотя мне не до смеха, если честно.

— Черт с вами, Алекс. Записывайте телефон, я выйду и заберу лекарства. И сдачу!

Он рассмеялся.

— Конечно! Сдачу сдам до копейки! То есть, до агоры[30]!

— Естественно! Еще чего не хватало!

Я пошла к дому. Если и правда сопрет эту двадцатку шекелей, будет обидно. Не бешеные деньги, конечно, но все же. И тут я обернулась и задала вопрос, который давно вертелся на языке:

— Алекс — это Александр?

— Нет. Алексей. Леша.

— Ну, бывай, Леха! — отчаянно сказала я и пошла к своей Фанечке.

Не могу сказать, чтобы Фаня была счастлива от того, что в ее квартиру будет звонить какой-то незнакомый мужчина. Тысячу раз себя уже прокляла за эту слабость, мол, я побыстрее обернусь, а неожиданно взявшийся поклонник сделает все за меня и принесет в клювике. Фаня неприязненно замолчала, а я клятвенно пообещала ей что это было в первый и последний раз, больше такого не повторится! И чтобы хоть как-то оправдаться, рассказала ей про предложение Томера выйти фиктивно замуж, чтобы легально жить в Израиле и ухаживать за ней, которую полюбила как родную бабушку. Лесть — штука действенная, старушка моя немного оттаяла.

— Так ты этого… Как его?

— Алекса.

— Рассматриваешь с матримониальной точки зрения?

Вот скажите, кто сегодня употребляет слово «матримониальный»!? Все же в старорежимных выражениях есть своя прелесть!

— Пока нет, не рассматриваю, — улыбнулась я. — Тем более, он официально женат, хотя уверяет, что с женой не живет.

— Ну-ну, — живо отреагировала моя подопечная. — А ты проверь, проверь. Очень может быть, что-то и выгорит.

В общем, после такой беседы она сменила гнев на милость, и когда Леха позвонил, разрешила мне выскочить забрать лекарства. Это я для себя так решила, что теперь буду звать его «Леха». Смешно и ему подходит.

Нацепила легкие брючки, кофточку, чтобы уж совсем распустехой не выглядеть. Хватит, удивила его уже сегодня. Пошла к телефону-автомату на углу, прошла мимо двух странных женщин. Одна, что постарше, была поглощена исследованием внутренностей уродливого длинного башмака, а вторая, молоденькая совсем, кудрявая, то, что называется бэби-фейс, детская мордашка, с изумлением глазела на меня, чуть приоткрыв рот. Смешная. Я взяла, да и подмигнула ей фирменным одесским подмигиванием. Научилась у своей Фанечки. И пошла дальше. Девушка показалась мне смутно знакомой, но я про нее сразу забыла, потому что увидела Леху.

Стоит мой потенциальный жених как миленький, ждет меня с пакетиком из аптеки. Поблагодарила его первым делом. А потом решила разом со всеми проблемами и разобраться. И с ним, и с собой. А чего ждать?

— Слушай, Лех, — правда же я очень незаметно перешла на «ты»? — А ты не хочешь на мне жениться?

Он, понятно, оторопел сначала, а потом решил, что я так кокетничаю, завлекаю и заулыбался:

— Конечно, хочу! — и смущенно добавил, — Таня.

— Я не шучу, между прочим. Мне сейчас позарез надо выйти замуж. Можно неофициально, раз формально ты женат.

— Так неофициально — с нашим удовольствием!

Вот придурок!

— Ты меня не так понял, дорогой. Спать с тобой я не собираюсь. Мне нужен брак, пусть гражданский, чтобы получить легальный статус.

— Жаль.

— Что жаль?

— Что спать со мной ты не собираешься.

Ты смотри, как осмелел! Но мы тоже не лыком шиты.

— Для того, чтобы лечь в постель с кем-то, надо его сначала узнать хорошенько…

— А чтобы выйти замуж — не надо?

— А чтобы выйти замуж — не надо, — отрезала. — Тут важен сам факт. А потом посмотрим…

Хотела добавить любимое девчачье «Как вести себя будешь», но передумала. Все-таки не в Краснотурбинске живем.

— Ладно, Леха, пока! Увидимся!

— Погоди, Танюха!

Ух ты как он быстро освоился и в эту милую игру включился!

— А когда мы увидимся?

— Не знаю. Сам понимаешь, я девушка не свободная, на мне бабушка-старушка.

— А как тогда?

— Придумай. Ты же мужчина.

Развернулась и пошла к подъезду. Хорошо, что успела переодеться. Можно спокойно вилять попой, завлекая бедного жениха.

— Завтра в семь вечера у аптеки?

Не оборачиваясь, пожала плечами. Пусть думает, что это значит — то ли «да», то ли «нет». Но я уже точно знала, что приду. Мужик он похоже неплохой. Может и выгорит у нас, чем черт не шутит? И будем мы — он двоеженец, я — двоемужница? Или как это называется? Забавно, что нет слова для той, у кого два мужа. В отличие от названия того, у кого две жены.

Пришла, разложила таблетки по специальным коробочкам «Утро», «День», «Вечер», пока раскладывала рассказала Фане про назначенное мне свидание.

— Ну, сходи, конечно.

— А как я вас одну оставлю?

— Я Михаль позвоню, попрошу, чтобы или она, или Гила приехали. Надо же тебе хоть один день за эти месяцы отдохнуть. Вот и сходи, расспроси жениха как следует, познакомься. Потом расскажешь.

— Обязательно! А вас в юности часто звали на свидания?

Фаня засмеялась.

— Было, конечно. Про Яшку Блюмкина я тебе рассказывала.

— Да, я помню.

— Ну и еще несколько раз было… Как-нибудь потом исповедуюсь.

Пошла я на кухню, а по дороге меня вдруг и стукнуло: вспомнила, где я этот кудрявый бэби-фейс видела: на тачанке с пулеметом тем утром. Да не, не может быть. Она, скорее всего, актриса, а тогда снимали кино про гражданскую войну. В Израиле, Таня? Про гражданскую войну в России? Как-то не верится. Значит тогда эта девушка мне просто приснилась. Ага, а сейчас просто привиделась? Уж не глюки ли у вас, Татянконстинна? Да с чего бы? Не с чего. Но девушку точно узнала. Вот как это объяснить, а, ноосфера? Что скажете, академик Вернадский?

На следующий день позанимались с Эден гитарой, показала ей на синтезаторе из каких нот состоит тот или иной аккорд, но это ей было мало интересно, ей интересней играть «хиты». Дала мне послушать, что она хочет, чтобы я ей подобрала. Тягомотина какая-то неинтересная. Но я дружески кивнула, показала ей как подобрать на клавишах, а потом перенести на гитару. И предложила ей сыграть что-то из старенького — Beatles или Pink Floyd. Для нее это как для меня грегорианские хоралы: красиво, заслушано до одури, но сильно пахнет нафталином. Ничего не поделаешь. Это я ей про ребят с 70-ой широты еще не пела. В общем, насладились обе.

Вечером, как и обещала, приехала Михаль. Полюбовалась на свою красавицу внучку с гитарой, и отправилась к маме, где они с Эден и Фаней быстро затараторили что-то на иврите, так что я даже половины не смогла разобрать. Известно что собери вместе хоть три, нет, даже хоть четыре поколения, темы у женщин для потрещать всегда найдутся. Тут я под шумок и свалила, махнув рукой девушкам, мол, не скучайте, поболтайте тут без меня, я постараюсь недолго. Хотя, бог его знает, как пойдет. На всякий случай немного глаза подкрасила остатками туши, да надела лучшее белье. Хотя какое оно лучшее? Это из того, что было у меня в сумке — лучшее, а так — стыдоба, раздеться неудобно будет! Что это я вдруг уже про раздеться? Сказались месяцы вынужденного монашества? Нет, Татьянконстинна, рано вы губу раскатали! Не об этом думать надо, не об этом. Есть у вас дела поважнее секса. Хотя белье надо прикупить по-любому.

Решила, конечно, немного опоздать, так, для порядку, чтобы не думал, что я к нему стремглав примчалась. Не дождется? Ну так не дождется во всех смыслах, если вы понимаете, о чем я. Нет, стоит как миленький. Господи, он даже цветочки прикупил! Такая лапа! И что мне с ними делать? Стоять и разговаривать с ним как дура с цветами? И куда я их потом дену? Все-таки мужики с головой плохо дружат. Но все равно приятно. Прямо настоящее свидание получается, несколько поздновато для моего возраста, но все же, все же.

— Ну, что будем делать, жених?

— Пойдем в кафе? Поговорим?

Что ж, пойдем. Везет мне на шикарную жизнь последнее время, что и говорить. Придется тебе, Леха, раскошелиться на капучино. А вот тортик я заказывать не буду, решит еще, что и так толстая, а еще и сладкое жрет. Хотя вон тот, с клубникой, выглядит очень соблазнительно, но — нет. Он из солидарности тоже только кофе взял. Высыпал туда два пакетика сахара, ну-ну.

— Ну что ж, Таня. Давай рассказывай.

— Что?

— Все.

Вот так прямо все тебе возьми, да и расскажи. А впрочем… Если я на своем ломаном иврите Томеру все выложила, то на русском сам бог велел. Ну и рассказала. Все. Вплоть до того момента, как прибежала к нему на свидание криво накрашенная и в лопающихся от старости босоножках. А новые не купишь, деньги нужны, чтобы домой выбраться. Желательно без депортации. Да и там на первое время пригодятся. В Москве все так дорого! Рассказала и про идею Томера о фиктивном браке, но сразу предупредила: денег заплатить за эту аферу у меня нет. Или по доброте душевной, или на нет и суда нет. Не обижусь, ибо не обязан. Так понятно?

— Это понятно. Не понятно, что ты ершишься? Я тебе что-то плохое сделал? Обидел чем-то? Почему ты все время себя ведешь, словно я твой враг — не понимаю.

В общем, он прав, конечно. Не знаю, почему я грублю ему все время. Может от смущения?

— Извини, Леш. Я не хотела. Просто отвыкла с мужчинами общаться, а после Игаля, дай бог ему здоровья, мне все мужчины кажутся сволочами. Прости, ничего личного.

— И как ты собралась при живом муже снова выходить замуж?

И правда, как это я собралась?

— Я думала, раз мы российский брак в Израиле не оформили…

— Нет, Таня, это получается нарушение закона.

— И как мне быть? — расстроилась я.

— Не знаю, — честно признался он. — Я бы искал твоего Игаля. И регистрировал твой брак в Израиле. Так и легализовалась бы.

Разумно, конечно. Но мало реально. Муженек мой сейчас бог знает где — и как его искать? Да и черт с ним, как-то сложится. Хотя на данный момент выхода я не вижу. Ладно, что это я все о себе?

— Теперь ты давай рассказывай. Для начала — откуда ты приехал и когда?

Тут выясняется, что приехал он в Израиль пять лет назад из Ленинграда. Так и сказал — Ленинграда, он еще Питером не был тогда, привык к старому названию, хотя ленинградцы всегда свой город гордо именовали Питером. Тогда, в 90-м, «все побежали, и я побежал». По образованию звукооператор, работал на студии документальных фильмов, увлекался ленинградским роком… Тут я встрепенулась — наш? Рокер? Играл на чем-то? Нет, помогал нескольким группам записываться и, как он выразился, «ручки крутил» на концертах, то есть, за пультом сидел.

— А здесь устроился на учебном телевидении, выезжаю на съемки, записываю звук. Soundman.

— Интересно!

— Конечно, интересно. Когда занимаешься любимым делом — всегда интересно.

Тут я задумалась: а какое у меня любимое дело? Нет такого, как ни странно. Учить детей музыке я терпеть не могу, но приходилось, да и приходится. Играла бы в какой-нибудь группе, да кому нужна старая тетка? Ни в один оркестр меня уже не возьмут, да и разваливаются они быстро, никому столько оркестров не нужно. Печально.

— А что у тебя с женой произошло?

— Стандартная история. Мне тебе не надо рассказывать, какой это стресс, когда приезжаешь в другую страну с непонятными правилами, с непонятным на первых порах языком, с потерей статуса: там я «в кино работал»! А тут — никто. Но жить-то хочется. И хочется жить хорошо, затем ведь и ехали. Жена молодая, она же ехала за границу, чтобы жить лучше, чем в Питере. Но оказалось, что для этого надо еще пахать и пахать. Сначала пилила за постоянное безденежье — отсутствие денег еще ни одну семью не укрепило.

Ну да, мне ли не знать, кивнула я понимающе.

— Ну и все. Нашелся добрый человек, марокканец… в смысле, выходец из Марокко, приютил ее, пригрел. И стала она жить лучше прежнего. А меня отправили восвояси. Собственно, ее-то винить не в чем. Получила то, что хотела.

— Ты какой-то святой, Леха! Ни слова плохого про нее. Хотя у меня, например, много плохих слов… И где ты живешь теперь?

— Снял квартиру подешевле на двоих с товарищем. Причем, повезло: тут, неподалеку, хотя район дорогой, но по случаю удалось сэкономить. И до работы близко. Машиной пока не обзавелся, так что близость службы — решающий фактор. Но машина в плане.

— И что, никакая вдовушка-разведенка тебя не пригрела?

Сказала и поняла, что глупость сморозила. А я-то кто вообще? Я и есть разведенка по сути, хоть и замужняя. Ну так и он такой же. Но почему я его все время обижаю? Так бывает: сама себе не рада, но остановиться уже не могу. А он пожал плечами, мол, сама видишь.

Да, жених из него незавидный, хоть и работа есть, но, как говорится, ни квартиры, ни машины. Понятное дело, тут только фиктивный брак, ага. Главное, нужна я ему со своими проблемами…

В молчании допили кофе, я поднялась.

— Спасибо, но мне пора.

— Не впечатлил я тебя?

— А должен был?

— Не должен, но хотел.

— Почему?

— Нравишься ты мне.

Спокойно так сказал, у меня в животе как иголками закололо. И врать не стал, так и сказал: нравишься. Ты тоже, Леха, парень неплохой. Видно.

— Спасибо на добром слове, но мне и правда надо идти. А то моя бабуля там заскучает без меня.

— Познакомишь меня с ней?

Еще чего не хватало!

— Не знаю, наверное, нет.

— Почему?

— Во-первых, зачем это ей? Во-вторых, зачем это тебе? И в третьих, зачем это мне?

Он усмехнулся.

— Во-первых, ей будет со мной веселее, я много историй знаю. Во-вторых, ты мне нравишься, и я хочу больше времени проводить с тобой, а ты без нее не можешь. И в третьих, может, когда ты меня получше узнаешь, я тебя не разочарую. А там, глядишь, и сладится что-то…

— Какой ты шустрый, Леха! Нет, дорогой. Деньги мне платит ее дочка, женщина сурового нрава и твердых принципов. Не думаю, что она обрадуется, что у метапелет ее матери появился ухажер. Так что вряд ли у нас с тобой что-то сладится.

— Ну, как скажешь, — обиделся, конечно. А лучше было бы если бы я ему голову морочила и врала? Нет уж. Так проще. Для обоих.

Он что-то нацарапал на салфетке и протянул мне.

— Это мой телефон. Если передумаешь или вдруг — случись такое! — захочешь пообщаться, то вот мой телефон. Если не отвечу — оставь сообщение на автоответчике. Хорошо?

Что я ему скажу? Что салфетку выкину, как только мы расстанемся? Ладно, вновь пожала плечами, этот жест у нас, женщин, может означать все, что угодно, от согласия до несогласия.

Проводил он меня до дому, прощаясь, хотел мою руку в своей задержать, романтик эдакий. Но я ладошку-то спрятала, незачем, Леха, незачем нам тешить себя пустыми надеждами. Ни тебе, ни мне. А салфетку я, как потом оказалось, не выкинула. Забыла.

— Быстро ты! — удивилась Фанечка моя, а Михаль удовлетворенно кивнула. Ну да, не было меня чуть больше часа, для свидания всего-ничего.

Дочка с правнучкой ушли, а мы с Фаней пошли совершать ежевечерний ритуал. Вот и вся любовь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПОКУШЕНИЕ. МОСКВА, 30 АВГУСТА 1918

С утра накрапывал мелкий дождик. Потом распогодилось. Георгий собрал всю тройку на Божедомке, объяснил задачу:

— Сегодня для нашего дела будет довольно сложный день: утром в Петрограде убит Урицкий[31]!

Дора ахнула:

— Наши?

Георгий сделал загадочное лицо.

— Ничего пока сказать не могу, кроме того, что сведения верны, за их достоверность ручаются на самом верху.

— Это кто это ручается? — недоверчиво спросила бывшая каторжанка.

— Ручаются, — усмехнулся Георгий. — Дзержинский уже отправился в Питер, и запланированные ранее митинги могут отменить из-за опасности новых покушений. Но мне пообещали, что всеми силами постараются уговорить Старика выступить. У него на сегодня намечено две речи: в Басманном на Хлебной бирже, потом на гранатном заводе…

— Это где?

— Замоскворечье. Недалеко от Серпуховской.

Дора кивнула, а Дита Москву знала не очень хорошо. Примерно представляла, где это, но не точно. Впрочем, какая разница?

— Так что, — продолжил Георгий, — наши товарищи будут ждать Старика на Хлебной, а ваша тройка — на заводе Михельсона. Бывшего Михельсона. Расклад прежний, действуем как готовились, но все равно давайте повторим. Сигнальщик?

Дора подняла руку.

— Убедившись, что Ленин прибыл и вошел внутрь, подаешь знак номерам. Они будут у здания напротив, в Щиповском переулке. После выстрелов сразу уходишь. Номера?

Василий поднял руку. Дита подумала, что это ужасно глупо, но тоже подняла.

— Увидев сигнал, заходите в цех, но остаетесь у самого выхода. Номер первый — близко к дверям, чтобы сразу выйти, номер второй — чуть поодаль, сзади, шагах в трех-четырех, страхуешь первого. Первый, ты понимаешь, что могут схватить и прикончить на месте?

Василий судорожно сглотнул и молча кивнул.

— Ты готов? Готов вершить историю даже ценой собственной жизни?

«Что ж он так выспренно, — думала Дита. — Но, наверное, так надо, чтобы сподвигнуть на самопожертвование. А что мне делать, если схватят? Застрелюсь!» Она вовсе не была уверена, что сможет застрелиться. Но если здраво размышлять, то это был единственный выход избежать дальнейших мучений. Что ее, собственно, держало в этой жизни? Ни мужа, ни детей, где-то далеко под чужой властью почти забыты родители, для чего жить дальше? А вот войти в историю, чтобы и через века помнили имя Фанни-Иегудит-Диты — это здорово. Ради этого и умереть не жалко. Только сможет ли она выстрелить в живого человека — Дита не знала. Но опять же, если понимать, что такова историческая необходимость, что стреляет она не в человека, а в символ, что это не убийство, а казнь, месть, то, скорее всего, выстрелит. Хотя это пустое: стрелять будет номер первый, товарищ Василий, она всего лишь страхует, может, на нее и внимания-то никто не обратит.

— Номер второй! — оказывается, Георгий давно звал ее, а она, поглощенная мыслями о собственном историческом значении, не откликнулась. Ему пришлось прямо крикнуть! Дита покраснела и снова подняла руку.

— Номер второй готов вступить в дело, если непредвиденные обстоятельства не дадут первому завершить начатое. Браунинг вряд ли откажет, оружие надежное, но всякое может случиться.

— Мне бы наган, привычнее, — подал голос Василий.

— Ну, брат, тут не до жиру, быть бы живу. Первый получает браунинг, второй пользуется своим оружием.

Откуда он знает, что у нее есть пистолет? Ах, Дора, Дора! Зачем сдала? Из вредности, раз тебе отведена роль всего лишь сигнальщицы? Некрасиво!

— Когда дело сделано, стараемся скрыться поодиночке. Конечно, если удастся уйти. Вот каждому, — он выложил на стол кусочки картона. — Билеты до Томилино, встречаемся там же, на даче. Когда все утихнет, спокойно эвакуируемся оттуда.

Тройка разобрала билеты. Дора кинула в сумочку, Василий сунул в карман, Дита свой вертела в руках, думая, что поясок на юбке надо будет затянуть потуже, в кармане будет ее короткомордый пистолетик, там же билет на поезд, кошелек… Нет, надо будет сумку взять, не выдержит шерстяной поясок такой тяжести.

— Теперь, что делать, если схватят… — Георгий выдержал паузу. — Все может быть, нужно быть к этому готовым. И тогда использовать эту возможность, чтобы выступить на суде и рассказать о цели акции.

Георгий старательно избегал слова «теракт».

— Надо четко понимать: выжить не удастся, зато есть шанс высказать в лицо всей этой контре, что мы о них думаем. Наша акция — казнь предателя и месть диктатору за гибель наших товарищей, за погубленное дело революции, за то, что большевики ничем не лучше царских чиновников. Так что жизнь те, кого схватили, отдадут не зря. Это главное. Все всё поняли?

Тройка согласно покивала. Что уж тут не понять. Страшно, но понятно. Да и почетно, наверное.

— Тогда — вперед. До завода добираемся поодиночке. Митинг в 18:30, к 18:00 быть на месте. Но, скорее всего, Старик опоздает, задержат его на Хлебной.

Георгий критически оглядел своих бойцов.

— Так, с товарищем Дорой все в порядке, выглядит как работница, это хорошо. Товарищ Василий, он и есть рабочий, тут вопросов нет. А вот к вам, товарищ Дита, есть вопрос. И вопрос серьезный. С вашей внешностью вы никак на работницу не тянете…

Дита собралась обидеться — с какой это стати он заговорил про внешность? Чем ему моя внешность не угодила? Что за хамство?!

— Нет, — засмеялся Георгий. — Барышня вы очень красивая, но в этом и проблема! Если бы вам была поручена роль телефонистки, машинистки, учительницы — все было бы идеально. А как работница — сразу вызовете подозрение, не похожи.

— Давайте ее мальчишкой оденем, — неожиданно предложила Дора. Георгий задумался.

— Слишком хорошенький мальчик получится…

— Слушайте, товарищи, а вам не кажется, что это крайне невежливо вот так обсуждать меня в третьем лице в моем же присутствии?

— Детский сад какой-то! — воскликнул Георгий. — Бросьте вы это ваше жеманство и кокетство! Мы тут не на благотворительный бал собираемся, мы делом занимаемся. Вежливо — невежливо — никого не волнует, понятно, барышня? Может, вас вообще снять с Дела?

Дита смутилась. Действительно, что это за неожиданный всплеск себялюбия. Обсуждается и правда серьезная вещь, как не провалить самое серьезное задание, которое выпадает раз в жизни, а ей, видите ли, стало неприятно, что ее обсуждают при ней же. Совершенно не революционный подход. Надо вытравлять из себя эти старорежимные глупости.

— Простите, — сказала она. — Я была неправа.

— То-то же, — пробурчал Георгий. — А где мы на нее мужскую одежду найдем? Хотя… погодите.

Он нырнул вглубь странной квартиры и через какое-то время позвал Диту. В комнате на кровати был вывален целый ворох одежды.

— Выбирайте.

И вышел.

Выбирать, собственно, было не из чего. Все штаны оказались велики, ни один картуз не вмещал в себя копну кудрявых волос, все рубахи висели как на пугале. Дора вошла, критически осмотрела несколько вариантов, вышла и сказала Георгию:

— Это была плохая идея. Это даже не театр, это — балаган. Пусть идет в своей одежде, возьмет портфель, выдадим ее за пишмашинистку из заводской конторы, делать нечего. Хотя есть опасность, что конторские ее не узнают, заподозрят, но тут уж как повезет. И да, красная косынка не повредит, мол, большевичка.

Дом в Щиповском напротив гранатного цеха был выбран крайне неудачно: все квартиры были заняты работниками завода, в некоторых жило по нескольку семей, двое странных людей — рабочий и интеллигентная барышня — обязательно привлекли бы к себе внимание. Поэтому Василий стал просто фланировать по переулку, а Дита присела на косую от старости скамейку за поворотом, договорившись с первым номером, что получив сигнал от Доры, тот достанет платок и высморкается.

Все это тягучее время ожидания она делала вид, что роется в бумагах, время от времени вынимая их из портфеля и рассматривая. Бумаги были дурацкие, строчки прыгали перед глазами, в смысл написанного не вникала, тем более, что ее трясло от волнения и предвкушения того, что должно сейчас произойти. Иногда Дита прямо холодела от мысли, что может быть сегодня умрет, но тут же эту негодную думу прогоняла: как такое может быть? Не может быть, чтобы ее убили, она совершенно этого не чувствует. «Но ты же сама готова убить человека? — возражал ей противный внутренний голос. — Почему же им тебя не убить?» Кому «им» — Дита слабо представляла, это были какие-то мерзкие великаны с револьверами и почему-то с дубинками, готовые забить ее насмерть. «Повторяю в стотысячный раз, — отвечала он внутреннему голосу. — Я готова стрелять (слова „убить“ она избегала, как Георгий избегал слова „теракт“) не в конкретного человека Владимира Ульянова по кличке Ленин.

Да как же не в конкретного? В очень даже конкретного. Наверняка, у него есть семья, дети, братья, сестры. Но с другой стороны, какая разница, хороший он семьянин или нет? Он может быть каким угодно человеком, но место, которое он занял в истории, необходимо освободить. Ленин — символ страшной диктатуры. Символ расстрелов в подвалах, уничтожения свободы слова. Символ новой охранки, которая по жестокости превзошла всех царских сатрапов. Вспомни, Фаня, что он сделал с эсерами, как приговорил к расстрелу Яшу, Митю, как он готов уничтожить всех, кто был ей дорог и мил».

Тут Дита вздрогнула: она и сама может попасть в эти страшные подвалы, где ей в затылок выстрелят из нагана, где ее могут повесить, жестоко повесить, как вешали жандармы: чтобы ноги чуть-чуть не доставали до земли, и бедный казнимый долго задыхался, дергался, пытаясь нащупать твердую почву, но только сильнее сам себе затягивал петлю. Про это ей Дина рассказывала, так вешали ее подруг. Страшно! Очень. Еще ведь могут разные хитрые муки придумать, будут бить, жечь огнем, топить, но не до конца… Господи, почему люди так изобретательны на пытки! И вот, чтобы прекратить это насилие, она и готовится… Остановить. Сдержать.

А еще в портфеле лежал ее любимый браунинг, который Георгий приказал выбросить после того, как все будет кончено. Это самая страшная улика, от которой надо будет немедленно избавиться. Дита время от времени, делая вид, что готовится достать из портфеля очередную бумагу, щупала там в глубине рукоятку пистолета, поглаживала теплый металл ствола, словно прощаясь. Он ей нравился этот короткий обрубленный браунинг. На мопса похож.

Василий появился в конце переулка, когда уже начало порядочно смеркаться, и высморкался по-настоящему, так громко, что даже было слышно. Все. Пора. Вот оно. Надо встать. Обязательно надо встать. Можно, конечно, не вставать, но тогда как после этого жить? Позор же. Но встать мало. Надо идти. Надо вспомнить, как это делается. Сначала приподнять ногу, передвинуть ее немного вперед, снова поставить. Кажется, так это делается. Потом то же самое — со второй ногой. Надо идти. Нельзя не идти. И хватит трусить.

Василий удивленно посмотрел на медленно идущую девушку, качнул головой в сторону ворот завода и пошел к цеху, куда стекался народ. Дита тоже туда вошла, встала, как и говорил Георгий, около самого выхода. Невысокий лысоватый человек что-то громко и яростно говорил с импровизированной трибуны, она плохо понимала, о чем. Но услышала последнюю фразу: «Победим или умрем!» Так и засело в голове, победим или умрем. Хотелось бы победить, конечно. А не умереть. Но тут как повезет. Черт…

Удивительно, что Старик приехал практически без охраны, несмотря на предупреждение Дины о его болезненной страсти к конспирации. С ним только шофер и все. Или где-то в толпе есть тайные агенты ЧК, которые внимательно осматривают всех вокруг? Ну, тогда точно «умрем», а не «победим». И всю дорогу, пока, завершив речь, окруженный рабочими человек шел к машине, на которой приехал, она повторяла про себя: «победим или умрем». Старик прошел совсем рядом с ней, и Дита вдруг почувствовала не то, что спокойствие, но какую-то заторможенность. Такое же ощущение, как в кабинете у дантиста: пока не сел в его пыточное кресло, трясешься от страха, а когда уже сел — тут все, деваться некуда, и страх отступает.

На улице стоял плотный полумрак, который вот-вот сменится полным мраком. Холодно. Августовские ночи очень холодные, Дита пожалела, что не взяла ничего теплого. К тому же с неба закапал мелкий московский дождик, не дождь, а морось какая-то. Из дверей гранатного цеха повалила толпа, в центре которой шел этот самый невзрачный в кепке и пальто. Всю дорогу по пути к машине какая-то женщина постоянно пыталась остановить его, дергала за рукав, что-то выясняла, заглядывая в глаза. Кажется, говорила про какую-то муку, которую отбирают при въезде в Москву, раз за разом спрашивала: почему отбирают? «Действительно, почему?» — удивилась Дита, запуская руку в портфель и в очередной раз нащупывая рукоятку своего «мопса». Нашла взглядом Василия, попыталась незаметно кивнуть ему, но он не ответил, тупо глядел в одну точку. Медленно, очень медленно он вытащил пистолет. Ленин попытался высвободить рукав пальто, но женщина держала его цепко и задавала один и тот же вопрос про муку и заставы. И тут Василий выстрелил.

Женщина, которая спрашивала про муку, взвизгнула и схватилась за грудь:

— Убили! Меня убили! А-а-а-а!

И действительно, на груди у женщины расплывалось красное пятно, она посерела и стала оседать. Василий застыл с пистолетом в руке. «Что он делает, идиот! — пронеслось в голове у Дита. — Промазал! Тогда почему не стреляет снова?! Надо мне?» Она потащила из портфеля своего мопса и, почти не целясь, выпалила в спину невысокого человека в пролетарской кепке. «Зачем он в кепке, — подумалось некстати. — Он же не рабочий? Ряженый, что ли?» Ленин покачнулся, стал поворачиваться в сторону стрелявших, и тут над ухом грохнул второй выстрел Василия, который, наконец, овладел собой. Эта пуля сбила Старика с ног, он упал ничком и не двигался. Василий швырнул браунинг под машину и бросился бежать. Водитель Ленина выскочил с наганом в руке, завопил:

— Держи его! — но сам упал на Старика, закрывая его собой и поводя стволом револьвера вокруг.

«Они не заметили, что я тоже стреляла, — удивилась Дита. — Как так? Ну да, мой выстрел тише, вот и не заметили. Но я же попала? Да, попала, видела, как попала. А что теперь-то делать?» Пистолетик незаметно вбросила обратно в портфель и, сама удивившись своей находчивости, закричала:

— Держи его! Вот он! Хватай!

Василий уже убежал, так что кого хватать было непонятно, но толпа как-то сразу загудела, очнулась, заволновалась, оцепенение прошло. Продолжала выть на одной ноте раненая женщина. «Все-таки первый выстрел он промазал, тоже мне, стрелок номер один», — подумала Дита, которую охватывало какое-то бешеное возбуждение, пришедшее на смену ледяной заторможенности.

— Сюда! Сюда! — кричала она, бросаясь к выходу. — Он тут, я видела!

Толпа кинулась к воротам, девушку больно прижали к створу, мимо, что-то вопя, бежали мужчины, женщины, на нее никто не обращал внимания, все искали какого-то мифического «его». Дита с изумлением увидела среди бегущих Василия, который вместе со всеми орал:

— Во он! Держи, ребята! Хватайте его, товарищи!

Рядом кричали что-то похожее, метались, сбивая друг друга с ног, бежали сначала в одну сторону, но там никого не было, потом бросались в другую, где тоже никого не было. В какой-то момент Василий исчез. «Надо и мне уходить», — сообразила девушка, и когда толпа в очередной раз бросилась неизвестно куда, Дита тихо скользнула в какой-то переулок, оттуда в другой, стараясь не бежать, чинно, как истинная барышня вышла на широкую улицу и, стараясь припомнить, куда теперь направиться, пошла к Каланчевской площади, к Казанскому вокзалу. Надо добраться до Томилино. Там ждут, там спрячут. А дальше? Дальше посмотрим. Интересно, ликвидация удалась или нет? Судя по тому, как качнулась голова Старика, как у него подломились ноги, когда он падал как он неподвижно лежал — да, большевистского диктатора больше нет. И это сделала она, Дита, Фанни Рубинштейн из Одессы, дочь скромного учителя, истинная героиня, новая Шарлотта Корде! Ей, правда, самой было смешно от собственного пафоса, но вообще-то грудь распирало и бешено стучало сердце: она смогла! Смогла! Выстрелила в тирана и предателя. Несколько омрачало, что тиран и предатель оказался невысоким и довольно невзрачным человеком, но это пустяки. Дело — сделано! И сделано оно — ей. Ну и Василием, конечно. Признаем. Ладно. До Казанского далеко, так что время успокоиться у нее есть. Главное не бежать, а идти спокойно. Просто поразительно, что за ней никто не гонится. Неужели спаслась?

До Томилино добралась уже ночью, совсем темно было. И страшновато. Хорошо, что не выбросила своего мопсика. Если кто-то встретится, она защищена, теперь-то уж точно выстрелит в любого, кто попробует… Что попробует, она не очень представляла, но готовилась к бою. Слава богу, до дачи добралась без приключений. Бледный Георгий ходил взад и вперед по комнате, небрежно кивнул ей, отмахнулся, когда она сбивчиво начала рассказывать:

— Да знаю я, знаю. Старик ранен. Тяжело или нет — неизвестно. Но не убит — это точно. Провалили вы задание, товарищи дорогие. Три выстрела — и не уничтожили гада!

Это был удар. Но Дита, как ни странно, почувствовала облегчение. Она не убила этого пожилого дядьку. И знаете что? Очень хорошо, что не убила. «Наверное, я эсер не настоящий», — подумала Дита, но вместо горечи ощутила почему-то радость. Смогла выстрелить, смогла себя пересилить, но не убила. Только теперь она поняла, что вот так вот, в спину, убивать не хотела.

Плохие новости на этом не закончились. Через какое-то время пришел Василий, молча кивнул, сел, содрав с головы кепку, на табурет и хрипло выдавил из себя:

— Дору взяли.

— Как взяли?! — вскинулся Георгий. — Почему? Где?

— Там и взяли. На остановке трамвая на Серпуховской. Сам видел. Какой-то военный, подошел к ней, заговорил, потом позвал людей, схватили ее и потащили к зданию военного комиссариата.

— А потом что?

— Потом не знаю. Я поехал на Казанский и сразу сюда.

Георгий забегал по комнате.

— Так, отсюда уходить надо. Сдаст.

— Дора не сдаст! — заволновалась Дита.

— Сдаст. Там все сдают. Значит, они здесь могут быть уже завтра.

— Да не пори ты горячку. Ты же говорил, у тебя там кто-то на самом верху? — сказал Василий.

Георгий задумался.

— Опасно сейчас к нему, ох, опасно… Ладно. Оставайтесь сегодня здесь, будем надеяться, что до утра не придут. Жалко оружие выбросили, у меня только старый наган.

— Я не выбросила, — призналась Дита.

Георгий с разбегу плюхнулся в кресло, по-бабьи всплеснул руками:

— Как не выбросила? Я же приказал! Вот, что происходит, когда связываешься с непроверенным молодняком.

Дита обиделась:

— Да что будет-то?

— Да все будет-то, — передразнил ее Георгий. — Вынут из Старика пули посмотрят: ага, вот эта от одного пистолета, эта от второго, а давайте посмотрим, какой браунинг мы обнаружили у террористки Диты — а, вот же он, родимый! И отпираться будет бессмысленно. Ты понимаешь, что он твой смертный приговор?

Да, это было логично. Что ж она за дура такая!

— Дай сюда! — потребовал Георгий.

Жалко было мопсика, прям до боли жалко, но ничего не поделаешь. Вынула из портфеля, отдала.

— Я сам выкину, — пообещал Георгий. — А вы, еще раз: сидите тихо, керосин не жечь, печь не топить, признаков жизни не подавать. Понятно? Я в город, к нужным людям. Если все будет в порядке — завтра буду. Если не вернусь до вечера — уходите.

И ушел.

— Куда ж нам идти? — изумилась Дита. — Ни денег, ни вещей, даже оружия — и то нет. Вот интересный какой!

Василий пожал плечами и ничего не сказал.

А и правда? Куда ей идти? На Садовую возвращаться — понятно, что нельзя, если взяли Дору, то чекисты уже там. А где еще в Москве ее ждут? Впрочем, почему в Москве-то? Надо вообще уходить из пределов республики, но опять же — куда? В Поволжье, к Комучу? Да ну, какая из нее эсерка?! Что ей там делать? Вернуться к маме с папой в Одессу? Они, конечно, примут блудную непутевую дщерь, но живы ли они? Одесса… Золотая осень, Преображенская, Аркадия, Ланжерон… Но и — австрийцы, немцы, Скоропадский, опять погромы начнутся, чего еще от них ждать. Вон, Эйхгорна в Киеве убили, немцы злющие теперь. Так раз они злющие, то, может, воевать с ними пойти? Там много ребят с ними борются, это как раз настоящее Дело. Вот и Митя Попов туда рванул, а он знал, что делал. Интересно будет, если они там встретятся. И если встретятся, то интересно — как? В общем, решено: пробираемся на Украину, а там — Бог направит. Здесь все равно оставаться нельзя. Да и с едой на щирой Украине получше наверняка.

— Здесь оставаться нельзя! — Георгий вернулся к вечеру следующего дня. Кинул на стол кипу газет. Сверху — «Правда», сразу бросилось в глаза:

Всем советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем.

Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на товарища Ленина… Товарищ Ленин, выступавший все время на рабочих митингах, в пятницу выступал перед рабочими завода Михельсона. При выходе с митинга он был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются.

Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов. Призываем всех товарищей к полнейшему спокойствию и усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами.

На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции.

…

Спокойствие и организация! Все должны стойко оставаться на своих постах! Теснее ряды!

30 августа 1918 г. 10 час. 40 мин. вечера.

Председатель ВЦИК Я. Свердлов

— А кто двое-то задержаны? — удивился Василий. Георгий пожал плечами:

— Понятия не имею. Задержана только Дора. Кстати, — он повернулся к Дите. — Она назвалась Фанни.

— Почему? — изумилась девушка.

— Не знаю, но думаю, чтобы сбить их с толку и отвести след от тебя. От нас, — поправился он. — Вообще-то Фанни Каплан и было ее псевдонимом, так что чекисты быстро все разузнают, кто она и откуда. Уходить надо.

Ну что, Фанни Рубинштейн, мечтала, чтобы твое имя вошло в историю? Получите, распишитесь, как говорят комиссары. Только в историю войдет не она, 18-летняя Фанни Хаимовна, из плоти и крови, с родинкой на груди и детским шрамиком на лодыжке. А только ее имя. И то не ее, вообще-то. Но Дора-то, Дора какова! Знала же, что на смерть идет, но духа не потеряла. И теперь настоящую Фанни, стрелявшую в Ленина, никто искать не будет. Впрочем, почему же на смерть? Это же только покушение, Ленин остался жив, может, срок дадут или простят за прошлые заслуги, как Спиридонову и Саблина?

— Не о том думаете, — прервал ее размышления Георгий. — Еще раз строчку про «беспощадный террор» прочитайте. И осмыслите, что сейчас начнется.

— Так у них и без того террор беспощадный, — возразил Василий. — Мало они крови пролили?

— Нет, товарищ, то, что теперь начнется, не идет ни в какое сравнение с прежним. Сейчас они зверствовать начнут. Безумствовать. Убивать всех, и друзей, и врагов. Поэтому сегодня ночуем последний день — и уходим.

— Куда? — поинтересовался товарищ Василий.

«Все же он немного туповат», — подумала Дита.

— Кто куда, — строго ответил Георгий. — И лучше никому из нас не знать, куда ушли двое остальных. Так будет правильно.

Конечно, лучше переночевать здесь, хотя по уму надо было бы уйти прямо сейчас. Только очень не хочется из теплой дачи выходить в холодную ночь и брести неизвестно куда. Тут уж будь, что будет, как говорится. Пойдет налегке. Вещей-то у нее — никаких. С собой даже кофты теплой не взяла, не додумалась, что вернуться в квартиру больше не сможет. Надо будет снять вон тот мужской пиджак с вешалки, он все равно ничей. Рукава можно подвернуть, а то, что длинный — даже хорошо, будет как полупальто. Вспомнилось неприличное слово «полуперденчик», как называли такие уже не куртки, но еще не пальто, и, несмотря на весьма печальную ситуацию, Дита прыснула. Слово-то хоть и неприличное, но смешное. Зато ботиночки, Динин подарок, еще крепкие, выдержат дальний поход. Чулки тоже пока целые, хотя подают знаки, что скоро поползут от них стрелки во все стороны. Надо было не прихорашиваться для ареста, а надеть чулки толстые, в рубчик, «крестьянские», как она их называла, но уж больно они не вязались с обликом барышни-машинистки. Делать нечего. Гораздо хуже, что нет никаких документов. Вот это действительно проблема.

Утром все они, не сговариваясь, проснулись еще до рассвета. Когда за окошком посветлело, Василий сходил за водой к колодцу, умылись. Георгий разжег плиту, вскипятили в кастрюльке воду, попили кипятку. Стало как-то полегче. И на душе тоже.

Георгий достал пачку банкнот, раздал товарищам:

— Деньги эти сейчас ничего не стоят, конечно, но менять на хлеб у вас все равно нечего. Хотя бы билет на поезд купите, бог знает куда. В общем, чем могу. А вот это ваши новые документы…

Дита взглянула на ветхую бумагу, рассыпающуюся от частого употребления, прочла, написанное бледными чернилами:

«Предъявитель сего гражданка Зубарева Павлина Прохоровна, уроженка села Веселая Лопань Бессоновской волости Белгородского уезда Курской губернии, родившаяся 12 января 1897 года, что и удостоверяется».

Председатель Бессоновского волостного исполкома — неразборчивая подпись, секретарь — подпись еще более неразборчивая. Круглая печать. Документ. Теперь я девушка из Веселой Лопани, надо же. Что такое Лопань, интересно? И почему она веселая? Смешное название.

— На три года старше стала, — ухмыльнулась Дита, теперь уже Павлина, что за уродское имя! — С моими носом только с отчеством Прохоровна и разгуливать!

— Про зубы дареного коня слыхала? — окрысился Георгий. — Скажи спасибо, что не Мухаметовна и не на 30 лет старше. Будут вопросы — скажи мать от турков нагуляла.

— Спасибо, — искренне сказала новонареченная Павлина.

— Расходимся по одному, прощаемся навсегда, — сказал Георгий. — Долгие проводы — лишние слезы. Василий… вернее, теперь товарищ Никонов — уходит первым. Через четверть часа — Прохоровна («специально смеется, гад!»), потом — я. Обнимемся — и расстанемся.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ФЕЙГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. АРЕСТ

Попалась я очень глупо. Стояла на Серпуховке и слушала, что там на заводе происходит, просто не могла сразу взять и уйти, не зная, удалось или нет. Услышала три выстрела, затем из ворот выбежали люди, заметались, ринулись врассыпную в разные стороны, кто-то кричал: «Держи его! Держи его!». Я надеялась, что не за Василием бежали. А про стрелявшую девушку ничего не было слышно, только про мужчину: «Держи его!», а не «Держи ее!» Впрочем, малая наша стреляла ли вообще? Не знаю. Она такая наивная, но вполне могла выстрелить. Вполне. Есть в ней что-то наше, революционное. Хотя, по совести, вторым номером должна была быть я, а не она. Хотя бы вторым, если не первым. А вот ее как раз и надо было ставить сигнальщицей: маякнула — и сразу ушла, что она там может сделать.

Вот так я очень глупо, как сейчас понимаю, рассуждала, вместо того, чтобы спокойно идти оттуда куда подальше, или, наоборот, бегать вместе со всеми и орать: «Держи его!». Это было бы гораздо разумней. Хотя какое бегать, если проклятый гвоздь в башмаке и идти-то не давал нормально. Так что вместо того, чтобы скрыться, я стояла с несчастным видом, стараясь не нажимать ступней на этот гвоздь, и думала о том, что он уже разорвал чулок. Так и не удосужилась дойти до сапожника. Понятно было, что растрепанная нервничающая тетка в дурацкой шляпке с зонтиком и портфелем привлекла к себе внимание: что это она делает у военного предприятия, где только что было совершено злодейское покушение на главу правительства? И, главное, пробегала мимо меня одна женщина, смутно знакомая, глянула на бегу и что-то сказала. Мне показалось: «Беги!» Но на меня словно ступор напал. Вот и замерла на «Стрелке» на Серпуховке. Тут он и появился.

«Подойдя к автомобилю, на котором должен был уехать тов. Ленин, я услышал три резких сухих звука, которые я принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этими звуками я увидел толпу народа, до этого спокойно стоявшую у автомобиля, разбегавшуюся в разные стороны, и увидел позади кареты автомобиля тов. Ленина, неподвижно лежавшего лицом к земле. Я понял, что на жизнь тов. Ленина было произведено покушение. Человека, стрелявшего в тов. Ленина, я не видел, я не растерялся и закричал: „Держите убийцу тов. Ленина“, и с этими криками я выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди…

Добежавши до так называемой „Стрелки“ на Серпуховке, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала? На эти слова она ответила: „А зачем Вам это нужно?“ Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. По дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: „Зачем Вы стреляли в тов. Ленина?“ На что она ответила: „А зачем Вам это нужно знать?“, что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина.

В это время ко мне подошли еще человека три-четыре, которые помогли мне сопровождать ее. На Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в тов. Ленина. После этого я еще раз спросил: „Вы стреляли в тов. Ленина?“ На что она утвердительно ответила, отказавшись указать партию, по поручению которой она стреляла. Боясь, как бы ее не отбили из наших рук лица, ей сочувствующие и ее единомышленники, как бы над ней не было произведено толпой самосуда, я предложил находившимся в толпе и имевшим оружие милиционерам и красноармейцам сопровождать нас.

А товарищи рабочие, по большей частью рабочая молодежь, образовали цепь, которой сдерживали толпу народа, требовавшую смерти преступнице. В военном комиссариате Замоскворецкого района эта задержанная мною женщина на допросе назвала себя Каплан и призналась в покушении на жизнь тов. Ленина.

Помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии»[32]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по делу о найденных в ботинках у арестованной конвертах со штемпелем Замоскворецкого военного комиссариата.

При обыске Фани Каплан в помещении ВЧК у нее в ботинках обнаружены два конверта со штемпелем Замоскворецкого военного комиссариата, не обнаруженные первым обыском в помещении того же Военного комиссариата.

Арестованная Ф. Каплан показала, что эти конверты взяты ею в качестве стелек, так как у нее в ботинках гвозди. Взяты в помещении военного комиссариата с позволения — она не помнит — обыскивавших ее или караульных красноармейцев…

Объяснением тов. Осовского и сравнением представленных им конвертов Замоскворецкого военкомиссариата с найденными у Фани Каплан установлено, что найденные у Каплан, служившие в качестве стелек бумажки, несомненно взяты из числа конвертов Замоскворецкого военного комиссариата.

Когда арестованная Каплан была приведена в Военный комиссариат Замоскворецкого района, она была посажена в комнату, где на диване лежали положенные там на сидение такие конверты.

Ввиду всего этого полагаю:

…

3) Красноармейцам, караулившим в помещении Военкомиссариата Замоскворецкого района арестованную преступницу Ф. Каплан, объявить через военный комиссариат Замоскворецкого района строгое замечание за то, чтобы избавить Ф. Каплан от мелкого неудобства, допустили эту преступницу, покушавшуюся на тов. Ленина, взять для стелек в ботинки бланковые конверты Замоскворецкого районного комиссариата.

1/IX 1918 г.

В. Кингисепп[33]

Зав. отделом по борьбе с контрреволюцией

Н. Скрыпник[34]

Конвертов они пожалели, революционеры липовые, бюрократы чертовы. Ну и черт с ними, зато гвоздь колоть перестал, я хоть шагать смогла по-человечески.

Почему я не бежала, не отрицала все? Сама себе все время задаю этот вопрос. Трудно объяснить. Прежде всего, жалко было эту девочку, ее ведь искать начнут, и обязательно найдут. И тогда страшно подумать, что с этой милой одесситкой сделают. Пусть живет. А известную террористку Фанни Каплан, безусловно расстреляют. Это при царе мне могли виселицу каторгой заменить, а тут сомнений нет. И эти люди себя называют «революционерами»! Как произошла эта метаморфоза: из борцов с самодержавием в палачи — неясно. Зато ясно: если я все возьму на себя, как террорист-одиночка, то спасу ребят. И не будет репрессий против партии. Будут репрессии против меня одной, «Фанни Каплан». И убьют меня одну.

Они, понятное дело, будут выяснять подробности, а я не знаю даже, кто стрелял. Если только товарищ Василий — это одна история, а если стреляли они оба, вдвоем с этой девочкой? Тогда пули будут разные, как объяснить? Да никак. Пусть сами думают, сколько было выстрелов и из какого оружия. Черт, так жалко, что я не была там! Толком и не знаю, что на заводе произошло. Какая разница, что я им скажу, если меня казнят в любом случае? Меня, как каждого человека, мелко трясет при одной мысли об этом, но я с собой справлюсь. Не впервой. Разве что, когда тебе семнадцать, то мысль о смерти кажется очень абстрактной, далекой и нереальной. И ты встречаешь приговор с улыбкой и гордо вздернутой головой. Но когда тебе двадцать восемь — это совсем другое. Ты понимаешь, насколько человек смертен.

Разве я целую жизнь не готовилась к гибели, к тому, чтобы отдать всю себя делу революции? Готовилась. Но страшно-то все равно. Все равно страшно. Очень страшно. Однако, не время себя жалеть и постоянно об этом думать, главное сейчас не это: главное — громко прозвучать на суде. Товарищ Георгий прав. Речь ничего не изменит в моей личной судьбе, но бросить обвинения в лицо палачам революции — дорогого стоит. Это может изменить судьбы других, тех, кто придет за нами. А они придут, не могут не прийти. Иначе грош цена всем нам и нашей жертвенной борьбе.

Так что главное теперь — дотянуть до суда, и тогда миссия моя будет выполнена окончательно. Надеюсь, что речь будет напечатана хоть в какой-то газете. Наверняка на процессе будут корреспонденты, они напишут, если не в легальные издания, которые большевики позакрывали, то хотя бы в подпольные, а нет — так просто размножат листовками, которые можно распространять без оглядки на предателей. Если так случится — задача решена, и тогда пусть убивают. Хорошо бы, чтобы быстро, без мучений. А Ленин, конечно же, ликвидирован, я в наших ребят верю, не было бы такого ажиотажа, если бы он выжил. Так что все получилось. Выше голову, Фейга Ройдман! Здесь и сейчас творится история, и как сладостно революционеру сознавать это!

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДОПРОСЫ. МОСКВА, 30.08.1918, 23:30

«Я — Фаня Ефимовна Каплан, это имя я ношу с 1906 года. Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению. Сколько раз я выстрелила — не помню. Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Я не была знакома с теми женщинами, которые говорили с Лениным. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. Жила раньше не в Москве, в Петрограде не жила. Женщина, которая тоже оказалась при этом событии раненой, мне раньше не была абсолютно знакома. Стреляла в Ленина я потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм. В чем это подрывание веры в социализм заключалось, объяснить не хочу. Я считаю себя социалисткой, сейчас ни к какой партии себя не отношу. Арестована я была в 1906 году как анархистка. К какой социалистической группе принадлежу, сейчас не считаю нужным сказать. В Акатуй я была сослана за участие в взрыве бомбы в Киеве».

Усатый положил ручку на чернильницу, критично осмотрел написанное.

— Гражданка Каплан, почему вы врете?

— С чего вы решили, что я вру?

— Как можно не помнить, сколько раз вы выстрелили? Вы меня за дурака держите?

— Я была очень взволнована.

— Так взволнованы, что не помните, из какого оружия стреляли?

— Представьте себе.

— Я ж говорю: врете. Ладно, с вами сейчас другие будут разбираться. Подпишите вот тут.

— Я ничего подписывать не буду.

— Но это же ваши слова!

— Ну и что?

— Как ну и что?! Подтвердите, что я их записал верно.

— Не буду.

— Да почему?

— Не желаю.

— Ну как хотите.

Усатый стал собирать свои бумаги, чернильницы, ручки и карандаши, крикнул конвой. Уже в дверях я спросила у него:

— А что за женщина, которая была ранена?

Он поднял от бумаг голову, с ненавистью посмотрел на меня:

— Вам лучше знать. Не делайте вид, что вы не знаете свою сообщницу!

Заключение

следствия по делу гражданки Поповой

На митинг 30 августа на заводе Михельсона М. Г. Попова попала случайно. Попова приглашала Московкину ночевать, а не на митинг, зашли же они мимоходом; на речь тов. Ленина попали только потому, что тов. Ленин приехал поздно и выступил последним оратором. Ее пособничество преступлению ничем не подтверждается: …

М. Г. Попова заурядная мещанка и обывательница. Ни ее личные качества, ни интеллектуальный уровень, ни круг людей, среди которых она вращалась, не указывают на то, что она могла быть рекрутирована в качестве пособницы при выполнении террористического акта.

Исходя из изложенного предлагаем:

1) Дело М. Г. Поповой прекратить, и ее из-под стражи освободить.

2) Освободить из-под стражи ее дочерей Нину и Ольгу.

3) Снять печати с дверей ее квартиры и засаду; отправить надлежащее предписание исполнительному комитету или Чрезвычайной комиссии Замоскворецкого района.

4) Признать ее лицом, пострадавшим при покушении на тов. Ленина, и поместить ее в лечебницу для излечения за счет государства.

5) Предложить Совнаркому назначить М. Г. Поповой единовременное пособие.

2/ІХ 1918 г.

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности при Совете народных комиссаров

отдел санитарный

Товарищу Кингисеппу

У больной Поповой Марии огнестрельное сквозное ранение локтевого сустава левой руки. Пуля вышла с наружной стороны локтевого сустава, прошла сустав насквозь, вышла из внутренней стороны сустава и на дальнейшем пути обожгла левую грудь соска. Выходное наружное отверстие небольшое, немного больше входного. Осмотр платья для выяснения дальнейшего хода пули сделать нельзя, так как больная прибыла уже после перевязки из Павловской больницы в больничной одежде.

Заведующий отделом

Подпись

3 сентября 1918 г.

Надо сказать, что следователи они были никудышные. Допрашивать, то есть, задавать по нескольку раз одни и те же вопросы, все высокое начальство сбежалось, как же, на самого Предсовнаркома покушались! Правда, Ульянова на месте не прикончили, это мне сообщили, но ранения у него, судя по всему, серьезные, вон как они забегали, засуетились. Сначала допрашивал председатель трибунала — это хорошо, значит, суд будет, этого я и жду. Потом за меня взялся заместитель председателя ВЧК Петерс[35]. Видимо, Дзержинский еще не вернулся из Петрограда, а то непременно бы сам заявился. Следующим задавать вопросы принялся сам народный комиссар юстиции Курский[36]. Ставки повышаются, каждому хочется приписать себе раскрытие заговора против товарища Ленина. Ну, бегайте, бегайте. Только все они — что министр, что зам. начальника новой охранки — бездари полные. Скучно задавали свои вопросы, бесконечно сменяли друг друга, и вся эта тягомотина длилась до самого утра. Тоже приемчик из старорежимного арсенала — не давать спать. Ничего, мы привычные. Только я вам ничего не скажу. Ни-че-го. Умойтесь! Даже радостно как-то стало: я сильнее их! И ничего они со мной сделать не могут, только убить. А к этому я готова. Давно готова. Хотя страшно очень.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОПРОС. МОСКВА, 31.08.1918, 02:25

«…В 1906 году я была арестована в Киеве по делу о взрыве. Тогда сидела как анархистка. Взрыв произошел от бомбы, и я была ранена. Бомбу я имела для террористического акта. Судилась я военно-полевым судом в гор. Киеве, была приговорена к вечной каторге. Сидела в Мальцевской каторжной тюрьме, а потом в Акатуе. После революции была освобождена и приехала в Читу. Потом в апреле приехала в Москву. В Москве я остановилась у знакомой каторжанки Пигит, с которой вместе приехала из Читы, и остановилась на Большой Садовой, дом 10, кв. 5. Прожила там месяц, а потом поехала в Евпаторию, санаторию для политических амнистированных. В санатории я пробыла два месяца, а потом поехала в Харьков на операцию. После поехала в Симферополь и прожила там до февраля 1918 года.

В Акатуе я сидела вместе с Спиридоновой. В тюрьме мои взгляды оформились, я сделалась из анархистки социалисткой-революционеркой. Там же я сидела с Биценко, Терентьевой и многими другими. В своих взглядах я изменилась потому, что попала в анархисты очень молодою. Октябрьская революция застала меня в Харькове, в больнице. Этой революцией я была недовольна — встретила ее отрицательно. Я стояла за Учредительное собрание и сейчас стою за это. По течению эсеровской партии я больше примыкаю к Чернову.

Занималась в Симферополе как заведующая курсами по подготовке работников в волостные земства. Жалованья я получала на всем готовом 150 рублей в месяц. Самарское правительство принимаю всецело и стою за союз с союзниками против Германии. Стреляла в Ленина я. Решилась на этот шаг еще в феврале. Эта мысль у меня назрела в Симферополе, и с тех пор я начала подготавливаться к этому шагу.

Ф. Е. Каплан.

Допрашивал Петерс».

Зачем я сдала Анин адрес? Была в ней уверена. Один черт они дознаются, где я жила, но так подозрений будет больше. А Аня — Дина — не сдаст. Ни за что. Как и я бы не сдала ни ее, ни кого бы то ни было, даже этого мало приятного Георгия и туповатого Василия. Да и квартира там полна нашими товарищами. Ничего они им не сделают. Допросят — и отпустят. Только сильно спать хочется. Есть такое дело. Видно, нервы отпускают потихоньку, напряжение спадает, вот сон и наваливается.

А вообще эти чекисты, конечно, большие умники. Нашли у меня в сумочке билет до Томилино — казалось бы, ухватись, спроси, но нет, сказала, что понятия не имею, откуда билет. Надеюсь, ребята сообразят, что раз меня взяли, значит и билет нашли, и быстро оттуда сбегут. Так что надо потянуть время.

Забавно, однако, что так называемые следователи это все съели как миленькие! Даже в протокол внесли:

«Объяснений по поводу членской карточки профсоюзов конторских служащих ж.-д. я не буду давать. Правление проф. союза мне этой карточки не давало. Эту карточку я просто нашла. Воспользоваться ею я не думала, — она лежала в кошельке, и я не придавала ей значения. Когда же я приобрела ж.-д. билет Томилино — Москва, я не помню. Членским билетом проф. ж.-д. союза для покупки этого ж.-д. билета вне очереди я не пользовалась».

Я ж проговорилась! «…когда же я приобрела билет»… Приобрела! Значит, собиралась туда ехать. Следовательно, там есть какая-то зацепка, может быть даже сообщники! Но эти горе-следователи и это пропустили мимо ушей. И слава богу, а то я когда я это сказала, то прямо вздрогнула, что сдала ребят. Обошлось. Успокаиваться, конечно, рано, в какой-то момент они все равно поймут, что станцию Томилино надо проверить. Но пока будут все дома и дачи обыскивать, наши успеют уйти. Проблема в другом: а что если товарищи не знают, что меня взяли? Тогда их могут там накрыть, конечно. Но только если большевистская охранка не поверит, что я одиночка. А чекисты любят во всем обвинять группы, партии и фракции целиком. Значит, надо всеми силами убедить их, что задумала и исполнила покушение я одна. Что еще остается? Надеяться на лучшее. Пока что я произвожу на следователей впечатление полупомешанной, так и надо дальше держаться. Ничего не помню, ничего не знаю, ничего не скажу. Пусть ломают, не сломают. Потянем время, не впервой. Надеюсь, пытать не будут, а то от них всего можно ожидать.

Сейчас с Садовой начнут таскать моих товарок по каторге, но и о них зубы обломают. Девочки наши сильные — не мне чета. Марусю Спиридонову сколько ни ломали, а она только крепче становилась и несгибаемей. А уж как ее мучили, бедную! Я в своих товарищей верю. Пусть чекисты время теряют, выиграть его сейчас важнее всего.

Протокол

допроса Анны Савельевны ПИГИТ, секретаря Коллегии Московского областного продовольственного комитета, 39 лет, проживающей: Б. Садовая, д. 10, кв. 5

Я заявляю, что предъявленная мне, содержащаяся под стражей во Всерос. чрезв. комиссии женщина, называющая себя Фанни Каплан, есть действительно Фани Каплан, бывшая каторжанка, вместе со мной бывшая на Нерчинской каторге. Она была приговорена к бессрочной каторге. Я застала ее уже на каторге в 1907 году. Я не помню, по какому именно делу она была осуждена. Она была приговорена по какому-то делу анархистов. По освобождении с каторги между нами, бывшими каторжанками, сохранились старые отношения, и Фани Каплан ко мне неоднократно заходила. Мы партийно разошлись, я — левая эсерка, и мы встречались не часто. Полагаю, что она последнее время проживала в Москве. Это только предположение.

31/ѴШ 1918 г.

Допрашивал член Ц.И.К.

В. Кингисепп

Протокол

допроса Давида Савельевича ПИГИТА, 30 лет, проживающего по Б. Садовой, д. 10, кв. 5

Я лично знаю Фани Каплан. Познакомился с ней в апреле прошлого года, когда она вернулась с каторги вместе с моей сестрой и гостила у нас за неимением пристанища. Вскоре она уехала в Крым для лечения. После этого я с ней больше не встречался. Мне неизвестно, сколько времени она пробыла в Крыму. Я не знаю подробностей того дела, по которому она была осуждена на каторгу. Знаю только, что она ослепла от взрыва бомбы, а потом вновь прозрела.

31/VIII 1918 г.

Допрашивал

В. Кингисепп

Протокол

допроса Веры Михайловны ТАРАСОВОЙ

Я судилась в 1906 году за хранение взрывчатых веществ в г. Екатеринославле. Была приговорена к 4 годам каторги, которую отбывала между прочим и на Нерчинской каторге.

Знаю я всех тех каторжанок, с которыми я отбывала вместе каторгу, в том числе и Фанни Каплан, которая в то время была слепа. Она ослепла кажется в январе 1909 года, причем до этого она хронически теряла зрение на 2–3 дня…Она была приговорена Военно-полевым судом к смертной казни, которая была заменена вечной каторгой. Я вернулась из-за границы в июле прошлого года. Фани Каплан я встретила в этом году, не ручаюсь за память, в апреле или около этого в вагоне трамвая «Б» кажется у Каретно-Садовой. Я к ней подошла и имела с ней весьма короткий разговор. Это был обычный разговор про наших каторжанок, как кто поживает и тому подобное.

Я по убеждениям социалистка-революционерка. Сейчас я занимаюсь обыденной работой и в политической работе не участвую. Я не могу ориентироваться в создавшейся политической обстановке. Если бы произошла реставрация, я бы нашла свое место.

31 августа 1918 г.

Мне не известно, чтобы Фани Каплан когда-либо носила другую фамилию.

В. Тарасова

Допрашивал

В. Кингисепп

Протокол

допроса Марии Александровны ПОПОВОЙ[37]

Приехала я в Москву из Минской губернии. Я член партии левых эсеров. Пигит я почти не знаю. Прибыла в Москву по личным делам.

31/VIII

Допрашивал член Ц.И.К.

В. Кингисепп

Протокол

допроса Веры ШТОЛЬТЕРФОТ, служащей Комиссариата по иностранным делам, проживающей по Мансуровскому пер, 13, кв. 11. Пречистенка

Я была задержана в квартире Пигит, Б. Садовая, д. 10, кв. 5. Я вошла в квартиру несмотря на то, что швейцарка на мой вопрос сказала, что в квартире «охрана». Шла я к Анне Пигит, которую знаю по каторге. По каторге я знаю и Фани Каплан. Я ее встретила в конце прошлого года на Арбате. В последнее время я с ней вовсе не виделась.

Зачеркнуто «Пигит», надписано «Каплан».

1/ІХ 1918 г.

В. Штольтерфот

Допрашивал В. Кингисепп

Ввиду полной непричастности В. Штольтерфот к покушению на тов. Ленина, предлагаю Веру Штольтерфот из-под стражи освободить.

1/IX 1918 г.

В. Кингисепп

Заключение

о лицах, задержанных на квартире Пигит Б. Садовая, д. № 10, кв. 5

1) Мария Александровна Попова оказалась на этой квартире лишь потому, что там проживал Лазарь Шмидт, с которым она находится в близких отношениях. К делу о покушении на убийство тов. Ленина М. А. Попова абсолютно никакого отношения не имеет.

Предлагаю:

М. А. Попову из-под стражи освободить.

2) Давид Савельевич Пигит, «беспартийный марксист и интернационалист». Имеет обыкновение после каждого незначительного акта против Совнаркома быть арестованным. Так он был арестован после убийства графа Мирбаха и освобожден по просьбе ряда коммунистов. Ныне предлагаю освободить его без таковых ходатайств.

3) Анна Савельевна Пигит, бывшая каторжанка, отбывавшая каторгу совместно с Ф. Каплан.

4) Тарасова Вера Михайловна, тоже отбывала каторгу совокупно с Ф. Каплан.

5) К Вере Штольтерфот отношение то же самое.

Все трое имели связь с Ф. Каплан исключительно как с лицом, с которым они совместно отбывали каторгу.

Пигит — левая эсерка. Тарасова стала просто обывательницей; Штольтерфот по настроению «вообще эсерка», но тоже отошла от политики и работает в советских учреждениях.

Все трое [имеют] политические расхождения с Фани Каплан. Кроме того нет ни малейших намеков на их прикосновенность к покушению на убийство тов. Ленина. Интересами следствия их дальнейшее содержание под стражей тоже отнюдь не диктуется.

Предлагаю постановить:

1) Освободить из-под стражи:

Марию Александровну Попову,

Давида Савельевича Пигит,

Анну Савельевну Пигит,

Веру Михайловну Тарасову (Боброву),

Веру Штольтерфот

2) Засаду с квартиры Пигит снять.

В. Кингисепп, Петерс, В. Аванесов

«ИЗВЕСТИЯ ВЦИК»,

3 сентября 1918 года

В Москве открыт заговор против советской власти, организованный англичанами и французами (дипломатами). Температура у Ленина повышается. В Петербурге Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией расстреляно более 500 человек. Горький и Андреева прислали Ленину сочувственную телеграмму. Фамилия стрелявшей в Ленина — Каплан, по партийной кличке Ройд, по-видимому, еврейка.

… …

Каплан проявляет признаки истерии. В своей принадлежности партии эсеров она созналась, но заявляет, что перед покушением будто вышла из состава партии.

КРАСНЫЙ ТЕРРОР

всем советам циркулярная телеграмма

Убийство тов. Володарского, тов. Урицкого и покушение на тов. Ленина, массовый расстрел товарищей на Украине, в Финляндии и у чехо-словаков, открытие заговоров белогвардейцев, в которых открыто участвуют правые с.-р., белогвардейцы и буржуазия, и в то же время отсутствие серьезных репрессий по отношению к ним со стороны советов показало, что применение массового террора по отношению к буржуазии является пока словами. Надо покончить, наконец, с расхлябанностью и разгильдяйством.

Надо всему этому положить конец.

Предписывается всем советам немедленно произвести арест правых с.-р., представителей крупной буржуазии, офицерства и держать их в качестве заложников. При попытке скрыться или попытке поднять движение, немедленно применять массовый расстрел безоговорочно.

Местным губисполкомам и управлениям принять меры к выяснению всех лиц, которые живут под чужой фамилией с целью скрыться.

Нам необходимо немедленно, раз навсегда, обеспечить наш тыл от всякой белогвардейской сволочи и так называемых правых с.-р. Ни малейшего послабления при применении массового террора.

Народный комиссар внутренних дел Петровский.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Странно, что они прекратили допросы. Хотя, почему странно? Видимо, все, что им было надо, они уже выяснили. Уверились, что это покушение террористки-одиночки, никакая партия к этому отношения не имеет, я же несколько раз повторила, что сделала это исключительно по личной инициативе, и что из партии эсеров я вышла. И если допросы прекратились, то это, скорее всего, означает, что скоро суд. Может быть даже завтра.

День назад, когда я еще сидела напротив человека с украинской фамилией, не помню какой, и давала в очередной раз одни и те же показания, в комнату зашел человек в пенсне и с яркой еврейской внешностью. Весь в коже, куртка, штаны и даже кепка, поэтому он скрипел этой кожей при каждом движении, что, надо сказать, несколько раздражало. Во время допроса он молчал и только рассматривал меня — внимательно вглядывался и, похоже, о чем-то мучительно думал. Следователь назвал его «Яков Михайлович», и тогда я поняла, кто это: председатель ВЦИК Свердлов. Не хватало только Троцкого, чтобы пришел на меня посмотреть! Скажите, какая я теперь знаменитость! А ведь большевики тоже когда-то осуждались царским судом, сидели в тюрьмах, ссылались, отбывали каторгу. И вот они кем стали, теперь, в кожу затянутые, осуждают, приговаривают… и расстреливают своих же товарищей. Впрочем, какие мы им товарищи. Ни они нам, ни мы им — уже нет.

Целый день сегодня без допросов. Ну, хоть за это спасибо. Перед судом надо собраться с мыслями, отрепетировать речь, чтобы не запинаться, а чеканить каждое слово, вбивать его гвоздями в мозги этих псевдо революционеров, предателей нашего дела. Да, я уже выбрала основной посыл моей речи — предательство. Предательство тех, кто героически шел на смерть ради нашей общей идеи, ради счастья людского. Предательство их памяти. Предательство идеалов свободы, равенства и братства. Об этом буду говорить.

Все мы в свое время бредили Великой французской революцией, провозгласившей эти бессмертные принципы: Liberté, Égalité, Fraternité — свбода, равенство, братство. Но только мы забыли, к чему привели эти лозунги: якобинцы уничтожили жирондистов, Конвент уничтожил якобинцев, затем 18 брюмера, когда вместо Республики появляется Директория, и 9 термидора, когда вся эта блестящая революция закончилась, похоронив вечное стремление человечества к идеалам. И тогда неизбежным становится приход Бонапарта и создание Империи, угрожающей миру и спокойствию в Европе. Они хотят кроить нашу революцию по этим лекалам? Неужели история ничему не учит?

Хорошо бы, чтобы ленинские прихвостни вспомнили: «отцов-основателей» вырезали первыми. На гильотине закончили свою жизнь те, кто сделал своим девизом эти «либерте, эгалите, фратерните» — Демулен, Верньо, Дантон, Эбер. Не пощадили ни ученых, ни поэтов — казнены Лавуазье и Андрэ Шенье. А потом отрубили головы тем, кто отправлял отрубать головы: Сен-Жюсту и Робеспьеру. Это те, кого мы знаем. А сколько французов было уничтожено без суда следствия, расстреляно, утоплено в Луаре и Сене! И к чему это привело? К империи Наполеона! Я надеюсь, что этого не произойдет в России, но все данные говорят о том что к этому все и идет. Сейчас они уничтожают своих старых союзников по революционной борьбе, а потом неизбежно, примутся друг за друга. Исторические уроки забывать нельзя! Если Ульянов и выжил, то это ненадолго, а после его смерти начнется такая грызня, такая война за власть, что Марат и Робеспьер позавидуют в своих гробах! Победители уничтожат побежденных, потом тех, кто помнит, что побежденные были когда-то не врагами, а лучшими друзьями народа, потом начнется такая вакханалия крови!.. которая закончится императором. Не в буквальном, но в фигуральном смысле. Кто-то из этих пауков в банке передавит остальных и станет главным пауком. Надо бы об этом помнить, все закончится Наполеоном, репрессиями и войной. По-другому не бывает.

Вот, о чем я скажу на суде: опомнитесь! То, что вы творите сейчас, приведет к катастрофе, беспощадной диктатуре, не рекам — морям крови! Для того я и взяла в руки пистолет: остановить грядущий чудовищный террор в самом начале, в зародыше. Поймите это сейчас, пока не поздно!

Да, именно так и надо. Не важно, что я буду говорить это в зале, где сидят ленинские прихвостни и лизоблюды. Эта речь обращена к тем, кто сейчас мучается за стенами судебного присутствия, к людям, которым дали почувствовать свободу, и у которых ее могут так же легко отобрать. И она до них дойдет. Обязательно дойдет.

Как хорошо, что мои товарки по каторге такие сообразительные: никто из них не сдал Фейгу Ройдман, Дору, навсегда искалеченную взрывом бомбы, Дору, которая одиннадцать из своих двадцати восьми лет провела на каторге, глухая, полу и просто слепая. Старая контузия по сей день дает такие головные боли, от которых сходишь с ума и хочется застрелиться. Это вам не мигрень тургеневской барышни, это адская мука. Особенно, когда ничего не видишь, не видишь почти ничего или вообще ничего. А я часто перестаю видеть. Даже после операции.

Проклятая бомба. Нет, не так — благословенная бомба, что по какой-то непонятной причине сама взяла, да и рванула в гостиничном номере на киевском Подоле. Номер нам снял Виктор. Виктор, Мика, Реалист… Боевик анархист, единственный мой мужчина, единственная моя любовь, единственный. Ради него я в свои 15 лет бросила все: родителей, друзей, родной город — и ни разу в жизни ни одной секунды не жалела об этом. Я пошла за ним, не задумываясь, влюбившись сразу и бесповоротно, влюбившись в него — и в наше общее дело. Влюбившись навсегда.

Он лишил меня невинности, но не сделал женщиной, я так и не почувствовала наслаждения от плотской любви. Постельные утехи мне были не очень интересны, чтобы не сказать не интересны вовсе, но Мике это было так нужно, и был он при этом так невыносимо хорош собой, что я была готова вновь и вновь повторять эти нелепые экзерсисы, лишь бы каждый раз видеть его лицо, перекошенное сладкой судорогой. Эти минуты были лишь пикантным добавлением к нашему Делу, тому настоящему, за что и сегодня я готова отдать жизнь. И отдам.

Террор. Вот, что связывало нас крепче поцелуев! Мика принес мне, тогда совсем несмышленой девчонке, журнал с одной очень необычной статьей. Она меня потрясла: оказывается, террор — это неизбежный атрибут революционной бури. Индивидуальный террор преследует три цели: месть, пропаганда и «изъятие из обращения особенно жестоких представителей реакции». Вот это «изъятие из обращения» буквально обожгло меня. Не убийство, нет! «Изъятие из обращения». Душители и сатрапы должны знать, что в любой момент могут быть «изъяты из обращения». Должны страшиться этого, не считать, что им все позволено. Вот что есть эффективная революционная тактика. Не надо дожидаться выстрелов властей, нужно первыми взять в руки бомбы.

Наша «Южная группа анархистов-коммунистов» решила «изъять из обращения» киевского генерал-губернатора Сухомлинова. Он был приговорен к казни за невероятную жестокость, с которой подавил выступления рабочих в незабываемом пятом году. Привести приговор в исполнение поручили нам с Микой. Именно для этого мы сняли номер в хорошей гостинице и, помимо занятий любовью, приступили к сборке бомбы. Тут-то она и взорвалась, проклятая. Или благословенная, как посмотреть.

Мика сбежал. Оставил меня, раненную осколками, ослепшую и оглохшую, в чем его впоследствии пытались обвинить, мол, струсил. А за что винить? Он был совершенно прав. Мне было 17 лет, меня казнить не имели права, а он был совершеннолетним, и его ждала виселица. Так что не романтическими бреднями надо мыслить, а единственно революционной целесообразностью. Вот нисколько его не виню. Правильно сделал. Ведь потом, схваченный после очередного экса, он признался, что вместе со мной готовил покушение на губернатора. Хотя не должен был, вполне мог об этом эпизоде не упоминать. Но он попытался скостить мне срок, все же мне пожизненное дали, совсем не сахар, знаете ли. Тоже те еще сатрапы были — пожизненная каторга даже не за покушение — за намерение! И отправили на Акатуй, слепнуть и подыхать. Да вот не вышло у них ничего! И у вас, бывшие соратники, не выйдет. Не выйдет! Ибо наш террор не имеет ничего общего с вашим «красным» террором. Вы уничтожаете, не разбираясь, правых и виноватых, мы же изымали из обращения символы — символы жестокости самодержавия.

Мне 17 лет, я безнадежно влюблена, навсегда разлучена, как тогда думала, со своей любовью. Я, жившая на теплой и нежной украинской земле, отправлена в далекую и холодную Сибирь. Было отчего сойти с ума, и там теряли разум многие девочки, не выдержавшие пытки каторгой. С другой стороны, Акатуй подарил мне бесценную дружбу с Марусей Спиридоновой, вот она-то и наставила меня на путь истинный, превратив из влюбленной девчонки-анархистки в сознательного социалиста-революционера. Что я в анархизме понимала? Мику любимого понимала, а что там эти герои собирались строить-ломать, честно говоря, было мне неведомо. А мои товарки эсерки быстро просветили слепую девчонку, четко показав, где правда, а где — ложь. Какими же крепкими и смелыми они были! Только завидовать и пример брать. Так что и от каторги бывает польза. Да, Маруся потом пошла на безумный и бесполезный для дела союз с большевиками, но ведь она же потом и восстала против них, опомнилась, поняв, по какому гибельному пути они ведут страну. Надеюсь, что с ней ничего плохого не случится после июльского выступления. А моя жизнь — кончена.

Точно так же я считала, что жизнь кончена, когда на суде огласили приговор: смертная казнь через повешение. И за те пару секунд, когда судья прочел: «…но учитывая возраст несовершеннолетней Фанни Ройдман смертная казнь заменяется бессрочной каторгой» — я готова была прямо в зале умереть от ужаса. Но выжила, как ни странно. Выжила и в Акатуе. И после чудовищно болезненной операции в глазной клинике Гиршмана в Харькове. Так что не надо. Я любой приговор приму с достоинством. Жила честно — и умру честно. Хотя… раз Ульянов выжил, он вполне может продемонстрировать свое большевистское великодушие. Не очень в это верится, но ведь может же такое быть. Вот только способен ли он проявить милость? Нет, надеяться на это нельзя. Когда надежды нет, как-то легче, что ли. Надо не уповать на милость новоявленных сатрапов, а высказать им все, что задумала. Это — главное.

Мику-то я потом встретила, после каторги. В Харькове случайно столкнулись. И пришла к нему в гостиницу. Ночью. А почему нет? Сама пришла. Хоть он больше не был прежним Микой, а каким-то советским служащим, что-то там по профсоюзной линии. И убедилась, как он изменился, как его словно ядом опоили: исчез боевик-анархист, появился сытый довольный чиновник, обласканный большевиками за свое предательство. Но я же должна была хоть как-то его отблагодарить за давнюю попытку меня оправдать и избавить от каторги! Да и любила я этого совслужащего, что уж там скрывать. Предательство он совершил не тогда, когда сбежал из гостиницы на Подоле, бросив меня на растерзание жандармам, а когда угодливо пошел служить большевикам. Только я-то его всегда любила, любого. Не знала, что бы я сейчас чувствовала, если бы не было этого случайного — случайного ли? — столкновения на улице в Харькове. А так у меня осталась хотя бы эта ночь. Хоть я снова никакого удовольствия не получила. Мика нервничал, все спрашивал, почему я такая холодная. Он не понимал, что это не я холодная. Я 10 лет на каторге провела, у меня все женские органы отморожены и атрофированы. Мне и раньше-то все это было не очень надо, а теперь и подавно. Но я его любила! Любила в Одессе, любила в Киеве, любила на каторге, любила, когда лечилась в Крыму. И сейчас я его люблю, негодяя и предателя. Если бы снова позвал на ночь — опять пошла бы, не задумываясь. Мне этого животного удовольствия не надо, мне с ним нужно быть. Близко-близко, вдыхать запах его волос, чувствовать его руки, его губы на моем теле, смотреть на него, когда он после любви откидывается на постель, красивый мой Виктор, Реалист, Мика.

А потом, как всегда после прекрасных ночей, наступило отвратительное в своей беспощадности утро, и он зачем-то сказал, что больше меня не любит, что я ему не нужна. Думал, наверняка, тем самым отрезать меня от себя, не дав ненужных иллюзий. Дурачок, разве можно меня от тебя отрезать? Отрезать можно руку или ногу, а как отрезать чувства? Меня Акатуй от тебя не отрезал, так неужели я от твоего жалкого «не люблю» сломаюсь? Так и останешься ты навсегда моим единственным мужчиной. Единственной любовью. До самой смерти. В буквальном смысле.

Все, Фейга! Хватит! Что за глупости! Вот не хватало! Не о том, не о том думаешь! Интересно, когда они устроят свое судилище? Наверняка, захотят дождаться Дзержинского из Петрограда. Троцкий, конечно, будет обвинителем, это прямо для него, краснобая. Может, подождут пока Ленин оправится после ранения? Все может быть. Забавно будет, если Ульянова вызовут в суд как потерпевшего. Станет ли позориться? Естественно, захотят чтобы все было по правилам, была защита, наймут какого-нибудь старорежимного адвоката, который будет заниматься крючкотворством. Да, скорее всего так и будет, чтобы показать, как справедлив их советский суд. А я докажу, что он был и есть несправедлив. Все, что угодно, кроме справедливости. Даже интересно, как это все пройдет.

Дверь камеры распахнулась, вошел матрос с бумагой в руках, прочитал:

— Фанни Ефимовна Каплан? — и вопросительно посмотрел на заключенную.

— Нет, Фейга Хаимовна Ройдман.

Матрос уставился в бумагу и снова поднял глаза на арестантку.

— Но Фанни Каплан — это вы?

— Я Фейга Ройдман, — «Господи, до чего же он тупой!»

Матрос подумал немного и вышел. Через какое-то время в двери снова провернулся ключ и тот же матрос вновь появился на пороге.

— Фанни Каплан, она же Фейга Ройдман, она же Дора — на выход без вещей!

«Значит, снова на допрос поведут, если без вещей», — устало подумала женщина и, заложив руки за спину, пошла к выходу.

Они долго петляли коридорами, пока наконец не вышли на небольшую площадь перед закрытыми воротами, где стоял грузовик с работающим мотором. Дора хотела повернуться к матросу и спросить, куда ей садиться, но не успела: он уже выстрелил ей в затылок.

«Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)»

«Известия», 4 сентября 1918 года

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

АНАРХИСТКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. МАРШ МЕНДЕЛЬСОНА. ТЕЛЬ-АВИВ, 1994

Со мной в последнее время происходят странные вещи. То ли с ума схожу, то ли в воздухе распылили что-то ядовитое. Вот и сегодня: вышла утром выносить мусор, а у подъезда стоит мужчина, весь в кожу затянутый. Это по такой-то жаре! И опять неудобно получилось, я ж в чем дома ходила, в том и выбежала, даже шлепанцы не сменила — сколько там метров до той помойки, не о чем говорить.

А этот кожаный на меня посмотрел, пальцем погрозил и тихо, но жестко сказал:

— Я все знаю!

И исчез. Как исчез? Да вот так — взял, да исчез. А я стала мучительно думать, что же это было? И тут меня как по башке треснуло: он же вылитый Яков Михайлович Свердлов! Точно такой, как его художники потом стали рисовать: весь в коже и с грозным видом. Понятно, что это не Председатель ВЦИК, тот уж больше 70 лет лежит в могиле у кремлевской стены, просто похожий очень. Ну да, это ж Израиль. У Свердлова была яркая еврейская внешность, а тут таких полно. Буквально, большинство. Просто улицы забиты такими Свердловами.

И что он знает-то? Сумасшедший какой-то, в кожу затянутый. Ладно. У меня и без него проблем куча, не хватало еще Якова Михайловича на улице встретить. Совсем уже крыша поехала, да? А ей сейчас ехать ну никак нельзя.

Кажется, это у Островского была пьеса «Не было ни гроша, да вдруг алтын»? Вот и у меня та же история. Не было у меня до этого ни одного жениха, как вдруг практически одновременно появилось целых две штуки. Пока я маялась, прикидывала как жить дальше, пыталась понять, «куда ж нам плыть», нарисовался мой драгоценный Игаль Лапид. Представляете? Это вам не Свердлов привиделся.

Дело было так. Среди бела дня раздается звонок в дверь. Пошла открывать, как раз, думаю, Эден должна прийти на занятие, я ей обещала показать как играть Smells Like Teen Spirit Нирваны. Вот же всеобщее помешательство на этой песне! Эден говорит, что у них все мальчики и девочки без ума от лидера этой группы Курта Кобейна, особенно после того, как стало известно, что он покончил с собой. Многие музыканты становились культовыми после смерти, часто заслуженно, еще чаще — незаслуженно. Мне этот «Подростковый запах»[38] вообще никак, но для этих тинейджеров — откровение и сумасшедший хит. А тут еще мне Эден поведала, про что там поется… Английский у нее гораздо лучше, чем мой, да и откуда у меня взяться хорошему английскому? Вот она мне и перевела, захлебываясь от восторга. Ну да, обычный подростковый запах — секс, наркотики, рок-н-ролл. Смешная такая, эта Эден, переводит мне особо скользкие места, а сама поглядывает, как я отреагирую на текст про безопасность выключенного света и на слово либидо. Да нормально я отреагирую, девочка, не волнуйся. Был у меня и выключенный в комнате свет, и либидо, и всякая дурь в папиросе, весь этот «подростковый запах». Это вам кажется, что взрослые родились сразу взрослыми, а мы тоже были подростками, не поверишь.

Уже много позже я узнала забавную историю, откуда вообще этот запах взялся. Я-то думала, что это аллегория, запах косяка, раскуренного с девушкой в постели, запах юного тела, запах любви и первого секса. В общем, все так эту вещь и восприняли. А потом оказалось, что Teen Spirit — это название дезодоранта, которым пользовалась тогдашняя подружка Курта Кобейна. Подруга подруги, ночевавшая в квартире вместе с влюбленными, утром написала фломастером на стене: «Курт пахнет Teen Spirit» — намекая, что ночью он впитал запах дезодоранта своей герлфренд сами-понимаете-каким образом.

Выражение так понравилось Кобейну, что он и написал свой главный хит, придав ему вселенское звучание, и это всем его поклонникам нравится гораздо больше, чем реальная основа супер-хита. Мне тоже больше нравится думать, что «подростковый запах» — это запах юношеских очарований — и, одновременно и неизбежно — юношеских разочарований. Так круче. И пусть так и будет, как поется в еще одной, очень популярной вещи.

В общем, ждала я мою ученицу, так что когда раздался звонок в дверь, спокойно пошла открывать. А там — мой муженек, бывший риэлтор, бывший любовник, бывшая заграничная штучка. Это было так внезапно, что от неожиданности я крикнула:

— Пошел вон!

И захлопнула перед ним дверь. Прислонилась к стене, пытаюсь отдышаться, все внутри будто сначала вниз рухнуло, а потом как бы взлетело и в голову ударило. Сильно ударило, между прочим.

— Кто там? Эден? — поинтересовалась моя старушка.

— Нет! — резко ответила я. И в дверь снова позвонили. На этот раз точно Эден, решила я. Но там снова стоял Игаль, который быстро произнес:

— Я внизу, жду тебя.

И быстро вышел на улицу.

— Таня! Что происходит? — строго спросила Фаня. Я ее понимаю, с моим появлением жизнь у нее стала хоть и намного организованней, но при этом и намного беспокойней. Впрочем, думаю, и намного интересней. Ладно, пойдем к бабуле оправдываться.

Фанечка моя внимательно выслушала мой гневный рассказ, вздохнула и сказала:

— Давай, зови его сюда. Я тоже хочу послушать, что он будет говорить, и тогда решим, что с ним делать.

— Фаня, я прошу вас — не надо! Я сама еле сдерживаюсь, убить его готова, при вас мне будет сложно это сделать. И вообще Эден должна вот-вот прийти, зачем ей смотреть на смертоубийство.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь облегчить тебе жизнь? Зови, давай, будем разбираться с твоим Игалем. А Эден подождет, ничего с ней не случится, с гитаристкой твоей.

Что ты будешь делать с этой своевольной старушкой? «Своевольной» — это не для красного словца, жизнь ее, чувствую, поломала, так что крутая она неимоверно. И на своем умеет настоять. Привирает, конечно, наверняка все было не так, как она рассказывает. В Ленина она стреляла… Смотришь на нее и не веришь. Вот просто не могла! Хотя… Стоп, с ней мы потом разберемся, пойдем Игалю хвоста накрутим.

Действительно, стоит у подъезда, сесть у нас в палисаднике негде, просто в тень зашел и ждет. Интересно, а если бы я не спустилась, он бы через сколько минут отчаялся и ушел?

— Пойдем, — говорю. Он удивился:

— Куда?

— Туда. Ты же звонил, в квартиру хотел попасть? Вот и попадешь сейчас.

Молча поднялись, вошли в дом, я его сразу провела к Фане:

— Знакомьтесь — это и есть Игаль Лапид, в девичестве Игорь Ляповецкий, мой муж. Бывший.

При слове «бывший» он зыркнул на меня, но ничего не сказал, а обращаясь к Фане, произнес:

— Наим меод![39]

— Да ничего вам не «наим» и тем более не «меод», — сварливо пробурчала Фаня. — Как и мне, между прочим. Таня мне про вас много рассказывала, но не могу сказать, чтобы что-то очень хорошее.

— И я ее понимаю! — воскликнул риэлтор, сразу перейдя на на русский. — Я действительно поступил очень плохо и очень раскаиваюсь…

— Плохо?! — изумилась моя старушенция. — Вы подло поступили, а не плохо. Танино счастье, что она попала ко мне, а как вы себе представляли ее жизнь после того, как вы ее бросили без денег, без жилья, без знакомых? И теперь, через целый год после своего омерзительного поступка, вы спокойно заявляетесь к ней как ни в чем не бывало?! И говорите, что совершили «плохой поступок»? Вы в своем уме?

Игаль побледнел. Не ожидал, бедолага, такого напора от тщедушной старушки. Очень хорошо! Давай, Фаня, жги!

— И, кстати, как вы узнали, где живет Таня?

И правда, Игаль? Как?

— Выяснил у той же девушки, которая ее к вам направила, — отвечает.

Надо же, и в самом деле, как просто! Это же наша общая знакомая из Ростова!

— А теперь доложите, куда вы пропали и с какой целью нас беспокоите.

Нас! Я прям растаяла. Но тут в дверь опять позвонили, Фаня покачала головой, буркнула «проходной двор!», а я невольно прыснула, представив, что открою дверь, а там — Леха. Очень прикольно получится.

Но там был не Алекс, а Эден с неразлучной своей гитарой и готовностью поразить одноклассников потрясающим исполнением культовой песни. Самое время, девочка. Но делать нечего. Провела ее в комнату, усадила, а сама кинулась к Фане.

— Это Эден пришла, нам надо заниматься. Игаль — иди на кухню (хотя я совсем другое хотела сказать «иди на…»), и не высовывайся, после урока поговорим.

— Зачем же на кухню? — вальяжно спросила Фаня. — Не надо на кухню, Игаль останется здесь и объяснится со мной. А вы там играйте эту вашу какофонию.

Скомканно еле-еле объяснила девочке, что такое пятая ступень и неполные аккорды, показала, как это звучит на синтезаторе (я его уже и про себя называла на израильский манер «органит»), разложила аккорды на гитаре, посадила тренироваться и под ее бряканье влетела в комнату Фани. Игаль по-прежнему сидел с видом побитой собаки. Бабуля, раскрасневшись от неожиданного приключения, повеселела, видно высказала ему много чего. Лишь бы не лишнего. Хотя, что лишнее она может сказать?

— Знаешь что, Танюша, — радостно сказала Фаня. — А завари-ка ты нам чайку! Да не из пакетиков, а настоящего байхового! Мы тут под чай и разберемся. Мне твой бывший много интересного рассказал. Жаль к чаю рома нет! — и подмигнула, зараза такая!

— Так давайте я схожу куплю! — вскочил мой муженек, обрадованный, что может избавиться от допроса.

— Сиди! — строго сказала Фаня. — Я с тобой не закончила. А потом сходите с Таней в магазин.

Вот еще новости! Я теперь еще и в магазин с ним ходить должна? Ничего себе. Похоже, Фанечка моя перевозбудилась от такого приключения.

Пошла на кухню, по пути дважды прослушала Smells Like Teen Spirit в исполнении подростка женского пола. Первый раз поправила ошибки в ритме, второй раз изучила работу над этими ошибками. Налила три чашки, положила на блюдце печенек, поставила на поднос, пошла к бабусе своей. Интересно, мужик еще жив там? Она запросто может и прибить. Как Ленина.

Фаня пригубила горячий чай, откусила печеньку, и начала:

— Очень хорошо, что ты была занята. Игаль мне все рассказал.

Ну давай же, не тяни. Что он там мог рассказать, засранец?

— Все это время он был в Америке.

— Отлично. То есть, деньги на билет через океан у него были, а мне он ни шекеля не оставил, только заблокированный счет. Прелестно!

— Я понимаю, что поступил плохо, — начал он, но тут уже я рявкнула:

— Заткнись! Продолжайте, Фаня, что он вам еще наплел?

— Продолжаю. Он испугался. Как все мужчины, Игаль твой первостатейный трус. И как все мужчины, трус еще и безответственный. То, что он мне тут пытался объяснить, так это то, что он боялся, что ты его не отпустишь, что потребуешь взять тебя с собой, а он летел в неизвестность: к какому-то там знакомому, который пообещал дать заработать. Он трясся, что его и там надуют, а если он тебя с собой возьмет, то останетесь в чужой стране на бобах вдвоем. А так пострадает только он.

— А то, что я в чужой стране осталась на бобах, его не пугало, я правильно понимаю? Что молчим? Нечего сказать, правда? Ничего ты не боялся, гаденыш, кроме одного: что тебя твои местные дружки возьмут за задницу и потребуют отдавать долги. То, что на меня могут наехать, тебя не трогало, правда? То, что меня из квартиры выгнали, ты даже предположить не мог, да ведь? Скотина ты, Игорь Ляповецкий, а не мужчина.

— Согласна, — быстро встряла Фаня. — Скотина. И даже хуже. Я эти слова знаю очень хорошо, но говорить не буду, в доме дети…

«Женщины и старики», — мысленно дополнила я эту формулу. Тут в комнату радостно дитя и влетело — легка ты, Эден, на помине! — что-то начала говорить, как всегда, крича, но, увидев незнакомца, осеклась и замолчала.

— Шалом! — выдавил из себя Игаль.

— Шалом! — ответила девочка. — Шалом, савта![40]

О, прабабушку заметила, наконец! Слава богу!

Фаня поманила ее к себе, притянула сухонькой ручкой лысую правнучку, смачно поцеловала. Девочка, как все подростки, в последний момент увернулась и поцелуй пришелся в макушку. И на том спасибо.

— Тания! — продолжил талантливый ребенок. — Пойдем, ты мне поможешь!

И когда мы пришли в комнату, заговорщически прошептала, сделав круглые глаза:

— Это кто?

— Мой бывший муж.

— А зачем он пришел?

— Вот это мы с твоей прабабкой и пытаемся выяснить.

— Он хочет с тобой жить?

— Не знаю. Я с ним жить точно не хочу.

— Ты его больше не любишь?

Бедные дети! Весь ваш мир делится на черное и белое, хорошее и плохое, люблю и не люблю. А мир этот гораздо хуже, чем выбор всего из двух вариантов. Но понимаешь этот прискорбный факт, к сожалению, когда практически никакого выбора уже не остается.

— Нет, Эден. Не люблю. Наверное. Не знаю. Он со мной очень плохо поступил. Очень!

Интересно, подумала я, наконец-то в моем изучении иврита наступил момент, когда я могу не просто составить предложение, а даже рассказать о том, что чувствую. Неожиданно! Впрочем, так же неожиданно наступали все предыдущие этапы — заговорившая улица, заговорившая я, а теперь, смотри-ка, могу вести диалог с подростком о превратностях любви. Понимать меня, правда, по-прежнему довольно сложно из-за неубиваемого русского акцента, я вижу, как несколько напрягаются и Эден, и Михаль, когда я с ними веду беседы, но для магазина и аптеки — а куда я еще хожу? — иврит мой вполне себе пристойный. Спасибо Фане, учить она умеет. Гены папы меламеда, видимо.

— И что ты будешь делать, Тания?

— Понятия не имею, Эден.

На иврите, кстати, это выражение звучит забавно, в буквальном переводе «не имею зеленого понятия». Почему «зеленого»? А бог его знает, так говорят. Вот я и сказала, блеснув знанием идиоматических выражений.

А Эден посмотрела на меня с интересом. Понятное дело, раньше перед ней сидела странная тетка, долбившая ее музыкальной грамотой, а теперь — вполне себе женщина, которую желают, которая сама будет выбирать жить ей с этим симпатичным мужчиной или нет (а что греха таить, Игаль мой хоть и не красавец, но мужчина собой видный), в общем, теперь «Тания» занимается настоящими женскими делами, а не скучной теорией построения мажорных трезвучий. Ну и хорошо. Больше уважать будет.

— Позвони потом, скажи, какую песню ты хочешь подобрать и разобрать. А пока репетируй своего Кобейна. Играть надо минимум час-полтора в день, развивать пальцы, так чтобы на них были… — тут я замялась, потому что не знала, как будет «мозоли» на иврите.

— «Ябалот»? — неуверенно предположила Эден.

— Не знаю, короче, пальцам будет больно и это хорошо, значит они привыкнут к струнам и будут играть. А вещь надо выучить так, чтобы не думать, куда эти пальцы переставлять, это должно быть машинально. А вот когда начнешь играть без ошибок, тогда займемся творчеством: будем с тобой делать вариации на твои любимые вещи. Поняла?

— Капиш! — это у них сленг такой из американских фильмов. Там почему-то высшим шиком у мафиози считается спросить: «Понял?» не по-английски, а по-итальянски: «Капиш?» И ответить: «Капиш!» Так что у насмотренных местных тинейджеров это стало символом шикарной заокеанской жизни. Капиш так капиш.

Ладно. Она-то «капиш». А я хоть что-то поняла? Похоже, что нет. Итак, подведем краткие итоги моей бурной нелегальной личной жизни. Мысленно делим лист на две половины, в одну пишем плюсы, в другую — минусы существующего положения.

Начнем с минусов. Итак. Ты живешь в приживалках у израильской бабки, хорошей, доброй и очень крутой тетки, но при этом немного выжившей из ума, что, учитывая возраст, вполне объяснимо. Блюмкин, Ленин, эсеры, Каплан. «Простим безумство, ведь не это, сокрытый двигатель его…» У Блока, правда, угрюмство, но пусть это будет моя творческая интерпретация. Вариация на тему. Ладно, у бабушки легкий сдвиг по фазе, но при ее остальных достоинствах это вполне простительно… Что-то я легко на плюсы переехала. Вернемся к минусам.

Второй — и критический! — минус моего положения — отсутствие легального статуса, из-за чего меня могут в любой момент отправить восвояси без денег и прочего. И это страшно, потому что назад я не хочу. Сказала — и сама изумилась сказанному. Там родина, дочь, там привычная жизнь… И что? Взрослая дочь, которой я не особо и нужна, никакой крыши над головой, никакой работы, дурацкая профессия, жизнь, ставшая совершенно непривычной. А родина? Это что такое? Походы за грибами, игры в «штандер», школьные влюбленности? Причем тут «родина»? Это — молодость. Та самая — «в каморке, что за актовым залом». А она прошла. И это тоже минус. Теперь ты «тетка за сорок», с лишним весом, обвисшей грудью. Зараза, что ж она так рано рухнула-то? Ведь какая была красивая! Упругая! И как-то в одночасье… Ладно, лучше не думать об этом, о том, как когда-то крепкую стоячую грудку любили целовать, сжимать, ласкать… Так, Татянконстинна, успокоились, набрали воздуху, задержали дыхание — и выдохнули. Нет больше упругой и торчащей, зато есть вены на ногах, набухшие и болезненные. И жить надо с этим, а не с плачем по пролитому молоку. Кажется, это ивритская поговорка. Приехали, вот я уже и думаю на иврите!

Господи, причем тут родина и сиськи?! А это звенья одной цепи, кстати. Мне как-то эти ваши березки и катания на санках — вообще по барабану. А здесь мне хорошо. Удивительно, правда? Я же не еврейка! И это не моя страна! Почему не моя, впрочем? Теперь очень даже моя. Что-то я совсем запуталась, какие-то плюсы — минусы, о чем я?

О том, что появился мужчина, с которым мне было удивительно хорошо, но который сука, предатель и подлец, с какой стороны ни посмотри. Гад редкостный.

О том, что появился мужчина, который мне очень нравится, но он — женат, он внук этой самой полусумасшедшей старухи, отец моей ученицы — опять! Таня, опять?! Мало тебе было приключений на вислую жопу? Еще захтелось? Нет. Стоп. Не вариант никак и нигде.

Я о том, что есть славный, судя по всему, мужик, нерешительный и очень, похоже, слабый, но которого вполне можно использовать в своих целях. Странно представить, что я могу лечь с ним в постель (в отличие от первых двух), но то, что я смогу из него веревки вить — однозначно. Нужен мне мужик, из которого верёвки вить? Боюсь, что на хрен не нужен.

Как выяснилось впоследствии, ни черта я в мужчинах не понимаю. Все, что я о них думала, оказалось полной хренью. Были они совсем другими. Но об этом позже.

Ну и сама я, конечно, тот еще подарок. То тебе Анки-пулеметчицы наяву являются, то Я. М. Свердлов собственной персоной. И кому нужна такая тетка с галлюцинациями. Хотя, галлюцинации эти, надо признать, очень четкие.

— Таня! — раздалось из Фаниной спальни. И то правда, хватит сидеть и мусолить свои проблемы, у меня есть, чем заниматься, помимо самоедства и самогрызства.

— Да, Фаня? — а муженек все еще сидит, смотрит затравленно. Довела его бабуля, молодец.

— Игаль готов пойти с тобой в МВД, предоставить доказательства, что у вас официально зарегистрированный брак, что вы до сих пор живете вместе и ведете общее хозяйство, так что тебе непременно нужно выдать вид на жительство.

Вот это поворот! Стоп! Надо обдумать, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но… погодите, это же мне к нему возвращаться, что ли? Ни за что!

— Фаня… — начинаю, а она своей ручкой так властно делает и меня останавливает.

— Нужны будут свидетельства друзей и знакомых, общие фотографии, все то, что доказывало бы, что вы вместе.

Фаня помолчала, посмотрела на меня и продолжила:

— Только фотографии нужны со счастливой физиономией, а не с этой кислой рожей. Все расходы Игаль, конечно же, берет на себя.

— Какое благородство! — не удержалась.

— Какое есть, — неожиданно зло ответил мой бывший. — Я понимаю, что тебе от меня ничего не надо, но если ты не хочешь быть нелегалкой, то это нормальный выход. Как минимум, сможешь хотя бы домой съездить.

— Что ты говоришь?! Ручку тебе поцеловать за это теперь?

— Таня, ничего ему целовать не надо. Вообще. Таким образом Игаль готов искупить свою вину.

Я обожаю эти старорежимные выражения! Все-таки она классная баба!

— Хотя он, конечно, был бы не против какого-нибудь поцелуя, — тут же съязвила Фаня. Ну вот что с ней делать? Кроме того, что она классная, она та еще стервоза!

— Он, может, и нет. А я, против, — отрезала я.

— Ну и Господь с вами. Я, Михаль и Эден будем свидетелями, что ты последние месяцы ухаживала за мной с проживанием. Думаю, этого будет вполне достаточно. Если нет — Игаль приведет эту вашу знакомую… ту, которая тебя ко мне направила.

— А Томер? — вырвалось у меня.

— Надо будет — и Томер придет и скажет, — спокойно ответила Фаня. И даже не спросила, причем тут Томер. Но все поняла. Наверняка.

— Я с ним поговорю.

Тут меня как жаром обдало. Томер будет разбираться с моей дурацкой ситуацией… хотя именно он этот вариант и предложил.

— Кто такой Томер? — спросил Игаль, когда я вышла в коридор открыть ему дверь.

— А тебе какое дело? Внук Фани.

— Почему ты о нем спросила?

Скажите, какой чувствительный! Где не надо так тупой-претупой, а тут сразу сообразил.

— Потому что. Отстань! — захлопнула дверь, повернула ключ. Все. И неожиданно стало смешно. А ведь прав был покойный Курт Кобейн! Вся эта «Санта-Барбара» пахнет совершенно подростковым духом. Детские разборки на взрослые темы. Зачем я Томера-то приплела? Спалилась перед бабкой. Теперь и вовсе неудобно. Метапелет-разлучница. Выбросить из головы. Забыть. Черт с ним, пусть этот подонок Игаль обеспечит мне легальное проживание. Пусть оплачивает адвокатов или кого там еще надо. И тогда — идет на все четыре стороны. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Как это выражение на иврит перевести, интересно? Надо будет у Фани спросить.

ГЛАВА ВТОРАЯ. МЕСТЬ АТАМАНА. УКРАИНА, 1918 — 1919

— Живая вроде! — раздался голос откуда-то издалека, глухой, как из бочки.

Фаня разлепила глаза и сразу же закрыла веки от острой рези солнечного света. Тело сначала показалось невесомым, но тут от низа живота к каждой клеточке рванулась невыносимая боль. Невыносимая настолько, что хотелось умереть, только бы она прекратилась. Все внизу горело огнем, кожу на бедрах стягивало что-то липкое и мерзкое, отвратительное настолько, что Фаня-Дита не удержалась и закричала. Закричала так, что стало больно горлу, так, что закололо в груди, но легче не стало. Нисколько. Да и крика своего она не услышала. Девушка очень боялась, что вот сейчас она очнется и вспомнит, что произошло, не хотела очнуться, не хотела вспоминать, нет, но вспоминала. Все, как это было, минута за минутой, и от этого ее затошнило. Сил встать не было, она повернула голову набок, и вонючая слизь, заливая рот и ноздри, изверглась наружу. Спазмы перехватывали дыхание, она боялась, что вот-вот захлебнется и умрет, но не могла остановиться, рвать уже стало нечем, и она только содрогалась в конвульсиях, лежа щекой в этой вонючей гадости и дергаясь от острых спазмов внизу. Нет-нет, не хочу! Не было этого! Не было! Не надо! Не вспоминай!

Чьи-то руки подхватили ее за волосы, приподняли, чужая ладонь поддержала за голову, с силой посадила.

— Дура! Нельзя лежа блевать!

Дита открыла глаза. В нее внимательно всматривался какой-то дядька с жидкой бороденкой, с ужасным запахом изо рта, то ли лук, то ли чеснок, то ли оба. Господи, какой запах, о чем я думаю?!

Высоко над дядькой высилось смутно знакомое лицо. Женское. Откуда я ее знаю? И почему она такая высокая? А, она же верхом на лошади. Какая-то женщина сидит на лошади верхом. Кто это? Что ей надо? Да все равно уже. Только, пожалуйста, не надо больше ничего со мной делать!

— Ты кто? — спросила женщина.

— Дита, — ответила она, изо рта при этом вылетели противные скользкие остатки рвоты, потекли по подбородку.

— Ты что тут делаешь, Дита? — раздался тот же женский голос.

Что я тут делаю? И тогда она все вспомнила, и от того, что вспомнила, ей стало так плохо, что Дита разрыдалась. Рыдала в голос и почему-то без слез, чему сама удивилась. Видно, вся жидкость из нее вышла. Только выла и все.

— Филипп, бери ее, разберемся. Кинь в пролетку…

В пролетке ее так растрясло, что она неожиданно уснула, не просыпаясь, даже когда колеса высоко подпрыгивали на выбоинах разбитого проселка, от тряски, которую не могли смягчить старые, давно прогнувшиеся рессоры. Сквозь сон она чувствовала, как повозка остановилась, как ее вытащили, куда-то отнесли, положили на что-то мягкое, укрыли чем-то колючим. И снова провалилась в тьму, благодаря бога за отсутствие сновидений.

Проснулась в кромешной тьме с жуткой головной болью. Все еще страшно саднило и ныло внизу. Очень хотелось пить. Она вообще не понимала, где оказалась, кто эти люди, но это было не важно, важно было, чтобы они ее не трогали. Вообще. Она больше не хочет, чтобы к ней прикасались. Никто и никогда.

Встала. Обнаружила, что на ней мужская нижняя рубашка и больше ничего. Кошмар какой-то. Все равно что голая. Попыталась найти выход. Это неожиданно оказалось легко: в соседней комнате жгли огонь, свет пробивался сквозь щель двери внизу Там вода. Наверняка. Да! Пить!

Дита заставила себя сделать несколько шагов, толкнула дверь и зажмурилась: мутный свет керосиновой лампы показался ослепительно ярким.

— О, проснулась!

За столом сидело несколько человек разного возраста и разной комплекции. На столешнице почему-то лежала армейская сабля, ремень с кобурой, и все это рядом с глиняной миской, наполненной кислой капустой и мятыми толстыми огурцами. В другой миске — несколько яиц, рядом шмат сала — после голодной Москвы это было настоящее пиршество. Она очень захотела есть, но желудок при виде таких разносолов снова зашевелился, а к горлу подступила едкая кислая гадость. Не дай бог, сейчас вырвет! А еще на столе стоял большой глечик — Дита вспомнила украинское название этого глиняного кувшина. Рядом лежал огромный каравай серого хлеба, издававшего запах, который когда-то ей очень нравился. Он и сейчас был сногсшибательным, только от него еще сильнее замутило.

— Сідай, Діта! — пожилая женщина, возившаяся у печи, показала ей на свободный край скамейки. — Поїшь. Напевно зголодніла[41]?

Девушка замотала головой. Да, она голодная, очень голодная. Но есть пока не сможет. Кусок в горло не полезет. Хоть с голоду помирай.

— Мне бы прикрыться…

— Семен, кинь ей кожух! — распорядилась смутно знакомая женщина, которая недавно сидела на лошади. Или это была не она? Какая разница. Ей теперь все равно, только прикрыться бы, стыдно, вон сколько мужчин вокруг. Один из столовавшихся вышел в сени, принес холодный овчинный тулупчик, в который Дита тут же закуталась. Вонючий и колкий. Но все равно, так лучше.

— Слышь, красавица!

Смутно знакомая взяла остро пахнущий чесноком и укропом огурец, налила в стаканчик из глечика прозрачной жидкости, шумно выдохнула и, запрокинув голову, влила в себя содержимое. Крякнула, откусила огурец, из которого на стол брызнул рассол и посыпались семечки.

— Давай, рассказывай: кто ты есть такая и что с тобой произошло. И личность твоя, не знаю почему, но мне кажется знакомой. Так что — выкладывай.

Дита вгляделась в лицо суровой командирши и вдруг поняла:

— Маня?

Женщина поперхнулась, стала всматриваться в девушку, пытаясь сообразить.

— Откуда знаешь?

— Мань, ты что? Вспомни: Одесса, зима, Молдаванка, еврейские семьи бегут от погромов… Ну?

— А-а-а! — Маня хлопнула себя по коленке. — «Хорошая еврейская девочка»? Та, что на сундуке у меня спала? С Яшкой Блюмкиным крутила? Ты?

— Ага. Я.

— Напомни, как тебя звали?

— Тогда — Фаня.

— А сейчас, значит, Дита, — рассмеялась Маня, налила из глечика в стакан, подвинула к девушке. — Давай за встречу!

— Не, я не буду.

— Будешь! — Маня сурово на нее посмотрела. — Быстро выпила! Закусила — и вперед.

Жидкость, не успев спуститься в желудок, «попросилась» обратно. Дита усилием воли пропихнула ее внутрь, часто подышала, чтобы усмирить рвоту, отломила корочку каравая, пожевала и выплюнула. Не смогла проглотить. Ну хоть не так гадко во рту. Только очень обожгло разбитую изнутри губу, прям нестерпимо. В голове зашумело, стало вдруг лучше видно, да и цвета вокруг показались более яркими. Удивительно!

— Вот и хорошо. А теперь говори! Что там с тобой случилось, я поняла, когда баба Ганнуся тебя отмывала. А вот кто это сделал, ты нам сейчас расскажешь.

А что рассказывать? С самого начала? Тогда, в Томилино, она села на первый попавшийся поезд, билет покупать не стала, боялась, что кассир потом сможет ее опознать. Только сверилась, что поезд идет на юг. Где-то под Курском рельсы оказались разобраны непонятно кем, пришлось дальше двигаться пешком. Как тогда с Яшкой, от деревни к деревне, от сердобольных селян к угрюмым и неприветливым, а от них снова к сердобольным. Охая и причитая, деревенские бабки, оглядывая трясущуюся от холода непутевую городскую девку, нашли ей старую шерстяную юбку, грубые домотканые чулки, дырявый зипун да скатавшийся катышками пуховый платок: по ночам уже было прохладно, хотя днем еще грело. И пока на телеге ее подбрасывали от одного села до другого, можно было снять зипун, сбросить шаль на плечи, подставить лицо осеннему солнышку, да смотреть на верхушки пирамидальных тополей вдоль дороги. Украина! Родная!

Вот на эту расслабленность она и попалась. Слушала, улыбаясь, ровный стук копыт толстозадой лошадки, которой рулил такой же толстозадый хозяин, умиротворенно откинулась в телеге, жевала соломинку и представляла, как в ближайшем городе — Александровске или Екатеринославе — найдет товарищей и включится в борьбу за правое дело. Нельзя было тебе почивать на лаврах, террористка Дита, нельзя.

— А ну стій! — раздался окрик.

Она привычно накинула шаль, замотав лицо — на всякий случай.

К телеге подъехали трое верховых с винтовками за плечами.

— Хто такий? — строго спросил передний у возницы. — Документ?

— Та який документ? — нарочито придурковато осклабился крестьянин. — Я з найближчого села, Драчинці, їду до кума у Зелений Гай.

— А це хто?

— Дівка одна, попросилася підвезти.

— Ну, вважай, підвіз.[42] — Передний спешился, подошел к Дите и неожиданно резко сорвал с головы шаль. — О! Дивіться, хто тут у нас! Жидівка! Документ!

Дита вытащила свою справку, понимая, что эта филькина грамота ее не спасет. От чего не спасет, она даже думать не хотела. Но не спасет.

— «Зубарева Павлина Прохоровна, уроженка села Веселая Лопань», — прочитал пеший и заржал, обернувшись к своим конным товарищам. — Яка Павлина Прохорівна! Тут у нас Сара Абрамівна! А Лопань у нас насправді зараз буде весела![43]

Дита похолодела. Она понимала, что может произойти, но надеялась, что все обойдется. Конечно же, обойдется. Сейчас все разъяснится — и обойдется.

— Давай, селянин, — усмехнулся один из верховых — Їдь до свого кума. А жідівочку нам залиш. Ми з нею побалакаем.[44]

Пеший больно схватил Диту за волосы и резко сбросил с телеги.

— Тобі що було сказано? — крикнул он вознице. — Пішов![45]

Тот хлестнул лошадь и унесся вдаль по дороге.

«Да не, не может быть, — думала девушка. — Я ж им ничего не сделала. Просто теперь пешком придется идти до ближайшей деревни. Сейчас я им все разъясню»… В это время один из них, видимо старший, лениво ударил ее по лицу. Стало очень страшно. И больно.

— Бить не будем, — ласково сказал старший по-русски. — Если, конечно, не станешь рыпаться. А станешь рыпаться — будет очень больно. И если и дальше будешь ломаться — убьем.

И сказал он это так равнодушно, что ей стало понятно: так и сделают. Убьют и не задумаются. Дита заплакала. Как же так? Она же эсерка-боевик! Она участвовала в террористическом акте! Она часть огромной революционной армии, а эти мужики собираются сделать с ней что-то плохое, такое плохое, что об этом нельзя думать. Никак нельзя.

— Ну, и что ты ревешь? Раздевайся, давай, — сказал старший, снимая через голову портупею с шашкой и кобурой. Остальные, смеясь, стали слезать с коней. — Быстренько все сделаем, да отпустим, не бойся.

— Мужики, вы чего? — выдавила Дита, отступая назад и пытаясь понять, как можно сбежать. Да никак. Они же верхом, догонят, может и убьют, но пусть лучше убьют, чем вот так. Нет, это только так говорится, «пусть лучше убьют», не надо, совсем не надо этого. Но и того, что они сейчас хотят сделать — этого тоже не надо. Вообще ничего не надо. За что?

— Ты где тут мужиков увидела? — беззлобно спросил старший и снова без замаха шлепнул ее открытой ладонью по лицу. Второй спешившийся зашел ей за спину, схватил за ягодицы.

— Ох, крепкая! Как орех! — заржал он, отошел немного и со всей силы хлестнул Диту нагайкой. Боль обожгла, девушка даже подпрыгнула и вскрикнула.

— Да что я вам сделала?! Не надо! Пожалуйста! За что?

— Тебе. Сказано. Раздевайся. И не рыпайся. — Раздельно произнес старший. — И быстро давай.

Дита плакала и, не веря в то, что все это наяву, стала раздеваться.

— Быстрей! — Старший снова хлестнул ее по щеке. Губа внутри лопнула, потекла кровь. Дита заревела уже в голос. — И не реви! Убью!

А тот, кто стоял за спиной, снова хлестнул ее нагайкой по теперь уже обнаженным ягодицам. Дита хотела потерять сознание от боли, но к несчастью не потеряла. Ее повалили на сброшенную одежду, сухая полевая трава кололась даже через ткань. Она зажмурилась и затаила дыхание, стараясь расслабиться, чтобы поскорее все кончилось, но когда что-то жуткое, разрывая, вонзилось в нее, не выдержала и снова закричала.

Зачем они это делают? Зачем? Они же специально делают больно, только за что?! Господи, это такая боль, я уже ничего не чувствую, скорей бы кончилось, скорей бы! Да что ж он так тянет… А, нет, это уже второй… Больно! Они разорвать меня хотят что ли, они же все порвут, это же больно! Больно! Господи, еще же третий! А этот куда?! Не надо туда! Не надо! Я не выдержу! Это очень, очень больно! Все! Не могу больше! Не могу! Нет!

— Вот и все. Потом они ушли, а вы меня нашли.

Маня молча налила еще по стаканчику Дите и себе.

— Все не так страшно, девочка. Пока ты спала, баба Ганнуся тебя отмыла и от крови, и от говна, и от мужской гадости ихней. Говорит, до свадьбы заживет.

Бабка, крутившаяся возле печи, не оборачиваясь, кивнула.

— С этим разберемся. Сейчас выпей, закуси и спокойно поспи. Утром решим, что делать.

После второго, теперь уже полного стакана действительно стало казаться, что все не так страшно. Да и болело уже не так. Баба Ганнуся вынула из печи горшок с дымящейся пшенкой, щедро сдобренной пахучим маслом, поставила на стол:

— Не бійся, дівка. Наша бабська справа така, заживе як на собаці! Ще й солодко потім буде.[46]

Потом ее, уже ничего не соображающую, отнесли в другую комнату шершавые мужские руки, бережно положили на кровать. «А вдруг я забеременею от этих скотов?» — Дите стало на секунду страшно, но по-настоящему испугаться она не успела и провалилась в сон. Уж больно перина была мягкой.

За окном истошно вопил петух. Сквозь занавески светило солнышко. Если бы еще так не ныло внизу живота и не так саднили на ягодицах рубцы от нагайки, то все было бы просто отлично. Хоть голова и трещала, но это от выпивки, не от того ужаса, так что потерпим, не страшно. Остальное старательно забудем. Просто забудем. Поспали — и забыли. Ничего не было. Нечего и поминать. Дита от души зевнула, поставила босые ноги на пол, потянулась. На ней все та же серая рубаха, на полу рядом с периной — вчерашний кожух. Накинула его на себя, выглянула в горницу. Маня будто и не ложилась, сидела за столом, только вид был заспанный, похоже, тоже только что встала.

— Доброго ранку! — протянула Дита.

— Здорова будь, — откликнулась Маня и крикнула кому-то внутри хаты: Семен!

Оттуда вышел мужчина, кивнул Дите.

— Выдай ей каку-нито обмундировку и штаны, хватит ей в юбках шастать, не дай бог, еще что на себя накличет, красотка наша.

Дита подумала, не обидеться ли, но решила, что не стоит.

— Дай ей винтарь и пару обойм…

— Не жирно будет? — осведомился Семен, отвечавший, видимо, за снабжение.

— Не жирно, — ответила Маня. — Она теперь воевать будет так, как вам и не снилось никому.

Она повернулась к девушке.

— Мы тут покумекали, похоже, троица эта — державная варта из Васильевки. Они тут шалят по дорогам, нас ищут.

— Вас — это кого? — поинтересовалась Дита.

— Революционный боевой отряд анархистов-коммунистов «Черное знамя». А я его командир. Атаман Маня.

— Атаман? — изумилась девушка.

— Ага. Беспощадный к врагам революции, буржуям и помещикам. Тебе есть куда идти? Куда шла-то вообще?

— Никуда. Из Москвы сбежала.

Дита решила не говорить, от чего на самом деле бежала. Чем меньше народу об этом будет знать, тем спокойней.

— А чего сбежала-то? Плохо там что ли?

— Плохо. Голодно. Холодно. И большевики.

Маня рассмеялась.

— Насчет большевиков — понимаю. От них куда угодно сбежишь! А шла-то куда?

Фаня пожала плечами.

— Никуда. Думала к эсерам прибиться, разыскать товарищей, может, в подполье.

— Да на кой ляд тебе эти эсеры? — презрительно сказала Маня. — Давай к нам, к анархо-коммунистам! Решено!

Хлопнула себя по коленям, встала, начала опутывать себя портупеей.

— С этого момента зачисляю тебя в мой отряд бойцом. Патроны и шашку добудешь в бою. На коне скачешь?

— Как-то давно пробовала, — Дита вспомнила, как ее учили верховой езде поклонники в отряде Попова.

— Ну, раз пробовала, то сумеешь. С ногами осторожней только, у тебя там еще не зажило галопом скакать. Ну, ничего, потерпишь.

Дита замялась.

— Что? — сурово спросила Маня.

— А как с этими… из Васильевки?

— Силы у нас пока мало, чтобы их с налету взять и наказать. Да и месть — дело хорошее, но не первостепенное. Только ты не журись. Я все помню и зла во мне на троих хватит. Просто пока у нас других проблем целый пуд. А как с ними разберемся, так и твоими делами займемся. Слово атамана. Отомстим!

Конный отряд «Черное знамя», человек 50, шел по степи легким наметом, двигаясь к Гуляйполю. Как разъяснила девушке Маня, им необходимо соединиться с другими такими же отрядами, одним не выстоять: слишком много врагов вокруг и слишком мало друзей. Горит Украина, раздираемая на части, бьются одни хлопцы с другими, и каждый считает, что прав. Гремят выстрелы, висят по дорогам казненные, плывут по рекам утопленники. Война в Украине. Страшная братоубийственная война.

— Ты мне скажи, хорошая еврейская девочка, каким ветром тебя в Москву-то занесло? Ты ж, вроде, в Одессе жила, у папы с мамой под крылышком. Что случилось?

«Рассказать ей все, как есть? Да нет, кто ж мне поверит. На смех поднимут, это точно. Ладно, что-нибудь придумаем, тут и соврать не грех».

И Фаня рассказала про их с Блюмкиным путешествие в Москву. Маня хмыкнула, со значением посмотрела на девушку.

— Значит, у вас тогда с Яшкой… Склеилось?

— Ну как сказать? В общем, да.

— А я тебя предупреждала! — рассмеялась атаман Маня. — Этот такой, своего не упустит.

— Погоди, так что, и у тебя с ним было?..

— Нет, Дитка, со мной у него руки коротки. И еще кое-что коротко. Да не красней, наше бабское дело известное. Со мной у Яшечки Блюмкина полный облом вышел. Как ни старался. Ну а дальше-то что с тобой случилось?

— Ты же знаешь, что Яшка Мирбаха убил?

— Конечно! Это все знают!

Ну и дальше рассказала все, что с ней случилось: про жизнь с каторжанками, Боевой отряд ВЧК, стрельбище, восстание левых эсеров, контузия, побег из Москвы, про все. Кроме Ленина. Это нельзя. За такое и убить могут, иди пойми как они к нему относятся. Так что лучше не надо. Целее буду.

— Правильно сделала, что сбежала, — подытожила Маня. — и правильно, что на Украину, сегодня тут все главное происходит. И говорю тебе, брось ты этих эсеров, что левых, что правых, все они одним мирром мазаны.

— Мань, — осторожно спросила Дита. — Ты же сама совсем недавно левой эсеркой была. А сейчас анархистка. Это как?

— А вот так! Был грех, не отрицаю. Вовремя опомнилась. Как левые эсеры с большевиками слюбились, стало понятно: вся их идейность — хрень собачья. Все одного хотят — власти, у кого власть, кто правит. А у нас, анархистов, вообще вопрос о власти не стоит. Власть — у народа! И точка.

— Но ты же атаман? Разве это не власть?

— Власть, конечно. Только выборная, какой власть и должна быть. Я такая же, как и все остальные бойцы, только мне ребята доверили командовать отрядом и вести его в бой. Плохо буду воевать — сменят, поставят лучшего. А ты сама-то кто по убеждениям? По-прежнему романтическими бреднями голова забита, раз к эсерам пробиваешься?

«Кто я по убеждениям? — думала Дита. — Когда я была с Яшкой и Митей — считала себя левой эсеркой. Была с Дорой и Георгием — была правой эсеркой-террористкой. С кем я в данный момент — в то и верю. Так что ж, значит, у меня никаких своих убеждений нет? Нехорошо!»

— Никто, — честно ответила она Мане. — Я по убеждениям — никто.

— Ну, с этого момента, считай, ты — анархистка! Я тебя произвела. Потому что настоящий путь к свободе — только анархия. Ради свободы и воюем.

— Но анархия — это же хаос и безвластие?

— Безвластие — да. Хаос — решительно нет. Это народу мозги запудрили, типа, анархисты бандиты и погромщики. Вот и ты тоже чужие глупости повторяешь. Мы против власти, навязанной народу без его воли. Такая власть душит. Анархия — освобождает. Народ сам должен решать, как ему жить.

— Это как же народ сам решать будет?

— Очень просто: через Советы. Только не те Советы, которые обязаны подчиняться Ленину, Троцкому и всей их своре ненасытной, а Советы настоящие, где будут работать свободно избранные депутаты, те, кому народ доверяет, а не назначенцы московские, трясьця их матери, хай им грець!

— Ну да, это понятно, — Дита решила свернуть со скользкой дорожки. — А с кем твой… Наш, — поправилась она. — Отряд воюет? Кто наши враги? Германцы?

— Германцы — это ладно, — усмехнулась Маня. — Они не сегодня-завтра уйдут. У них в своей Неметчине проблем немеряно. Похоже, там революция намечается. Это хорошо. Но они, гады, очень уж дисциплинированы. Он, немец, может и революционер, даже коммунист или социалист, но если офицер даст приказ — стрельнет в тебя, не задумываясь. Так что с ними ухо востро и вступать в прямые столкновения нежелательно. Умелые вояки, черта им в жопу!

Дита вспомнила, что старая знакомая всегда любила острые словечки, и засмеялась. У Мани это получалось не грубо.

— Хуже — державна варта[47]. Злющие. Германцы хоть порядок знают, у них все по закону. Закон у них говенный, но есть. А у этих — ни бога, ни черта. Радует одно: держава у них гнилая, так что скоро и им, и гетману ихнему — конец, верь.

— Верю, — откликнулась Дита.

— Есть еще одна холера: самостийники, главный у них — Петлюра, тоже тот еще гад. Дерутся со всеми, и с гетманом, и с немцами, и с большевиками, и с нами.

— С нами — это с кем?

— Свободными людьми, анархистами. Я кому все это только что объясняла? Вот приедем в Гуляйполе — увидишь, что такое настоящая свобода. Там у них председатель Совета — вот такой мужик! — Маня подняла большой палец вверх. — Организовал коммуну, вооружил ребят, все у него четко, справедливо, но главное — свободно. Нестор Иванович, — Маня улыбнулась, вспоминая. — Настоящий анархист, начнет рассказывать о том, какой мы мир построим — заслушаешься. Погоди, сама увидишь.

— И со всеми этими вартой-петлюрой вы воюете?

— Не «вы», а «мы». Ты, девушка, теперь точно такой же боец, как и мы все. Привыкай и хватит уже.

Маня хлестнула коня и с гиканьем унеслась далеко вперед.

«Черт, забыла у нее спросить про Одессу, может она что-то про родных моих знает», — подумала Дита.

— Так ты и на машинке печатаешь? — изумился Махно. — Ну, здорово! Будешь у нас в Совете делопроизводителем, а то мы тут зашиваемся без толковых людей. И детишек сможешь учить?

— Смогу, — кивнула Дита. — Только я не хочу на машинке печатать. Я хочу воевать. Наделопроизводилась.

— Нет. Вояк у меня полна волость, а надо будет — и вся Украина. А грамотных людей вот как не хватает!

— Я понимаю, Нестор Иванович. Но я хочу делом заниматься, а не по клавишам стучать.

— А сейчас самое то дело — это детей наших учить, да работе Совета помогать. Стрелять дело нехитрое. И не бабское.

— А Маня? — кивнула на подругу Дита. — Ей можно, а мне нельзя?

— Я тебе говорила, Нестор, — встреяла Маня. — У нее тут…

— Да помню я. Только революция — это не месть…

— Ага, революция — это свобода! И где же эта ваша свобода? — возмутилась Дита. — Почему человек не может свободно выбрать, чем ему заниматься? Разве анархисты заставляют людей делать что-то против их воли?

— Ты посмотри на нее, какая подкованная! — восхитился Махно. — А ты главный лозунг анархистского общества знаешь? Не знаешь. А я тебе скажу: от каждого по способностям, каждому по потребностям. А способность твоя — в твоей грамотности, так что будь любезна…

— Откуда вы знаете мои способности? Вы, вообще, знаете, как я стреляю?!

Махно расхохотался.

— Ты? Да ладно тебе!

— Зря смеетесь, Нестор Иванович.

— Да? Ну, пойдем посмотрим. Смотри, если хитришь — не пощажу! Отберу винтовку, выдам пишмашинку — и весь разговор.

Втроем вместе с Маней вышли из избы, в которой располагался Совет Гуляйполя, отправились за околицу села. Махно шагал удивительно споро для своего небольшого роста, время от времени встряхивая копной волос и улыбаясь. Видно, предвкушал веселье. Винтовка натирала девушке плечо, тяжелая все-таки это штука. И стреляла она из винтовки не так хорошо, как из пистолета. Но теперь уже самолюбие не позволило бы пойти на попятный. Да она и не пошла бы. Нет, не пошла.

Мане тоже, видно, не очень нравилась вся эта история. Может, и правда, лучше бы девчонке в сельсовете работать и детей учить? От греха…

Вышли на лужок за калиткой последней хаты, председатель сельсовета отсчитал от ближайшего граба тридцать шагов, обернулся к Дите:

— Три патрона. Если хоть один попадет в дерево — отпущу в отряд. Стрелять стоя. Идет?

— Нестор, у тебя других забав нет? — тихо спросила Маня. Тот отмахнулся. Маня насупилась.

— Идет! — Дита вскинула винтовку, установила прицел, подняла, прижала к плечу. «Тяжелая, зараза! Ствол ходуном ходит. Но черта с два!»… Что «черта с два» она не успела додумать, придавила приклад посильнее, совместила, как учили, мушку с прорезью целика, затаила дыхание и плавно нажала на крючок. Только, видно, поторопилась и нажала недостаточно плавно. Приклад так сильно толкнул в плечо, что она чуть не отшатнулась, хорошо, что ноги расставила крепко. Знала, что громыхнет сильно, но все равно от неожиданности вздрогнула и дернула винтовку.

— Первый — мимо, — весело воскликнул Махно.

«Ладно. Еще два». Дита опустила винтовку, встряхнула руки, сбрасывая тяжесть, потом вновь прицелилась и выстрелила. От дерева отлетел кусок коры.

— Попала, — удивился Нестор. — Ладно, бісова дитина, уговорила! Слово есть слово.

— У меня еще выстрел, — упрямилась девушка, и, не ожидая команды, выстрелила. Дерево дрогнуло, закачалась крона, посыпались хлопья коры.

— Ну все, все, — хохотал Махно. — Доказала, слов нет! Кто стрелять учил?

— Вот она, — Дита показала на Маню. — Давненько, еще в Одессе.

Маня улыбнулась и промолчала.

— Добре, пошли назад, дел куча, а мы тут развлекаемся!

— Нестор Иванович, дайте ваш наган. Вы еще не проверяли, как я из револьвера стреляю.

— Все, поверил я тебе, шутки кончились, — Махно не сильно хлопнул девушку по плечу. — Поступаешь в распоряжение атамана Мани.

Атаман Маня согласно кивнула.

— Но учти, — весело добавил Махно. — Как вернетесь в Гуляйполе — я тебе машинку все же выдам, будешь документы печатать, никуда не денешься! Мне грамотные позарез нужны.

В конце декабря Махно и большевики заключили союз и сообща двинулись на Екатеринослав, вышибать оттуда петлюровцев. Атаману Мане было приказано выбить самостийников из окрестных сел, чтобы обезопасить армию от ударов во фланг. Готовились к походу быстро, серьезно. Как всегда в повстанческих армиях, основная проблема была с оружием и боеприпасами, так что важно было стремительно ударить по противнику, отобрав у него, пока не опомнился, все необходимое. Часть отрядов двинулась на восток, к Донбассу, Маня — на запад, в район Александровска, сам Махно с пятью сотнями пошел на северо-запад, брать город.

Дита так и не научилась лихо рубать шашкой, поэтому ее, как умелого стрелка, посадили на тачанку с пулеметом и поручили важное дело: прикрытие атаки на село, когда туда со свистом и гиканьем врывались верховые махновцы. Ошалевшие от неожиданности петлюровцы выбегали из хат, в чем были, часто в исподнем — свои атаки Маня назначала перед самым рассветом, когда сон особенно сладок и крепок. Вот тогда вылетевших на холод бойцов противника безжалостно рубили шашками, расстреливали из винтовок и револьверов, а тех, кому удалось вырваться из села, за околицей встречал пулемет Диты. Теперь ей даже странно было подумать, что когда-то она мучилась вопросом: сможет ли выстрелить в человека. Может. Убедилась. Главное, не считать их людьми, хотя, наверняка, у них были жены, дети, родители, в большинстве своем петлюровцы — такие же мобилизованные крестьяне, как и Манины бойцы. Но никто не заставлял этих «таких же» людей убивать и насиловать. Дита силой заставляла себя не вспоминать пережитый ужас, вздрагивала, когда понимала, что могла забеременеть, заразиться дурной болезнью, что ее могли искалечить, да и просто убить. «Просто». Просто так. Нет, как она ни гнала от себя эту жуть, но каждый раз поднимая прицел пулемета и наводя его на мечущиеся фигурки, она думала про тех троих. И тогда нажимала на гашетку.

Пленных не брали. С ними просто нечего было делать: таскать за собой — бессмысленно, запирать где-то под замок — тем более. Врагов, кто сдавался в робкой надежде выжить, выдавали местные жители, рассказывая об их зверствах. А тем, про кого было известно, что они душегубством не занимались, предлагали вступить в вольную крестьянскую армию батьки Махно. Отказавшихся рубили на месте шашками — патроны экономили. Все понимали, что попади они в плен другой стороне, с ними поступят точно так же. Поэтому если и дрались, то и те, и другие дрались отчаянно, насмерть. Так и так было помирать, без вариантов.

Каждый раз, перед тем как отдать приказ «Рубить!», Маня звала Диту, и та внимательно осматривала пленных, искала своих насильников. Но каждый раз отрицательно мотала головой, и тогда атаман махала рукой: руби, ребята, не жалей гадов! Безжалостно? А как иначе? Их тоже никто не пожалеет.

Дита толком и не помнила тех, кто ее… Но чувствовала: увидит — узнает. Так и произошло.

Ворвались в очередное село, все шло как обычно — конники носились по улицам, спешивались, врывались в хаты, рубили пытающихся убегать, а тех, кто все же вырвался, Дита расстреливала короткими очередями. Затем все также привычно прошлись по хатам, вытащили тех, кто, надеясь спастись, прятался в погребах, да на чердаках, вывели их, босых, в одних подштанниках, на центральную площадь, перед церковью. Построили в ряд, туда и подъехала тачанка с Дитой. Развернулась, взяв под прицел шеренгу дрожащих от декабрьского холода солдат.

Его она сразу узнала. Много раз думала, да что там, все время думала, узнает или нет, до этого момента сомневалась, вспомнит ли его лицо, а как увидела, сразу поняла: он. Тот, который назвал ее Сарой Абрамовной, разбил губу… Про остальное не хотела. Чуть не завыла, сдержалась, подошла к жалкому теперь мужику, переминавшемуся босыми ногами на стылой земле. Внимательно вгляделась. Точно! Он. Спросила:

— Не узнаешь?

Мужик затравленно посмотрел на нее, синими трясущимися губами ответил:

— Ні, не впізнаю.

— Ну сейчас «впизнаешь». Жидовочку помнишь? Которую вы тогда втроем снасильничали?

— Ти з глузду з'їхала чи що? — Мужик почти кричал, но Дита поняла: узнал, скотина. До этой минуты не помнил, мало ли их было таких жидовочек да кацапочек на его пути? А теперь сразу вспомнил. — Я тебе перший раз в житті бачу, що ти на мене наклеп зводиш?!

— Поклеп, значит, — Дита повернулась к Мане, кивнула. Маня только переспросила:

— Точно?

Дита кивнула. И снова нахлынула страшная боль и спереди, и сзади, снова затошнило, замутило, затряслись руки. И вспомнила все плохие слова, какие знала. Только вот не была уверена, что если этот мужик умрет, то ее попустит.

Маня подошла к петлюровцу, улыбнулась и сказала:

— Не в добрый час ты нам попался. Ох, не в добрый. Ну, ничего, сейчас сам узнаешь, до чего не добрый.

— А те двое где? — спросила Дита.

Мужик пожал плечами.

— Какие двое?

— Ну ладно, не хочешь — как хочешь.

Маня оглядела с десяток пленных, синих от холода. «Какие у них страшные ногти на ногах, — не к месту подумала девушка, — как панцирь!»

— Мы их все равно отыщем, если живы. Молись, чтобы померли уже, — Дита старалась быть твердой, зная, что мужика ждет страшное. А Маня неожиданно весело сказала:

— Чтоб тебе стало еще обидней, я вот этих всех отпущу. А ты останешься. Куда?! А ну назад! Я еще никого не отпустила! — страшным голосом закричала она, когда пленные попытались разбежаться. Манины бойцы прикладами загнали их обратно. Площадь постепенно заполнялась народом.

— Куда побежали-то, болезные? Вы сначала посмотрите, что бывает с теми, кто насильничает ваших жен и дочерей, кто издевается над беззащитным народом, а потом пойдете мотать себе на ус, ясно? А тут, значит, такой вопрос, — обратилась она к замершему от страха и холода мужику. — Хотели мы вас шашками всех порубить, но я передумала. Так что есть у тебя два выхода, потому как я сегодня добрая. Даю тебе самому выбрать: или мы тебя на кол посадим, чтобы ты прочувствовал, что это такое, когда тебе в жопу вставляют. Вот чтоб пробрало тебя по самое не могу. А будет это на морозе длиться долго, очень долго, мучиться будешь сильно. Или я тебя вместе с ними отпущу. Но перед этим яйца отрежу, чтоб ты больше не пакостил, говнюк. И потопаешь домой к жинке своей без бубенчиков, обрадуешь, что чоловiк живой с войны вернулся. Не весь, конечно, но она ж тебя и такого примет, правда? Так что выбирай.

— Пристрели лучше, сука, — прохрипел мужик.

— Ты смотри! Он, оказывается, и по-русски говорит! Нет, не будет тебе легкой смерти, не дам. У тебя минута на решение. Ну? Или мне за тебя выбрать?

Толпа на площади зашумела, заволновалась.

— Слышь, баба, не знаю як тебе величати, — крикнул кто-то. Маня повернулась. — Не издевайся, добий його просто, а то відпусти, як цих.

— Бабой свою жинку кликать будешь, если не хочешь, чтобы я тебя тут рядом с ними поставила и на пару яиц укоротила. Не надо мне указывать, как с врагами поступать, понял? А то и тебя врагом посчитаю, не задумаюсь.

Селяне зашумели, запереговаривались, смотрели на лихого атамана со страхом.

Дита обратила внимание на смутно знакомую женщину с непокрытой головой. Собственно, именно поэтому она и поняла, что где-то ее уже видела. Женщина смотрела на нее широко раскрытыми влажными глазами. Вспомнила: она же тогда наткнулась на них с Дорой на Божедомке, она тогда еще отметила эту непривычную стрижку и странную одежду. Что она тут делает? Наверное, тоже от московского голода сбежала, решила Дита и сразу забыла о ней.

— Ну что, решил? — спросила Маня посиневшего уже от холода и страха мужика.

— Пошадишь? Пощади! — он упал на колени, заплакал. — Христом богом молю, пощади!

— Ну ты какой-то совсем неграмотный, откуда у анархистов вера в Христа? — засмеялась Маня. — Да и верила бы — не простила.

— Да пощади ты его! — крикнул кто-то в рядах селян.

— А он бы меня пощадил коли б я ему попалась? А? — крикнула в ответ Маня, и поворотилась к мужику. — Так что решай, нам тут целый день мерзнуть неинтересно.

— Руби… — просипел тот.

— Смотри, как жить-то тебе хочется! Ну, будешь жить, хоть и без яиц. Сам выбрал, не на кого жаловаться. Зато «жидивку» эту до смерти помнить будешь. Жинка-то есть у тебя? Детки?

Тот кивнул.

— Ну и славно. Будешь теперь их воспитывать, рассказывать про праведную жизнь. И обязательно — слышишь? Обязательно расскажи, как получилось, что батя домой без яиц вернулся, чтоб никогда так не делали, как тятька их сподобился.

— Сука… — прохрипел мужик.

— Сука и есть, — неожиданно весело согласилась Маня. — А как же? С вами по-доброму нельзя. Ладно бы ты воевал против нас — это можно, на то она и война. А баб насиловать — никакой войной не оправдаешься. Держите его, хлопцы. Саввушка, режь ему под корень. А ты не печалься. Дружков твоих мы найдем. Вот ей-богу найдем! А вы, громадяне, смотрите и запоминайте: преступников будем карать! Беспощадно! Руби!

Дита повернулась и пошла с площади прочь. Не стала смотреть. Сзади раздался истошный вопль, толпа дружно ахнула. Насильника было не жалко, просто стало противно. Так тоже нельзя, наверное. Хотя, по совести сказать, получил он по заслугам. С ней ведь тоже так было нельзя. А они сделали то, что было нельзя. И жизнь у нее с тех пор ох, как изменилась. И прежней уже никогда не будет. Сейчас хорошо бы все забыть. Только не получится. И как там оказалась эта женщина?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В ГОСТЯХ У СКАЗКИ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

— Так удалось забыть? Или нет? — спросила я Фаню и почувствовала, как заплетается язык. Что неудивительно: в честь появления моего почти законного муженька старушка отправила меня в магазин, настоятельно потребовав купить бутылочку хорошего коньяка. Да не жуткий израильский бренди, воняющий жженым сахаром, а настоящий, французский. В коньяках я не разбираюсь, продавец хмыкнул, сунул мне пузатую бутылку, сказал цену, я ахнула, но куда деваться? Задание получено, бюджет выделен. Заплатила.

Фанечка моя легко замахнула пару рюмочек, только раскраснелась, а меня повело моментально. Давненько я алкоголем не баловалась. После рассказа ее жуткого налила себе еще, да побольше. Ну и ей налила. Будем надеяться, разврат наш пройдет без последствий.

— Как видишь, не удалось, — удивительно ровным голосом сказала она. — Я, к сожалению, все помню. Все.

— Ну, а тех двоих… насильников — нашли?

— Нет. Да и бог с ними. Понятно, что их пристрелили если не здесь, так там. Тогда выжить было очень трудно. А помереть — очень легко.

Помереть тогда, и правда, судя по тому что я читала про гражданскую, было легко. Слишком легко. Чтобы выжить самому, нужно было убивать других, как бы ни было противно. Так что я Фаню понимаю. Перед глазами все поплыло, исчезла спальня, где мы выпивали с бабулей дорогущий коньяк, передо мной расстилалась стылая зимняя степь, где-то впереди стояла изгородь последней хаты. Руки мои лежат на отполированных ладонями деревянных рукоятках пулемета, поставленного на тачанку. Холодно. Я время от времени подношу ладони ко рту, согреваю дыханием, но ненадолго. Сзади фыркает юный жеребец Каприз. Я, даже не поворачиваясь к нему, знаю, что его широкий зад покрыт инеем, так же, как морда, с которой уже свисают сосульки от тяжелого дыхания. Коняка нетерпеливо переминается с ноги на ногу, скучно ему стоять. Савва, мой второй номер, время от времени подтягивает вожжи, чтобы Каприз не дергался, и тогда тот роняет пахучие катышки, от которых идет пар — из вредности, говорит Савва. Я не реагирую: сейчас из села побегут. Точно, вот они. Я заправляю свои непокорные кудри под папаху, вытираю ладонью мокрый нос и внимательно всматриваюсь в прорезь прицела. Страшно? Нет, уже нет. Мне уже ничего не страшно после того, что пережила.

Ничего себе! — я внезапно очнулась. Опять глюки, что ли? Да вроде нет, уж больно картинки реалистичные, как будто перенеслась туда, в декабрь восемнадцатого. Погоди, Таня. Это же не ты там сидела, это Фаня на своей махновской тачанке, это у нее в юности были пышные кудри. А у меня их сроду не было. Почему тогда я чувствовала, что это происходит со мной? Мозгами поехала?

Михаль, конечно, предупреждала, что мать любит рассказывать всякие выдуманные истории, но чтобы так нафантазировать… Нет, такое хрен нафантазируешь. Фантазии они про другое. А пережить этот ужас в восемнадцать лет! Мороз по коже. И рассказывает Фаня так, что прямо завораживает. Все так живо увидела, как с самой все происходило.

Что у меня самой было в мои восемнадцать? Музучилище, «рок-группа», Витя с его горячим шепотом: «ну, давай, я же люблю тебя, давай!» Ну и дала. И правильно сделала, конечно. А если бы тогда со мной такое как с Фаней произошло? Могло ведь? Могло. Куда меня только не заносило! И пьяную, и обкуренную, и без тормозов совсем. Только время было другое. Мы себе приключений на задницу искали, чтобы хоть как-то из серого своего существования вырваться, а остальные, наоборот, пытались этих приключений избежать, спрятаться, прожить тихо и незаметно. И ни у нас, ни у них ничего не получилось. Коньячок, зараза, хорош. Я себе дагестанский-то «коньяк» позволить не могла, а тут — Франция, аккордеон, Сена, все плывет, или это у меня в голове все плывет. Интересно, попаду я когда-нибудь во Францию? Вряд ли. А хотелось бы. Ни модных магазинов не надо, ни — простите! — Лувра, ничего такого. Для меня признак роскошной… впрочем, нет, просто удавшейся жизни — это спуститься утром в кафе на каком-нибудь бульваре Клиши, потягивать кофе из маленькой чашечки и пастис из простого стакана. Что такое пастис? Черт его знает, наверняка, гадость какая-то, зато как звучит! И чтобы тихо из динамиков лился какой-нибудь Жак Брель или Саша Дистель. А больше ничего не надо, потому что это и есть счастье.

И опять меня торкнуло, да так, что хоть стой, хоть падай. Свет раннего утра, ровный строй деревьев на незнакомом мне бульваре, а мы с бабулей устроились за столиком прямо на тротуаре неподалеку от Мулен Руж. Фаня листает Le Figaro, время от времени подносит чашку к губам, делает крохотный глоток и перелистывает страницу. А я рассматриваю прохожих — Париж, никто никуда не торопится, солнце освещает кроны высоких тополей, оставляя их стволы в тени, еще не добралось до туда, но уже скоро, вот-вот все будет залито светом. Смотрю на птиц, разглядываю окна домов под зеленоватыми от старости крышами. Неужели я в Париже? Ставни одного из окон верхнего этажа распахиваются, в проеме появляется завернутая в простыню кудрявая девушка, сладко потягивается, кладет голову на скрещенные на подоконнике руки, смотрит на бульвар. На солнце ее кудри кажутся рыжеватыми. Девушка видит меня, и я машу ей рукой: доброе утро! Она улыбается и приветливо машет мне в ответ.

— Что ты разулыбалась? — спрашивает Фаня.

— Девушка славная вон в том окне, — показываю рукой.

Фаня смотрит туда, но девушка исчезла, в проеме окна уже никого нет, только легко колышется тонкая занавеска, нестерпимо яркая в свете солнца. Фаня усмехается и вновь делает свой крохотный глоток из крохотной чашечки. Счастье.

Черт, опять меня вбросило в чью-то чужую жизнь. А я бы от такой жизни не отказалась!. Только вряд ли я когда-нибудь попаду на этот красивый бульвар. Я в Тель-Авиве-то на бульвар Ротшильда попасть не могу, какой к богам Клиши! Но как я там оказалась? Что-то меня сегодня плющит не по-детски. Похоже, рассудок теряю? Немудрено.

Бабуля моя задремала, мы ж с ней чуть не полфлакона выхлебали, много ли нам надо. Черт с ним, один день без душа — переживем. И она, и я. И отрубилась.

Проснулась опять с мыслью, что жизнь моя тратится впустую. Вспомнила вчерашнее., где все было так насыщенно! Только это пустое. Не могу себя представить в той жизни, особенно воином. Или как это? Воительницей? Ну да. Мы, наше поколение, мы — другие. Не то, чтобы трусливее или слабее — просто другие. Мы не будем жертвовать жизнью ради идеи, это считается уделом слаборазвитых народов, варваров, фанатиков, а мы — интеллигентные люди, живем в здоровом и справедливом обществе, высшей ценностью считаем демократию и права личности. А за возмездием правильно обращаться в полицию и суд. Только если бы вместе с нами так считали все остальные, был бы на Земле рай. Но, к сожалению, так считают далеко не все, увы. И они подло пользуются нашим благородством. Мы можем объявить западные ценности «единственно верными», но не можем заставить народы мира в это поверить. Поэтому люди по-прежнему будут убивать, насиловать, грабить. А мы будем уговаривать их этого не делать. Уговаривать, но не применять силу, потому что не можем же мы встать на одну доску с варварами!

Меня тоже мама учила: отойди от хама, от наглеца, от хулигана, не связывайся, ты выше этого. Так тебя только больше уважать будут! Нет, мамуль, ты жестоко ошибалась. Не будут. Да и с какой стати меня уважать, если я, по сути, сдалась, оставила поле боя. Тут не выше, тут ниже становишься, потому что хам будет считать себя победителем, а тебя — трусом, который побоялся дать отпор. Я, как дура, долго следовала мамину совету, пока не научилась сама грубо хамить в ответ. Некрасиво? Не женственно? Да и черт с ним. Зато в другой раз предпочтут не связываться. Вот так-то.

Я приехала в Израиль уже после того, как закончилась война в Персидском заливе, я не видела обстрелов центра страны иракскими ракетами, не бегала в бомбоубежища и не надевала противогаз, каждую минуту ожидая то ли химической, то ли бактериологической атаки. Но я и в Краснотурбинске была уверена, что еврейское государство в какой-то момент даст жесткий ответ арабским «хамам и хулиганам», чтобы им неповадно было. И на далеком Урале я с ужасом смотрела на кадры горящего разрушенного города с надписью внизу экрана: «Тель-Авив сегодня», пока Игаль, смеясь, не объяснил, что родное российское СМИ выдает за Тель-Авив разбомбленный Багдад. Только разбомбленный не израильскими летчиками, а — американцами. Муженек мой соломенный пытался меня убедить, что правительство поступило правильно, нельзя было ввязываться в эту войну, что американский президент умолял израильского премьера этого не делать, а то бы арабы вышли из коалиции против Ирака. Ну я, наверное, где-то эту логику понимаю. Понимаю… Но не принимаю. Это как хулигана трамвайного оставить безнаказанным, как мать учила. Мать-то у меня чисто русская, может, это папаша неведомый был евреем, что меня так Израиль к себе тянет и душа за него болит? Ох, чувствую я, этот Персидский залив еще аукнется стране, обнаглеют враги и решат, что с интеллигентным государством можно делать все, что угодно. И премудрый отец из Вашингтона будет уговаривать, мол, «не становитесь с ними на одну доску!» Неправильно это, кажется мне, русской женщине, второй год нелегально находящейся в еврейском государстве. И дальше будет еще хуже, если вовремя не одуматься, не взяться за рукоятки верного «максима» и не нажать гашетку.

Вот такие мысли приходят в голову после рассказов моей Фанечки про боевую ее молодость. Ладно, Таня, хватит рефлексировать, это все коньяк. Я-то ладно, лишнего приняла, а как там моя подопечная? Не дай бог что случится, в жизни себе не прощу! Да не, вроде все в порядке, тихо сопит, присвистывает. Пойду варить ей кашу на завтрак. Да пожиже, чтобы желудок справился со вчерашними излишествами.

Только я поставила кастрюльку на огонь — зазвонил телефон. Самое время! Или каша пригорит, или Фаню разбудит, или и то, и другое. И не ответить нельзя — трезвонить же будет. Оказалось, Томер звонит, хочет поговорить с бабушкой. Святое дело. Пока они разговаривали, я овсянку бабуле приготовила (опять Фаня ругаться будет, она ж ее терпеть не может, тем более на воде, зато полезно! Пусть ругается, нечего была вчера коньяком бедную метапелет соблазнять). Налила ей кисель — она вспомнила, что был такой напиток в ее детстве, спросила, умею ли я готовить. Ну, что там уметь-то? Сделали, не впервой, Катьке без конца варила, очень она его любила. Но у нас было проще: был такой концентрат, который всего и надо-то было, что размять, горячей водой залить, прокипятить и чуть остудить. А я вчера разошлась по всем правилам: купила замороженные ягоды, крахмал, ну и понеслась. Вот, будьте любезны: и овсянка, и кисель.

Фаня, как и ожидалось, на кашку носик сморщила, губки поджала, но ничего не сказала. Похлебала киселя с удовольствием и только тогда сообщила:

— Томер просил тебя завтра к нему подъехать. Ему надо помочь с гардеробом, а Гила его за границей, в Италии. Ко мне Эден подъедет, посидит со мной, мы с ней в карты поиграем.

И хитро так смотрит, зараза, как я краской заливаюсь буквально с головы до ног. Она женщина опытная, понимает, что никакой там не гардероб. Видела же, как я на Томера смотрю, вот и ехидничает теперь, сводница старая. И что делать? Сказать «не пойду»? «Любовь и голуби» какие-то. Пойти? Так тут и так к русским женщинам относятся как к проституткам, в лучшем случае, как к «честным давалкам». Был в моей юности такой термин: девушка, которая не сильно разборчива в связях, но не за деньги, а по симпатии. Да уж, ситуация. Я неопределенно пожала плечами, что-то буркнула и отправилась на кухню, типа, посуду мыть. Ну и думать, естественно.

Хотя, что тут думать? Скромная учительница музыки и по совместительству метапелет-нелегалка Татьяна Константиновна принимает решение: думать нечего. Надо пойти и резко дать понять, что «я не такая»… А что «не такая» — интересуется живая женщина Таня Ты сама-то про этого Томера по ночам не думала? Нет? Не ворочалась, всякие картинки представляя? Не хотела, чтобы его Гила куда-то исчезла? Не умерла, нет, боже упаси! Просто аннигилировалась сама собой и все. Хотя, признаться, мысль про «умерла» иногда возникала, что уж тут отрицать. Представляла, Таня, как ты будешь засыпать у него на красивом мощном плече после… ну понятно, после чего? А потом, завернувшись в простынку, как та юная девица в Париже, откроешь окно и будешь мечтательно смотреть на улицу. Было? Было, Татьяна Константиновна. Себе-то не врите.

Татьяна Константиновна: но это что ж получается? Стоило ему только поманить, и ты как собачка бежишь к нему? А ухаживания? Цветы? Концерты-театры? Признания в любви и страсти? Маленькое колечко в знак безмерного уважения?

И тут я не выдержала и заржала. Здравствуй внутренний голос. Давно не общались, да?

Таня: все-таки, Татянконстинна, чистый ты совок. Вот совок — и все. Тебе нравится мужчина. Ты ему, судя по всему, тоже. Наконец-то выдался случай вам побыть наедине, а ты сразу строишь целый корабль дурацких гаданий, причитаний и сомнений. Хочется тебе с ним переспать?

Татьяна Константиновна: Хочется. Врать не буду. Но с чего ты решила, что он тебя зовет непременно трахаться? Может, ему правда в чем-то помочь надо?

Таня: да, подруга. Ты не просто дура, ты наивная дура. Женатый мужик отсылает дочку к бабушке, жена в отъезде, а он приглашает другую все еще симпатичную (надеюсь) даму в свою одинокую квартиру. Ну не иначе для каких-то серьезных дел. А какие еще варианты?

Ладно, понятно же, что пойду, чего дурью сейчас маяться? Нам сейчас надо бы с бабулей выйти погулять, благо жара спала, на улице легкий ветерок, «бриза», как это невнятное дуновение тут называют. Старушка моя взаперти закиснет, пойдем с ней воздухом подышим.

А на улице и правда хорошо, особенно в тенечке. Конец апреля, уже можно жить. Ни тебе дождей уже, но и жара еще не давит — самое то время. В Израиле вообще идеальная погода стоит примерно два месяца — в апреле и ноябре. Ну иногда в марте и октябре, как в прошлом году. Жалко тут под боком никакого приличного парка нет, я бы Фанечку туда покатила. Есть, правда, что-то жалкое вон там, но надо через дорогу катить. Впрочем, водители тут перед пешеходным переходом останавливаются, так что и правда, пойдем-ка мы туда, к деревьям. Подхватила коляску и поехали мы с бабулей за кислородом, по дороге обсуждая всякие интересные вещи.

— Фаня, про родителей ваших что-то удалось разузнать?

— Убили их. В 1919. Не надо об этом, смотри какая погода хорошая, давай просто погуляем.

Вот и поговорили. Зачем я этот разговор завела? Только все испортила! Думала, что она как все старики начнет бесконечно молодость вспоминать и ей будет приятно. А она только расстроилась. И то сказать, молодость-то у нее была та еще. Сложная. Ладно, помолчим.

Пришли в парк, поставила ее коляску в тенечек, села рядом на скамейку, штаны свои широкие повыше подтянула, чтобы ноги загорели, откинулась на спинку лавочки — благодать! Помолчали. И тут Фаня моя выдает:

— Таня, тебе Томер нравится?

И что ей ответить? Сказать «да» — спалиться, сказать «нет» — глупо.

— Нравится.

— Ты ему тоже.

Молчу. А что говорить.

— Вы были бы хорошей парой.

— А Гила? — не выдержала я и спалилась все-таки.

Фаня улыбнулась.

— Гила — мать Эден. Она хорошая женщина. И хорошая мать.

Когда она так сказала, стало понятно, что жену внука она не любит. И как бы меня на этот адюльтер благословляет. Хорошая она баба эта Фанни. Но я никак реагировать не буду. Достало меня это все, пусть все будет, как получится. Ничего не буду загадывать.

Вышло все, мягко говоря, странно. Я подготовилась, натянула лучшее белье и свое любимое платье. Оно мне, если честно сказать, немного жмет в боках, но оно и к лучшему, получается что-то вроде давно исчезнувшей талии, да и чувствую я себя в нем красавицей. Платье это вообще очень интересный предмет гардероба. Израильтянки ходят поголовно в брюках, платье увидишь редко, так что женщина, одетая в женскую одежду, обращает на себя внимание. К платью хорошо бы туфли на каблуке, но это будет уже слишком. Ладно. Сойдет для сорокалетней женщины-матери, сиделки-приживалки.

Прибежала Эден, с удивлением взглянула на меня, мне даже стыдно стало за свой «роскошный» вид, к которому девочка не привыкла. Что-то протараторила про какой-то очередной их культовый хит, я не поняла какой, но пообещала его разобрать с ней, и, стараясь не глядеть на Фаню, отправилась за дверь.

— Таня!

— Да, Фаня? — от нее так просто не сбежишь!

— Возьми, — и протягивает деньги.

— Зачем? Что это?

— На такси. Туда, — и со значением добавила: — И обратно.

Надеюсь, Эден ничего не поняла.

— Спасибо, — говорю. — А то на автобусах сейчас опасно.

А ведь на них и правда опасно! Так что такси — лучший выход в нашей ситуации.

Как раньше писали в пьесах: реплика в сторону. Так вот, ездить в такси значительно комфортней, чем в общественном транспорте. Истина избитая, но от этого не переставшая быть верной.

Приехали. Я отважно позвонила, дверь открылась, вошла, огляделась. Ну что ж, все как у всех: новая мебель, проигрыватель с колонками, большой телевизор. Неплохо живете, бабушкин внук. Посмотрела на него, улыбнулась. Просто так улыбнулась от волнения. А он неправильно понял, подошел ко мне, положил руки на плечи и стал притягивать к себе. Нет, Томер, не так быстро! Я легко и не обидно — советские девушки это умеют классически! — выскользнула из предполагаемых объятий и спросила (домашняя заготовка!):

— Чем я могу помочь тебе, Томер?

Вот пусть не думает, что все мы слабы на передок и сразу рухнем к мужским ногам. Тут главное не заиграться. Надо бы вспомнить давно забытые приемчики, чтобы и не передержать, и не отдаться раньше времени.

А он, как все мужики засуетился, потому что они себе домашних заготовок не делают и даже на два хода вперед не просчитывают. Надеются, что в нужный момент придумают, что делать и как поступить, их любимое выражение: «по ситуации». А сами потом в застежках лифчика путаются, от чего пропадает все настроение и пробивает на ха-ха. Ну, ваш ход!

— Понимаешь, Тания, у меня завтра очень важная встреча с иностранным инвестором. К нашему я пошел бы в джинсах и майке, а тут — совсем другое дело, они довольно трепетно относятся к дресс-коду. Ты знаешь, что такое «дресс-код»?

Ну вот, и ты туда же, считаешь, что мы в России до сих пор лаптем щи хлебаем. А это обидно, между прочим.

— Ну что ты, Томер, откуда мне знать такие сложные слова? Я же примитивная…

— Я не хотел тебя обидеть. Правда. Мы с тобой так мало знакомы, я пытаюсь понять, как с тобой лучше разговаривать.

Засранец ты, Томер, как и все ваше мужское племя. Знакомы мало, а в койку затащить ты уже готов. Хоть и с обычной своей щетиной, но с приятным запахом одеколона, да и дезодорант у тебя душистый. Хорошо ты пахнешь, парень, но засранец. Сказал бы просто: я хочу тебя трахнуть, Тания! Я бы тебе дала по морде, ушла и долго бы жалела, что так вышло. Думала, лучше бы сразу на шею кинулась и уговаривала бы себя, что не кинулась правильно. Проходили уже все эти игрища с самой собой…

— Томер! Со мной лучше разговаривать так, как ты со всеми разговариваешь. Не пытайся подстроиться под меня, хорошо? Так что тебе надо помочь?

Ага, голубчик. Сник. А ты думал все будет просто? Нет, дорогой.

— У тебя хороший вкус. Подскажи, что надеть завтра на встречу.

Польстил ненароком. Сделаем вид, что приняли как должное, даже не заметили. И ведет меня Томер в спальню, где стоит огромный на всю стену шкаф с зеркальными дверцами, и практически всю комнату занимает огромная же двуспальная… да нет, пожалуй трехспальная кровать. Так вот где вы с Гилой любовью занимаетесь, вот ты куда меня привел. Ну-ну. Я открыла створку шкафа, которая плавно отъехала в сторону, присмотрелась к полкам, и почувствовала… Ого! Как говорится, «это ты так рад меня видеть»?! Томер прижался ко мне сзади, обнял, и я почувствовала, что он уже готов к эротическим играм и сексуальным забавам. Совсем готов. Прямо так готов, что даже сквозь штаны и платье чувствуется, как готов. И ручки свои шаловливые к моим молочным железам протянул.

И такое тут меня зло взяло.

Вывернулась от него, на этот раз резко, вытащила первую попавшуюся рубашку, какие-то брюки, приличные вроде, положила на кровать, кивнула и молча двинулась к выходу.

— Тания!

— Что?

— Я тебя обидел?

— Да.

— Как?

Господи, а ведь он и правда не понял. Как будет на иврите «трахнуть», кстати? Наверняка есть куча эвфемизмов каких-нибудь, но вот этому меня Фаня как раз и не научила. Ладно обойдемся английским эквивалентом.

— Томер. Ты решил, что можешь to fuck me вот просто так? Вот так вот взять — и просто положить (на иврите это прозвучало довольно двусмысленно — «поставить») на вашу семейную кровать и там… делать то же, что и с Гилой? Тебе не пришло в голову, что для меня это… (черт, как на иврите будет оскорбительно? Оказывается, я не знаю самых главных слов) …ну ты понял.

— Нет, не понял. Тания, почему?

Ну и дурак, раз не понял.

— Томер, я не проститутка. И не лягу с тобой по первому требованию. Ты мне нравишься (у него такое удивленное лицо, ах, да, на иврите, что «нравишься», что «люблю» звучит одинаково), но этого не достаточно…

— Да почему, Тания?! Если два человека любят друг друга, почему они не могут быть вместе? И какое значение имеет семейная это кровать или нет?

— Для меня имеет. Пока. Все хорошо, у нас все в порядке. Но не сейчас.

И у самой двери меня осенило:

— У тебя ведь нет никакой важной встречи завтра?

— Нет, — честно признался он.

Я, собственно, так и думала с самого начала.

И вот опять у меня чуть было не случился секс с отцом моей ученицы. Что ж это за рок такой? И я расхохоталась, чем очень удивила водителя такси. Да-да, можно было обратно поехать на автобусе с пересадкой и сэкономить деньги, но я решила, что это будет неправильно. Должна же я хоть как-то компенсировать любовную неудачу. Это ж не только у Томера неудача, но и у меня тоже. Вот интересно, я же рассчитывала, что мы с ним весело потрахаемся, почему же не получилось? Наверное, он все же себя неправильно повел. Павлин самонадеянный. А инструмент у него знатный. Вот только что я Фане скажу?

А Фаня такая умница, ей ничего говорить не надо. Посмотрела на меня, все поняла, только хмыкнула. А Эден кинулась тараторить про свой хит, который непременно надо выучить…

— Это любимая песня твоего парня? — вдруг брякнула я. Вот совершенно же не собиралась это говорить, вдруг девочка смутится?

Она и смутилась, только кивнула молча и посмотрела на меня такими коровьим умоляющим взглядом, что я кивнула, подошла к органит, подобрала мелодию, поняла, как играть. Давай, Эден, свою гитару, смотри, как мы это сделаем…

Вечером мы с моей Фанечкой искупались, переоделись, постельку перестелили, и она стала вся такая чистая, розовая, прямо как девочка. Вот сейчас ее легко было представить той «хорошей еврейской девочкой», какой она была когда-то.

И тут эта хорошая девочка и говорит:

— А что, Танюша, у нас ведь остался вчерашний коньячок?

— Фаня! — я укоризненно на нее посмотрела.

— Тебе ведь надо сейчас выпить, правда? А пить в одиночку нехорошо! Это — алкоголизм!

Хитрая бестия. Ладно, по рюмочке… Черт с тобой, по второй, лучше спаться будет, после сегодняшнего любовного фиаско.

Коньяк разлился по телу, во рту перекатывался терпкий вкус винограда, и как-то сразу стало понятно, что никакое это не фиаско. Все правильно. Больше уважать будет.

— Фаня, а вы у Махно так все время пулеметчицей и были? Как Анка у Чапаева?

— Нет, Таня. Меня вскоре забрали в отдел культурно-просветительской работы, вести пропаганду среди крестьян. Тогда позарез были нужны грамотные люди. Тем более, что за пропаганду у Махно отвечал Митя Попов.

— Тот самый? Из отряда ВЧК?

— Да. Его красные за мятеж приговорили к расстрелу, но он бежал к Махно, командовал полком, а после того, как переболел тифом, занялся разъяснительной работой. Митя меня к себе и взял по старой памяти. На машинке печатать. Нестор Иванович тогда долго смеялся, говорил, что от судьбы не уйдешь.

— А Маня?

— Маню повесили в 1920 году в Крыму. Генерал Слащев повесил, он всегда выносил один-единственный приговор. Поэтому его так и называли: «Слащев-вешатель».

— За что ее повесили?!

— Смеешься? Она же была бесшабашная, отправилась туда анархистское подполье в тылу у белых организовать. Но попалась. Налей еще. Не чокаясь. Она была очень хорошая. Сегодня бы сказали «феминистка», а тогда и слова такого мы не знали, просто все понимали, что такой бабе палец в рот не клади. Меня она с собой не взяла. Даже не сказала мне, что уходит в Крым громить тылы Врангеля. Хорошая она была.

Действительно, судя по рассказам, отличная была девушка эта Маня. Жестокая, смелая, настоящая. Понимала, что Фаню опекать надо, и взяла под свое крыло. А потом спасла, не взяла в Крым, где хорошая еврейская девочка точно висела бы на том же фонаре, что и Маня. Жалко лихого атамана!

И вот, что еще странно: кажется, что Махно, гражданская война, анархисты, Врангель — все это было давным-давно, а вот она передо мной Фанечка. И было это, получается, совсем недавно. Если в исторической перспективе. А историческая перспектива эта сидит розовая и довольная, коньячок потягивает.

— Фаня, а как вы в Израиль попали?

— В Палестину, — поправила она меня. — Не было тогда никакого Израиля, была Палестина.

— Да я знаю. Но интересно: как?

— Из Парижа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. КВАРТИРА С ВАННОЙ. ПАРИЖ — МААЯН-ХА-ХОРЕШ, 1923

Потом Фаня рассказывала, что они с Натаном познакомились в ресторане. Все думали, что сейчас будет шикарная история с шампанским, устрицами и вечерним платьем, однако на деле все было гораздо проще. Натан вносил в подсобку ресторана ящики с овощами, когда Дита (Фаня привыкла к своему новому имени), привычно согнувшись и подоткнув юбку, мыла пол. Она знала, что парень смотрит на ее обнаженные бедра, но особо не переживала: смотрит и ладно, чтоб он был здоров, парни всегда смотрят на девичьи ноги.

— Вус херт зих, мейдале?[48] — неожиданно спросил он.

— А шейнем данк, ингале,[49] — машинально ответила она, удивилась, что еще что-то помнит на идиш, подняла голову, посмотрела на парня.

— Вот и славно, — улыбнулся тот. — Я — Натан.

— Хреновый акцент у тебя, Натан.

— Твой не лучше… Как тебя?

— Дита.

— Что за имя?

— Сокращенно от Юдит, Иегудит.

— Хорошее еврейское имя.

— У тебя тоже, Натан. Все? Поставил ящик? Теперь дай мне домыть.

Пока заканчивала уборку, успела забыть о парне «с хорошим еврейским именем», но выйдя из ресторана, увидела, что он ждет ее на противоположной стороне улицы. Парень махнул ей рукой. Она кивнула. Натан перешел дорогу.

— Привет!

— Виделись вроде.

— Ну да. Ты куда сейчас?

— Домой. Спать.

— Может, посидим где-то? По стаканчику вина?

— Мсье внук барона Ротшильда?

— Мсье неплохо зарабатывает. Мадемуазель… или мадам?

— Мадемуазель.

— Мадемуазель окажет мне честь?

— Пошли, окажу.

Они спустились с Монмартра к Пляс Пигаль, прошли по променаду бульвара Клиши мимо Мулен Руж, сели в кафе.

— Вина? — галантно спросил юноша.

— Мне бы коньяку или чего покрепче. Привыкла за войну к крепким напиткам. А вина-то я толком и не пила никогда.

— Когда-то надо же начинать. Так что тебе взять?

— На твой вкус. Покрепче.

— Абсент пила когда-нибудь?

— Нет.

— Garçon! Deux absinthe s'il vous plaît![50]… А теперь смотри, как это пьют. Берем кусочек сахара, смачиваем в напитке. Теперь вот на эту ложечку кладем вот этот сахар и поджигаем… Гори, сахарок, синим пламенем!

— То-то я думала, зачем он ложку с дырками принес и спички…

— Видишь, как сахар плавится и стекает в абсент? Теперь его остатки — в бокал, немного ледяной воды — и залпом! Ну как?

— Отвратительно! Но необычно.

В голове зашумело, а все вокруг стало странно резким, как будто в фотографическом аппарате навели фокус. Да, неплохой напиток. Настроение улучшилось.

— Повторим? Если у тебя денег хватит.

— Хватит… Garçon!

После второй мир заиграл свежими яркими красками. Стало совсем весело и интересно.

— Как ты в Париж попал, ингале?

— Бежал с Деникиным из Новороссийска.

— Да ты белогвардеец что ли? Как это еврей в белогвардейцы попал, вражина?

— А что сразу вражина-то?

— А то, что я с вами воевала беспощадно!

— У красных что ли?

— Почему у красных? У Махно!

— Так ты бандитка, мейделе?

— Ерунду не городи. Мы не бандиты, мы — анархисты.

— Ну так и я не белогвардеец. Я в ОСВАГе работал.

— Где-где?

— ОСВАГ — ОСВедомительное АГентство, информационный орган в Добровольческой. Тех, кто там работал, в армию не мобилизовали. Так что у меня выбор был небольшой: идти с винтовкой воевать или снимать дурацкие пропагандистские фильмы.

— Ты кино снимал для беляков?

— Ага. Ручку у камеры крутил. «Дадим мы миру мир навеки» — скажи, идиотское название?

— Скажу. Идиотское.

— Вот такие фильмы и снимал. Я же раньше в Харькове помощником фотографа работал, «Фото Зильбермана» — не слыхала? А ручку крутить все лучше, чем в людей стрелять. А ты стреляла?

— Стреляла. Только не спрашивай об этом сейчас, хорошо?

— Хорошо. А как боец-махновец в Париже оказалась?

Как? Дита сейчас и сама не могла толком понять, что и как произошло, полетело, завертелось, что она оказалась не где-нибудь, а именно в Париже, городе художников и поэтов, но уж никак не пулеметчиков.

Позапрошлым летом красные прижали их отряд у Днестра. Жестко прижали, взяв в кольцо. Выхода не было: или погибать, или сдаваться румынам. Красные-то точно не пощадили. Особенно после того, как ребята порубали начальника 14-й кавдивизии Пархоменко вместе со всем его штабом. Этого красные конники не простили бы, нет. Обозлились тогда очень, давно у них такого позора не было, да и Махно застрял колючей костью в горле. И этот последний бой был не за побег за границу, а за жизнь или смерть. Много ребят там полегло.

Румыны, конечно, вдосталь над ними поизмывались, но зато все, кто к ним перешел, выжили. Дите и еще нескольким ребятам удалось бежать, сначала в Польшу, и уже оттуда, через Германию — сюда, в Париж. Почему в Париж? Все тогда бежали или в Берлин, или в Париж. В Берлин Дите не хотелось, слишком хорошо помнила немцев в Украине. Так что она и с ней несколько хлопцев ломанулись во Францию. Без единого су, без нормальной одежды, голодные, оборванные, злые на весь мир. Но жить как-то надо? Пришлось идти в судомойки, ребята разбрелись кто куда. Ну, ничего, тут князья таксистами работают, так что бывшему бойцу повстанческой армии полы мыть не зазорно.

Когда же все рухнуло, когда их так счастливо складывавшаяся судьба понеслась под откос? Ведь все было так здорово! Особенно, когда к ним в Гуляйполе заявился только что излечившийся от тифа командир 3-го Екатеринославского полка Дмитрий Иванович Попов. Дита взвизгнула, бросилась к нему на шею, повисла, обхватив ногами. А Митя удивленно посмотрел на девушку — и узнал!

— Фанечка! Ты? Как?

— Я теперь не Фаня! Я теперь — Дита, партийная кличка! Мииитька! Как я рада!

— Да ты что?! Вот это встреча! А я-то как рад!

Они тогда проговорили всю ночь, изредка прерываясь, чтобы снова и снова любить друг друга. Сбивчиво, перебивая один другого, рассказывали о своих приключениях. Поначалу Дита сильно волновалась — это же Митька! Осколок прежней жизни! Напоминание о юной девочке Фанни Рубинштейн, смотревшей на мир большими глазами, поражаясь этого мира неустроенности. Только где она теперь, та девушка? В постели с бывшим командиром Боевого отряда ВЧК лежит махновская пулеметчица, давно переставшая трепетать от мысли, что в кого-то придется стрелять. Ей скоро двадцать, пожившая женщина, она перестала удивляться несправедливости мира, но не перестала с ней бороться.

Как ему рассказать про все, через что пришлось пройти?

— А ты-то как от большевиков ушел?

— С трудом! — смеялся Митя. — Юрка Саблин прикрыл. Меня же единственного большевики тогда приговорили к расстрелу. Ну, кроме тех ребят, что они в тот же день перебили. Всем причастным к восстанию дали по три года, Юрке и Марии Александровне по году, через два дня и вовсе отпустили. А на мне как висел расстрел, так по сей день и висит. Саблин пошел к большевикам, получил целый полк, а меня к себе взял тайком, помощником! Фамилию мне, конечно, сменили, документы выправили, но все равно личность мою распознали, какая-то сука выдала, так что пришлось снова смазать пятки — и в бега. Ничего, мы привычные. Теперь я такой же анархист, как сам Батька. А ты кто теперь? Ну, по убеждениям?

— Анархистка. Была эсеркой, но вот так получилось. Стала Дита-анархистка.

Дита замялась.

— А ты про Яшу Блюмкина слышал что-то?

— Яшка твой — предатель. Как и Юрка, собственно, что уж скрывать. Пришел с повинной к большевичкам, только не в армию пошел, а сразу же получил хороший пост в ЧК. Вот за какие такие красивые глаза, как ты мыслишь? Видно, много он им чего рассказал, много ему и пообещали. Наши ребята его приговорили, конечно, охотились за ним в Киеве, но ушел, гад. Где сейчас — черт его знает. Надеюсь, что в аду. Хоть я не верю ни в ад, ни в рай.

Яков — и предатель? Как в такое можно поверить? Яшка, готовый в любой момент жертвовать жизнью, отчаянно рвавшийся в самые опасные места, Яшка, который был готов взорвать себя вместе с Мирбахом, чтобы спасти революцию — и перебежал к предателям революции? Да, но ведь и Саблин к ним перешел, и другие. Почти весь ЦК левых эсеров сегодня в большевиках, даже Мария Спиридонова смирилась с их властью. Что ж удивляться одному Блюмкину? Видно, они его теперь в самое пекло посылают, проверяют на прочность. Только зря: он и там выживет. Хитрый краснобай Яшка, который спас ее семью от гайдамаков, забрал в Москву, устроил к каторжанкам, круто изменил ее жизнь — теперь большевистский прихвостень. Ходит на партийные собрания? Голосует за «линию партии»? Предатель, клеймящий других предателей? Как такая метаморфоза может произойти с человеком? Как?

А она сама? Лежит в постели с одним человеком, а вспоминает другого. Вспоминает зачем-то ту вонючую конюшню, в которой Яшка, наконец, вошел в нее, научил тому, чего и сам толком не умел. Да, это такое дело, хочешь, не хочешь, а вспомнишь. Как тогда она его любила! Но сейчас рядом с ней — Митя. Такой же отчаянный, как Блюмкин, только красивый.

А теперь и его нет. Упорные большевики Попова все же расстреляли, когда Махно отправил его в Харьков координировать действия Революционной повстанческой армии Украины с командованием Южного фронта РККА. Батька тогда пошел вместе с красными бить Врангеля, совершив не первую, да и не последнюю свою ошибку. Крымская группа РПАУ под командованием Семы Каретникова перешла по дну ледяной ноябрьский Сиваш, ворвалась в Крым, наголову разбила конный корпус генерала Барбовича. А тот не простой офицер был — профессиональный военный, георгиевский кавалер! И кто его разбил? Сенька Каретников, гуляйпольский крестьянин! А как его красные наградили за удар в тыл Врангелю, который обеспечил им победу? Расстреляли по приказу комфронта Фрунзе. И Семена, и такого же крестьянина Петю Гавриленко, что был у него начальником штаба, и ребят Крымской группы — всех перебили. Лучших из лучших, победителей Шкуро и Врангеля. Убили и Митю Попова, и всех, кто с Красной армией переговоры вел. Вообще всех убили, до кого смогли дотянуться, сама она чудом уцелела. А так мечтала ворваться с ребятами в Крым! Уберег Господь.

И вот она в Париже, до которого и не думала никогда добираться. Зачем? Что ей здесь делать? А что она вообще умеет делать? Строчить из пулемета? Стрелять из револьвера? А что еще-то? И, главное, чем она хотела бы заниматься? Кем она могла бы стать? Остаться на всю жизнь в поломойках?

Чуть не разревелась, пока рассказывала. Чуткий Натанчик заказал коньяку, тайком пересчитав, сколько у него осталось. Видно не так уж хорошо зарабатывал. Ну и пусть. Разбередил ей душу — пусть платит.

— Ты где живешь? — спросил Натан.

— Тут недалеко, за рынком.

— А я вон там, прямо напротив.

Юноша помолчал и осторожно произнес, внимательно глядя на девушку:

— У меня, кстати, там ванна есть… Хочешь?

Ванна?! Не может быть! Да он и вправду богач! Кто может позволить себе такую роскошь?

— Ты еще спрашиваешь!

Юноша нервно сглотнул. Какой он еще маленький все же! Сколько ему лет? Ровесник, похоже.

— Как тебе такая квартира досталась?

— По случаю. Приятель помог. Да не квартира, комната в квартире. Но с ванной.

— Тогда пошли к тебе.

Чем это закончится — было ясно с самого начала. Натан включил газовую горелку, Дита подождала, чтобы вода стала горячей, не просто горячей — кипятком! — разделась и забралась в ванну. Господи! Какое наслаждение! Да за это все отдать можно! Она и не помнила, когда толком мылась последний раз: в ее комнате были только кувшин и большой таз, так что вся помывка заключалась в обливании теплой водой. А уж при вечных походах по степи — и говорить не о чем. Неделями не мылась, ужас. Хорошо, когда возможность сходить в баню выпадала, но и то редко, а тут — ванна, хоть каждый день в нее забирайся!

Все как мечталось: сначала долго лежать в горячей-прегорячей воде, отмокать. Потом взять мягкую тряпочку, намылить ее — мылом! настоящим! У Натана и мыло есть! — и тереть себя, тереть, тереть до красноты, чуть не сдирая кожу, пока не сотрешь всю эту грязь, промыть все складочки, а потом слить мыльную серую воду — и снова набрать полную ванну ослепительно горячей воды. Мальчик там, наверное, изнывает от нетерпения, ничего — подождет, ничего с ним не случится. Господи, как хорошо-то!

Потом они лежали на его узкой кушетке, Натан гладил ее плечи, руки, стесняясь, осторожно трогал губами соски. Глупенький, трогай, трогай, целуй. Дита не стала спрашивать, но, судя по неуклюжести его ласк, похоже, это был его первый раз. Хороший мальчишка.

— Что это? — спрашивал он, прикасаясь к розовому шраму под ключицей.

— Это — под Волновахой, бой с конницей генерала Шкуро. От шрапнели прилетело.

— А вот это? — Натан показал на вмятину рядом с пупком.

— Некрасиво, да? Я знаю. Как будто два пупка, похоже? Меня тогда еле выходили. Под Миллеровым пуля в живот вошла. Удружили твои добровольцы. Но и мы им от души вломили, хоть они и продержались долго. Сильный был бой, тяжелый. Ребята тогда сильно разозлились, пленных не брали, порубали всех. А меня вывезли. Я, правда, не помню как вывозили, без сознания была. Хлопцы думали, все, отошла пулеметчица Дита. Да Маня не дала меня бросить.

— Маня?

— Да. Лучшая моя подруга. Ближе в жизни не было. Убили ее в Крыму.

— Но ты же не считаешь, что в этом и моя вина?

— Конечно и твоя вина, а как же? Ты им служил, кино для них снимал. Но все прошло, Натанчик. Все закончилось. Вот если б мы тогда встретились, я бы с тобой не в постельку легла, а прикончила бы, дважды не подумав. Шашкой бы не зарубила, но пару пуль из своего «максима» всадила бы. А сейчас мы с тобой не в степи украинской, а в парижской постельке лежим, как два голубка. Что надулся? Обиделся?

Натан промолчал.

— Не обижайся. Это была война. Там братья друг друга убивали, отцы сыновей, мужья жен. Но все кончилось. Мы оба ту войну проиграли, и ты, и я. Так что нам с тобой делить нечего. Иди ко мне…

…

— А это откуда? — Натан, тяжело дыша, упал рядом с девушкой и положил руку ей на ягодицу, где краснел свежий шрам.

— Ты все мои дырки решил исследовать? — Дита засмеялась, сразу поняв всю двусмысленность вопроса. Натан тоже хмыкнул.

— Это, дорогой, последний подарок от красных. Два года назад, под Недригайловым. Срикошетило от пулеметного щитка. Ох, ребята ржали надо мной, раненной в жопу. А что ты хмуришься? Жопа и есть, а как еще сказать? Видишь, какая я у тебя порченая, траченая, дырявая. И не красней ты так! Иди лучше воды нагрей. Нет-нет, Натанчик, все на сегодня. Сейчас помоюсь и спать. Ну, все, все, дорогой, будет тебе!

Утром долго не могла понять, где она и как сюда попала. Посмотрела на голого парня рядом с собой, потянулась, улыбнулась. Какое счастье, когда ты вся чистенькая, до блеска отмытая и лежишь на чистых простынях! Хорошо! Встала, завернувшись в простыню, подошла к окну, выходившему на бульвар Квиши.

Париж просыпался. В кафе напротив сидели люди, пили свой традиционный кофе с бриошами, листали газеты. За одним из столиков сидела странная пара: смутно знакомая старушка в кресле-каталке с высокой спинкой и кого-то напоминавшая женщина, на вид лет сорока. Откуда здесь знакомые? Кто такие? Хотя после войны многих потянуло в город вечной любви, кого только тут не встретишь.

Женщина неожиданно улыбнулась и помахала ей рукой. Дита помахала ей в ответ. Та что-то начала говорить своей старушке, показывая на окно. Вот уж быть бесплатным развлечением Дита совсем не хотела. Задернула занавеску и отошла от окна.

Зевнула и подумала, что привыкла к Парижу. Ей здесь нравится. Не Одесса, конечно, но чем-то похож, такой же бесшабашный и раскованный. Одесса… Попадет ли она когда-нибудь туда? Увидит ли Памятник основателям города, Воронцовский дворец, любимый Оперный? Выйдет ли на Французский бульвар лениво пройтись, разглядывая прохожих? Наверное, нет. Никогда. Страшное слово какое — ни-ког-да. Сен-Жермен и Люксембургский сад тоже неплохо, да и Гранд-Опера здесь красивая… Нет, наша краще!

Сзади послышался шорох, она хотела обернуться, но когда Натан обнял ее и прижался к ней сзади, замерла, не стала шевелиться.

— Все было прекрасно, дружок, — сказала она. — А теперь мне надо идти на работу…

— Ты больше не будешь мыть полы, — тихо сказал мальчик ей в ухо.

— А на что я буду жить? Смешной ты.

— Я могу заработать на нас двоих, мне платят неплохие чаевые за доставку. И еще у меня есть друзья, которые помогают. А когда накопим достаточно денег, уедем с тобой в Палестину.

Дита удивилась. Повернулась к любовнику:

— Ты здоров, ингале? Какая Палестина? Зачем?

Она увернулась от объятий, уселась на кровать, поплотнее запахнула простыню, непонимающе уставилась на Натана.

— Читала «Altneuland» Герцля?[51]

— Нет.

— Ты по-немецки читаешь?

— Откуда? А ты?

— Да, но это неважно. Важно, что там рассказано, как евреи могут преобразить Землю Обетованную, если у них будет государство. Свое! Собственное, представляешь? С нашими еврейскими законами!

— С ума сошел? Это ты мне, идейной анархистке, предлагаешь ехать строить какое-то государство? Как говорится, затянуть петлю власти на шее трудового народа, неважно, евреи они или нет?

— Нет! Это как раз важно! — Натан забегал по комнате. Учитывая, что бегал он в чем мать родила, то картина была гомерически смешной. Дита не сдержалась и прыснула.

— Не смешно! — мальчик был крайне серьезен, неверно истолковав причину веселья подруги. Видно, вопрос этот был и впрямь для него очень болезненным. — С антисемитизмом покончить невозможно…

— Почему же, — продолжала улыбаться Дита. — Нестор Иванович вполне с ним покончил.

— Ничего подобного! Мы с тобой оба прошли эту войну. Положа руку на сердце: какая армия обошлась без еврейских погромов?

Дита задумалась.

— Вообще-то ты прав. Никакая.

Да и у Махно, что скрывать, случалось, что громили еврейские местечки. Батька этого не одобрял, но — куда деваться, за всеми не углядишь. Маня даже расстреляла одного из бойцов за грабеж, но погромы были. Все хороши.

Натан, наконец, сообразил, что он голый, натянул штаны, не переставая рассказывать о том, какой будет Палестина, когда там соберутся евреи со всего мира и начнут, наконец, жить в своей стране, а не прогибаться под разные «титульные нации». Это будет самое справедливое общество в мире! Это будет истинное народовластие, не тоталитарный псевдо социализм советской России, не кабала капиталистического мира — истинный настоящий социализм. Еврей никогда не будет никого угнетать, тысячи лет в галуте[52] евреи помогали друг другу, спасали друг друга, кто как не они знает, что такое унижение и что такое стремление к свободе и справедливости. Потому и общество, которое они построят, будет самым справедливым и самым свободным.

— Вот тебе твой анархизм в чистом виде! — завершил тираду Натан. — И быть частью этого огромного дела — великая честь! Ради этого стоит жить!..

— Ага! …и умереть. Как выспренно! — воскликнула Дита. — Да кто ж тебе даст построить такое общество?

— Англичане. Лорд Бальфур обещал предоставить евреям национальный дом в Палестине.

— Чтобы англичане по доброй воле кому-то что-то отдали?! — засмеялась девушка. — Какой же ты все-таки наивный, Натан!

— Не отдадут — мы сами возьмем, — отмахнулся юноша.

— «Мы» — это кто?

— Сионисты.

— Это еще кто такие?

— Гора Сион — гора, на которой стоял Храм…

— Да знаю я! Сионисты-то эти — кто такие?

— Те, кто верят в идею собрать всех евреев на земле предков и вернуть ее себе. Представляешь? Вернуть Иерусалим!

И Натан пробормотал на иврите: пусть лучше отсохнет правая рука, чем забуду тебя, Иерусалим[53]!

— Смотри-ка, даже псалмы вспомнил! И как ты практически собираешься это сделать?

— Ты думаешь я один такой? — обиженно воскликнул Натан («Какой обидчивый!»). — Нас миллионы.

— Так уж и миллионы?

— Конечно. Евреев же миллионы на Земле, да и ты сама не знаешь, но уже стала сионисткой.

— Да с какой стати?

— Потому что ты такая же анархистка, как я — римский папа. Скажи, что такое для тебя анархизм?

— Народовластие, — Дита пожала плечами, скинула простыню и стала одеваться.

— Так это и есть сионизм в чистом виде. Власть в нашей стране будет избираться народом свободно и открыто. И выбирать будем самых достойных.

— А арабы? Помоги застегнуть…

— А что арабы? Если они захотят жить в еврейском государстве по еврейским законам — милости просим. Нет — ну, значит, нет. Пусть едут в свою Трансиорданию.

— А британцы?

— Что британцы? У них временный мандат на Палестину. Мандат закончится, и они уйдут.

— А если не уйдут?

Натан внимательно посмотрел на Диту. Помолчал.

— А если не уйдут, то нам очень будут нужны такие как ты.

— Зачем? Детей рожать и щи варить?

— Щи там ни к чему, там другая кухня. Детей бабы рожали во все времена и при любом строе. А ты — боец, у тебя военный опыт, умение стрелять, ну и все такое. Ты будешь учить нас военному делу. В еврейской армии у парней и девушек будут одинаковые обязанности. Так что, мейделе, твое место — там. Поверь. Куда собралась? Сейчас ты никуда не идешь, вечером я принесу что-нибудь вкусное и вина. Продолжим разговор, хорошо?

— Ты точно внук Ротшильда!

— Нет. Но полы ты больше мыть не будешь. Мы уедем в Палестину и будем жить в коммуне, где для всех работы — непочатый край. Мы будем строить свои города, праздновать свои праздники, жить своей, а не чужой, жизнью. Так что решено — вечером вина выпьем за новую жизнь!

— Какой ты быстрый! А ты меня спросил, хочу ли я тащиться с тобой неизвестно куда и неизвестно зачем?

— Известно зачем…

— Хорошо, зачем — известно. А может я не хочу никуда уезжать из Парижа? Может, мне и тут хорошо — об этом ты не подумал, Натан?

Натан изумился:

— Но мы же с тобой…

— Что «мы с тобой»? Ночку вместе провели? И теперь я обязана тебя во всем слушаться и подчиняться? Нет, Натанчик. Говоришь ты красиво, но я-то ничего для себя еще не решила. Дай мне время, ингале. Иди, работай, я на вечер что-нибудь приготовлю.

«Может, он и прав, — думала Дита, пока крупно нарезала картофель и бросала его в кипящую подсоленную воду. — Даже если симпатичный мальчик Натан не сможет прокормить нас обоих, то уж где полы помыть, я всегда найду. Так что какая разница — Париж или Палестина… Интересно, у него пшено есть? Можно сделать кулеш… А, вот оно. Кулеш, конечно, не для вина, зато вкусно. Интересно, что они там едят, в этой Палестине?»

Пока варился кулеш, Дита снова подошла к окну, смотрела на пролетки, немногочисленные автомобили, подумала, что надо сходить на Champs-Élysées[54], давно не была. Пройтись по аллее вдоль проспекта, подышать парижским воздухом. Вот только зачем? Так, надо кулеш помешать, а то пригорит.

Может, и правда, свалить в эту чертову Палестину, чем черт не шутит? Здесь ей не светит ничего, а там, если верить Натанчику, есть смысл заниматься серьезным делом. Настоящим. Все эти еврейские дела ей ничего не говорили, основательно она подзабыла уроки меламеда Рубинштейна, да будет благословенна его память. А еще, когда у евреев говорят о невинно убиенных, то к благословению памяти добавляют: «И да отмстится кровь его!» Хотелось бы, до дрожи в руках, хотелось бы отомстить за тату Хаима, маму Симу, Исайку, мелких…

Она вновь подошла к окну. За окном как всегда простирался бульвар, но не Клиши, а другой, незнакомый, с густо посаженными небольшими деревьями. По обеим сторонам дороги катили странного вида авто, люди сидели в небольших ресторанчиках, пили кофе и пиво, о чем-то разговаривали, отчаянно жестикулируя. Дита распахнула створки окна и в комнату ворвался шум незнакомой гортанной речи, странный, ни на что не похожий. Необычные запахи незнакомой пищи, необычная одежда прохожих, необычные лица. Это и есть Палестина?

Женщина катила коляску, в которой сидела все та же странно знакомая старушка. Откуда они тут? Как попали сюда с Клиши? Или это все еще абсент действует и у нее по-прежнему видения?

Тут потянуло до боли знакомым запахом. Черт, у нее на кухне все пригорело! Да, но немного, не страшно, пусть будет «с дымком», как в походном марше.

Натан сказал, что лучшей местью за гибель родных будет еврейское государство, в котором никто и никогда не будет погибать от ненависти. «А знаешь что, Дита? — сказала она сама себе. — Возможно, он прав. Только тихо и мирно создать свое государство не получится. Не бывало такого в истории, чтобы людям что-то хорошее досталось без борьбы. Натан, конечно, идеалист, там, наверняка не все так радужно, как он описывает, но что меня тут держит? В прекрасном, но чужом Париже? Да ничего. А парень он, вроде, надежный. И славный. Да и вдвоем полегче.

Все-таки ты, Дита, ужасная авантюристка! Мало тебе приключений на это самое место, новых захотелось? Ладно, в степях я уже повоевала, повоюем теперь в пустыне».

Последняя встреча с прошлым случилась у Диты через полгода после того, как она оказалась в Галилее, в кибуце Мааян ха-Хореш, основанном друзьями Натана. Новая жизнь? Хорошо, пусть будет новая жизнь. Только имя себе вернем старое. Вернее, не старое, но свое — Фанни. Натан был не доволен, истинно еврейское имя Иегудит было ему ближе, но он понимал: это не просто смена имени, девушка хочет вернуться к себе. Единственное, что попросил — чтобы имя было двойным, как это принято у евреев. И стала она Фанни-Иегудит. Натан звал ее по-прежнему Дитой, хотя все остальные ребята в кибуце сразу привыкли к «Фанни», Фане. А в самые нежные минуты они по-прежнему были друг для друга все те же ингале и мейделе.

Официально госпожа Фанни-Иегудит Винер была работницей секретариата сельскохозяйственной коммуны: и тут пригодилось умение печатать на машинке! Куда от него денешься. Правда, пришлось осваивать печать на иврите и английском, в секретариате стояли две машинки с разными шрифтами. Иврит для нее оказался попроще — все же что-то из папиных уроков она помнила, а вот английским пришлось упорно заниматься.

Ее супруг Натан Винер занимался выращиванием и упаковкой овощей, но на самом деле был командиром боевого подразделения, а Фанни — инструктором по стрельбе из различных видов оружия. Понятно стало, что никакое государство им в презент не преподнесут, за него придется воевать, и воевать жестоко. Значит, пора евреям учиться и тому, что они подзабыли за двухтысячелетнюю историю рассеяния и скитаний. Под видом овощехранилища кибуцники устроили подземный тир, куда свозилось оружие, добытое правдами и неправдами. Чаще всего неправдами: краденое, перекупленное. Свозили скорострельные английские Lee-Enfield, мощные револьверы Webley, оставшиеся от турок «парабеллумы» и маузеры. Все это было разношерстным, разнокалиберным, требующим на каждый ствол свои патроны, что было проблемой, хоть и решаемой. Главным же, чему следовало научиться — умению всем этим пользоваться. Разбирать, чистить, смазывать и снова собирать. Совмещать прорезь целика с прицелом, быстро и ловко перезаряжать. Вставлять обоймы, исправлять задержки, которые случаются даже в самом надежном оружии. Затаить дыхание и плавно нажать спусковой крючок. И еще надо было ребят и девушек, в жизни не державших в руках гранат, научить их бросать. А где? В подземном тире не будешь, значит, идти в горы, в лес и тренироваться там, каждую минуту опасаясь появления британских полицейских. То еще удовольствие. Но надо. Цель оправдывала риск.

И вот, в один прекрасный день к секретариату кибуца подъехали двое всадников на мулах, спешились и по-хозяйски зашли в контору. Фанни оторвалась от серьезного документа, заправленного в пишущую машинку, подняла глаза на гостей и с удивлением обнаружила, что на пороге каравана, в котором разместилось руководство коммуны, облокотившись на косяк двери, стоит Яков Блюмкин, собственной персоной.

— Фанечка! — улыбается, словно не прошло и дня, как они расстались. — Здравствуй, дорогая! Сколько ж мы не виделись?!

Фаня прикинула, что будет, если сейчас она откроет ящик стола, достанет свой Webley — 11,6 мм, как у крупнокалиберного пулемета! — и всадит Блюмкину все шесть патронов прямо в лоб. Живо представила, как Яшкина голова лопается, и куски ее разлетаются в разные стороны. С трудом удержалась от искушения увидеть это воочию. Нет. Нельзя. Стиснула зубы, спросила:

— Что надо?

— А почему так невежливо встречаем старых друзей?

— Кого-кого встречаем? Это ты «старый друг» что ли?

Яшке, как всегда, нассы в глаза — скажет божья роса. Подвинул к себе стул, уселся без приглашения. Его спутник так и остался стоять у двери, держа руку в кармане. Чекистский телохранитель, что ли? Ну, пусть охраняет яшкино тело, свое бы сохранил. Фаня не знала, какая у него подготовка, но прикинула, что если одновременно открыть ящик стола, выхватить револьвер, упасть вместе со стулом на пол, в падении расстреляв незваных гостей, то у нее больше шансов, чем у этих двоих. Может, и не больше, но все-таки есть шанс, есть. Интересно, зачем он приперся в такую даль? Яшка Блюмкин в Палестине? И не просто в Палестине, а у нее в кибуце? Невероятно. Неужели ЧК — или как они там сейчас называются? ОГПУ? — и сюда свои грязные руки тянут. Ну уж нет.

«Гости», и это видно, натренированы, так ведь и она не вчера за оружие взялась. С одной стороны, жалко, что Натан в поле, с другой — и слава богу, что он мог бы сделать против этих громил? Ничего. Как этих поганцев стража у ворот пропустила-то? Надо будет им по голове надавать. Впрочем, это ж Яшка. Он без мыла куда угодно пролезет.

— Ах, Фаня-Фанечка! — пропел Блюмкин. — Зря ты так. Ты же знаешь, что мне тогда пришлось покинуть тебя не по своей воле, а исключительно по исторической необходимости. Не держи зла, красавица!

— Блюмкин! — восхитилась Фаня. — Ты что, все эти годы был уверен, что проблема в том, что ты меня «бросил»? Ты дурак, что ли? Ты хоть знаешь, что со мной было за все это время?

— Конечно, знаю! — охотно отозвался Яков. — Связалась с эсерами, бежала из Москвы, тогда от голода многие бежали, пробралась на юг. Потом — банда Махно, враг советской власти…

— А вот это — хрен тебе, Блюмкин. Я всегда была за советскую власть. Но без вас, без большевиков, без вашего партийного диктата и откровенного лицемерия.

— То, что ты говоришь, это не советская власть, а анархия.

— Так я и есть анархистка.

— Ой ли, — прищурился Яков. — Помнится, ты была искренней левой эсеркой, нет?

— Так и ты, Яшка, был левым эсером, нет? А теперь пламенный большевик. Чем они тебя купили? Пообещали не расстреливать? Так ты им не верь. Расстреляют и не задумаются. Ни на секунду.

Блюмкин расхохотался.

— Здорово тебя обработали! Думаешь, все большевики звери?

— А что, нет?

— Нет, конечно! Ты ж видишь, меня по всем законам должны были еще в восемнадцатом к стенке поставить, а я — вот он. По сей день живой. И не просто живой, а можно сказать, весьма оживленный. Ибо пока ты в Париже полы мыла, я готовил мировую революцию.

— Божечки, как пафосно! Как же ты ее готовил?

— Ты же не думаешь, что я тебе сейчас возьму и все секреты выложу? Сказал, чтобы ты поняла — мне доверяют. Хоть я чуть эту власть и не взорвал бомбой в германском посольстве. Это — аргумент, не так ли?

— А за что вы несчастного Митю Попова расстреляли?

— Была б моя воля — я бы не расстрелял. Но у партии были свои соображения.

— То есть, совесть, честь, идеалы — пустой звук? Главное — это соображения партии? Вот же ты гад…

— Ругаться можешь, сколько угодно. Но чего ты не понимаешь — к сожалению, хотя девушка ты умная! — когда партия и есть твоя совесть, честь и идеалы, то появляется совершенно другой взгляд на мир.

— Не думаю, что Митю это убедило бы.

— Конечно, нет. Любовничек твой был тупым и прямолинейным матросом, в политике ни хрена не соображал. Хотя и перековался из эсеров в анархисты, ну так это многие делали, тебе ли не знать! — Блюмкин подмигнул Фане.

Фаня взялся за ручку ящика письменного стола.

— Не советую, — покачал головой Блюмкин и покосился на своего спутника. Тот по-прежнем держал руку в кармане. Уверенно держал, расслабленно. Фане был знаком этот расслабленный вид, такие — они самые опасные. Да, пожалуй, этот парень будет круче, чем она думала. Подождем. Надо же, Яшка с собой подмогу привел! Боится ее, одесскую барышню, бывший боевик еврейской самообороны. Даже приятно!

Убрала руки от ящика, развела показала визитерам.

— Вот и умница, — подытожил Яков. — Соображаешь.

— Хорошо. Живи пока. А с какой целью ты приперся-то? Как ты вообще в Галилее оказался?

— Тебя искал! — и заржал. — Нет, правда. Есть тут одно дело, которое я хочу с тобой обсудить… Может, выйдем, пройдемся? А то сейчас сюда набегут твои, неудобно получится.

Прав. Ничего не попишешь. Хотя ребята сейчас были бы очень кстати. Но и быть «застуканной» наедине с большевистским агентом ей совсем не улыбалось.

— Пойдем, пройдемся. Только револьвер возьму. На всякий случай. А то от вас всего ожидать можно. И своему громиле скажи, чтобы не дергался, я ни тебя, ни его убивать не буду. Пока.

Блюмкин снова расхохотался.

— Вот за это я тебя и любил! За норов наш одесский.

«Любил! Вот поганец! Мог бы и „люблю“ сказать, хотя мне его любовь сто лет не нужна!» — Фаня смотрела на погрузневшего обрюзгшего Яшку и пыталась представить, что когда-то целовала эти толстые губы, позволяла себя ласкать этим коротким пальцам… Про остальное и думать не хотела, оборвала себя: «Все!»

Они вышли к кибуцному забору, вдоль которого шла патрульная тропа. Арабы из соседней деревни их не беспокоили, охотно давали советы по земледелию, вели простой обмен товарами, правда, восторга от внезапного появления шумных соседей не выражали. Соблюдали нетралитет, вот только поручиться, что так будет всегда, никто не мог, поэтому по ночам, ребята дежурили, патрулируя по этой тропе границы поселения.

— Вот что, Фаня. Все эти ваши еврейские дела — это, конечно, хорошо…

— Ваши? А ты сам-то кто?

— Я, Фанечка, революционер, мне эти глупости — нация, земля, вера — вообще ни о чем не говорят. Для меня, как и для товарища Троцкого, наций не существует. Есть борьба классов, угнетенные против угнетателей, эксплуатируемые против эксплуататоров. А эта ваша страсть к выпячиванию национального — дурь. Тем более, что национальность от самого человека не зависит, где родился, тем и стал. Где тут повод для гордости? Главное — идея, а не факт рождения в той или иной семье. И как ты, умная, опытная женщина, этого не понимаешь, для меня загадка.

— Ты тоже много чего не понимаешь.

— Считай как хочешь. Партия — да не вздрагивай ты так! Да, сегодня ВКП(б) — единственная реальная сила в этом мире, и мне этой партией дано архиважное задание. Тебе могу сказать, потому что доверяю…

— Я ж не предатель, как некоторые.

— Опять ты за старое. Брось. Не о том думаешь. Мы готовим пролетарскую революцию на Ближнем Востоке.

— Кто это «мы»?

— Не задавай глупых вопросов. Готовим и сделаем. Ты даже не представляешь, сколько людей здесь стремятся стать большевиками Палестины!

«Не дай бог! — подумала Фаня. — Хотя… Он прав, паразит. Может и не большевиками, но сторонников советской власти тут немало. Ох, натворит Яшка дел с его энергией и бессовестностью!»

— Мы очень внимательно следим за ситуацией, — продолжал Яков. — Британцы на Ближнем Востоке не нужны ни нам, ни вам. Значит, наши цели совпадают. В современном мире главное — информация…

«Похоже, они и правда серьезно за нас взялись. Говорит, как по писаному. Интересно, скольким людям он уже задурил голову этими майсами?»

— Я уже привлек к работе нескольких ребят, надежных, верных, готовых идти до конца. Эти ребята дают мне возможность понять общую картину и выработать план действий. А действовать мы будем, как ты понимаешь. Рано или поздно, но будем. И победим. Мы всегда побеждаем.

«Да уж, победители. А после победы начнете расстреливать „буржуев“ в Палестине? Начнете. Для вас же нет ни братьев, ни родных, только соратники и попутчики. Надо в штабе движения предупредить, что они тут начинают паутину плести. Если они и туда не проникли»…

Услышала, оторвавшись от своих мыслей:

— И мне нужен свой человек тут, на севере, который бы информировал меня о происходящем…

— Блюмкин, ты мне твоим агентом предлагаешь стать, что ли? Совсем с головой плохо? — изумилась девушка.

— А ты подумай. С кондачка не решай. Привыкла у Махно рубить с плеча, — он подмигнул девушке. — Я ж не царская охранка. Меня скоро отзовут, но здесь останутся мои люди. И я бы хотел, чтобы ты — да-да, Фанечка, именно ты! — нам… нет, мне! помогла. Вы же тут на самой границе. Вон там — он ткнул пальцем в сторону гор. — французские Ливан и Сирия, вокруг — британская Палестина и эмират Трансиордания. Все это — в двух шагах. Надо же нам знать, что мировая закулиса замышляет, а вы тут на месте поможете разобраться.

— Яшка, остановись! Не будет этого ничего.

— Будет, будет. Нас и само сионистское движение интересует, особенно, его левое крыло, с ними легче будет сотрудничать. Наблюдательному человеку, такому как ты, здесь цены нет… Ну, и все это не бесплатно, конечно, ты ж понимаешь.

— Яков Блюмкин! — Фаня стиснула зубы. — Вот на этом месте замри окончательно и бесповоротно, хорошо? Потому что дальше может быть весьма неприятно для всех. Ты сейчас меня очень оскорбил. Так оскорбил, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы в ответ не оскорбить тебя и словом, и действием. И горилла твоя мне не помеха. Может он меня и убьет, но ты умрешь раньше, поверь. Стреляю я хорошо, твоя школа. И ты сейчас жив только потому, что когда-то…

— Фанечка, я же тоже все помню! Не дури! Подумай! И не обо мне, и не о том, что у нас было когда-то. Ты подумай о своих будущих детях…

— Не подумаю. Детей у меня не будет. И если ты знаешь, как я попала к Мане, то знаешь, почему.

— Перестань! Медицина сейчас на таком подъеме… Хотя я тебе очень сочувствую. Но хорошо, оставим это. А вот придет революция на Землю Обетованную — что собираешься делать?

— Всеми силами бороться, чтобы она не пришла. Особенно та революция, о которой ты говоришь — с расстрелами, тюрьмами и вождями. Это вы там у себя в эти игры играйте, раз уж удалось победить. А нас оставьте в покое.

— Ты же знаешь, что не оставим. И если люди сами не поймут, что для них правильно, а что нет — то их заставят понять.

— Штыками и пулями? Как в России?

— Один из вариантов. Потому что революцию в лайковых перчатках не делают! Для достижения цели хороши все способы.

— Это тебе твой Троцкий сказал?

— А что Троцкий? Лев Давидович — великий человек. Можете ехидничать и ненавидеть его сколько угодно, но это он разбил и белых генералов с адмиралами, и петлюровцев, и поляков, и Махно твоего.

— С поляками, положим, не так гладко получилось.

— Да. Но до Варшавы дошли? Дошли. И до Берлина дойдем. И до Парижа с Лондоном. Так что — или ты с нами, или придется тебе с твоим Натанчиком в Антарктиду бежать. И пока мы туда не доберемся, сможете ещё какое-то время пожить. А потом — всё. Придем и в Антарктиду.

Фаня прислонилась к высокому дереву, какое-то время молчала, думала. Блюмкин улыбался, неправильно расценив ее задумчивость.

— Вот что, Блюмкин. Зря ты улыбаешься. Я не знаю, как в твою голову закралась безумная идея меня завербовать, да еще и денег предложить. Похоже за те пять лет, что мы не виделись, то ли ты основательно поглупел, то ли сильно меня подзабыл. И пока я не передумала и не решилась тебя, скотину, убить, вы сейчас двое делаете кру-у-угом! И топаете к своим мулам. А, и последнее: если кто-то от тебя ко мне придет и начнет какие-то приветы передавать, я его тоже британцам не выдам. Я его просто убью. Ты меня знаешь — я это сделаю. А теперь пошел с глаз моих долой, и чтобы я тебя больше не видела. Никогда.

ГЛАВА ПЯТАЯ. КРЕДИТНАЯ КАРТА И ЧЕКОВАЯ КНИЖКА. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

— И никогда больше его не видели? — ахнула я.

— Нет, конечно. Большевики его расстреляли в 1929. Они всех расстреливали, так неужели бы Яшку пожалели? Тем более, что предателей и перебежчиков не любят нигде. А тут он еще с опальным Троцким связался. Может, по заданию, а может и нет. Думаю, что по заданию, а не по тяге душевной. Мне трудно поверить, что он вдруг встал на сторону изгоя. Он бы скорее переметнулся на сторону победителя, но в жизни всякое бывает. Парень-то он был отчаянный.

— Вам его жалко?

— А как ты думаешь? Жалко, конечно. Первого всегда помнят.

Это точно! Я своего Витю помню очень хорошо, хотя, сказать, что это был фантастический секс, никак не могу. Да и откуда было взяться этой фантастике? Два школьника, выпившие и дунувшие косячок. Был потом в моей жизни и получше секс, а Витю все равно помню. Что с ним сейчас, интересно? Все про багульник поет или что-то свежее уже написали? Ну да, свежее, когда уезжала, было про Фаину-ай-нану. Видно, уже тогда ноосфера мне намек делала, мол, будет у тебя своя Фаня. Ага, и группа Комбинация про «два кусочека колбаски» тоже с намеком пела, да, Таня?

Куда только мысли не заведут! Это все от безделья, решила я и ринулась заниматься хозяйством. Жидкий овощной супчик, пюре, паровые куриные котлетки — все, что Фанечка терпеть не может. Ей дай волю, она бы на одних кебабах жила, но нам сие не дозволено. Так что и я с ней похлебаю вегетарианского и полезную котлетку съем. Стройнее буду. Как Фаня моя в свои двадцать лет.

Я никогда не была в Крыму, но сейчас это было не важно. Не обратив на меня внимания, проскакали несколько всадников. Вслед за ними прогрохотал броневик, немилосердно воняя сгоревшим бензином. Слава богу, ни те, ни другие не заметили странную женщину с нездешней стрижкой. Правда, одета я была, как все: неброско. Босая, в какой-то драной рубахе с матерчатым пояском, в широких штанах. Кажется, это называлось тогда «порты».

Маня строго-настрого наказала: оружия с собой не брать, ничем себя не выдавать. Но когда ее вывели из покосившейся глиняной хаты, избитую, в окровавленной нижней рубахе, повели куда-то со связанными за спиной руками, я смертельно пожалела, что нет со мной моего тупорылого мопсика. До слез. Они прошли рядом со мной, с пистолетом я бы точно с конвойными справилась, а так — никаких шансов. Маня скользнула по мне деланно равнодушным взглядом и отвернулась. И уже отвернувшись, незаметно для конвоиров отрицательно покачала головой: не надо, Таня. Двоим погибать незачем. Живи.

Они скрылись за поворотом и только тогда я рухнула в канаву у дороги и заревела в голос. Я даже представлять не хотела, что там с ней сделают, нельзя, невозможно. И что я теперь Фане скажу, когда вернусь? Что видела, как ее вели вешать и ничего не сделала? И я направилась в сторону Евпатории, к своим подпольщикам.

Стоп! Что это было?

Это теперь меня так и будет бросать туда-сюда? Почему я чувствую все как будто я Фаня, я понятия не имею, как выглядела Маня, с трудом представляю, как выглядела моя бабуля, когда была не бабуля, а «солдат революции», почему же все это происходит со мной?

Я, конечно, читала кое-какие книжки про «попаданцев» — тех, кто каким-то образом попадает в другое время, в другое измерение. Только там они все, как один, делают много полезных вещей, изменяя ход истории. А что делаю в этом прошлом я? Я — живая женщина из плоти и крови. Но ведь и там, в прошлом, я была точно такой же. Очень странно. И не дает покоя мысль: а чтобы сделала Фаня, если бы она была там, в Крыму, на моем месте? Попыталась бы спасти подругу, как та спасала ее? Только что она могла сделать? Ничего. Но и ничего не делать было нельзя.

Так я размышляла, развешивая белье на крохотном «техническом» балкончике. Как говорится, одно из достоинств Израиля — белье быстро сохнет, хоть пять раз на дню стирай. Вот я и стираю как проклятая, слава богу, машинка, хоть и старенькая, но справляется. При чем тут белье? Я ж о тех странностях, которые начали со мной происходить после рассказов бабули.

Каким-то странным образом мысли перескочили в мое настоящее. Куда я вчера задевала пароварку? Недавно же готовила какую-то безвкусную гадость. Всегда здесь стояла, а теперь нет. Ну и где? Вот идиотка! Я ж ее внутрь газовой плиты засунула, где она сроду не была. Спрашивается: зачем? Все про мальчиков думаешь, прямо как подросток, вроде Эден.

Хотя Эден-то, похоже, уже не только «думает». Тут девочки быстро созревают. Говорят, морской йод так действует. Дочке Томера пятнадцатый год всего, а грудь — как у восемнадцатилетней. Фигурка еще угловатая, но оформляется потихоньку. Так что нынешние четырнадцать — это как наши шестнадцать. Ну да, мне как раз шестнадцать тогда и было, несостоявшейся Сюзи Куатро. А Фаня в свои шестнадцать что делала в Одессе? Помогала маме Симе по хозяйству? Ой, только не надо меня в то прошлое перекидывать, хорошо? Я и здесь-то с хозяйством еле справляюсь.

Интересно, что за парень у Эден, для которого мы разучиваем достаточно серьезную вещь, которая, похоже, станет культовой, как и Кобейн с его подростковым духом. Смешное название и у этой песни, и у этой группы, а вот текст и музыка совсем не смешные. Хоть это тоже стопроцентно гормональное творчество, но в хорошем смысле, судя по тексту, который девочка мне притащила. Теперь у Эден «зеленый период» — то есть, часть недавно отросших волос выкрашена в ядовито зеленый цвет. Как волосы и усы Ипполита Матвеевича Воробьянинова после обработки контрабандной черной краской для волос, сделанной на Малой Арнаутской. Там, где Фаня жила. Посмотреть бы на эту Малую Арнаутскую. А есть ведь еще и большая! И Дерибасовская! И угол Ришельевской! Все как в этих смешных «дворовых» песнях, которые и сегодня помнят, хотя поют совсем другие вещи. Я представляю, как это в буквальном смысле зеленое создание возьмет гитару и начнет проникновенно сообщать своему мальчику, что она урод, слизняк, что пресмыкается перед ним, но как раз этим и хочет привлечь к себе внимание[55]. В оригинале вообще-то поется от лица парня, но по-английски петь можно в каком угодно лице. Удобно. Эх, где мои 16 лет! Как вспомню эти страдания ни о чем, это ощущение, что если сейчас не случится вот этого — то потом уже все, ложись и помирай, никогда ничего не будет. Мы только волосы в зеленый цвет не красили, а так — все то же самое. Те же страсти, когда кажется — мир рушится. Бедная девочка! Но через это все проходят. И ты пройдешь. Так что пока варила обед, а Фаня что-то читала, я подошла к органиту и быстренько подобрала мелодию. Да, просто, элегантно, мелодично. Мальчику понравится.

Ну ты сама-то чисто как подросток, все о любви, да о любви, угомонись, Татянконстинна! В жизни много интересных вещей, кроме любовных игр. Это каких таких вещей, а, Таня? Варить мужу борщи, стирать его вещи, надраивать квартиру к его приходу, чтобы все было «как у людей»? Ты же в тысячный раз задаешь себе этот вопрос и в тысяча первый раз отвечаешь: увольте. Хорош метаться. Успокойся и делом займись.

— Таня!

О, легка на помине.

— Что, Фаня?

— У вас сегодня есть урок с Эден?

— Да, в три, когда придет из школы.

Я Фаня об этом вчера говорила, но она не помнит. Она вообще в последнее время стала многое забывать, это меня волнует, признак тревожный.

— Что вы сейчас разучиваете?

— Учимся подбирать на слух. У нее хороший слух, Фаня, она способная девочка.

— Да, я заметила. А Томер когда придет?

— Понятия не имею.

Томер? А с какой стати должен прийти Томер?

— Он не звонил?

— Нет. А должен был?

— Да. Я просила его привести хорошего нотариуса.

Нотариус — это когда завещания пишут?

— Фаня, зачем вам нотариус?

— Много будешь знать — скоро состаришься. И станешь такой, как я.

Ага, это мы еще и шутим?! Ну, ладно. Это ваши с внуком дела. Я в них не лезу. Целее буду.

В общем, была права: пришли Томер с каким-то мужиком, пошли, закрылись у бабули в комнате. Неудавшийся любовник сделал вид, что он занят очень серьезным делом, на меня старался не смотреть. Какие они все одинаковые, эти мужики! Ну и славно. Крикнула им через дверь, что пошла в магазин, и двинула на улицу.

Собственно, в магазин мне идти было незачем, у нас по большому счету все есть, просто раз выдалась такая возможность — кто-то посидит с Фанни, так хоть на улицу выйти. Спустилась на площадь Республики, села на скамеечку под деревом посреди огромного круга. Тепло, но не жарко. Ветерок обдувает — красота! Сижу, подол повыше поддернула для загара, глаза закрыла, стараюсь ни о чем не думать.

— Мы с тобой все время будем случайно встречаться? Судьба, однако!

Открываю глаза — Леха! Одернула подол.

— Леха, да блин! Ты за мной следишь, что ли?

— Не поверишь — не-а, не слежу, чистая случайность. Проезжал мимо, гляжу — сарафанчик этот я где-то уже видел. Дай, думаю, пригляжусь. И точно — старая знакомая.

— За «старую» — ответишь! Значит, мимо проезжал?

— Ну да. Я ж тут рядом живу. Машину купил, теперь катаюсь, наслаждаюсь.

— Да ты что?! Какую?

— Ничего оригинального: как все израильтяне — подержанную Субару.

— Показывай!

Не сказать, чтобы я хорошо в машинах разбиралась, но Субару в Израиле столько, что их я уже научилась отличать от других марок. И у Лехи теперь точно такой же автомобиль, «как у всех»: серо-голубая машинка с приплюснутым как у щуки носом.

— Поздравляю с обновкой!

— Спасибо! Хочешь прокатиться?

Было бы здорово, конечно. Но как со временем? Вдруг они меня там потеряют? Но соблазнительно.

— Кондиционер есть?

— Обязательно! — рассмеялся Алекс.

— Ну, давай, кружок сделаем, только быстро, меня Фаня ждет. Обновим твою щучку.

— Кого?

— Щуку — посмотри, у нее капот похож на щучью голову.

— А и правда! — рассмеялся кавалер. — Вот девочка моя и получила имя — «щучка».

«Лишь бы не сучка!» — подумала я и уселась в машину, как леди — бочком. Леха завел двигатель, включил магнитолу. Зазвучала ритмичная музыка, приятный мужской голос запел на иврите что-то страстное. Кстати, очень круто!.

— Кто это поет?

— Ты что, не знаешь? Это Шалом Ханох[56]! Никогда не слышала?

— Нет.

— Странно. Эта вещь во время войны в Персидском заливе звучала из каждого утюга.

— Меня тогда в Израиле не было. А про что он поет? Я не разбираю слов, сложновато со слуха. Только «каха ве каха»[57] слышу.

Леха крутил руль, помолчал, глядя прямо перед собой.

— «Я все время думаю о тебе, даже когда тебя нет рядом. Я люблю тебя, какой бы ты ни была: люблю, хоть такую, хоть сякую… Я умываюсь, закрываю глаза, и фантазии текут, как эта вода по лицу. Ты во мне всегда и везде, ночью и днем. Мы не виделись уже четырнадцать дней. Надеюсь, ты услышишь меня и простишь».

— Как романтично! — протянула я и тут же подумала: ну что я за циничная сука. Он с таким значением это все переводил, намекал буквально, «и так, и сяк», а я взяла, да издевательски отреагировала. Обидела хорошего парня. Вот так со мной всегда, сама себе не рада.

Так в молчании и доехали до нашего дома.

— Давай, Леха, счастливо! Отличная машина, поздравляю. Как-нибудь еще покатаемся, ладно?

Да хрен там, так не сгладишь ситуацию. Кивнул и уехал. А собственно, что я так переживаю? С одной стороны, черт с ним. С другой — жалко, конечно. Мне всегда неприятно, когда я сама виновата.

Дома, пока не забыла, подобрала эту «Каха ве каха». Мелодия симпатичная, аккомпанемент — два аккорда. Ну, а зачем усложнять-то? Джон Леннон вообще песню на одном аккорде построил[58], а она — шедевр.

Эден выскочила из бабушкиной комнаты — пришла уже!

— Ты что играешь? Каха ве каха?

— А ты ее знаешь?

— Конечно. Это для стариков.

Вот и решай, Татьяна Константиновна, плакать тебе или смеяться. Ладно, проглотим и будем разучивать песню про пресмыкающегося слизняка. Вот это как раз для молодых.

Томер с нотариусом ушли, он мне так сухо кивнул на прощание, ну, и я повела себя как неприступная красавица, еле подбородком дернула. Ничего, ему полезно, обойдется. В принципе, все они обойдутся. В данный момент нам с девочкой важнее правильно построенный аккорд.

Однако ноосфера сегодня решила пошалить и подкидывать бедной Тане все новые и новые сюрпризы. Не успел Томер уйти на пороге появился Игаль Лапид собственной персоной.

— Чего приперся? — как можно ласковей спросила я, придерживая дверь и не давая ему войти. А этот скот отвечает:

— Я не к тебя. Я к Фане, — отодвигает меня и проходит в квартиру. Осмелел-то как! С чего бы это?

Ах, к Фане, ну и иди к Фане. Села рядом с девочкой, а та на меня во все глаза смотрит: как же, у нее на глазах разворачивается взрослая любовная драма. Наклонилась к моему уху, прошептала трагически:

— Тания, почему он пошел к бабушке?

— Оставь, Эден, это для стариков!

Думала, она обидится. Ничего подобного, в этом отношении израильтяне куда проще наших хитровыдуманных соотечественников, которые способны сами себя накрутить из-за высосанных из пальца проблем. Скажем, ироничного отношения к их любимой песне. А эти — даже подростки — спокойно относятся к таким шуточкам. С ними проще.

— Таня!

О, понадобилась им! Подмигнула Эден:

— Сейчас все выясним! — и отправилась к бабулечке беседовать с бывшим муженьком.

— Игаль сейчас тебе все расскажет! — гордо сообщила Фаня и повернулась к гаду этому. Я округлила глаза и приподняла бровь: ну? И?

— Смотри, Таня. Я все проверил. Нам нужно с тобой официально оформить наш брак в МВД.

Вроде, обсуждали уже, нет?

— Так за чем же дело стало?

Тут он затараторил, употребляя плохо знакомые мне слова, типа, «апостиль» и все такое. Оказывается, в израильском МВД необходимо официальное доказательство того, что люди действительно живут вместе и, кроме этого, что они официально зарегистрированы, не важно где. Так как мы в розовый период нашей страстной любви все же доперли «расписаться» в Краснотурбинске, но не удосужились оформить его в здешнем МВД, то теперь нужно просто прийти и показать наше свидетельство о браке (черт, а где же оно? Вроде забирала с той квартиры вместе со всеми бумагами) и представить документы, свидетельствующие о совместном проживании — фотографии, общие счета и тому подобное. Тут я, конечно, не удержалась:

— Имеется ввиду тот общий счет, который описан Налоговой, и те твои долги, которые ты на меня повесил и сделал общими? Да, это будет верным доказательством крепости нашей семьи. Никто не заподозрит подвоха!

— Таня! — возмущенно воскликнул мой муженек. — Я же все долги закрыл, все оплатил, счет разблокирован…

— Да ладно?! — радостно воскликнула я. — Значит я могу теперь пользоваться нашим общим семейным счетом? Замечательно! Где моя чековая книжка и кредитная карта?

Игаль замялся. Но тут в ход вступила тяжелая артиллерия в виде моей Фанечки, которая соображает быстрее нас обоих, вместе взятых.

— Да, Игаль, Таня права. То, что у нее есть кредитная карта, оформленная на ее имя, вполне может служить доказательством совместного ведения хозяйства.

Тут Игореша мой совсем сник. Понятно, кому ж охота американским богатством делиться?! Но Фаня с ним еще не закончила:

— И как ты собираешься объяснить в МВД, почему вы за два года не удосужились оформить брак в Израиле?

Так, бабуля! Жги! Ваша версия, господин Лапид!

— Срочный отъезд по делам в Америку? — робко спросил муженек.

«Выезжаю с докладом в Новохопёрск на заседание Малого Совнаркома. К обеду не жди. Твой Суслик», — вспомнила я любимую книгу и прыснула, почувствовав себя мадам Грицацуевой. Игаль покосился на меня, но благоразумно промолчал.

— Слабенько, но может и получится, — проговорила Фаня. — А ты, Таня, как думаешь?

Я пожала плечами. А что мне тут думать? Вы тут все законы знаете, а кто я такая? Обычная нелегалка, которая моет-стирает-готовит, а еще меняет старушке памперсы, потому что в 90 с лишним можно и не заметить, что обделался. Вы моего мнения спрашиваете? Так у меня его нет. Вы же уже за меня решили, что и как, ну так и дальше решайте. От меня-то что требуется? Одобрения ваших шагов?

— Делайте, как считаете нужным, — постаралась я облечь эти мысли в вежливую форму.

— Игаль, назначайте очередь в отдел иммиграции МВД, — решительно потребовала Фаня.

И Игаль назначил. Буквально через несколько дней мы, как два голубка, сидели перед довольно молодой тетей восточного вида, внимательно изучавшей наши документы, при взгляде на которые у меня по-прежнему крутилось в голове слово «апостиль». Сижу и прикидываю, как бы это слово приспособить для названия произведения искусства — оно такое красивое! «Это сладкое слово — апостиль»! Звучит! «История одного апостиля» — тоже неплохо. «Двенадцать апостилей» — вообще гениально! Дурью маюсь? Ну да. А чем мне еще там заниматься во всей этой апостилиаде? Головой кивать? Я и киваю. А муж мой, Игаль, все выкладывает: заверенный перевод свидетельства о браке, банковские распечатки нашего общего счета, фотографии из Краснотурбинска, где я, счастливая, выхожу из ЗАГСа с букетом в руке. Хорошо хоть фату не нацепила. А вот перед вами фотографии с того единственного раза, когда мы на Кинерет ездили, вот мы с Игалем сидим у мангала с шашлыками — ужас, какая я там толстая! — пиво пьем. Это потом все покатилось в тартарары, а тогда мне было очень даже хорошо. Спокойно и надежно. Знать бы заранее, как тебя жизнь треснет. И что бы ты тогда сделала, Таня? Так и сидела бы на попе ровно, считая копейки и дни до выходных? Наверное, все же нет. Так, что там у нас? Ага, вот тебе, тетя, письменное свидетельство от Фани и Михаль. Зачем я тогда, дура великовозрастная, про Томера вспомнила? Он-то что может свидетельствовать? Только спалилась зря, до сих пор неудобно.

Хорошо, что я перед зданием МВД сообразила сказать Игалю:

— Моя кредитная карта и чековая книжка… Сюда!

И протянула руку. Он смешался, посмотрел на меня… Что, не ожидал, что я свои права качать начну, взглядом выразил что-то вроде «мало я для тебя сделал, сучка? Мог бы вообще тебя бросить!» — да и хрен с его взглядами. Главное, карточку и чеки выдал. А куда он денется? Правильно, кстати, сделал, что выдал, потому что эта чиновница строго обратилась ко мне и потребовала доказать общность нашего банковского счета. Я и предъявила эти доказательства, небрежно достав их из сумочки, словно они там все время лежат себе, ждут хозяйку. И на Игаля посмотрела: мол, понял теперь, кто из нас сука, а кто проявил ум и сообразительность.

Тетя поинтересовалась договором на аренду квартиры, и муженек ей, конечно же, продемонстрировал, что в договоре указаны два имени и под ним стоят две наши подписи. Специально таскался ко мне за подписью, благо коллег-риэлтеров у него осталось видимо-невидимо. Интересно, а это реальная бумага или очередное жульничество? Если такая квартира существует, вселюсь-ка я в нее на полных правах. И хрен мне кто что скажет. Да ладно, куда я вселюсь? Он же там сам живет, наверное. А Фаню на кого оставлю? То-то и оно. Тут он правильно рассчитал.

В общем, сказали нам, что дело наше на рассмотрении, о результате сообщат, выдали мне документ об этом радостном событии, так что с этой минуты я нахожусь в Израиле официально и легально. Правда, всего лишь до решения комиссии, иди-знай, каким оно будет, но не важно — ощущение совершенно другое. «Еще не израильтянка, но уже — человек», — подумала я. Выспренно? Да. Зато верно. Кричите: «Ура!», Татьяна Константиновна!

— Посидим, отметим это дело? — поинтересовался мой не то реальный, не то фиктивный муж. Да почему же «реальный»? Реальным ему быть больше не светит. Забавно, что Томер был прав: решением моей проблемы стал фиктивный брак.

— Нет.

— А что так резко?

— Не заслужил.

— Я не заслужил? — изумился Игаль. Надо же, он еще и возмущается! — Я, между прочим, делаю все, чтобы исправить свою ошибку…

— Ошибку? Ты так это называешь? Не хватало еще, чтоб ты не делал все возможное и невозможное!

— Да? А если бы я не появился? Вернулся бы из Америки и не пришел бы к тебе, ты бы и не узнала никогда, что я в стране. Но я пришел…

— То есть, ты считаешь, что поступил благородно?

— А ты так не считаешь?

— Нет. Ты сделал единственное, что должен был сделать, и не надо это ставить себе в заслугу.

— Хорошо, могу не ставить. Если ты так хочешь, я сейчас снова исчезну, и ты опять останешься у разбитого корыта. Ты этого добиваешься? Остаться без статуса, без прав, без денег?

Ах, какая же ты скотина все-таки!

— Ты меня шантажировать вздумал, что ли? Нет, Игореша, ничего у тебя не выйдет! — специально так сказала, знаю, что он бесится, когда его «Игорешей» называют. — Я тебя, поганец, тогда урою так, что мало не покажется. Ты забыл, что у нас общий счет, на котором сейчас есть денежки и немалые? Не забыл? А хочешь я сейчас пойду в банк — вот прямо сейчас — и потребую, чтобы чеки были действительны не с подписью одного из нас, а исключительно с двумя подписями? Нет, не хочешь? А хочешь я потребую, чтобы половина денег на счету нашем общем была переведена на мой личный счет, который я открою в этом же банке? И этого не хочешь? А хочешь, я стукну в Налоговое управление, что ты выписал нашему хозяину чеки без покрытия, и он был вынужден обратиться к судебным приставам? Хочешь? Нет? А что так?

— Таня, это подло!

— Да ты что?! А шантажировать меня, бедную вдову, не подло?

— Ты не вдова.

— Так ведь это быстро можно устроить.

— Теперь ты мне угрожаешь?

— Ни в коем случае! Сообщаю тебе различные варианты развития наших с тобой отношений, только и всего.

— Я же пошутил, а ты взъелась сразу! Перестань, Танюша.

— Еще раз назовешь меня Танюшей — и я быстро стану вдовой. Понял?

— А как тебя называть? Татьяна Константиновна?

— Как вариант.

— Ну, хорошо, Татьяна Константиновна, — улыбнулся этот гаденыш. — Вот я и предлагаю вам посидеть в кафе и там обсудить развитие наших отношений.

— Не будет никаких отношений, уясни это уже. Ты легализуешь меня в этой стране, я продолжаю экономить деньги, чтобы совершенно официально улететь отсюда к дочери, и уже там, в России, оформлю развод в одностороннем порядке. Общих детей у нас нет, так что это будет быстро и безболезненно. Это единственное развитие отношений, которое у нас может быть.

— Тань, да не пори ты горячку! Я понимаю, ты злишься, это справедливо, я поступил как подонок, но я хочу все исправить. Вспомни, как нам было хорошо раньше!

— Игаль… — сказала я тихо и вкрадчиво.

— Что? — так же тихо переспросил он.

— Иди на хуй!

Повернулась и пошла. Грубо? Грубо. Переживет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВОЗМЕЗДИЕ. ПАЛЕСТИНА, ГАЛИЛЕЯ, 1929

Первый натиск они отразили. Когда погромщики стали приближаться к кибуцу, Фаня приказала дать предупредительный залп поверх голов. Это подействовало, арабы с криками побежали обратно в деревню, но было ясно, что они обязательно вернутся. С этими-то налетчиками они справятся, но ее больше волновали ребята в поле, там с ними Натан. Правда, у них есть оружие, но погромщиков целая толпа, а кибуцников — неполный десяток. Так что Фаня отрядила пятерых ребят с винтовками и хорошим запасом патронов (почти все, что у них было) остановить какой-нибудь рейсовый автобус (неважно какой), высадить пассажиров (ничего, дорогие, придется потерпеть, времена сейчас такие) и на всех парах мчаться забирать ребят с поля. Остальные кибуцники с револьверами и бомбами были расставлены по периметру с указанием шуметь как можно громче, если увидят погромщиков. Сил мало, нужно маневрировать.

Детей и женщин отправили в убежище, заваленное огромными базальтовыми валунами. Ворваться туда враги не смогут: железная дверь надежна, выдержит даже взрыв гранаты. Воды и еды там на несколько дней. Осталось дождаться тех, кто работал в поле — и все, можно держать оборону. Фаня вышла к воротам, улыбнулась мальчишке в будке, выставившем ствол винтовки из окна. Поправила ему приклад, молча показала, как держать правильно, похлопала по плечу: не волнуйся, им не прорваться, когда такой богатырь охраняет въезд в кибуц! Богатырю было лет 19, бледный, неумелый и пугливый, не отошедший еще от «иудейска страха», только недавно из галута, пороху не нюхал. Ну, таких тут большинство. С боевым опытом — она одна. Натан хоть и был в действующей армии, но всего лишь в пропагандистах ходил. Если арабы ломанутся всей деревней — не сдержать. Сомнут и забьют насмерть, хоть есть боевой опыт, хоть нету. Но тогда останется одно — забрать с собой в ад как можно больше погромщиков. Есть еще робкая надежда их напугать. Хотя шансов мало. Они прекрасно знают, сколько нас тут, так что… Ладно, что гадать, посмотрим.

Нащупала свой Webley пушечного калибра. Пятерых она уложит. Шестой патрон — себе. И улыбнулась пафосу такой мысли. Никогда себе не оставляла последний патрон, даже не думала об этом, когда поливала из пулемета немцев, петлюровцев, белых, красных, а тут, смотри-ка, размякла. Хрен вам, а не Фанни-Иегудит Винер. Мы еще повоюем.

Армия у нее, конечно, та еще, слабовата. Это не Манин отряд сплошных головорезов. И не Митин дисциплинированный и обученный полк. У нее всего лишь мальчишки и девчонки. Смелые, отчаянные, безрассудные, но она таких навидалась в степи — вот их как раз и выбивали первыми. И хорошо, если смельчаки успевали хотя бы раз выстрелить. Она своих воинов учила: в пекло не лезть, голову держать холодной, оценивать ситуацию, отстреливать вожаков. Один выстрел — один враг. Но это в теории красиво звучит, а на практике… Фаня, глядя на них, вспоминала себя, как переживала, сможет ли убить человека. Она смогла. За этих детей поручиться не может. Но других-то нет. Так что — хочешь, не хочешь — а это твое войско, с ним и воюй. Еще раз проверила, правильно ли расставила бойцов — вроде правильно. Ну, практика покажет.

Вдали раздался натужный вой двигателя, автобус подъезжал к кибуцу, поднимался от шоссе к воротам. Мигнула юному стражу: возьми на прицел — вдруг это арабы захватили транспорт? Тогда — огонь. А пока смотрим в оба. Сжала рукоятку револьвера.

Автобус подъехал ко входу в поселение, остановился. Из дверей вышли ребята те, кого посылала. А Натан? Его не было. Старший группы, Аврум, потоптался, выпрыгнув из дверей, долго не решался, но все же пошел к Фане. Она сразу поняла: был бы Натан там, в автобусе, то уже бы выскочил и побежал к ней, захлебываясь от возбуждения, стал бы рассказывать, как они отразили атаку арабских погромщиков. А раз он не вышел, то там его нет. Оставалась надежда, что он еще в поле, но Фаня понимала, что это глупо. Ребята бы привезли. А они не привезли. Наверное, просто ранен.

Не надо думать. Не надо. Сейчас Аврум подойдет и скажет, что Натан просто остался в поле. Или уехал до прихода арабов. Или ранен. Да много что может объяснить, почему Натана нет с ними. Только не надо говорить правду, Аврум, ты хороший парень, бейтаровец, выжил в Польше тогда, выживешь и сейчас. Фане стало очень холодно. Почему холодно? Начало сентября, в Палестине самое жаркое время года, почему же так холодно?

Аврум подошел к ней, замялся.

— Фаня, мы не успели…

Чего они не успели? Вот же автобус, вот же выходят ребята. Что там было успевать?

— Они забили его и Нухима. Насмерть. Мотыгами. Остальных мы отбили. А Натана не успели. Прости, Фаня.

«Прости». Разве такое прощают? Фанни-Иегудит Рубинштейн-Винер, возьми себя в руки. Нельзя распускаться. Потом будешь плакать. Долго, громко и безутешно. Выть будешь, раздирая горло, но потом. Сейчас — нельзя. Сейчас ты бесчувственная тварь. Она дернулась к автобусу, но Аврум осторожно взял ее за локоть:

— Не надо, Фаня. Тебе лучше на это не смотреть.

Он что, думает, она раскиснет и бухнется в обморок? Что, она кисейная барышня? Видели мы изуродованные трупы, всякое видели. Ну-ка, отпусти!

— Фаня!

Что «Фаня»!? Но ее держали крепко, не вырвешься. Хорошо. Спасибо, ребята. Теперь набрать воздуху в легкие, расслабиться и хладнокровно сказать:

— Аврум, возьми еще четверых, гранаты и идите к ним в деревню. Сожгите домов пять-шесть, сколько сможете. Неважно, есть там люди или нет. И проследи, чтобы все вернулись живыми. Если кто-то попробует вам помешать — стреляйте, не раздумывая. Понял?

— Да, Фаня! — Аврум внимательно посмотрел на нее, продолжая держать, не пуская, ожидая, что она скажет что-то еще, но Фаня молча кивнула в сторону деревни и пошла к каравану секретариата. А что было говорить? И так все ясно. Натана больше нет. И смотреть на то, что от него осталось, не надо. Для нее он останется тем ингале, который бегал голым по парижской комнате и рассказывал про Герцля и Altneuland. А теперь его нет. Вот это еще предстоит осмыслить, потому что — он же есть, они только сегодня утром сидели в кибуцной столовой и, смеясь, обсуждали отличие неправильного сталинского курса на коллективизацию от правильного кибуцного движения. Поспорили немного, но это у них всегда. Они постоянно спорили, еще с той комнаты на бульваре Квиши. Там у него была ванна. Настоящая. И он так трогательно краснел и стеснялся на нее смотреть, когда она вышла из ванны голая, прошла общим коридором и зашла к нему в комнату.

— Дай что-нибудь накинуть! — сказала ему. А он, даром, что мальчишка с румянцем, залившим щеки, небрежно бросил:

— Да зачем? Тебе так хорошо! Красиво!

Его забили мотыгами. Ему было очень больно, наверное. Почему он не стрелял? У него же был маузер, он же мог кого-то из них убить, остальных напугать. Но Натан никогда ни в кого не стрелял. И тут не смог. Остальные, видимо, ждали от него, секретаря кибуца, сигнала. А он не смог. И его забили насмерть, как еще полторы сотни евреев в Иерусалиме, Хевроне и тут совсем рядом, в Цфате. Натан не стал стрелять в людей, он не знал, что те, кто бежал к нему с мотыгами — не люди, а нелюди, в них стрелять не зазорно. Даже необходимо. А он не смог. А если бы смог, то это был бы не Натан. Теперь его нужно похоронить здесь, на кибуцном кладбище. И пусть кто-то прочитает Кадиш. Натан был бы рад этому, он всегда пытался соблюдать еврейские традиции, постился в Судный день и никогда не работал в субботу. Они и об этом спорили, она доказывала, что религия — ерунда и мракобесие, ведь он сам сказал, что нужно строить новый мир, и бессмысленно строить новое по старым правилам. Она говорила, что еврейский — не значит религиозный, а он возражал: а что тогда в человеке еврейского? И был прав. Нужно сегодня же похоронить и прочесть Кадиш. Кого похоронить? Натана? Да нет. Надо просто дождаться, когда он вернется с поля.

Вдали раздалось несколько взрывов, со стороны деревни в небо поднялся столб черного дыма. Аврум все сделал, как она сказала. Он хороший парень. Будет бойцом. А Натана больше нет. И теперь с этим надо жить.

На следующий день у ворот кибуца остановился автобус, из которого высыпало несколько арабских полицейских с британским сержантом во главе. Фаня вышла им навстречу. Они с сержантом некоторое время смотрели друг на друга, затем он представился:

— Сержант Ричард Дэвис, — и вопросительно посмотрел на Фаню.

— Фанни-Иегудит Винер, исполняю обязанности секретаря кибуца.

— Миссис Винер, — он помедлил, задав немой вопрос, Фаня кивнула: все в порядке, я — миссис. — Нам сообщили, что вы являетесь зачинщиками беспорядков и обвиняетесь в нападении на деревню, в котором погибли двое невинных граждан.

— Сержант Дэвис, сэр! Мы — сельскохозяйственная община, выращиваем цитрусовые и занимаемся исключительно этим. О каком нападении вы говорите?

— Миссис Винер, мэм, — Дэвис улыбнулся, он все понял. — Мы получили сигнал и обязаны провести обыск в вашем поселении. У ваших людей есть оружие?

— Помилуйте, сержант Дэвис, сэр!

— Ричард, мэм, просто Ричард.

— Хорошо, сержант, зовите меня Фанни.

Тот кивнул, улыбнулся.

— Откуда у бедных крестьян оружие? Наше оружие — грабли и тяпки. Но вы, безусловно, можете обыскать кибуц, это ваше полное право.

Полицейские в высоких папахах и с дубинками в руках ринулись в ворота. Фаня наклонилась к англичанину:

— Предупредите ваших людей не слишком усердствовать, поселение наше молодое, люди горячие, парни могут занервничать, вот тогда действительно может выйти неудобно. А вас я приглашаю выпить со мной чаю. Вы ведь любите настоящий английский чай, Ричард?

Понятно, что ничего у них не нашли, и найти не могли: ребята всю ночь прятали оружие, чтобы даже ножей, кроме кухонных, в кибуце не осталось.

— Видите ли, сержант…

— Риччи, просто Риччи.

— Да, конечно, простите. Так вот, накануне неизвестными были убиты двое членов нашего поселения. Я бы вас попросила проверить этот вопиющий факт беззакония. Мы уверены, что это были пришлые грабители, но на всякий случай вы, как представитель власти, могли бы спросить у жителей деревни, не видели ли они здесь чужих. Наш кибуц был бы вам очень признателен… Риччи.

Дэвис взглядом поискал на столе секретаря свободное место, нашел, поставил туда кружку. Поднял глаза на Фаню.

— Я вас понял, Фанни. Мы обязательно проверим вашу информацию.

Сержант, коротко рявкнув, загнал своих полицейских в автобус, и перед тем, как подняться в салон самому, протянул руку Фане.

— Вы очень умная женщина, миссис Винер… Фанни. Я действительно рад знакомству.

Какое-то время подержал ее руку в своей, затем кивнул, и они уехали. Фанни облегченно вздохнула.

— Аврум! — подозвала помощника. — Достань оружие, раздай своим. Думаю, ночью будут гости.

Гости появились не ночью, а на следующее утро. К воротам подкатила повозка, в которой сидел мухтар[59] соседней деревни и его охрана — трое свирепого вида арабов с одной винтовкой и двумя саблями. Мухтар, одетый в традиционную галабию[60], важно кивнул стражнику и потребовал провести его к «начальнику». Увидев Фанни, поджал губы — женщина! Ох уж эти евреи! Вести переговоры придется с женщиной. Позор, но делать нечего. Сел без приглашения, помолчал, перебирая четки. Фаня тоже молчала. Это мухтару понравилось: женщина не должна говорить, пока ей не разрешит мужчина. Фаня молча махнула кому-то невидимому, в комнату вошла девушка в синих холщовых шортах, поставила на стол поднос с двумя чашечками кофе. Мухтар посмотрел на голые ноги девушки и поджал губы: какое бесстыдство! Ну, хотя бы законы гостеприимства знают. Сделал глоток кофе, поставил чашечку.

— Женщина, ты своих бандитов придержи. Нам война не нужна, — сразу начал он.

— Ты зачем моего мужа убил? — так же сразу спросила Фаня.

— Какого мужа?

— В поле двоих моих забили насмерть. Один из них — мой муж.

Мухтар покачал головой: непорядок. Эта женщина будет мстить.

— Я сожалею. Мы не знали, что это твой муж.

— А что изменилось, если бы знали? Забили бы кого-то другого?

Она разонравилась мухтару: слишком наглая. Так нельзя разговаривать с мужчинами, тем более, со старшими. Но у этих евреев свои понятия об уважении, вернее, никаких понятий. Он не стал отвечать на этот вопрос.

— Женщина, мы всегда жили дружно. Мы вас не трогали — вы нас не трогали. Мои люди погорячились, узнав о том, как ваши братья оскверняют наши святые места…

— Ваши святыни никто не осквернял!

— Помолчи, женщина! Не перебивай! Я не закончил! Оскверняли или не оскверняли — сейчас это уже не столь важно. Важно, что мы начали драться друг с другом. Вы убили больше сотни моих братьев…

— Моих братьев вы убили полторы сотни.

Она опять его перебила! Вот же наглая! Попробуй с такими договориться. Дать сигнал охране, чтобы порубили ее саблями на куски? Вряд ли она так спокойно сидела бы, если бы у нее за дверью не было вооруженных кибуцников. Да и ни к чему это сейчас. Опасная женщина, ох, опасная! Такое унижение он не простит. Не простит никогда! Но не сейчас, рано.

— Мы не будем считаться горем, — стиснув зубы, протянул он. — Это были тяжелые дни, но нам надо смотреть в будущее. Ты не тронешь моих людей, они не тронут твоих. Я пришлю вам пять баранов в знак примирения.

— Не надо баранов. Мы не можем ответить таким же щедрым подарком. Но обещаю: воевать больше не будем.

Мухтар приготовился встать и уйти, но она задержала его.

— Не будем при одном условии…

Она еще условия ставит! Мухтар изумленно уставился на Фаню.

— Мы не начнем первыми. Но если кто-то из твоих решит, что это знак нашей слабости, то мы ответим. И ответим жестко. Договорились?

Отвечать ей мухтар не стал. Просто коротко качнул головой: понимай, как знаешь. И вышел.

Через пару недель в секретариате кибуца раздался телефонный звонок.

— Госпожа Винер?

— Слушаю…

— Вам нужно прибыть в Хайфу на заседание ученого совета.

Это была кодовая фраза для вызова в штаб северного округа Хаганы[61]. Прекрасно. Какой молодец Натан, что настоял на том, чтобы проложить сюда телефонную линию! Хоть какая-то связь. Вообще-то, случись беда, толку от нее — ноль. Пока дозвонишься, пока приедет скорая ли помощь, пожарная ли команда, или боевая группа Хаганы — тут уже все помрут, сгорят, будут убиты. Справляться с проблемами надо самим. Но все равно, телефон — это правильно, как ни посмотри.

— Винер, ты с ума сошла? — Йосеф носился взад и вперед и никак не мог успокоиться. — Зачем ты сожгла деревню?

— Зачем они убили Натана? И Нухима? — спросила в ответ Фаня, стараясь не взорваться и не наорать на руководителя северного округа.

— Не смей смешивать личное и общественное! — закричал Йосеф. — Ты не понимаешь, что своими действиями ты могла все погубить? А если бы арабы не сбежали, а пришли бы громить кибуц, ты бы смогла их удержать?

— Нет. Но они сбежали.

Йосеф прекратил бегать и внимательно посмотрел на Фаню.

— Ты правда не понимаешь или придуриваешься?

— Придуриваюсь, — честно ответила Фаня. — Но факт остается фактом: они сбежали.

— Это ни о чем не говорит! — закричал Йосеф. — Это случайность! Вам просто повезло! А могли погибнуть и вы, и наше дело.

— Но они сбежали, — упорно повторяла Фаня. — А потом пришли мириться. Это значит, что мы победили.

Йосеф смешно всплеснул руками, хотел что-то сказать, но передумал. Сказал другое:

— Есть решение Центрального штаба: мы прекращаем — на время! Пока только на время! — все активные действия. Отряды занимаются только сдерживанием погромщиков. Единственная задача — охрана и оборона поселений. Все! Никаких акций возмездия, никаких нападений, никаких провокаций! Это, надеюсь, понятно?

— Нет! — встал крупный незнакомый мужчина. — Не понятно. То есть, мы должны спокойно смотреть, как нас забивают насмерть, и не смеем сопротивляться? А кто отомстит за кровь полутора сотен убитых евреев?

— Меир, не передергивай. Сопротивляться — можем, да, но идти и убивать арабских женщин и детей — нет. Да поймите вы!..

Йосеф устало махнул рукой и плюхнулся в кресло.

— Нам сейчас не выгодно ссориться с британской администрацией Если мы хотим сохранить в целости и наше движение, и наши отряды, то обязаны действовать исключительно в рамках закона и не поддаваться на провокации. Неужели так трудно сообразить, что если действовать иначе, то нас прихлопнут? Не время сейчас… А с партизанщиной надо кончать! Особенно это касается тех, кто привык шашкой махать направо и налево.

Йосеф короткое время служил в Красной армии и про «шашкой махать» сказал по-русски, специально для Фани. Она поняла. И спросила, стараясь не раздражаться:

— Им, значит, можно убивать наших женщин и детей, а нам их нет?

— Нам — нет, нельзя — неожиданно спокойно сказал Йосеф. — Мы не можем опуститься на их уровень. Это во-первых. А во-вторых, мы строим еврейское государство, которое будет цивилизованным, основанным на общечеловеческих ценностях…

— А как же наши собственные ценности? — снова вступил в разговор мужчина. — Око за око, например? Или Тору мы тоже отметаем?

— Это мракобесие, Меир. Оставь эти замшелые идеи раввинам. В конце второго десятилетия двадцатого века нельзя оправдывать собственные зверства постулатами тысячелетней давности. Еще раз: нам нельзя становиться на одну доску с погромщиками.

— Ну, нельзя — так нельзя, — неожиданно легко согласился тот, кого назвали Меир. — Значит, мы будем их убивать без того, чтобы стоять с ними на одной доске.

— Не ерничай, а?

— А я не ерничаю. Я просто с тобой не согласен, Йосеф. Категорически. Если нас не будут бояться — тогда погибнем и мы, и наше дело. Поэтому за каждого нашего товарища мы должны уничтожить двух, трех, четырех арабов. Иначе ничего не выйдет.

— А вот тех, кто так думает, и, самое главное, так действует, мы будем безжалостно изгонять из наших рядов.

— Слышь, ты, краснопузый!? — Фаня, наконец, взорвалась и «краснопузый» тоже произнесла по-русски. — Хочешь изгонять? Изгоняй. Меня первую. Я еще с ними счет не закрыла, и сколько живу — буду закрывать. Мстить за убитую в Одессе семью, за Натана, без которого я никогда бы сюда не приехала, за всех, кого замучили погромщики. И буду убивать тех, кто собирается убивать евреев. Да-да, Йоселе, даже не убивает, а только собирается убивать. Они будут считать, что с нами можно безнаказанно делать все, что угодно? Не будет этого.

Йосеф ненавидяще посмотрел на Фаню.

— И не зыркай на меня, мне на тебя насрать. И на твое руководство которое собственной тени боится — тоже. Я все равно буду сражаться, и я это буду делать хорошо, потому что умею. Так что можешь вычеркнуть меня изо всех своих трусливых списков. А я пошла.

— Анархистам здесь делать нечего! Тут тебе не твоя банда! — крикнул Йосеф вдогонку.

Фаня направилась к выходу, когда сзади загремели стульями, встали и пошли за ней несколько человек. Меир нагнал ее, протянул руку:

— Будем знакомы. Я Меир.

— Будем. Я Фаня. Иегудит-Фанни Винер.

— Я знаю. Про тебя легенды ходят.

Какое-то время они молча шли рядом.

— Я думаю, что ты совершенно права. Пассивное сопротивление — тупиковый путь. Нас должны бояться.

— Я об этом и говорила. С другой стороны, нельзя построить новое общество только на страхе. Тут Йосеф прав.

— Давай сначала построим это новое общество, а там посмотрим. Пока что, я думаю собрать отчаянных ребят и создать другую организацию, боевую не зависящую от зажравшихся ленивых функционеров, которые собственной тени боятся. Как мыслишь? — обратился он к Фане.

Фаня присмотрелась к нему. Провоцирует или на самом деле готов к расколу?

— Организации — это не ко мне, — сказала она. — Я против сектанства, а любое организованное сообщество со временем превращается в секту и начинает действовать исключительно в целях собственного выживания. Это…

— Да знаю я про твое анархистское прошлое! — засмеялся Меир.

— Это не прошлое. Это — настоящее, — серьезно ответила Фаня. — Нельзя загонять народ в рамки. В любые. Это погубит народ. Так что — я против.

— Ну и зря. Нам такие как ты пригодились бы.

— Нам?

— Да. Думаешь, мы с тобой одни такие? Тут многие думают так же. Ну, мы с тобой еще вернемся к этому разговору, правда, Фанни?

— Посмотрим, Меир.

Пожали друг другу руки и разошлись.

А Фаня отправилась в Иерусалим. Знала, что глупое суеверие, что все это стариковские бредни, но надо было вложить записку в Стену плача. Говорят, что такие письма доходят до Бога, и тогда изъявленное в них желание исполнится. Все же уроки папы Хаима не прошли даром. А вдруг?

Обошла завалы по дороге к Стене, пробралась сквозь груды камней, положила руку на теплый гладкий камень и замерла. Стало спокойно, ушла горечь, прояснилось в голове. Камень что-то прошептал ладони, Фаня согласно кивнула. Рядом с ней стояла смутно знакомая женщина, чудно одетая, точно так же положив руку на камень Стены. Интересно, о чем она думает? Что написала в своей записке? Ей ведь уже лет сорок, наверное, может даже пятьдесят, что просят в таком почтенном возрасте? Да какая разница, женщины в любом возрасте просят у Бога одно и то же. Женщина повернула голову, изумленно взглянула на Фаню, даже рот приоткрыла. «Что ее так удивило?» — подумала Фаня и дружески прикрыла глаза: мол, все спокойно, все хорошо, не беспокойся. Развернулась и ушла. «Откуда я ее знаю?» — мелькнуло в голове, но Фаня тут же о ней забыла.

Меир и Йосеф появились в ее кибуце через несколько недель. Фаня удивилась, но поняла, что случилось что-то из ряда вон выходящее, если уж они приехали вместе. Неожиданно. Пригласила гостей в караван, но Йосеф отрицательно помотал головой:

— Пойдем где-нибудь на воздухе поговорим.

Погода и правда стояла замечательная. Несколько дней назад прошел первый дождь, необычайно рано в этом году. Стало прохладно, а по ночам даже холодно.

Они втроем вышли за ворота кибуца, зашли в пардес[62]. Некоторое время гуляли молча, потом Меир начал[63]:

— В соседнем кибуце пару недель назад, во время беспорядков, трое арабов изнасиловали нашу девушку. Ее мужа убили, сама она скончалась в больнице. Ее новорожденный ребенок остался сиротой. Руководство кибуца, как положено, обратилось в полицию, те, вроде, начали розыск, но так лениво, что двое насильников успели скрыться, один — в Дамаск, второй — в Амман. А вот третьего сумели схватить. На суде он все отрицал, так что преступление сочли недоказанным, и этого скота отпустили домой…

— Почему меня это не удивляет, — пробормотала Фаня.

— Зато Бен-Гуриона[64] очень удивило, — встрял Йосеф.

— Да, — продолжил Меир, бросив взгляд на руководителя северного округа. — Старик (Фаня вздрогнула: ну да, Давида Бен-Гуриона, несмотря на достаточно молодой возраст, прозвали «Стариком», как того…) был вне себя и сказал «шнайден»!

— Шнайден? — удивилась Фаня. — Резать? Это значит…

— Я категорически не согласен с решением кастрировать насильника, — горячился Йосеф. — Но подчиняюсь руководству.

— А я здесь при чем? — удивилась Фаня.

— У тебя в кибуце есть боевые ребята, — продолжил Меир. — Да и ты, говорят, была отчаянной девушкой.

— Была? — усмехнулся Йосеф. — Да она и сейчас безбашенная!

— Вот именно. Проблема в том, что мы не можем взять ребят из того кибуца, их все знают и на них первых падет подозрение. На твоих не подумают. Тем более, что твои — самые боевые.

Фаня некоторое время размышляла.

— Ладно, — кивнула. — Сколько человек надо? Кто еще участвует?

— Я, конечно, — улыбнулся Меир. — Еще один парень, он медицину изучал, хотел стать хирургом. Утверждает, что знает, как это сделать, не пролив ни капли крови. Про других пока не понятно. Кто от вас?

— От нас пойдут Аврум и я.

— Ты?

— У меня с насильниками и с их кастрацией свои счеты.

Изувеченного араба они бросили в пардесе у дороги. Все случилось мгновенно, за несколько секунд, и действительно прошло без кровопролития. Насильник к своему счастью потерял сознание сразу, как только понял, что сейчас произойдет, так что сопротивления практически не оказал. Тем более, что его для профилактики довольно сильно огрели дубиной по голове.

— Ничего, очухается, — сказал недоучившийся хирург, поднимаясь с колен и глядя на лежащего ничком араба. — Не смертельно.

— Зато другим урок будет, — сплюнул Меир. Аврум и Фаня стояли в стороне, ведя наблюдение.

— Надо заехать к ним в кибуц ненадолго, сказать, что все сделано, за ребят отомстили.

— А этот? — спросил Аврум.

— Выползет, дорога рядом. А не выползет — и черт с ним.

Секретарь соседнего кибуца, грузный молодой мужчина, выслушал их, покачал головой, не выразив никаких эмоций.

— Спасибо, ребята.

— Не за что. Мы там на нем записку оставили: «Так будет с каждым, кто попытается изнасиловать еврейскую девушку».

— Это правильно, — секретарь был немногословен.

Они собрались уже уходить, когда Фаня вдруг повернулась и спросила:

— А где ее ребенок?

— Какой ребенок?

— Этой девушки, которая погибла.

Секретарь наконец сообразил.

— А, эта… Пока что с одной из наших, у которой свои дети есть, так что она знает, что с младенцами делать. А что потом делать — не решили еще, может, надеемся кто-то к себе возьмет.

— Можно на него посмотреть?

— На нее, — поправил секретарь. — Это девочка. Можно, конечно.

— Фаня, — негромко сказал Меир. — Нам надо убираться отсюда. Чем скорее, тем лучше.

— Я быстро. Просто взгляну.

Женщина Фане не понравилась: была неприветлива и весьма недовольна вторжением. Она недавно уложила в кровать своих детей, и прошипела незваным гостям:

— Только тихо!

Фаня ничего не ответила, подошла к кроватке, в которой лежал крохотный сверток. Пухлые щечки, синие-пресиние глазки… Девочка не спала, но и не плакала, только пожевывала беззубым ротиком и морщила носик.

— Как ее зовут? — шепотом спросила Фаня.

— Мы назвали Михаль.

— Я ее заберу.

Женщина изумленно посмотрела на Фаню.

— У тебя свои-то дети есть?

— Теперь есть.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. НА МОРЕ! ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

— Так Михаль у вас приемная?

Фаня усмехнулась.

— Нет, родная.

Я поняла, что сказала бестактность. Впрочем, как всегда. Что ж я за человек-то такой?!

— Как же вам ее отдали? Просто так?

— Почему просто так? Их секретарь немного поупирался, но всем было ясно, что это наилучший выход. Вот и отдали.

Какие-то они были тогда… Чудные, что ли. Интересно, а я бы смогла взять вот так чужого ребенка и растить? Наверное, да. Особенно если бы своих не предвиделось.

— А чем вы ее кормили? Она же крохотная совсем была!

— Деточка, в кибуце-то? Какая проблема? Молоко коровье, козье, все свежее, никакой химии, как сейчас. Да и дети в кибуце практически общие. У нас и ясли были, и детский сад. Правда, чуть позже, когда девочки рожать стали одна за другой. А так — кто свободен, тот и сидит с детьми. Идея была хорошая, жалко, что недолговечная.

— Какая идея? Кибуцы?

— Именно. Идея коммуны, где все общее и все равны — идея великая. Но только до тех пор, пока живы те, кто этой идеей горит, кто ради нее на все готов, даже на смерть. Именно поэтому из кибуцев выходили лучшие воины: они боролись за идею, потому что для них еврейское государство — это и был кибуц. А потом подросли их дети…

— И что? Их же воспитывали эти же энтузиасты.

— Но росли они уже в другое время. Михаль не было и девятнадцати, когда началась Война за Независимость. Она, как и другие дети идеалистов-первопроходцев, сразу же ушла в армию, которая тогда только создавалась. А после войны многие в кибуц не вернулись. А внуки и правнуки отцов-основателей чуть ли не бегом бежали от идеи и практики всеобщего равенства. Идеалы генетически не передаются. И слава богу, наверное.

— А вы так и остались там?

— Не совсем. Меня выгнали. Но об этом в другой раз. Я устала.

Еще бы она не устала от таких воспоминаний! С арабом-насильником — это, конечно, жесть. Меня прямо распирало от любопытства узнать, что же случилось с Михаль. Надо же, она тоже воевала! Вот эта полная пожилая женщина… Наверное, тогда не полная и, конечно, не пожилая. И еще двух детей родила. Вот это были люди! Честное слово, снимаю шляпу. Ведь война — это страшно. Страшно и за свою жизнь, и за жизнь близких. Дочь за независимость воевала, мать из пулемета стреляла, кибуц обороняла. Это сколько же Фане было в 1948? Да 48 и было, Татьяна Константиновна, что с вами?! Она ж ровесница века! Вполне еще молодая, можно сказать, женщина, ненамного старше меня сегодняшней. Погоди, так ведь получается, что и Томер воевал. Если он родился в начале 50-х, то на на Войну Судного дня — вполне мог попасть. Надо будет его расспросить. Если захочет рассказать, понятное дело. Боже мой, какие они все боевые, оказывается. А так и не скажешь.

Стою на кухне, готовлю очередную кашку и думаю: вот ты, Таня, так смогла бы? А кто ж его знает? Если бы сильно прижало, наверное смогла. Но пока не прижмет — не узнаешь. Так у Фани и произошло, если бы не цепь случайностей… Впрочем, почему «случайностей»? Может, судьба? А верим ли мы, современные образованные люди в некую таинственную судьбу, в мистику и прочие глупости? Нет, не верим. Я, например, со школы конченая материалистка, нам же это вбивали в голову, как «Отче наш». Хм, какое забавное сравнение. Я и в училище застала это промывание мозгов атеизмом, а в конце восьмидесятых наблюдала повальное увлечение религией. Народ ринулся креститься, по улицам бродили кришнаиты или как их там, раздавали Бхагавад-Гиту, крупный дядька, похожий на начальника отдела кадров, делал пассы перед телевизором, «заряжая» энергией трехлитровые банки с водой. Я тогда думала: интересно, а если поставить перед телевизором не воду, а бутылку водки? Она зарядится невероятной энергией тоже? Неплохое производство можно было бы открыть! И ведь верили люди. Как верили и в другого дядьку, что «излечивал» — опять же по телевизору — все болезни, доводя людей до истерических припадков. Причем, одно другому не мешало: утром гражданин разваливающегося Союза мог установить «на зарядку» банку с водой, потом сходить в церковь — поставить свечку, а вечером впитывать мудрость философской беседы Кришны с Арджуной на поле битвы Курукшетра. И как-то это все сочеталось с «ленинским зачетом» и четверкой по научному атеизму.

Так верю ли я в судьбу? Или верю в цепь случайностей, определяющих жизнь человека? Не знаю. Зато знаю, что если сейчас кашку не убрать с огня, то она подгорит, и будет это не случайность, а закономерность. Вы философские ваши размышления оставьте, Татьяна Константиновна. В данный момент они совершенно не релевантны. Вот так.

Поели мы с Фанечкой кашку, сделала я ей «шоко» — так здесь называют какао, дети его очень любят, вкусно и питательно. Только приготовила для Фани не на молоке, как для детей, а по-стариковски на воде, нельзя с ее желудком много лактозы. Себе налила кипяточку в стакан, бросила пакетик зеленого чая. От шоко этого может так разнести, что не обрадуешься. Не надо мне питательного.

— Таня, пойдем погуляем? Уж больно погода хорошая. Жалко дома сидеть.

«Пойдем погуляем» — это значит: одеться, обуться, взять с собой ходунки, на иврите «алихон». Удобная, кстати, штука на четырех ножках, две из которых на колесиках, а две — на теннисных мячиках, чтобы не скользили. Так вот, потом надо аккуратно спуститься с нашего высокого первого этажа, выйти на улицу, пройти несколько десятков метров, сесть на лавочку и отдышаться. И тут мне пришла в голову гениальная мысль!

— Фаня, а хотите мы с вами на море поедем?

— На такси?

Я замялась.

— Зачем на такси? У моего знакомого есть машина, сегодня суббота, пробок нет, он нас отвезет.

Тут я помолчала, вспомнив, как мы с Лехой расстались, и добавила:

— Надеюсь.

— Это было бы прекрасно! — улыбнулась моя бабуля. — А кто этот знакомый с личным транспортом?

— Помните, тот, кто лекарства приносил, с кем я в кафе сидела. Где-то у меня был его телефон…

— Ну, звони своему кавалеру.

Ведь как чувствовала, не выбросила ту салфетку! Правда, не помню, куда ее задевала. А, вот она. Набрала номер. Длинные гудки, наконец, ответили.

— Але! Будьте добры, позовите Алекса!

— Ма?[65] — изумленно спросил заспанный голос на другом конце провода. Вот черт, это его сожитель. То есть, не сожитель, а напарник. Блин, как по-русски это называется?! Не сосед же? Да нет, сосед и есть. Пришлось перейти на иврит, вежливо поинтересоваться, могу ли я переговорить с Алексом? Тот хмыкнул, крикнул куда-то вглубь квартиры, что с Алексом желает побеседовать какая-то девушка. Впрочем, девушками в Израиле называют всех женщин, это даже не комплимент. Несколько порадовало то, что, видно, не часто девушки зовут Алекса к телефону, если его сожитель, или как он там, так удивился.

— Кен?[66]

— Что «кен», Леха? Как дела?

— Таня? — изумился, конечно. Но узнал, и это радует.

— Ага, она самая. Ты чем занимаешься?

— Да ничем, отдыхаю, шабат же.

— Поехали отдыхать на море? — и чтобы не подумал лишнего, я заторопилась. — Я хочу свою Фаню вывезти, а то засиделись мы тут. Отвезешь нас?

Слышу — замялся. Ах ты ж гад, думаю. Не хочешь — не надо. Тут он заговорил, выдержав «мхатовскую» паузу:

— У меня, конечно, страховка есть, но ты уверена, что готова взять на себя такую ответственность? Сколько твоей Фане?

— Да сколько бы ни было. Ладно, пока, извини, что побеспокоила.

— Не кипятись ты! Что ж ты за человек-то такой! Я же про то, что тебе потом от ее детей попадет, что ты без разрешения ее повезла. А случись что?

— Я и говорю, нет так нет. На такси поедем.

— Да хорош скандалить, вот у тебя характер! Купальник возьми. Через сорок минут буду внизу.

Купальник! Вот это да! А я даже и не подумала, что будет возможность поплавать в море! Спасибо, Леха!

Когда я была на пляже последний раз? Года два назад, что ли, и это из почти трех лет, что я в Израиле. Что ж, объяснимо, я ведь чуть не два года работаю у Фани, как вырвешься? Я, собственно, за эти три года и в Иерусалиме-то была всего один раз, в самом начале. Меня тогда потряс и подавил Старый город, но очень бы хотелось попасть туда еще раз. И не раз. Только как? У меня ни выходных, ни праздников, ни жилья, ни друзей. Хотя, Леха вполне может сойти за друга. Он хороший, Фаню согласился отвезти на море, да и меня терпит, что, в общем, не сахар.

Погодите, а есть ли у меня вообще купальник-то? Вроде забирала, когда с той квартиры сбегала. Ага, смотри-ка, вот он. Примерим… Да, Таня, схуднула ты капитально, купленный еще в Краснотурбинске закрытый купальник больше не обтягивает аппетитные формы, а где-то даже висит, можно сказать. Хоть бикини покупай теперь. Ну ничего. Фане все равно, а Леха перетопчется. Я ж не соблазнять его собираюсь, а вывезти старушку мою подышать морским воздухом. Это очень полезно.

Леха, между прочим, оказался крайне предусмотрительным: захватил небольшой переносной холодильник, который обычно есть в каждой израильской семье, только у Фани не было — куда ей с этим холодильником ездить? В багажнике, как он сообщил, у него два раскладных стула, так что экипирован он был полностью. Молодец!

Подвез нас прямо к пляжу, чтобы Фанечке далеко не ходить, а сам поехал искать стоянку. По субботам на пляже припарковаться большая проблема. Иногда неразрешимая.

И пошли мы с Фанечкой, не торопясь, опираясь на алихон, к ближайшей полянке, ну чисто бабушка с внучкой в выходной отправились на морскую прогулку. Разложила я стульчики, сбросила сарафан, вынула из холодильника бутылочки с водой, нарезанную кубиками мякоть арбуза. Рай. Чисто рай земной. Только жарко очень и песок на зубах. Хорошо, что я сообразила на Фаню панамку надеть, голову прикрыть, дорогущим кремом ее намазала от солнца, не жалея — густо намазала. И удачно, что нашли небольшой участок в тени, там стульчики и поставили. Я и сама намазалась этим кремом, чтобы не сгореть. Все, можно жить. Вот так — однозначно можно!

Шум на пляже стоит неимоверный: народ весело орет, когда купается, спасатели что-то кричат из своих будок, дети визжат, взрослые кричат. Молодые парни играют в «матки» — это как теннис или бадминтон, но с деревянными ракетками и тугим пластиковым шариком. Он, между прочим, очень больно бьет, когда случайно прилетает по телу. А такое бывает. Не все же они мастера игры, хотя многие успевают долго держать этот шарик в воздухе. Но потом он обязательно упадет. Или прилетит кому-нибудь в чувствительное место.

Большие семьи израильтян раскладывают на одеялах огромное количество еды, ветер носит пустые упаковки из-под чипсов и разноцветные пластиковые пакеты. Мужчины пьют пиво, время от времени отвлекаясь на поплавать, женщины ведут нескончаемые беседы почему-то непременно визгливыми голосами. Девушки — поголовно красавицы писаные, стройные с оливковыми телами, длинными темными кудрями, господи, куда эти парни смотрят? Бросайте вы свои дурацкие ракетки, идите заигрывать с девчонками, они же ждут, неужели вы этого не видите?

— Ну как вы? — Леха, видно, припарковался, тихо подошел сзади.

— Напугал, придурок! Нормально. Как видишь. Наслаждаемся.

— Иди, Таня, искупайся. Я посижу с Фаней.

— Ладно. Фаня, посидите с Алексом, я быстро! Потом обсохну и поедем домой, жарко тут. Хорошо?

Вот оно, счастье! Забежала в воду в своем уродском купальнике, зная, что Леха пялится на мою похудевшую задницу, поэтому старалась войти в море красиво, и тут же сама себя обругала: нашла время и место кокетничать. Вот как обстановка здешняя действует.

Вода в Средиземном море бирюзовая, прозрачная, но теплая, чуть ли не горячая, сильно прогрелась за лето. До нормальной глубины переть и переть, но зато там, когда дойдешь, водичка попрохладней, даже холодная местами. Плюхнулась, поплыла сначала брассом, потом саженками, потом на спине, потом раскинула руки и ноги звездой, подставила лицо солнцу, теперь — лежать, качаясь на волнах, чувствуя, как высыхает соль на щеках. Господи! До чего ж хорошо! Надо запомнить это чувство наслаждения и вспоминать, когда будет плохо. Или не плохо, а просто никак. Но запомнить по-любому. Наверное, так и выглядит счастье, да? Все, надо к берегу и уводить Фанечку, как бы не перегрелась.

Всю обратную дорогу бабуля моя вела светскую беседу с Алексеем, выясняя, кто, откуда, чем занимается. Светски пригласила в гости. И пока он парковался, а мы с ней, не торопясь, двигали к дому, шепнула мне:

— Он милый! Я бы не упустила!

Да-да, не упустила бы она, охотно верю. А мне-то как не упустить? И, главное, зачем? Что мне потом с ним делать, с «не упущенным»!?

Дома отправились мы с Фаней в душ, отмыла я ее от летавшего в воздухе песка, осмотрела всю — вроде не подгорела, слава богу. А то и правда, Михаль мне надает по голове. И правильно сделает. Сколько мы там были? Двадцать минут? Старикам и этого достаточно, начались у меня угрызения совести. Вымыла ее, уложила отдыхать, Лехе наказала порезать салат, да помельче, чтобы прожевать можно было, теперь и самой в душ можно. Ледяной воды не дождаться, конечно, но и еле прохладная успокоила нагретую кожу.

Вышла из ванной чистая, благоухающая, в халатике, на башке тюрбан из полотенца, давно забытые ощущения насыщенно проведенных выходных. Посмотрела в зеркало и сама себе понравилась.

Оказалось, что понравилась я не только сама себе. Зашла на кухню, проверить, как там салат поживает, да бутербродиков с сыром сделать, а Леха смотрел, смотрел на меня, хлопочущую, а потом — откуда что взялось!? — развернул к себе лицом и поцеловал. Ну и я его поцеловала в знак благодарности, не от любви же! Стоим, целуемся, одна его рука у меня на талии, а под халатиком-то у меня нет ничего! Я аж прямо задрожала от этой мысли, закинула Лехе руки за шею, прижалась, встала на цыпочки — ну чисто студентка-первокурсница, впервые обнимающаяся с мальчиком. Целуется мальчик, надо отметить, неплохо.

— Все, Леха, все. У меня там Фаня. Спасибо тебе. Это был прекрасный день. А теперь начинаются будни. Иди, созвонимся. Хорошо?

Он, как мальчишка, расстроился. А что он себе придумал? Что мы с ним будем на кухне трахаться, пока Фаня в комнате обед ждет? Вполне возможно, что именно так и думал. У мужчин вообще в этом плане какие-то сдвинутые понятия. Хотя было бы интересно, на кухне-то. Опять же, когда я последний раз после душа на кухне любовью занималась? То-то и оно.

Фаня моя оказалась кремень: ни словом, ни намеком не сдала меня Михаль. Ни на какое море мы не ездили, конечно, просто гуляли «в тенистых парковых аллеях». Я закидываю белье в машину, а сама одним ухом слушаю, о чем они там говорят.

— Михаль, мы должны давать Тане выходной хотя бы раз в неделю. Она два года работает без отпусков, сидит тут безвылазно, это не здорово. Так она меня возненавидит, нельзя все время быть прикованной к старухе.

Михаль молчит. Ну, думаю, хрен тебе, Таня, а не личное время. Затянулась что-то пауза.

— А кто с тобой в этот день сидеть будет? Я тебя одну не оставлю.

— Значит, на этот день найдем ей подмену. Сколько уж этот раз в неделю будет стоить? Я могу из своих денег оплатить. Но нельзя держать человека в бесконечном рабстве.

— Мама!

— Что «мама»? Ты не хуже меня понимаешь, что это именно рабство и так нельзя.

— Да куда она пойдет? Что ей делать в этот день? С мужем своим бесконечные разборки вести?

Тут я включила стиралку и перестала слушать. Собственно, и слышать уже не могла, гудит машинка, трясется. Но Фанечка меня прямо расстрогала своей заботой. А с другой стороны, Михаль права: на фига мне выходной? Что я буду делать? Куда пойду? В гости к Томеру? То-то вся семья обрадуется. Особенно Гила. К Лехе? Он как раз рад будет, да толку-то? А что еще нам остается? Музеи, кинотеатры и прочий культурный досуг? Почему же так цинично, Таня? Тоже было бы неплохо, а то живешь в стране, а ее толком и не знаешь. Смотри, сколько интересного Фаня рассказывает. Так ведь она не одна такая. Не вредно тебе, Таня, и культурный уровень свой повысить, а не только овсянку на завтрак варить.

Долго ли, коротко ли, но в один прекрасный день закатывается в нашу квартиру («в нашу»! — отметила я) Михаль с толстой барышней лет 60-ти по имени Лена. Михаль проводит с ней тот же инструктаж, что в свое время и со мной, Лена искоса поглядывает на меня, видно, прикидывает, что тут происходит и как бы эту эмигрантку выжить. Знакомится с Фаней, удивляется, как та прекрасно говорит по-русски. Может, баба-то она и ничего, главное, чтобы меня не подсидела. Потому что если так, то черт с ним, с выходным. Мне это место дороже!

Михаль коротко сообщает, что я могу выбрать любой день на неделе, желательно не пятницу-субботу, только нужно заранее позвонить Лене вот по этому телефону, и спокойно идти дышать воздухом и заниматься своими делами. А сама смотрит на меня так, как будто своих дел у меня быть не может.

Себе я врать не стала. Выбрала минутку, позвонила Лехе:

— Привет! У тебя на неделе есть выходной? В субботу я не могу.

— Нет, — удивился. — А что?

— Да ничего, у меня просто свободный день вырисовывается, думала ты меня в музей сводишь.

— В музей? — да что ж он все время удивляется? Я что, клуша базарная, что не могу хотеть в музей?

— Леха, не переспрашивай бесконечно. Если нет у тебя на неделе…

— Я отгул возьму, — быстро затараторил он. — А в музее Тель-Авива выставка Шагала, я сам давно собирался.

— Шагал — это отлично. В среду?

— Среда… Это йом ревии. Хорошо. Договорились. Когда за тобой заехать?

— Часов в 10. Я Фаню завтраком накормлю и поедем.

Лену попросила прийти к 9-ти. Еще, поди, опоздает. Но нет, пришла вовремя, даже улыбнулась при встрече. Фаня свою кашку глубоко ненавидимую, съела с удовольствием, при этом поглядывая на меня с улыбкой. Все она знает, эта бабуля! С другой стороны — опыт, конечно, как говорится, не пропьешь.

С 9 до 10 я наносила макияж. Это сейчас так говорят — «макияж», в моей юности это называлось «накраситься». Вот я и красилась. И поняла: разучилась. Собственно, это и раньше было понятно. Когда я красилась в последний раз? Намазалась криво, косо, некрасиво. Знаете что? В жопу этот макияж! Умылась, расчесалась, сделала хвостик — я и без боевой раскраски выгляжу хорошо, понятно?. Да, Таня. Ты выглядишь хорошо. Заруби себе это на носу. Ты — красавица. И веди себя соответственно. Будешь вести себя как замухрышка — к тебе и будут относиться как к уродине. Будешь вести себя как принцесса — принцессой и будешь. Это я с юности усвоила.

Немного помариновала Леху. Спустилась в 10:07, хотя была как на иголках, хотела мчаться, но сдерживала себя. Правда, не дотерпела: собиралась выйти в десять минут, а вышла в семь. Ничего. Тоже нормально. А Леха тут как тут. Ты ж мой зайчик! Стоит, ждет, терпит, такая лапа! Ну что, здравствуй законный выходной!

Честно? Шагала я никогда особо не любила и ничего в его гениальности не понимала. Но я вообще в этом плане странная женщина. Ни тебе Курт Кобейн с его подростковым духом, ни Том Йорк с его «Уродом», ни Шагал с его летающими евреями. А что да? Всякий примитив. Седьмая Бетховена и Perfect Strangers Deep Purple. «Город золотой» Гребенщикова и «Подмога не пришла» группы ХЗ. Yesterday The Beatles и «Князь Тишины» Наутилуса. Вот это мое. У меня мурашки бегут по спине от всего Вермеера и от рембрандтских стариков. Можете все это считать голимой попсой, мне плевать.

— Лех, а у тебя от чего мурашки бегут по спине?

Не дай бог, сморозит сейчас что-то, вроде «от тебя, Таня!» Сразу развернусь и уйду. А он задумался. Уже хорошо.

— Список длинный. Сразу и не упомнишь. Но вот все то, что ты перечислила — это, конечно, вершина. Серьезно. В музыке еще Jesus Christ Superstar…

Блин! Как я забыла?!

…и Spanish Caravan The Doors.

Ух ты, какое у него произношение!

— А по поводу Вермеера… Знаешь, какая цитата висит в музее Дали в Брюгге?

— Какая?

— В примерном переводе: «По сравнению с современными художниками, я — гений. По сравнению с Вермеером, я — дерьмо». Что-то вроде этого.

— Да, круто. А ты, что был в Брюгге?

— Приходилось, — пожал плечами. — И насчет Шагала ты не права. Дело вкуса, конечно, но его романтизм еврейства оказал огромное влияние на весь мир, открыв ему не привычную забитость черты оседлости, а великую любовь между людьми. Я неисправимый романтик?

— Ага, — улыбнулась я.

— Посидим тут?

И мы сели в самом центре Тель-Авива в небольшом ресторанчике средиземноморской кухни. Я заказала форель, которую в жизни не ела и не поела бы никогда: больно дорого для приживалки. Но раз выпала такая возможность, почему бы не поесть форели. Говорить это надо, жеманно отставив мизинчик и обмахиваясь веером. Да где там, жеманности сроду не было, как и веера. Будем есть по-простому. Не ела — жрала эту вкуснючую рыбу и чувствовала себя почему-то наложницей набоба. Кто такой набоб, кстати? Да какая разница. Леха взял пиво, я — бокал красного, хотя к рыбе положено белое. Но вот почему-то захотелось красного. Разорять бедного звуковика с ТВ, так разорять, нечего нищим девушкам пыль в глаза пускать. Хотя, это я злобствую, конечно. Вот что я из него кровь пью? Хороший парень. Добрый. Я ему нравлюсь — это видно. Да и он мне нравится, что душой кривить, особенно как целуется. Интересно, а как он… Так, Таня! Держи себя в руках!

Проверить это удалось в тот же вечер, потому что Леха ожидаемо пригласил выпить у него в комнате, а я ожидаемо согласилась. Оказался он удивительно нежным, трогательный такой. И, самое главное, никуда не торопился. Медленно меня раздевал — а я сообразила надеть хорошее белье. Заранее присмотрела и купила. Женщины всегда знают, когда и на что деньги тратить. И когда надевать, понятное дело.

В общем, довел он меня до вершины первый раз так, что его сожитель… тьфу, сосед! — аж хрюкнул за стенкой. А потом еще и еще раз! Неудивительно после такого-то воздержания. И так это сделал, и вот так… В общем, в самый нужный уже для него момент мне в голову стукнуло:

— Погоди, у тебя презервативы есть?

Он — раз! — и съежился, сжался. Ну, не придурки эти мужики? Я, значит, заранее все планируя, покупаю белье, кофточку, навожу марафет, а этот дебил о самом элементарном не позаботился?! Ну вот что с ними делать? Ладно уж, раз мне было так хорошо — и этого хорошо теперь надолго хватит! — не буду я тебя, Леха, гнобить. Не приведи господь, импотентом сделаешься. А способов удовлетворить мужчину без презерватива существует великое множество. Так что вот тебе парочка подарков от Татьяны Константиновны, нелегалки из Краснотурбинска. И Леха так благодарно откликнулся, что сосед за стеной хрюкнул еще раз. Чтоб ему на здоровье было.

Подвез он меня домой, опустошенную и, наверное, сверкающую довольной рожей. Почему «наверное»? Потому что в самый интересный момент вспомнила я Томера и чуть не испортила всю эту историю. Но собрала волю в кулак и кончила с Лехой, а не с Томером. Иначе было бы нечестно.

— Мы когда увидимся, Таня?

— Я позвоню.

Это не отмазка, Леха. Позвоню, точно. Не беспокойся. Ты у меня еще на Иерусалим в плане.

Фаня, естественно, все поняла. У нее на это нюх, как у ищейки. Лена быстро попрощалась и свалила, а мы с бабулечкой моей сели поболтать от души. Нет, не про сексуальные игрища и забавы, а, что называется, за жизнь. Я вся прямо светилась, да и старушка моя разулыбалась. Хорошая она бабка, все понимает, все чувствует, при том, что жизнь у нее была не сахар совсем. Кстати, надо бы ей сахар померять.

А потом я набралась смелости и спросила:

— Фаня! А кроме Блюмкина, Попова и Натана, вы любили кого-нибудь?

— Ну, а как ты думаешь? Любила, конечно. Ты же знаешь, мы, женщины, без любви не можем совсем.

И подмигнула. Так и расцеловала бы ее!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ДВА БОЙЦА. ТЕЛЬ-АВИВ, 1945

Михаль закричала, заплакала, бросилась матери на шею. Фаня скинула свой огромный солдатский мешок на пол, подхватила дочь и тоже чуть не разревелась. Так они, обнявшись и спотыкаясь, вдвоем прошли в комнату, плюхнулись на диван. Михаль крепко прижалась к матери, Фаня гладила ее по голове, целовала в макушку, приговаривала что-то глупое, что обычно говорят после долгой разлуки. Что-то «как ты выросла!», «ты у меня совсем большая стала!», «какая же ты красавица!»

Из кухни вышел Меир, вытирая руки подолом фартука.

— Привет, дорогой! — весело сказала Фаня, продолжая обниматься с дочерью.

— Привет, — Меир развернулся и вернулся на кухню.

Фаня еще раз поцеловала девочку, шепнула ей на ушко: «Я сейчас!» и пошла вслед за Меиром.

— Красивая форма, — сказал тот, не поворачиваясь. — Ты у нас теперь кто? По званию?

— Petty Officer Wren…

— Это что такое?

— Что-то вроде сержанта, только в женской вспомогательной службе на флоте.

— Отлично! Значит, карьеру сделала у британцев?

— Меир! Мог бы и поцеловать при встрече, мы же столько времени не виделись.

— Два года и шесть месяцев. И не виделась ты не только со мной, но и с дочерью. Стоило этого звание британского сержанта?

— А сам как думаешь? И я уже сказала, это не сержант, это аналог. Кстати, что ты готовишь? Я голодная зверски!

— Овощное рагу. У нас, знаешь ли, с продуктами не очень.

— Погоди!

Фаня ринулась к брошенному вещмешку, вытащила оттуда банки, свертки, чуть не рассыпала, принесла на кухню, вывалила на стол.

— Вот, паек на дорогу выдали.

Меир помолчал. Потом сказал:

— Знаешь, мы без твоих пайков как-то обходились все это время и сейчас обойдемся.

— Папа! — Михаль появилась на пороге кухни. — Ты что? Это же мама вернулась!

— Я очень рад, — по-прежнему не отворачиваясь от плиты, сказал Меир. — Это очень хорошо, что она вернулась. Могла бы и не вернуться, правда же? А она — вот она, еще и еды принесла. Правда, через два с половиной года…

— Михаль, — обернулась к дочери Фаня. — Дай нам с папой поговорить, хорошо? А потом мы с тобой поедим и погуляем. И наболтаемся! — подмигнула и улыбнулась через силу.

— Ну-ну, говорите, — Михаль развернулась и вышла. — Не подеритесь только. И без стрельбы, а то я вас знаю. Обоих.

— Я хотела бы сказать, что она очень выросла, но ты же опять будешь говорить что-то про то, как она росла без матери, да? Да. Сэкономь все эти свои сентенции и давай разберемся, что происходит.

— Что происходит? — Меир швырнул нож на стол, развернулся к Фане и упер руки в бока. — Да ничего не происходит. Ты нас бросила, несмотря ни на какие уговоры, несмотря ни на какие принципы. А теперь, через несколько не самых легких лет, флотский сержант, или как тебя там, заявляется домой как ни в чем не бывало и требует отчета «что происходит».

— Через два года и шесть месяцев, — машинально поправила Фаня.

— О да, это очень существенная поправка, сержант, сэр! Или правильнее говорить: «мэм»? Как там к тебе обращались? Officer Fanny Wiener?

— Джуди Винер.

— Ну конечно! Зачем нам еврейские имена на службе его величества! Мы переделаем красивое еврейское имя Иегудит на британский рык «Джуди». Так звучит гораздо верноподданней, правда?

— Ты можешь говорить серьезно?

— Серьезно? Безусловно! Я говорю исключительно серьезно! Вспомни, как ты выедала мне мозг, когда я собирался ехать в Испанию бить фашистов? «Нет, Меир, это не наша война. Нам необходимо воевать здесь, на нашей земле, и только потом думать о том, кому и как помочь в других странах! Мы же строим еврейское государство, а не экспортируем революцию!» Говорила такое?

— Да. Было.

— Ну, слава богу, хотя бы не отрицаешь очевидное. А ведь с фалангистами сражались твои товарищи анархисты! Сражались и погибали. Но ты тогда считала, что наша война — здесь. Война с британцами, которые убивали евреев, война с арабами, которые нас люто ненавидели, война с единоверцами, которые запрещали воевать. И я тогда тебя послушал, не поехал в Испанию. Мы с тобой тогда не слушались приказов Еврейского агентства и проводили акции возмездия после убийства евреев. Напомнить?

Зачем напоминать? Фаня прекрасно помнила, как на общем собрании кибуца ей предложили покинуть поселение вместе с семилетней Михаль: слишком отошла от генеральной линии, связалась с ревизионистами и поступала, как считала нужным, а не так того требовало руководство ишува[67]. После скандала с представителем этого самого руководства, прибывшим в кибуц для разъяснения текущего момента, требование убираться на все четыре стороны стало неизбежным.

Среднего возраста человек собрал всех членов поселения в столовой и логически обосновал, почему никаких акций возмездия, никаких действий, не согласованных заранее, проводить не то, что не рекомендуется, а напрямую запрещается. Сейчас главное — сдержанность, сдержанность и еще раз сдержанность. Сдержанность во имя будущего государства, которое непременно возникнет на Земле Израиля. Уполномоченный произносил речь в излюбленной манере самовлюбленного начальства — в форме католического катехизиса, сам себе задавал вопросы и сам же на них отвечал.

— Почему мы не идем на обострение ситуации? Потому что нам нужно сохранять хорошие отношения с Великобританией. Для чего? Сами подумайте: кто выдает сертификаты на репатриацию в Эрец Исраэль? Британская администрация. Поэтому, если сейчас начать активные действия, то это очень — да-да, очень! — повлияет на судьбу наших братьев по всему миру, стремящихся влиться в ишув. А их необходимо спасать, особенно евреев Европы, где существует прямая угроза их жизни. Согласитесь, что на данный момент это важнейшая задача. Правда? И потом: способны мы сейчас воевать с англичанами? Ответ абсолютно ясен: нет, не готовы. Мы слабее. У них — Империя, у нас — самодеятельность. Так что выбора просто нет. А значит — сдержанность. Это понятно, надеюсь?

— Нет, не понятно! — все посмотрели на Фаню, сидевшую в самом заднем ряду. После того, как ее сместили с должности секретаря кибуца, место в президиуме ей не полагалось.

— У тебя, товарищ, нет ощущения, что эта пресловутая «сдержанность» на самом деле означает национальный позор и унижение? Нет?

— Почему сразу унижение? — возмутился уполномоченный. — Это временная смена тактики, как учил Ленин. Для вас что важнее: гипотетическая гордость, непонятно за что, или же главная цель, с которой мы сюда прибыли: создание государства? Надо же как-то соотносить личное и общественное! Отделять основное от второстепенного. Отличать тактику от стратегии.

— Другими словами, то, что еврей не может спокойно передвигаться по своей собственной земле — это второстепенно, стратегически верно? То, что арабы отказывают нам в праве на эту землю — это второстепенно и стратегически верно? То, что мы добровольно отдаем инициативу тем, кто готов в любой момент нас уничтожить — это второстепенно? Что за галутная манера вечно бояться, пресмыкаться перед властью, надеяться, что британцы нас похвалят за сдержанность! Только они все равно будут сажать наших товарищей в тюрьмы и вешать за то, что осмелились бороться.

— Не передергивай! — раздраженно перебил Фаню уполномоченный. — Никто не требует от нас идти как бараны на заклание. Зачем извращать четко высказанную мысль: оборона — да. Так называемые акции возмездия — нет.

— Так тогда и оборона ваша ни черта не стоит. Так и будем жить с иллюзией, что если мы «будем себя хорошо вести», то тогда все поймут, какие мы замечательные, и перестанут нас убивать. А этого не будет. Еврейская «хорошесть» всегда воспринималась как слабость. И всегда будет восприниматься как слабость. Счастливо оставаться, сдержанные!

Фаня встала со скамьи, протиснулась между притихшими кибуцниками и демонстративно вышла из столовой. Встала, чтобы отдышаться. Вечер прохладный, приятный. Вот он реальный мир. А эти, в руководстве, живут в мире иллюзий. Идеологически выверенных.

Сзади кто-то подошел, тронул за плечо. Аврум!

— Тоже не выдержал?

— Ну да. А ты — молодец! Ты понимаешь, что нас после этого выгонят?

— Почему «нас»? Выгонят меня.

— Потому что я уйду с тобой.

Аврум попробовал притянуть Фаню к себе, она осторожно вывернулась, сделала шаг назад:

— Не стоит, Аврум. Прости, но у меня есть парень…

— Это Меир?

— Неважно, дружище. Он есть — и все. Так получилось.

Она хотела добавить, что он еще молодой и обязательно встретит хорошую девушку, но вовремя одумалась. Это ужасно пошло, лучше ничего не говорить. Она и не сказала.

— Да, Меир, я все помню. Мы с Михаль тогда заявились к тебе в Хайфу, а потом вместе перебрались в Тель-Авив. Вместе, потому что ни ты, ни я не могли прекратить борьбу. И за нами обоими гонялись и британцы, и наши бывшие соратники. Это все было с нами обоими, понимаешь?

— Тогда — да, не было у нас разногласий. А теперь… Когда ты потеряла свою уверенность в необходимости борьбы за государство?

— А кто тебе сказал, что я ее потеряла?

— Разве нет? Почему же ты вместо борьбы с англичанами пошла к ним в услужение?

— Это не услужение. Это служба. И служба не на англичан, а вместе с ними, потому что я считала — и считаю! — что на тот момент самым важным было воевать с нацистами. Черчилль тоже пошел на союз со своим смертельным врагом Сталиным ради победы над Гитлером. И это было правильно. А что до наших братьев… Ты слышал, что немцы творили с евреями в Европе?

— Слышал. Все равно не понимаю, почему нужно было идти на поклон к тем, кто оккупирует нашу землю. Они наши враги — тут, а немцы — враги там.

— Да, а когда итальянцы бомбили Тель-Авив, они тоже были там? Когда от их бомб погибали евреи, это тоже была не наша война? Так что, пожалуйста, не сравнивай эту войну с Испанией!

— Это тогда ты решила, что пойдешь к англичанам добровольно?

— Да. Я даже помню этот день: 12 июня, ровно пять лет назад, когда они сбросили бомбы рядом с нашим домом. Помнишь?

— Помню.

— Я видела тогда обожженных детей и подумала, что это могла быть Михаль.

— Поэтому ты ее и бросила почти на три года?

— Я не бросила! Я писала ей каждую неделю, я рассказывала ей все про себя. Если ты забыл, я приезжала в отпуск…

— Да-да, целых три раза за два с половиной года.

— Да. «Целых три раза». Я очень за Михаль волновалась, но с ней был ты, и это было надежно…

— Не пытайся мне льстить, не надо — не поможет.

— Я ничего не пытаюсь! Тем более льстить. Просто я тогда отчетливо поняла, что если мы опять будем надеяться на чужого дядю, который придет, сделает за нас всю работу и победит немцев — ничего хорошего из этого не выйдет. Нас сожгут. Как сожгли наших братьев в Европе. А вместе с британцами мы хотя бы можем сражаться с нацистами.

— А ты помнишь, как я тебя просил этого не делать? Помнишь, как я унижался, умолял остаться. А ты несла вот эту же ахинею про главного и неглавного врага, и про то, кто чей друг.

— Я помню, только ты не унижался, не наговаривай на себя.

— Сам факт того, что я просил и умолял, был унижением.

— Ты слишком самолюбив.

— Я самолюбив? Я? Это я наплевал на просьбы мужа и в свои сорок лет тайком от всех, чтобы не смогли задержать, побежал записываться к британцам в армию? Вместо того, чтобы быть рядом с дочерью и вместе с мужем бороться за освобождение Эрец Исраэль?

— Это тоже была борьба за Эрец Исраэль.

— Ну, убеждай себя, убеждай. По мне — так это предательство, а не борьба.

Фаня побледнела.

— Ты посмел назвать меня предательницей?

— Посмел. А кто ты есть?

Фаня вышла из комнаты и начала лихорадочно пихать вещи обратно в вещмешок.

— Мам, ты куда? — спросила Михаль.

— Мы с тобой сейчас уходим отсюда.

— Куда?

— Куда глаза глядят, это неважно.

— А папа?

— Он останется здесь. Это его дом. Не мой. И с этой минуты — и не твой.

Меир встал в дверном проеме.

— Не пори горячку. Сегодня уйду я. Вы останетесь тут. С жильем потом разберемся.

Фаня села на диван, сложив руки на форменной шерстяной юбке.

— Меир, — тихо начала она. — Тебе не стыдно? Совсем?

— Нет, не стыдно, «сержант Джуди Винер, мэм».

— Не паясничай.

— Хорошо. Перед тем, как уйти, я тебе скажу несколько вещей… Михаль, не бойся, мы не будем ругаться, я просто объясню маме кое-что. Ты знаешь, что британцы убили Яира?

— Штерна? Нет, я не знала…

— Не просто убили, а убили хладнокровно и подло: застрелили при аресте. Закованного в наручники.

Фаня покачала головой.

— Яира жалко. Сильный был парень. Да будет благословенна его память.

— И да отмстится его кровь… Сильный, уверенный в святости своего дела, он не пожалел своей жизни, чтобы бороться с нашим главным врагом. А ты пошла к этому врагу на службу.

— Враг моего врага — мой враг, — тихо сказала Фаня.

— Демагогия! А знаешь, кто выдал англичанам место, где скрывался Яир?

— Кто?

— Хагана. По слухам. Уверенности нет, но так говорят. И если это так, то разве они не предатели? Предатели. И не важно, какими аргументами они оправдывают своё предательство. А то, что они объявили охоту на наших ребят — это нормально?

— Какую охоту? С чего ты взял?

— Надо быть совсем слепым, чтобы этого не видеть. Ты знаешь, что Пальмах[68] похищает членов ЭЦЕЛя и сдает англичанам[69]? Нет? Так знай. А ты знаешь, что Еврейское агентство таким образом сводит еще и политические счеты? Что они включают в списки террористов невинных людей только за то, что они неугодны руководству? Нет? Так знай. В тюрьму идут те, кто посмел иметь мнение, отличное от мнения руководства ишува. А теперь скажи: тот, кто такое творит — предатель? Предатель. Все, кто сегодня сотрудничает с англичанами — предатели. Такие же, как твой Блюмкин, переметнувшийся к большевикам и сдавший своих товарищей.

— Блюмкин не мой.

— Неважно. Я с тобой больше не останусь, потому что жить с предателем — себя не уважать. Ты вернулась, так что теперь уже я уверен, что Михаль в хороших руках. А я… «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Прощай.

— Меир, не уходи. Пожалуйста! Давай все же разберемся.. — Фаня встала, чтобы подойти к мужу, но тот остановил ее.

— Фаня! Ты меня знаешь. Я решил. И это окончательно. Буду рад, если у меня будет возможность видеться с Михаль. Желательно только с ней. Не с тобой.

— Не уходи, Меир! Прошу тебя! Давай разберемся, все совсем не так!

Меир пожал плечами, ничего не ответив.

— Папа! Не надо!

Он подошел к Михаль, обнял, погладил по голове, поцеловал.

— Ты взрослая умная девочка. И если ты сейчас не понимаешь, почему я поступаю именно так, то поймешь потом. Обязательно поймешь. И увидишь, что я — прав.

И, не глядя на Фаню:

— Овощное рагу на плите. Поешьте.

Фаня и Михаль, обнявшись, поплакали. Не так Фаня представляла свое возвращение, совсем не так. Начало темнеть, стремительно, как это всегда бывает на Ближнем Востоке. Свет зажигать не стали. Михаль положила голову матери на колени, и та, перебирая ее волосы, тихо, почти шепотом, рассказывала о своей службе в Александрии в штабе Средиземноморского флота Великобритании.

Бомбежка Тель-Авива тогда действительно все перевернула. Несмотря на то, что где-то там, далеко, шла война, город жил своей привычной жизнью: люди сидели в открытых кафе за чашечкой кофе или стаканом пива «Нешер», обсуждали политическую ситуацию в мире и новые фасоны платьев, листали «Давар» и «Теша ба-эрев», слушали «Голос Иерусалима» и Би-би-си. Хозяйки сплетничали в очередях за керосином, а британские офицеры пытались ухаживать за еврейскими девушками.

И хотя за два месяца до этого итальянцы уже бомбили Хайфу, но для тель-авивцев все это было где-то там, далеко. Тем более, что Хайфа — промышленный центр, а Тель-Авив-то за что? Так что когда появились низко летящие транспортные «Савойя-Маркетти» люди не сразу поняли, что сейчас на город будут высыпаны десятки бомб, которые унесут жизни полутора сотен человек.

Шок от июньского налета перевернул сознание многих, в том числе и Фани. Решение пойти добровольцем в британскую армию она приняла не сразу, но после долгих и мучительных раздумий. Сегодняшний уход Меира был так же ожидаем, как и давнее исключение из кибуца. Меир был жестким и принципиальным, их всегда считали идеально подходящей друг другу парой: оба непримиримы до нетерпимости, никогда не скрывали своего мнения, даже если оно шло вразрез с мнением большинства, оба часто страдали от своей резкости, но себе не изменяли. Фаня даже подслушала однажды, как несколько ребят из Иргуна обсуждали, что у них с Меиром происходит в постели. Кто-то, смеясь, утверждал, что у них и там идут бесконечные споры, не любовные битвы, а схватки принципов. «Интересно, кто у них сверху — тот, кто победил в споре о выборе тактики секса?» Она даже не обиделась, просто смешно стало. Знали бы вы, ребята, каким нежным и ласковым мог быть этот суровый руководитель!

Тогда они с Меиром разругались вдрызг, он был категорически против любого сотрудничества с британцами. То, что Хагана отправилась воевать с вишистами[70] в Сирии, его возмутило до глубины души. Для него уже и ЭЦЕЛь был недостаточно радикальным. А Фаня тогда пришла к выводу, что единственно логичным решением было записаться добровольцем в армию Его Величества. Ее заявление долго не принимали, считали ее неблагонадежной, но чем дольше отказывали, тем упорней она становилась в своем стремлении воевать с нацистами. В конце концов, она победила. Как всегда.

После бомбардировки Тель-Авива итальянские войска маршала Грациани двинулись в сторону Эрец Исраэль, а британские войска генерала О'Коннора начали отход. Значительно продвинуться к Суэцкому каналу итальянцам не удалось, но в феврале следующего, 1941 года, в Ливии высадился немецкий Африканский корпус генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля, и угроза падения Палестины, а, значит, неизбежной резни, стала реальностью. Земля Израиля оказалась зажатой между немцами и итальянцами на юге и французскими войсками на севере. Надо было воевать. Или погибать. Фаня выбрала воевать. А как иначе? Как Меир не понимал такой простой вещи?!

— Мам, а кем ты служила?

— Я бы хотела быть если не инструктором по стрельбе, то заняться любой практической деятельностью, но меня даже к пишущей машинке не подпустили: вдруг я начну воровать секреты? Я же неблагонадежная. Да и возраст: самая старшая в женской команде. Поэтому меня отправили работать на складе…

— И все?

— И все. Учет и контроль. Прием и выдача. В армии, доченька, делают то, что необходимо, а не то, что хочется. Знаешь, какой лозунг был у наших вспомогательных сил? «Присоединяйся к нам, освободи мужчин для службы на флоте!» А складскую работу все равно надо было кому-то выполнять. Вот я и выполняла. Это нормально.

Михаль долго мялась, видно было, что хочет что-то спросит, но не решается. Фаня ее не торопила — пусть созреет. Помолчали.

— Мам, — решилась наконец.

— Да, Михалюш?

— Вот ты хотела быть инструктором… И папа говорил, что ты хорошо стреляешь…

— Да, таким вот Бог наградил талантом. Хотя, врать не буду, и я иногда промахиваюсь.

Не хотелось ворошить в памяти тот августовский вечер на заводе между патронным и гранатным цехом, но как тут не вспомнить судьбоносный промах?! Ладонь как бы вновь почувствовала отдачу браунинга, когда она себя пересилила и заставила палец нажать на спусковой крючок. И этот запах сгоревшего пороха, который ни с чем никогда не спутаешь.

— А ты могла бы с нами позаниматься?

— С кем «с нами»?

— Мы тут с ребятами хотим отряд организовать. И вообще, уметь стрелять никогда не вредно. А по нынешним временам — даже полезно.

— Михаль! Тебе же всего 16 лет!

— А тебе сколько было, когда ты первый раз выстрелила?

— Я была старше.

— На два года? Так и время прошло, сегодняшние мы гораздо старше вас, тогдашних. Ну так как?

— Давай-ка сначала с твоими ребятами познакомимся, поймем, чем они дышат и что собираются делать. А то знаю я вас, — улыбнулась. — Я и в восемнадцать глупостей натворила немало. Сейчас давай спать. Поздно уже. Утром на свежую голову будем решать наши проблемы.

То, что в восемнадцать, да и много позже, казалось самым главным и важным… Нет, это и сегодня было самым главным и важным! Но теперь у нее была дочь, взрослая, самоуверенная, ироничная. Это была уже не та девочка, которую нужно было накормить, обуть-одеть, почитать с ней книжки, спеть на ночь колыбельные на идиш и на русском. Впервые Фаня задумалась о том, какой она была матерью для Михаль — и поняла, что матерью была плохой. Она не могла четко ответить, почему так думала, они с девочкой были близки, любили друг друга, смеялись, дурачились, играли в разные игры — только оказалось, всего этого мало, чтобы считать себя хорошей матерью. Хорошая мать не оставит ребенка на два с половиной года, тут Меир прав. Но она и сейчас была уверена, что поступила правильно. И что теперь делать? Михаль ее любит и помнит, но разговаривает с ней как со старшим товарищем, не как с матерью.

Что там у них за отряд? К кому они ближе, кто их учителя? Хагана или Иргун? Ведь дети же, а стремятся научиться стрелять, и стрелять метко. Смогут ли эти подростки выстрелить в человека? Сможет ли она научить их стрелять в людей? Да и можно ли этому научить? А вот самое главное, к чему надо ребят подготовить — отсутствию сомнений и рефлексии, когда перед тобой враг. Враг, который хочет тебя убить — это не человек, это мишень. Поэтому стрелять надо технично, отработав все приемы до автоматизма. Ибо если ты задумаешься, то враг-то думать не будет, он выстрелит первым. А этого допустить нельзя. Да, это главное, с этого надо начать. Это спасет им жизнь. И спасет Михаль тоже. Вернее, ее жизнь в первую очередь.

Есть ли в этом отряде мальчики? Фаня крепко задумалась. Девочке шестнадцать, но выглядит она старше. Фигурка еще угловатая, но в женском смысле вполне оформленная. Она даже не знает, есть ли у нее парень, она уезжала, когда Михаль тринадцати не было, они никогда на эти темы не говорили, Фаня считала, что рано, да и не важно, Меир вообще к этим женским глупостям относился снисходительно, по-мужски свысока. Есть ли у нее мальчик? Влюблена ли она? Целовались ли они? Она ничего не знает про свою дочь. И как говорить об этом? Впрочем, и с ней родители никогда не обсуждали такие вещи, но ведь Фаня не хочет, чтобы Михаль повторила весь ее трудный и такой тернистый путь. Почему ж оно все так сложно-то? Но теперь главное понять — у нее есть дочь. Взрослая умная девочка. А тут как в стрельбе — никаких рефлексий быть не должно, им просто надо быть рядом.

Фаня смотрела в окно на белые дома Тель-Авива, на высокий холм Яффо, где светились зеленые огни минарета. Война окончена. Во всяком случае — эта война. Теперь надо заняться прозаическими делами: разобраться с жильем, с работой, им с Михаль нужно что-то есть, во что-то одеваться, на чем-то спать. А что она умеет в этой жизни? Стрелять и печатать на машинке. Еще вести учет и контроль. Вот, пожалуй, и все. Н-да, немного. Но все решаемо, все. Надо жить.

Она зашла в спальню, посмотрела на сопящую по-детски Михаль, улыбнулась, легла на одеяло, брошенное около кровати дочери. Уже засыпая, подумала, что кроме униформы WREN — женской вспомогательной службы королевского флота Великобритании — у нее нет никакой другой одежды. Надо будет с Михаль посоветоваться, что нужно купить в первую очередь, и вообще, что сейчас носят 45-летние женщины. И кстати, сколько это теперь стоит? И заснула.

Ей снился странный сон. Снился не в первый раз, и каждый раз он ее не то, чтобы пугал, но озадачивал. Снился Тель-Авив, ее любимый город, но не тот маленький и домашний Белый город, к которому она привыкла, а другой, огромный и незнакомый. В Городе высились небоскребы, как в Нью-Йорке, впрочем, теперь одинаковые небоскребы строят по всему миру. По узким улицам мчится нескончаемый поток автомобилей, странных, непохожих на все те машины, что она видела. Затихла шумная когда-то улица Алленби. Опустела казавшаяся огромной и стильной улица Дизенгоф. Выросли огромные торговые центры, и люди теперь предпочитают прогуливаться там, а не по центральным улицам. Все изменилось. Фаня шла по бульвару, одновременно знакомому — это же бульвар Ротшильда! — и совсем, просто совсем незнакомому. Присела на скамейку перевести дух: идти почему-то было тяжело. Она никак не могла для себя понять, стал ли город лучше или хуже, но стало по-другому — это точно.

— Что, Фаня, не нравится тебе больше наш город?

Фаня обернулась посмотреть, кто это к ней обращается. В коляске с высокой спинкой сидела пожилая женщина с очень знакомым лицом. Да, вспомнила она, я же ее видела на бульваре Клиши! И ту женщину, что сидела с ней тогда в кафе, а теперь катила коляску, она тоже узнала. Надо же, прошло больше 20 лет, а они нисколько не изменились.

— Почему же, нравится! Он просто другой, непривычный.

— Мне нравился тот, куда я вернулась после войны.

— Вы были на войне? — вежливо поинтересовалась Фаня.

Ответа не было. Внезапно Фаня поняла, кто эта пожилая дама с ухоженными руками. Она рассматривала свои руки, лежащие на поручнях коляски, сухие морщинистые руки со старческой гречкой на них, руки, которые вряд ли бы смогли удержать даже тупорылого мопсика. Неужели это то, что ее ждет? Это так она будет доживать свою жизнь? Как это страшно! Ее могли схватить и расстрелять тогда, на патронном заводе. Ее могли убить петлюровцы, буденновцы, добровольцы. Ее могли казнить в Крыму вместе с Маней, могли повесить британцы, могли убить арабы в одной из бесчисленных схваток.

Но она выжила и сидит в кресле-каталке, потому что ей уже трудно ходить. За ней ухаживает какая-то женщина, потому что сама себя она обслужить не может. Как она оказалась здесь? Что с ней произошло, кроме старости?

Фаня просыпалась в слезах, долго приходила в себя. Это кошмар, всего лишь ночной кошмар. А в этой жизни надо не о горькой своей судьбине плакать, а решать проблемы.

Проблемы решались постепенно, но неуклонно. Меир передал через Михаль, что с квартирой можно не торопиться, у него есть, где жить («Интересно, где?» — ревниво подумала Фаня). Ветерана военно-морских сил Соединенного королевства как-то очень быстро приняли на работу в Англо-Палестинский банк, сначала просто кассиром, но пообещали карьерный рост. Узнав о двойном ее имени, сотрудники отбросили «галутное» Фанни и обращались к ней исключительно «Юдит». «Вот и опять у меня новое имя», — думала она. Сколько же она этих имен сменила за свою жизнь, но внутри осталась все той же Фаней, хорошей еврейской девочкой из Одессы. Хотя теперь она вовсе не была такой наивной, как четверть века назад, да и нет больше для нее Одессы, лучшего города на Земле.

Дочь помогла приодеться, жизнь потихоньку налаживалась. Меир, наверняка, презирает меня, думала Фаня, за то, что я окончательно предала прежние идеалы: стала клерком, чиновницей, служу буржуазной Маммоне. А какая, собственно, у нее была альтернатива? В свои 45 возвращаться в подполье, планировать акции возмездия и палить из верного Webley в инакомыслящих? Да и револьвера у нее давно уже нет никакого. У нее растет дочь, смешливая веснушчатая девочка с рыжими волосами.

Резкая и быстрая, как все подростки, не признающая платьев и юбок, Михаль влетала в дом, громко сообщая, что она уже тут. Могла бы и не сообщать. Это, по шуму в подъезде, было слышно задолго до того, как она подбегала к входной двери. Влетев, кидалась к матери, наскоро обнимая. Усаживалась за колченогий кухонный стол, покрытый клеенкой с вытертыми цветами, лихорадочно хлебала суп, не успевая прожевывать овощи, сообщала последние новости школы, потом — уже шепотом — новости отряда. Фаня ездила с ними несколько раз в пригород, где в подвале отдельно стоящего дома ребята устроили некое подобие тира и свозили туда оружие: несколько разномастных винтовок, два револьвера и невесть откуда взявшийся немецкий пулемет MG-42. С пулеметом Фаня разобралась довольно быстро — сказался опыт, правда, лента к нему была всего одна. Револьверы тоже проблемы не составляли, а вот с винтовками пришлось повозиться: она не спрашивала, где они их доставали, но по молодости лет и по незнанию закупили бракованный товар. У одной сбит боек, у другой — не хватало боевой пружины, так что она попросила мальчишек избавиться от них, ничего не поделаешь. Однако Авигдор, самый упорный из них, как-то ухитрился отправить оружие на ремонт в подпольную мастерскую. И винтовки стали работать как положено.

Стреляли эти бойцы из рук вон плохо, особенно девочки — слишком тяжелым было оружие для тонких рук, слишком сильной отдача для нежных плеч. Но в этом деле главное — желание, даже не желание, а какая-то бешеная страсть, с которой эти мальчики и девочки готовились воевать. Фаня удивлялась, насколько она робела перед таким напором. И разъясняла, учила, показывала. Приходилось экономить патроны — это было самое ценное, но откуда они их добывали к своему разномастному арсеналу, было непонятно. Экономя боеприпасы, сначала тренировались вхолостую, щелкая затворами — тоже надо уметь быстро и на автомате обращаться с оружием, начнешь думать о порядке действий и вспоминать, как и что делать правильно — погибнешь. Так что худо-бедно, но через какое-то время фанины подопечные стали попадать в цели — сбивать консервные банки и разбивать пивные бутылки. Мусор после стрельб мальчики поначалу заставляли убирать девочек, но Фаня быстро положила этому конец, установив дежурство на равных. Нечего. Все равны, значит все равны.

А в стране уже шла самая настоящая война. В июле 1946 прогремел взрыв в гостинице Царь Давид в Иерусалиме. Он унес жизни 91 человека… среди них семнадцать евреев. Фаня пыталась поговорить об этом с Меиром, когда он пришел принести какие-то деньги и подарки Михаль, но он категорически отказался обсуждать действия своих товарищей. «Наверняка, участвовал, не могло такое дело обойтись без него», — думала Фаня. Но он никогда ничего не скажет. Это же Меир!

Отчаянная смелость бывших соратников ее поражала: чего стоил налет на тюрьму в Акко, откуда бойцы Иргуна выпустили всех заключенных. В ответ на казнь троих боевиков были повешены два британских сержанта, после чего схватки с английскими войсками участились, становились все более жестокими с обеих сторон и не прекращались даже после 29 ноября 1947 года, когда ООН приняла «План раздела Палестины».

Фаня как и все работники банка, да что говорить — все израильтяне! — затаив дыхание, слушала прямой репортаж с Генеральной ассамблеи. Директор банка вслух подсчитывал голоса, записывал мелом их количество на грифельной доске — 20, 29, 33 — за! 13 против — ну, это ожидаемо! И 10 воздержались!

— Евреи! У нас есть государство! У нас родилась страна! — завопил он, и бросился обнимать сотрудниц, все кричали, кто-то плакал, кто-то смеялся, Фаня вместе со всеми обнималась и целовалась, радостно улыбалась и думала, что теперь дочери и ее друзьям придется воевать. И им будет очень тяжело, храни их Всевышний.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИЗРАИЛЬТЯНКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. КИНО, ВИНО И АРИЯ ВИОЛЕТТЫ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

Фаня сильно сдала в последнее время. Стала уставать от своих рассказов, даже принялась плакать в особо трогательных местах. Старики говорят, сентиментальны, но, честно говоря, и у меня в этих местах пощипывает в носу. Задремала моя бабулька, слава богу, пусть отдохнет. Ей, как любой женщине, надо выговориться, пусть даже перед совсем чужим человеком. Хотя, надеюсь, я ей уже не совсем чужая.

Но с каждым рассказом она меня все больше поражает. Если это, конечно, не фантазии. Вот, оказывается, какой была Михаль, мать Томера. Трудно представить весьма раздобревшую 66-летнюю женщину тоненькой боевой девчушкой, которая не ходила, а летала, училась стрелять и готовилась к тяжелым испытаниям. Ну так и во мне сегодняшней несколько трудно узнать разбитную девицу с бас-гитарой наперевес и с косяком в кармане.

После похода в МВД и неприятного разговора с Игалем, век бы его не видать, да вот только нужен он мне пока, понеслась моя размеренная жизнь какой-то буйной иноходью, спотыкаясь и дергаясь. Каждую неделю встречаюсь с другом сердечным Лехой, уговаривая себя, что это только для здоровья, и очень боясь привязаться. А привязаться к нему легко: парень он добрый, заботливый, так что есть немалая опасность, да и девушка я привязчивая. Вот только этого совсем не надо. Ни к чему. Весело потрахаемся, пока я не свалю из Израиля, с благодарностью за все хорошее, и мило попрощаемся с тобой, Леха. Поверь, так будет лучше для всех. А для тебя — особенно.

Еще большая опасность — что не я, а он ко мне привяжется, потому что, чувствую, весьма сей мужчина ко мне неравнодушен. Жалко, если я ему сделаю больно. Я ж не садистка. Хотя, если вдуматься, все мы, бабы, в душе садистки, хлебом не корми, дай сделать больно тому, кто тебя любит. А с другой стороны, благодарно принимаем боль от тех, кого любим. Тут тебе и садо, и мазо, и все, что хочешь. Такая уж наша бабская планида.

Мы с Лехой, кстати, в Иерусалим съездили. И снова я была в каком-то непонятном состоянии — то ли возвышенном, то ли подавленном. Удивительный город. И «было мне там видение» — это ж горний град Ерусалим, там без видений никак, тут люди вообще с ума сходят, Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле, решают, что они и есть Мессии, призванные очистить этот мир от скверны и спасти человечество. Так он действует на неокрепшие души.

Так вот. Решила я написать Богу письмо, это там в порядке вещей: пишешь записочку, на каком языке — неважно, и вкладываешь ее в щели Стены плача, считается, что прямо оттуда просьба твоя дойдет до Всевышнего. Написала, пошла на женскую половину молитвенной площади вкладывать ее в этот гигантский почтовый ящик. Суеверие? Ну да. А вдруг? Глубоко в нас сидит это «а вдруг», еще с пещер каменного века, думаю.

Ладно, подхожу к Стене, вкладываю записочку, кладу руку на горячий камень, теперь надо постоять так. И чувствую, как через ладонь как будто легонько так током меня дернуло. Повернулась — рядом с мной стоит девушка в солдатской гимнастерке, на ногах ботинки с обмотками, губы обветренные, лицо обгоревшее, из под фуражки кудри торчат. И вот голову дам на отсечение, Фаня это. Только юная совсем. Опять меня вштырило? У Стены плача на этот раз.

А девушка голову ко мне повернула, улыбнулась знакомой улыбкой, веки на глаза опустила и головой так дернула, будто подмигнула: не дрейфь, Таня! Все у тебя будет хорошо!

И исчезла. А я осталась бороться с искушением вытащить ее записку и посмотреть, что там написано. И если б не люди вокруг — не удержалась бы, сто процентов. И могу поспорить, что написано там было то же, что и в моей. А что я там написала, я никому не скажу. Нельзя.

И иди пойми сейчас, что это было, то ли глюки опять, то ли мироздание со мной шутки шутит.

Вот в таком просветленном виде, обалдевшую, совершенно запутавшуюся Леха меня в полном молчании и отвез домой. Деликатный он парень, не стал ничего предлагать в этот день, понимал, что что-то может разрушиться. И рушить это не стал.

Вот так мы скатались в «город золотой». Стою, мою посуду, скопившуюся за день, и прокручиваю в голове все, что со мной произошло. Естественно, тут же мысли перепрыгнули на Томера, а как иначе? Последнее время Томер привозит Эден на урок и сразу уезжает. Говорит «Шалом» и сухо кивает мне на мое красивое «Цоhораим товим!»[71] А иногда вообще ее Гила привозит. И даже очень часто в последнее время. Какие мужики все-таки обидчивые, это что-то. Надо бы с ним поговорить, но как? А ведь когда он входит в дом, у меня каждый раз что-то внутри обрывается, как у девушки, увидевшей любимого. Давно забытое ощущение, кстати. Главное, мозги-то понимают, что ничего в этом такого нет, у него жена, у меня друг ситный Леха, но все равно. Дурацкая ситуация, конечно.

Эден сильно продвинулась в игре на гитаре, и, как ни удивительно, на клавишах. Поняла, наконец, что такое музыкант и с чем его едят. Стала сама подбирать на этом «органите», иногда довольно удачно. Смотрю на нее иногда и думаю, мол, смена растет. Ну а что? Сколько времени ни пройдет, какая эпоха ни сменится, а подростки по-прежнему будут бить в барабаны и бренчать на гитарах. А как иначе?

В ответ на вопрос «как мальчику понравилась Creep в ее исполнении» дернула плечиком, сморщила нос и буркнула нечто вроде «дурак он». Все понятно. Жизнь продолжается. Бессовестный возлюбленный не оценил искренний порыв души и, наверняка, сказал что-то гадкое, у подростков это не задержится. И в тот же миг любовь прошла, хоть и казалось, что это навсегда. Она даже волосы обратно в блондинку покрасила. Будем ждать нового увлечения, ради которого совершим очередной музыкальный подвиг. Интересно, какой для него будет выбран цвет волос? Ставлю на розовый. Это сейчас модно.

Я ей пообещала, что мы с ней еще много современных композиций разучим, а пока — сольфеджио и музыкальная грамота. И слава богу, то, что раньше казалось скучным, теперь оказалось необходимым. Вот и прекрасно.

Как видите, жизнь идет, все в норме, все устаканилось так или иначе, грех жаловаться. Да? Расслабились? Так вот, дорогие мои, спешу сообщить — не тут-то было! Не может Таня без приключений на одно место, можно сказать, активно их ищет и непременно находит. Вот и снова нашла.

Очередной выходной, снова приходит к нам эта Лена, которую Фаня не переваривает, но Михаль пока другую не нашла, да, похоже, и не искала: справляется тетка и ладно. Ну, ничего, это ж только один день, и тот неполный. А Леха пригласил меня посмотреть у него дома по видику «Криминальное чтиво». Сказал, что это гениальное кино. Знаем мы эти видики и совместные просмотры в темноте на диване, знаем, чем это кончается, но, в общем, за этим и едем, что уж там. Плавали — знаем. Так что пусть будет ролевая игра «кино». Я не возражаю.

Но, оказалось, тут — совсем другая история. Оторваться от фильма было невозможно, да и не хотелось, честно говоря. Неожиданные скачки во времени, какой-то неимоверный безостановочный экшн, грубые и очень смешные шутки, и, конечно, музыка. Да там все — мурашки по коже, признак настоящего искусства. Умный Леха сказал, что этот фильм стал водоразделом между кинематографом «старым» и тем, что намечается в будущем. Феллини, Бергман, Бунюэль — великие мастера, но они мастера уходящей эпохи. Эра современного кинематографа начинается с Pulp Fiction, после этого фильма уже нельзя снимать по-прежнему и поражаться пляскам в фонтане и часам без стрелок.

— Понимаешь, какая тут история… Тарантино — это штучный товар. После него нельзя будет снимать как раньше — линейное сюжетное кино. Но и и снимать «под него» — путь тупиковый, выйдет или убогий триллер, или напыщенная глупость. Конечно, и до него были попытки рассказывать одну и ту же историю с разных точек зрения, скажем, «Расемон» Куросавы или «Супружеская жизнь» Андре Кайата, но это совершенно другое.

— Да почему другое-то? Я согласна, кино гениальное, но сказать, что с него началась другая эпоха — это уж как-то слишком.

— До него никто не превращал сюжет в паззл, который зрителю предлагается собрать самому, а не догадываться, «что хотел сказать автор». Автор хотел сказать только то, что ты понял, ни больше, ни меньше. В этом и есть суть, в этом прорыв.

— Ну, дорогой, ты упрощаешь! Искусство вообще штучное производство. После Пушкина нельзя было писать стихи так же, как до Пушкина, но это, как мы знаем, вовсе не стало причиной появления целого стада новых Пушкиных, он так и остался единственным.

— И что это доказывает? Ничего. Гений потому и гений, что после него меняется вектор искусства и дальше оно развивается совершенно самостоятельно, но в заданном направлении. В каждую эпоху нужен свой «Черный квадрат», своя жирная точка, от которой впоследствии начнут плясать остальные.

— А Тарковский? Нам в семидесятые казалось, что он тоже полностью изменил кинематограф, оказалось — нет. Тарковский остался Тарковским, уникальным штучным товаром…

— «Черным квадратом»?

— Да, Леха, если хочешь, Тарковский так и остался «Черным квадратом». У него появились подражатели, а не последователи, потому что стать гением нельзя, ему можно только подражать.

— Так а я о чем? Меняется способ мышления художника, делать как раньше больше невозможно.

— Может, ты и прав. В музыке, кстати, то же самое. После Шостаковича и Прокофьева принципы композиции во многом изменились.

— Шостаковича я никогда не понимал. Мои музыкальные пристрастия остались в девятнадцатом веке.

— А ты и не должен его понимать. Понимать его профессионально могут музыковеды и композиторы, рассуждая об изменении ладовой системы и новом слове в полифонии. А слушателю остается или восхищаться новым звучанием, или махнуть рукой и сказать: «Ерунда! Я тоже так могу!»

— Так для кого тогда все это делается? Для кого пишется музыка, снимается кино, рисуется картина? Для каких-то там искусствоведов или для зрителей-слушателей?

— А это, друг мой Леха, вечный вопрос, на который нет ответа. Вернее, есть два ответа, и оба правильные. Или оба неправильные.

— Так не бывает.

— Только так и бывает.

Вот на какие размышления сподвиг нас товарищ Тарантино своим «Криминальным чтивом». Так что весь этот мой выходной мы провели в культурных беседах, и оргазм у нас в тот день был исключительно интеллектуальным. И это было прекрасно, иногда и так надо, тоже полезно для здоровья.

И вот я, вся такая размякшая от чувств и «встречи с прекрасным», возвращаюсь домой и совсем уж было собралась войти в подъезд…

— Тания!

Здрасьте-приехали! Вот уж чего не ожидала. Снова внутри что-то ухнуло, вздрогнула как от озноба, но взяла себя в руки.

— Привет, Томер! Поднимемся?

— Подожди.

Он взял меня за руку и задержал. Не грубо, но уверенно. По-мужски. Но со мной эти номера не проходят, плавали, знаем, как говорится. Высвободила руку, посмотрела прямо на него. Темнело уже.

— Томер, меня ждет твоя бабушка, мне надо отпустить Лену.

— Ничего, подождет.

И снова замолчал. Собирается с духом, видимо. Ну, давай, давай. Только не долго, а то мне и правда надо к Фане, эта Лена у меня доверия совсем не вызывает. Впрочем, она мне тоже платит неприязнью, на мой взгляд, совершенно необоснованной. Только причем тут Лена сейчас?

— Томер?

— Тания, мне трудно говорить, но у меня из головы не идет та наша встреча…

Господи, всего-то? Ради этого ты и пришел?

— Ничего страшного, Томер. Бывает. Я не сержусь, и ты не обижайся, хорошо?

Кивнул. Что-то еще?

— Я правда прошу прощения. Я был идиотом.

Слово «идиот» на иврите звучит забавно: «идьёт». Ну да, именно таким ты и был.

— Томер, все хорошо. Мы по-прежнему друзья, ОК?

И снова собралась подняться по лестнице, а он мне:

— Я хочу с тобой встретиться. На самом деле. Я все время про тебя думаю. И просто хочу побыть с тобой.

На иврите это прозвучало точь-в-точь как цитата из той самой песни Шалома Ханоха, что мне Леха в машине ставил. Забавно. Но есть тут одна загвоздка. Томер, Томер, ни черта ты не понял! По-прежнему говоришь только о себе: «Я думаю, я хочу» — а что я хочу, тебе не интересно?

— Нет, Томер. Это будет неправильно. У тебя есть Гила, — тут он вздрогнул, видимо, и в самом деле неожиданно вспомнил про жену! — У меня есть друг.

Еще интересное про иврит: на этом языке «друг» по отношению к противоположному полу означает как раз те самые отношения. То есть, подразумевается, что друг — это твой парень. Ну и все, что к этому прилагается, включая то, о чем ты только что подумал. Что, неприятно стало? Переживешь.

— Причем тут это? — спрашивает. — Я тебя не в постель зову, я просто хочу с тобой увидеться.

— А я не хочу.

— Не ври, Тания. Ты тоже хочешь. И я тебе обещаю, что не будет ничего, чего бы ты не захотела. Мы просто посидим с тобой в ресторане и поболтаем. В этом есть что-то криминальное? Это будет означать, что ты изменила своему парню, а я своей жене?

Да, Томер. Это самое оно и будет означать. А что, есть другие варианты как рассматривать эту ситуацию?

— Давай не будем, Томер. Это лишнее. Зачем?

Вот я и задала этот идиотский вопрос эпохи гормонального кокетства. Только в нашем возрасте этот вопрос уже риторический. Потому что все всё понимают.

— И не обижайся. Это будет неправильно, и ты это понимаешь не хуже меня, правда?

Пилюлю надо подсластить. Привстала на цыпочки, притянула его голову к себе, хотела поцеловать в щеку, но он так извернулся, что поцелуй пришелся в уголок рта. От него пахло каким-то хорошим мужским одеколоном, еще чем-то странным, но не противным. А он, конечно же, мой дружеский порыв понял совершенно неправильно, схватил за щеки и… не знаю, как это описать. «Впился» — очень литературно, да и не впился он. А как-то взял своими губами мои, раскрыл их, и было это настолько волшебно! Никогда такого не было, честное слово! Нет, то есть, целоваться-то я целовалась и всегда любила это дело, но так чтобы от этого простенького действа улететь — такого не было. Что ж ты раньше-то меня так не целовал, идьёт!?

Я, естественно, виду не подала, что пропала окорнчательно, мягко, но решительно высвободилась из его объятий, буркнула: «Бабушку пора купать!» и взлетела по лестнице.

Однако ноосфера меня в покое не оставляла (вы помните, что ноосфера — это совсем другое, но мне так нравится использовать ее в этом извращенном значении!) и почему-то регулярно после встречи с двумя возлюбленными приводила ко мне третьего, который не возлюбленный, а мудак. Игореша сидел у бабули в комнате и вел с ней интеллигентную беседу на иврите — совершенствовался. Увидев меня, заволновался, занервничал, вскочил со стула, уронил какие-то бумаги с колен, кинулся их подбирать — чисто Чарли Чаплин. Ладно, стою, смотрю. Собрал листочки, выпрямился, улыбается. С чего бы вдруг?

— Привет, Таня!

— Здорово. Что-то срочное? У нас с Фаней режим…

— Не срочное, но важное, — улыбается. Ну, выкладывай. — Я сегодня получил извещение из МВД…

И что ты тянешь, гад?! Говори уже! Хотя, раз улыбается, то значит что-то хорошее. Неужели?..

— В общем, твой вопрос решен положительно, ты получаешь статус временного жителя! Твое удостоверение личности придет по почте — и все, ты легализована.

— Легализуют марихуану и другие легкие наркотики.

— Таня, не цепляйся к словам. Правда, удостоверение будет оранжевым, а не синим, как у граждан, но какое это имеет значение, да ведь?

— Да ведь.

— Зато теперь у тебя будет и медицинская страховка, и все остальное. Разве что голосовать на выборах не сможешь, а так — все права. Только визу эту надо будет продлевать каждый год. Но это ерунда — через какое-то время можно будет и на гражданство подать.

— Думаю, через это «какое-то время» я буду уже в Москве.

Игорь пожал плечами.

— Дело твое.

— Мое. И Фанино.

— Кстати, о Фане, — оживился мой муженек. — Ко мне тут приходили с проверкой: живем ли мы вместе. Хорошо, что я догадался часть твоих вещей домой отнести. И тапочки тебе купил. Тапочки их убедили. Как и белье в шкафу и двуспальная кровать.

Да, вспомнила я, он после того визита взял что-то, говорил, что могут прийти проконтролировать мое наличие в его жизни. Я и отдала, что не жалко. Хорошо, значит, сработало.

— Так что, Тань, захочешь вернуться — в любой момент…

— Ты совсем больной? Говорили же уже об этом.

— Дело твое. Они, кстати, и сюда могут прийти, мы же им сказали, что ты тут работаешь, проверят. Будь готова. Я Фаню уже предупредил.

— Хорошо.

— Можно тебя на минутку?

Что еще ему надо?

— Только на самом деле на минутку, нам с Фаней пора вечерний ритуал совершать.

— Я быстро…

Вышли на кухню, и тут эта сволочь наклоняется ко мне и шипит:

— Я бы на твоем месте мне бы не хамил, и вообще был бы поласковей.

— С какой стати?

— Я ведь могу и передумать. И перестать врать. И вылетишь ты отсюда без денег, без статуса, безо всего. Так что перестань грубить. Поняла? Веди себя прилично.

Я аж задохнулась. Нет, ну что за гад?! Как, ну, как я могла его любить и страдать, попасть ради него на безумные бабки и притащиться в эту заграницу?

— А ничего, что я тоже про тебя много что рассказать могу? Помнишь? За мной не заржавеет!

— Я помню все. Но я-то с тобой нормально разговариваю, правда? Вот и ты заканчивай со своей агрессией. По доброму прошу. Пока. Пришлют удостоверение — передам.

И ушел.

А я осталась мыть Фаню мою, отвечать невпопад на ее вопросы, перестилать постель и — думать. То, что Игореша мой мудак, это известно и не обсуждается, вот только они порой совершают мудацкие поступки. Особенно мудаки мстительные. А господин Лапид, оказывается, очень мстительный, и благородства его хватило совсем не надолго. И он ведь на самом деле на такое способен, если смог меня как тряпку выбросить, на бабки кинуть и сбежать. До сих пору трясет, как вспомню это унижение.

И тут я поймала себя на мысли, что мне не только депортации не хочется, но и вообще уезжать из этой страны. Даже по собственной воле. Странное чувство. Прикипела я к Израилю. И жара уже не так донимает, и не так уже странны еврейские праздники с их четко установленным распорядком и тысячелетиями не меняющимся меню. Хотела бы я здесь жить? Наверное, да. Хочу ли я уехать? Не знаю. Я ведь работать пошла, и уроки стала давать только для того, чтобы собрать деньги и укатить к Катьке. А сейчас постоянно задаю себе вопрос: я ей нужна вообще? Явится мамаша, упадет на хвост, начнет из нее кровь пить. А я точно начну. Все мамаши кровь из взрослых дочерей пьют, и я буду, никуда не денусь. И будет она на маму раздражаться, как я на свою раздражалась. Оно нам надо обеим? Хм, что-то я с «еврейским акцентом» заговорила. Интересно.

Скучаю я по ней, по заразе этой. Последний раз, когда по телефону говорили, опять разговор скомкали, дала она мне почувствовать, что мешаю ей, отрываю от чего-то. А я вообще понятия не имею, чем она там, в Москве, конкретно занимается. Что это вообще такое — логистика? На все мои вопросы она отвечает, что это долгий разговор, и никакая настойчивость не поможет. Ну и бог с ним, логистика, так логистика. Главное, что на жизнь в Москве хватает.

Так вот, нужна ли я ей? Вряд ли. Привыкли мы за эти годы жить друг без друга. Но все равно хочется увидеть эту паразитку, обнять, потормошить как в детстве. Может, ее в Израиль позвать? Купить ей туристический тур, деньги, которые копила на поездку в Россию, отдать, только чтобы приехала. Теперь, когда у меня есть легальный статус, это же просто. А если не тур, то Томер может сделать приглашение, думаю, визу ей дадут. Было бы здорово!

Вот так непринужденно мысли с мужа и дочери перескочили на Томера. Как неожиданно, правда? Особенно после поцелуя у подъезда. Ну прямо девочка влюбленная. Ладно. С этим тоже потом разберемся. А сейчас — Фаню уложить, чаю попить и спать. Спать.

Как бы сразу было понятно, чем дело кончится, правда? Так что не будем ходить вокруг да около. Вы уже, наверняка, поняли, что, с Томером мы неизбежно переспали. И было это так.

Очередной выходной. Как обычно, собралась к Лехе продолжать любовные и интеллектуальные игры. Приняла душ, приоделась насколько могла, спустилась на улицу и стала размышлять: пройтись немного пешком или сразу идти к по-прежнему опасной остановке автобуса. И тут сзади кто-то бибикнул. Обернулась — Томер машет рукой из своей роскошной машины. Да уж, у него явно не «Щучка». Ну так и он явно не Леха.

Подошла к нему, открывает дверь, приглашает сесть. Что ж, все снова да ладом, будем продолжать резать правду-матку, взывать к совести и толочь воду в ступе.

— Томер, привет! Извини, но я тороплюсь, у меня свидание.

— Отмени его.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу и не хочу.

— Хорошо. Я понял. Садись. Ничего страшного не произойдет.

Ладно, черт с тобой. Села. Закрыла дверь.

— Тания, не отрицай очевидное. Ты мне очень нравишься. И я тебе симпатичен, я вижу. А парня своего ты любишь?

— Люблю, — черт, не умею я врать, сразу видно.

— Ты не умеешь врать, Тания.

Скажите, какой проницательный!

— Если бы ты его любила, это было бы видно. Я бы чувствовал. Но я чувствую совершенно другое. Если ты считаешь, что просто вдвоем погулять, посидеть в ресторане, сходить в театр — это предательство и измена, то это твое право. Но мне просто хочется побыть с тобой вместе. И мне кажется, что и тебе этого хочется.

Ну, хочется, ну и что? Хотя… А что, собственно, я ломаюсь? Почему каждый раз, когда Томер рядом, я разглагольствую о каких-то приличиях, а когда он уходит, чуть не локти кусаю и еле сдерживаюсь, чтобы не зареветь от упущенного счастья. Кому от этого лучше? Да пошло оно все! Сколько раз мы живем? То-то же.

— Хорошо, Томер. Поедем, погуляем. Я только позвоню, скажу, что не приду.

— Звони, — на панельной доске сиял огнями цифр сотовый телефон. Томер, не снимая трубку, набрал номер, который я продиктовала, и только затем протянул аппарат мне. И я наврала Лехе. По-моему он понял, что я вру. Жаль, если обидела. Он парень хороший. Испортила я ему отгул посреди недели.

И поехали мы с Томером гулять. Выехали из Тель-Авива, помчались по широкому шоссе вдоль моря, доехали до красивого ручья, где плавали удивительно уродливые черепахи. Томер сказал, что это единственное место в мире, где водится такой вид. Важно проплыла то ли выдра, то ли нутрия, а черепахи по-хозяйски даже не пошевелились. Людей вокруг практически не было — будний же день. Так что, усевшись у ручья под каким-то кустом, мы с ним начали истово целоваться. И снова по позвоночнику бежали искры, и пульсировало внизу живота, я гладила его небритую щеку — ему идет небритость — он гладил меня по бедру, когда его губы спустились к моей шее, и меня стала бить чуть ли не судорога, я сама прошептала ему: «Да поехали уже куда-нибудь!»

Он снял номер в гостинице на набережной Тель-Авива, вот там-то все и произошло. Произошло на хрустящих простынях огромной кровати, на которых мы могли свободно метаться от края до края. Произошло на балконе высотного этажа, где я смотрела, как на море играют волны, а сзади на меня накатывали его волны, одна за другой. Произошло в душе, куда я пошла после первого раунда. И снова произошло в кровати. Единственного презерватива, заботливо положенного администрацией в прикроватную тумбочку нам, естественно, не хватило, так что пришлось проявлять смекалку и изобретательность, что мы оба и проявили неоднократно. И когда я, обессиленная до звона в ушах, скинула толстый махровый халат, набрала полную ванну с каким-то ароматным жидким мылом и плюхнулась туда всем своим не девичьим телом, то поняла, что погибла. Что нет у меня ни тени угрызений совести, мне не стыдно ни перед Лехой, ни, тем более, перед Гилой. Я им всем что-то обязана? Нет. Ну и все. Единственные, о ком я думала с легким чувством стыда — это Фаня и Эден. Они-то ни в чем не виноваты. Эден не должна страдать из-за того, что ее папа полюбил чужую тетю. А Фаня не должна страдать из-за того, что сиделка полюбила ее внука.

Полюбила? Да, конечно, себе-то не ври, Таня. Сегодня, здесь, я поняла, что влюбилась по уши с самой первой встречи, влюбилась в его голос, в его смущение, в его первоначальную неловкость, в его руки, в его губы, в его мужскую силу и нежность. Ну убейте меня теперь за то, что я его полюбила!

Да, с Лехой я веду себя как сучка: пью из него кровь и вью веревки, зная его ко мне трепетное отношение, цинично использую, сбегаю от него к другому мужчине, когда мне хорошо, и возвращаюсь, когда становится плохо. А с Томером мы, если уж говорим про киношных героев, вели себя как Винсент Вега с Миа Уоллес: оба знали, что нас тянет друг к другу и оба делали вид, что все не так. А оно так. Как бы ни был хорош интеллектуальный оргазм, но необходим и физиологический, выражаясь скучно и научно.

Фаня — поразительная женщина, сразу все поняла. Видно все это у меня на роже было написаноы. Бабуля поджала губки, как только она умеет, но в глазах сверкнули искорки, морщинки разгладились и тут эта хитрюга и говорит:

— Таня сыграй мне пожалуйста… Sempre libera из «Травиаты». Сможешь? Там где-то даже ноты были.

Ага, ария куртизанки Виолетты. Ну-ну. Вот это выбор! Ну, спасибо, дорогая, поддержала! Сыграю, чего уж там. Ноты старые, ветхие, как все ноты в ее доме, но я показала класс исполнения. Органит не рояль, конечно, тут нюансы и тонкости не передашь, но мелодию, красивую, как все у Верди, отобразить можно. И заодно вспоминаешь, про что эта ария. Там, если помните, веселая девица размышляет, ответить ли взаимностью на любовь Альфредо, либо продолжить свободную и разгульную жизнь. С намеком, в общем. Я поняла, Фанечка, раз уж так, то зовите меня просто: куртизанка-Таня.

— Фаня, — обернулась я к ней, завершив экзерсис. — А откуда вы так хорошо знаете классическую музыку?

— Михаль работала администратором филармонического оркестра, у нее муж там скрипачом был. Так она и таскала нас с Томером и Эраном на все концерты, культурно образовывала. Как видишь, у нее получилось. Между прочим, — со значением подчеркнула она. — Томер с детства очень хорошо разбирается в классике. Имей в виду.

Спасибо, Фанечка, обязательно буду иметь в виду.

ГЛАВА ВТОРАЯ. САНЯ. ТЕЛЬ-АВИВ 1948 — 1952

На день рождения председатель Еврейского агентства Давид Бен-Гурион сделал Фане подарок: именно 14 мая 1948, стремясь успеть до наступления шабата и до того, как остальные члены руководства передумают «иудейска страха ради», он, несмотря сопротивление и уговоры соратников, провозгласил создание Государства Израиль. Узнав об этом, Фаня разрыдалась: вот оно! Вот ради чего все было! Лучший подарок за все ее 48 лет! Ради этой минуты был пройден страшный тернистый путь. Позади осталась красавица Одесса, тачанка с пулеметом, отражение арабских атак, война с нацистами, флот — все позади. Начинается новая эра, но ей уже так много лет! Почему, почему она не родилась чуть позже и сразу здесь, в Палестине, чтобы теперь сражаться и строить, строить и сражаться, биться за свою страну?! Невозможно осмыслить: прошло две тысячи лет рассеяния — две тысячи! — и мечта стала реальностью: у евреев есть своя страна. Впрочем, почему невозможно осмыслить? Разве не об этом они мечтали с Натаном в доме на бульваре Клиши? Разве не ради этого погиб ее ингале и многие, многие другие? Разве не ради этого она обучала подростков воевать и метко стрелять в цель? Так почему же она говорит об этом, как о чем-то невозможном? Да потому что это и было невозможно. Со всех точек зрения. Но — свершилось. И с этого момента начинается совсем другая история ее народа.

«Странно, — думала Фаня. — Я, анархистка, яростная противница любых подавлений личности, счастлива от создания государства, которое по определению есть установление рамок и ограничение свободы. Да какая я, к чертям, анархистка! Плевать мне на все эти умозрительные, из пальца высосанные выкладки, всё это — словоблудие. Есть еврейское государство — и да будет так!»

Теперь все зависело только от самих евреев. Ишув, как и боялись, остался один на один с армиями арабских стран: англичане покинули страну, уверенные, что без них этим новорожденным израильтянам не удастся ни дня удержаться на этом крохотном клочке земли. Несколько сотен тысяч евреев против миллионов арабов. Понятно, что надо будет драться и драться не на жизнь, а на смерть. Да, это расхожая поговорка, но в нашем-то случае она звучала не фигурально, а буквально. Или жизнь — или смерть. Она вновь и вновь вспоминала слова лысого человека, последнее из услышанного на том злополучном заводе:

— Или победим, или умрем!

Только так.

Фаня лихорадочно решала: ей-то как быть в этой ситуации? Что делать? Как избавиться от вечного страха за Михаль, которая — понятное дело! — вместе со своими друзьями первой ринулась записываться в только что образованную Армию обороны Израиля — ЦАХАЛ. «Мамина школа! — думала Фаня. — Такая же авантюристка безбашенная. С другой стороны, при таких родителях как мы с Меиром, трудно было ожидать чего-то другого». Но страх сидел глубоко внутри, и от него не было спасения. Оставалась надежда, что она неплохо научила ее воевать. Да, неплохо. Приучила избавляться от сомнений, когда будет необходимо выстрелить, спасая и свою жизнь, и жизнь государства. Но ох уж этот родительский страх! Тягучий и иссушающий страх, от которого никуда не деться и никогда не избавиться, он заполнял ее всю, каждый день и каждую ночь, каждый час и каждую минуту. Он немного стихал, когда Михаль прибегала домой, быстро и жадно ела, сбивчиво рассказывая о геройских подвигах своей бригады. Фаня, слушая вполуха, стирала ей носки, брюки, рубашки, свитера, чистила ее автомат Стен. Девушка мгновенно засыпала после обеда, лежала на диванчике, приоткрыв рот, совсем как в детстве, но потом просыпалась, зевая, и тогда к Фане возвращался ледяной холод в глубине живота, потому что это означало, что вот сейчас она наденет форму, возьмет автомат, чмокнет ее в щеку и уйдет. Дочь, у двери поворачивалась обгоревшим, обветренным, веснушчатым лицом, снова и снова весело кричала: «Пока, мам!», слетала вниз по лестнице, стуча по ступенькам грубыми армейскими башмаками. И оставалось только пережить эти чудовищно длинные дни и ждать, когда вновь раздастся стук в дверь, и в квартиру вбежит исхудавшая Михаль с криком: «Привет, мам! Что есть поесть? Умираю с голоду!»

Сама Фаня пошла добровольцем-инструктором: молодых солдат ЦАХАЛа надо было учить, многие из новых воинов Израиля были плохо знакомы с оружием, со всего мира все прибывали и прибывали новые репатрианты, и их тоже надо было учить, прежде, чем бросать в бой. Хотя бросали и необученных, плохо представлявших как снять карабин с предохранителя, часто гибнущих, не успев сделать ни одного выстрела. Но так было надо. Да, уверяла себя Фаня. Так было надо, потому что иначе нельзя. Она делает жизненно важную, в прямом смысле, работу, хоть и не на передовой. Да и от работы в банке, который из Англо-Палестинского превратился в Национальный, никто ее не освобождал, поэтому сутки были заполнены до предела, и это было прекрасно. Иначе бы она не выдержала бесконечного ожидания возвращения дочери.

В банке и началась история, которая несколько поколебала ее веру в безграничную святость еврейского государства и святую справедливость руководства страной.

Всего через месяц с небольшим после декларации о создании государства, в банк неожиданно пришел Меир. Это было странно, до этого он всячески избегал встреч, общался исключительно с Михаль. Фаню вызвала девочка-кассир:

— Юдит, там к тебе мужчина пришел! — и подмигнула. Да уж, Меир всегда производил впечатление на женщин, мужчина он был видный, крупный, статный, ревниво подумала Фаня.

— Привет!

Он не ответил, только махнул рукой, позвал за собой. Фаня с удивлением вышла из здания банка, стоявшего на границе Тель-Авива и Яффо. Все так же ни слова ни говоря, он повел ее за собой на набережную и только тут, показав пальцем на какой-то корабль, криво сидевший в воде почти у самого берега, сказал:

— Смотри! Любуйся, что твои новые друзья сейчас натворят.

Фаня удивленно посмотрела на него, потом на то, что творилось на берегу. У набережной шумела и перекатывалась человеческими волнами толпа. Кто-то что-то кричал, вдали слышались выстрелы — женщина удивилась: в Тель-Авиве? Кто стреляет? Неужели арабы прорвались?

— Это не арабы, — Меир как всегда прочел ее мысли. — Это наши воюют с твоими.

— С какими «моими», — не поняла Фаня.

— С пальмахниками, которых ты учила. Хорошо научила. Теперь они убивают своих вместо врагов. Смотри-смотри. Вот так вот вы строите государство. Этого ты хотела?

Меир рассказал, что севшее на мель транспортное судно «Альталена» везло груз оружия для боевиков ЭЦЕЛ-Иргуна — полевые орудия, гранаты, пулеметы. Только что избранное руководство Израиля потребовало весь груз оружия отдать бойцам Хаганы. Глава «ревизионистов» Менахем Бегин ожидаемо отказался, предложив компромисс: они сдают большую часть груза, но часть оставляют себе: им же тоже надо чем-то воевать. Но премьер министр Бен-Гурион отказался, обвинив Бегина в расколе и попытке государственного переворота.

На набережную выкатили какое-то древнее орудие без щитка, около него суетились двое. «Да нет, — подумала Фаня. — Просто пугают. Не может такого быть!» В это время в сторону корабля полетел первый снаряд. Фаня оглянулась. Меира уже не было, видно, кинулся на подмогу к своим. Второй выстрел. Фаня хотела подбежать к артиллеристам, закричать: «Вы что творите?!», но путь ей преградили несколько пальмахников:

— Госпожа, туда нельзя! Идите домой, вам тут делать нечего. Прошу!

Она услышала, как один из артиллеристов громко и коротко ругнулся по-русски, заправляя очередной снаряд и наводя ствол орудия на судно. «Русский, — подумала Фаня. — Надо же. Наверное, из этих, новых, послевоенных. Он-то как может стрелять по своим? Или он-то как раз и может?»

Очередной снаряд попал прямо в корабль, повалил дым, Фаня увидела, как маленькие фигурки стали прыгать в воду. Дальше смотреть не стала, пошла домой.

От увиденного ее замутило, чтобы успокоиться, присела на скамейку. Надо отдышаться и осознать увиденное.

— Ну что, Фанечка, как тебе эта история про «наших» и «не наших»? А? Думала только идиоты-большевики своих убивают?

Фаня с изумлением повернула голову. Рядом с ней на скамейку присел плотный толстогубый мужчина, победно подмигнул. «Яшка? Блюмкин? Его же чекисты расстреляли двадцать лет назад! У меня бред, что ли?»

— Нет, ты не бредишь. Ну разве что чуть-чуть, — рассмеялся Яков.

Он был странно синеват и почему-то просвечивал насквозь.

— Блюмкин, ты привидение что ли? — изумилась Фаня.

— В каком-то смысле да.

— И чего приперся ко мне?

— Я всегда изумлялся, как хорошая девочка из Одессы, получившая прекрасное воспитание в доме уважаемого меламеда, может быть такой хамкой.

— Я еще и людей убивала, представляешь?

— Представляю. Меня-то этим не удивишь. Помнишь, ты мне еще четверть века назад в кибуце напророчила, что меня свои же расстреляют? Я тебе тогда не поверил, а зря, как оказалось.

— Ну а сейчас-то чего хочешь?

— Посмотреть на твою физиономию после того, как ты собственными глазами увидела расстрел твоими товарищами твоих товарищей. Как оно тебе?

— Плохо, Яша. Плохо. Так плохо, что меня даже твое злорадство не задевает нисколько.

— Да? А так не скажешь, что не задевает. Ты же не представляла, что такое может быть. Все эти ваши вопли о еврейском братстве, об избранном народе… Да знаю я, не перебивай: ты девушка неверующая, для тебя «избранный народ» означает совсем иное, чем для ортодоксов. А нету его, народа, отличного от других. Люди везде одинаковы и везде одинаково мерзки.

— Конечно, оттуда тебе видней.

— Видней, Фанька, не поверишь! Помнишь, мы в кибуце твоем спорили, я тебе доказывал, что нет «ни эллина, ни иудея»…

— Давно ты стал Писания апостолов цитировать?

— Умные вещи не грех и процитировать, вне зависимости от того, кто их сказал. Так вот, в том споре я был прав. Важна идея, а не происхождение. Никакой разницы между фанатиками не существует, они везде одинаковы, и на Земле, и на Небе.

— Может, ты и прав. Только идеи-то бывают разные.

— Идеи разные, суть у них — одна.

— Черт его знает, Блюмкин. Запуталась я. Не понимаю. Натан бы понял, что происходит, для Меира вообще все предельно ясно, а я ничего не понимаю.

— Смотри-ка, муженьков своих вспомнила, опору и надежду. Только где они? Один от милосердия своего погиб, другой немилосердно своих же крошит — красота!

— Яшка, ты что, ревнуешь?

— Конечно, ревную.

— Даже там?

— Даже там. Ну, бывай, любовь моя. Еще свидимся. Не скоро, правда.

Блюмкин растаял, оставив после себя синеватый дымок. Но и тот быстро рассеялся.

— Ты слышала про «Альталену»? — спросила Фаня, когда Михаль в очередной раз влетела в дверь с криком про еду.

— Конечно, — удивилась девушка. — А что?

— Ничего. Иди руки мой.

Пока Михаль жадно поглощала фанину стряпню, та с нежностью смотрела, как под тонкой кожей девичьего лица движутся скулы, как не успев прожевать еду, она впихивает в себя следующую порцию. Голодная. Все они в этом возрасте голодные, никак наесться не могут. Вспоминала свои черные сухарики и невиданное лакомство — свежие баранки с горячим чаем. Она тогда тоже все время хотела есть. Господи, а ведь Михаль сейчас на год старше меня, той… Поразительно!

— Наелась? — Фаня стала убирать посуду. — Вот скажи, что ты думаешь про «Альталену»?

— А что тут думать? Они собирались устроить государственный переворот. Этого допустить было нельзя, у нас и без них хватает врагов.

— «Они» — это кто?

— Ну мам! Ревизионисты из Иргуна со своим Бегиным, кто же еще. Надо было их разоружить.

— А ничего, что погибли два десятка человек? Что там были новые репатрианты, только что спасшиеся из Европы, где их убивали нацисты. А здесь убили свои же братья-евреи.

— А ничего, что они в нас тоже стреляли и убивали наших ребят? Ты хотела гражданской войны?

— Конечно, нет. Но начинать с этого строительство государства…

— А с чего надо было начинать? С переворота?

Ничего себе, она выросла, надо же. Вот и поспорь с ней.

— А ты знаешь, что твой отец — член ЭЦЕЛ? Ты бы в него тоже стреляла, чтобы не допустить переворота?

— Конечно, нет! Мы с папой это обсуждали.

Обсуждали они! «С папой»! А с мамой не хотела это обсудить? Мама у вас что, кухарка, прачка, и все? Ладно, проехали.

— А с мамой не хотела это обсудить? — все же сказала она.

— Мам! — Михаль произносила это с характерным английским прононсом, получалось что-то вроде «Мо-ом». — Ты же вместе с нами, что обсуждать? Да и сам Бегин приказал прекратить сопротивление, заявил, что не хочет братоубийственной войны, оказался умнее своих сторонников.

— Стоило это того?

— Стоило. Только папа так не думает. Мы с ним даже поссорились: «Вся в мать!» он сказал, — Михаль засмеялась. — Ясно, что в мать, в кого же еще!

Как потом будут спать те, кто отдал приказ, и те, кто его выполнил, размышляла Фаня, намыливая серую от грязи рубашку бойца ПАЛЬМАХа и ожесточенно отдраивая ее на стиральной доске. А как спали по ночам те, кто отправлял ребят в британские тюрьмы только за то, что они были «ревизионистами», не желающими подчиняться генеральной линии руководства ишува? Спокойно они спали. И этот артиллерийский офицер из России, точно положивший снаряд в «Альталену», будет спать спокойно. И те, кто с интересом наблюдал за «инцидентом», попивая кофе в тель-авивских кафе на набережной — они тоже будут спать спокойно Потом, как всегда, всё оправдают исторической необходимостью, сожалея о жертвах, но уверяя при этом, что другого выхода не было. А может, и правда другого выхода не было?

Когда Меир назвал меня предателем, я возмутилась, думала Фаня. Так ли уж он был неправ? Я сегодня занимаюсь обучением бойцов Хаганы, сторонников тех, кто сознательно и целенаправленно губил своих братьев, вместо того, чтобы сражаться с ними. Нет, возражала она самой себе, я учу молодых и неопытных ребят защищать свою жизнь. Потом разберемся, у кого какие политические пристрастия. Но червячок внутри не отпускал. Бог его знает, что правильно, что неправильно. Такое наступило время. Главное, чтобы выжила Михаль. А остальное — пустое.

Тель-Авив снова бомбили, на этот раз уже египтяне, грозя заблокировать город с юга. Иорданский легион удерживал район Старого города Иерусалима, Иудею и Самарию. С севера нависали армии Ливана и Сирии. Объявили войну далекие Йемен, Ирак и Судан. И это не считая местных арабов, не желающих отдавать евреям ни пяди земли. Шансов удержаться не было. Как не было и настоящей армии, так, ополчение, можно сказать.

Меир снова пропал, о нем ничего не было слышно. Появился всего один раз после расстрела «Альталены». Фаня хотела расспросить его о том, что происходит, но поняла, что лучше этого не делать. Не та ситуация. Для него она сейчас вдвойне предатель. Бывший муж немного огорчился, что не застал дочь, усмехнулся, узнав, что Михаль служит в армии, повторил:

— О жилье не беспокойтесь. Это — квартира Михаль. Я переписал на нее все документы…

Посмотрел на Фаню, видно, хотел сказать что-то еще, но промолчал. Сухо кивнул на прощание и ушел. Через несколько месяцев стало известно, что боевики в армейской форме расстреляли в Иерусалиме представителя Совета безопасности ООН по урегулированию арабо-израильского конфликта — графа Фольке Бернадотта. Никто особо не распространялся о том, кто это сделал, но поползли слухи, что теракт осуществила «группа Штерна». Фане почему-то казалось, что без Меира тут не обошлось. Не могло обойтись. Но теперь этого никто не узнает. Уже после окончания боевых действий к ним домой пришел мужчина и рассказал, что Меир погиб в самом конце войны. Его высмотрел и застрелил снайпер. «Египтяне тоже умеют стрелять», — ожесточенно подумала Фаня. Проводив посланника, они с Михаль обнялись и пошли в спальню рыдать: неписаное правило запрещало демонстрировать горе при чужих. Такая уж у них была странная этика.

Израильтяне и сами удивились, что победили. Этого никак не могло произойти, они победили вопреки… вопреки всему. Верующие говорили о божественном провидении, светские стеснительно намекали на какую-то мистику: рационально объяснить победу крохотного новорожденного государства над армиями десяти стран объяснить было трудно. Но факт оставался фактом: как ни пытайся понять, что произошло, но это уже прошлое, а человек всегда живет в настоящем. И в этом настоящем нужно было учиться жить.

Мирная жизнь начиналась трудно, проблемно, не хватало всего: денег, продуктов, вещей. Фаню хоть и повысили, сделав начальником отдела, но от этого только прибавилось работы, а вот денег — не очень. Жили они по-прежнему очень и очень скромно. Тем более, что Михаль никак не могла понять, чем она хочет заниматься после войны. Металась, пытаясь устроиться в разных местах, но в свои двадцать с небольшим — что она умела? Стрелять? Это теперь все умели, да и времена изменились. Командовать небольшим подразделением? Но в армии ее не оставили, да она и не стремилась. Жить надо было начинать заново. А как начинать-то? Куда идти? Работа нужна не для денег, вернее, не столько для денег, сколько для того, чтобы понять — кто ты? Фаня видела, что дочь часто охватывает отчаяние, пыталась с ней поговорить, но та только отмахивалась. «С отцом бы все обсудила!» — ревновала Фаня.

Она не знала, были ли у Михаль раньше романы, влюблялась ли она, или все ее помыслы и страсти были сосредоточены на победе в страшной войне. Наверняка, было, все у нее было. Чувство близкой смерти обостряет желание попробовать это «все» именно сейчас, потому что завтра может не наступить. Сколько у махновской пулеметчицы было молодых отчаянных парней, испытавших в жизни все, кроме любви, плотской любви? Мальчишкам, которых завтра убьют, нужны были не рассказы про девичью гордость и про «ты еще встретишь хорошую девушку», а то узкое и горячее, про которое они, краснея и смеясь, рассказывали всякие небылицы. Сколько раз Фаня видела, как парень, который ночью плакал у нее на груди от наслаждения, утром падал с коня с дыркой во лбу, пулей в груди, снесенный разрывом снаряда, с лицом, разрубленным шашкой. Их было жалко, но никого из них она не любила. И вся эта «благотворительность» закончилась, когда появился Митя Попов: он стал единственным, хоть и не надолго. Его убили. И Натан был единственным. Его убили. И Меир. Его убили. Их всех убили. Всех, кого она любила, убивали одного за другим. Ей нельзя любить.

А у Михаль, похоже, все складывалось по-другому. Металась от одного мужчины к другому, от бессилия никак не могла угомониться, ей все время казалось, что лучшее где-то там, что надо искать, надо пытаться. Она часто не приходила ночевать или являлась домой под утро с распухшими губами и засосами на шее, которые даже не пыталась скрывать от матери. И пахло от нее алкоголем и табаком. Теперь Фаня снова смертельно боялась за нее, такая уж она материнская судьба, видно, что и в мирной жизни боль за детей не отпускает. У дочери с матерью сложилось молчаливое соглашение: Фаня не лезет в ее личную жизнь, Михаль старается помогать во всем, насколько это возможно.

Так прошел год, потом другой. И однажды, вернувшись домой с работы, Фаня обнаружила в квартире белобрысого паренька, чинно распивающего чаи. Никогда раньше Михаль не приводила в дом мужчин. Этого, правда, назвать мужчиной можно было с большой натяжкой: на вид ему было лет восемнадцать, не больше. Сероглазый такой, славненький. Не славный, а именно славненький.

— Шалом, — вежливо сказала Фаня и покосилась на дочь. Та неожиданно подмигнула.

— Шалом! — с легко узнаваемым тяжелым русским акцентом ответил мальчик.

— Мама, это — Саня! — представила гостя Михаль.

Ну, Саня, так Саня. Не самое еврейское имя, да и не похож он на еврея вообще. Хотя, положа руку на сердце, кто тут похож на какого-то гипотетического еврея? Хватает в Израиле и белобрысых, и сероглазых, и черноволосых, и темнокожих. Все евреи разные.

Фаня кивнула, мол, очень приятно, собралась пройти в кухню, чтобы не мешать детям, да и съесть что-то надо, попробуем найти.

— Мама!

Фаня обернулась. В проеме двери стояли оба ребенка.

— У меня две новости — хорошая и… очень хорошая. Какую сначала?

— Давай просто хорошую, — вздохнула мать.

— Мы с Саней решили пожениться, — сказала по-русски Михаль со своим непередаваемым раскатистым «р». «Решили» прозвучало как «хг'ешили».

Ну вот, дождались светлого праздничка. Какой-то Саня белобрысый — и моя рыжая Михаль. Сколько ему лет-то, жениху?

— А сколько Сане лет? — спросила тоже по-русски, стараясь держаться спокойно.

— Мне уже девятнадцать, — ответил мальчик.

Серьезный возраст, ага. Михаль старше его всего на три года. Или на целых три года, это как посмотреть.

— Зачем обязательно жениться? Почему такая спешка? — спросила и неожиданно поняла, каким будет ответ.

— А про это — очень хорошая новость, мама. Я беременна!

Ну вот, Фаня. Теперь и у тебя все, как у людей. Тебе пятьдесят с маленьким хвостиком, но ты скоро станешь бабушкой. У тебя взрослая замужняя дочь, юный зять и квартира в Тель-Авиве у моря. Обеспеченная буржуазная старость, кто б мог подумать? Вот и сбылось то, о чем мечтал Натан: у них будет настоящая еврейская семья в еврейском государстве. И это то, чего она старательно избегала всю жизнь — счастливой еврейской семьи. Видно, от судьбы не уйдешь. Ты же веришь в судьбу, Фаня? Можешь не верить, но вот же она, во всей красе. Бабушка Фаня, она же Юдит Винер. Эсерка, стрелявшая в вождя мирового пролетариата, о чем не знает ни одна живая душа на этом свете. И слава Всевышнему, что не знает, и не дай Бог, что узнает. Меткая пулеметчица Революционной повстанческой армии Украины. Бесстрашный и безжалостный боец за государство Израиль, свято веривший в свою миссию. Все это в прошлом. Теперь ты просто баба Фаня. Вот такая тебе выпала судьба, бывшая хорошая еврейская девочка.

— И на что вы жить собираетесь? И где? — выдавила Фаня, хотя ответ уже знала.

— Жить будем пока у нас, потом снимем что-то. Саня — гениальный скрипач, мама. Его сразу же взяли в оркестр. Ой, есть же еще одна новость!

Так, может, хватит новостей на сегодня? Она еще предыдущие толком не переварила.

— Саня договорился, меня тоже берут с ним в оркестр! Администратором, организатором гастролей и концертов! Правда, здорово?

— Здорово, — согласилась Фаня.

Ну хоть что-то, вот это действительно очень хорошее известие. Если ее непутевая дочь там задержится. Хочется верить.

Она пошла на кухню, все же надо что-то съесть. И этих накормить: невесть откуда взявшегося зятя с дочерью. Михаль кинулась к ней, начала хлопотливо помогать матери намазывать хлеб маргарином.

— Мама, он хороший, правда! — шептала. — Это ничего, что он молодой, он, знаешь, сколько повидал?

Саня родился в Могилеве от еврейского папы и белорусской мамы, истово верующих коммунистов, которые с презрением относились ко всему замшелому, религиозному, мракобесному. Естественно, никакого обрезания мальчику никто не делал, как не делали бар-мицву[72] и остальные глупости, которые новый строй не признавал и отринул.

Вот только когда пришли немцы, они не стали разбираться, что там у кого замшелое и религиозное, просто стали загонять евреев в гетто, а потом и убивать. Мать Сани отправили в гетто, хоть она и не была еврейкой: оба родителя сохранили партбилеты, которые стали для них окончательным приговором.

Мать всегда была сообразительной. Прочитав указы о введении комендантского часа, запрете евреям появляться на улице после 17:00 и требовании носить шестиконечные нашивки желтого цвета, она все поняла и бросилась к сестре, успев отдать ей сына и договорившись выдать светловолосого мальчика за племянника из деревни. Время наступило тяжелое, голодное, и двенадцатилетнего подростка вместе со скрипкой торопливо отправили от греха подальше. По дороге незнамо куда Саня зарабатывал еду музыкой, играя на скрипке все мелодии, которые только знал. К несчастью, музыка его не только кормила: неоднократно били Саню и немцы, и полицаи — скрипка считалась еврейским инструментом, вызывала подозрение. С него сдирали штаны, но увидев необрезанный стручок, давали тяжелого пинка сапогом и отпускали восвояси. Спасал впитанный с детства белорусский акцент с его непередаваемыми шипящими. «Шипяшчыми», как говорил Саня, и полицаи принимали его за «своего». Вот так, бродя по сгоревшим и выжившим деревням и селам, он потихоньку добрел до Польши, скрываясь по ночам в стогах и амбарах, уж больно время было немилосердное, и чтобы выжить, опасаться надо было всех и каждого.

Теперь Саню били уже польские крестьяне, которые, к счастью, принимали его за жалкого беженца, а не за еврея. Так и выжил, спасибо родителям-коммунистам, не давшим деду с бабкой обрезать мальчика, как положено, на восьмой день.

Так случилось, что в одном из городков, бредя неведомо куда и неведомо зачем — Саня старался не задумываться, тут уж будь, что будет — он наткнулся на взрослого — тому уже было лет двадцать, а может и больше, парня — Яцека.

— Играешь? — Яцек кивнул на скрипку.

— Ага.

— А ну, сыграй!

Дело привычное. Саня расчехлил инструмент и взялся за смычок, заиграл на всякий случай что-то польское: полонез Огинського.

— Аид?[73] — неожиданно спросил Яцек. Саня насторожился.

— Нет.

— Врешь. Но не бойся. Я сам ex nostris[74], — и Яцек рассмеялся. — Спрячь скрипку, все с тобой понятно. Есть хочешь?

А что, разве есть такие, кто не хочет? Зачем же спрашивать?! Яцек привел его в небольшую квартиру на окраине Кемпно, которую снимал вместе с приятелем, таким же белобрысым, как Саня, юношей по имени Мени.

— Менахем? — осторожно предположил мальчик.

— Эммануэль! — ответил парень. — Но зови меня Мени.

Хлеб, а к нему невиданное богатство — настоящее масло и козий сыр. Пир горой! Пока Саня жадно впихивал в себя эти деликатесы, Мени и Яцек занялись его образованием. Ребята говорили на родном и привычном идише, на котором запрещали общаться родители, но разговаривали зейде с бобале, дедушка с бабушкой. Правда, новые знакомцы говорили с сильным польским акцентом. Неважно, все равно друг друга понимали, тем более, что в идиш вплетали русские и польские словечки, тоже с детства знакомые.

Евреи должны жить только на своей земле, перебивая друг друга, доказывали ребята. Только там. Во всех остальных местах на Земле с них рано или поздно будут спускать штаны, смеяться над обрезанным, да и над необрезанным органом, придумывать обидные клички и прозвища. А в конце ты всегда будешь получать пинок кованым сапогом. Это в лучшем случае. Так прожить свою единственную жизнь? Ни за что!

— Ты про погром в Кельце слышал?

Саня помычал набитым ртом и отрицательно помотал головой.

— Вот тебе яркий пример того, что для нас есть только один путь. Уже после войны, когда стали возвращаться в свои дома выжившие в гетто и лагерях евреи, когда вернулись с войны те евреи, кто воевал в Красной армии и в британской армии, поляки устроили кровавый погром. Знаешь, что они кричали, когда убивали? «Доделаем, что Гитлер не доделал!» Ты хочешь жить среди этих нелюдей?

— Какой смысл оставаться здесь после такого ужаса? — подхватил Мени.

— А куда бежать-то? — удивился Саня. — Везде ж одно и то же.

— В Палестину. Там все будет по-другому.

Саня когда-то слышал от деда рассказы про Святую Землю, на которой в древности жили их предки, да только дед утверждал, что евреям райскую жизнь там сможет устроить только Машиах, Мессия, Спаситель, который вот-вот придет и освободит свой народ от мук и скитаний. А человеку в дела Всевышнего вмешиваться не годится. Так что надо жить и терпеть. Жить Саня хотел. Терпеть — нет… Страшно ехать куда-то за моря. А тут оставаться не страшно? Там хоть среди своих. Может, и правда там будет по-другому?

— Ну и как туда попасть, в эту вашу Палестину?

— Не «вашу», а — «нашу»! — Яцек покачал головой, переглянулся с Мени. — Есть путь.

Яцек и Мени были членами Бейтара[75], и после их рассказов о том, как дружно и счастливо будут жить евреи в Эрец Исроэл[76], все сильнее стремился Саня плыть в волшебную страну, где его ждут дом и очаг. Не прошло и нескольких месяцев, как он вместе с бейтаровцами поднялся на корабль, сначала долго носившийся по Черному, а потом по Средиземному морям. Сходу попасть в Землю Обетованную не удалось: судно остановили британцы, категорически отказавшись пустить новоявленных репатриантов в Палестину. Отчаянные парни кинулись на солдат, завязалась драка, в которой здоровенный рыжий британец, разъяренный непокорностью нарушителей, вырвал у Сани облупленный футляр со скрипкой, швырнул его в море, а самому скрипачу от души врезал тяжелым прикладом Ли-Энфилда.

Потеряв то единственное, что его спасало в странствиях, Саня заорал от ужаса, и, не задумываясь, не чувствуя боли, прыгнул за борт спасать скрипку.

Изумленные солдаты выловили обезумевшего музыканта, отправили в лагерь на Кипре, откуда он добрался до вожделенной Палестины, ставшей государством Израиль, только к самому концу войны. Так и не пришлось ему, как мечтал, сражаться за свободу новой-старой родины.

Слава богу, скрипка сильно не пострадала, футляр оказался прочным, и выловил ее Саня довольно быстро. Яцек и Мени занялись своими делами: в Палестине очень быстро у всех находились свои дела. А Саня стал ходить на бесконечные прослушивания, где с трудом объяснялся на странной смеси русского, польского и идиш, путая слова и языки, но, как ни странно, его понимали, выслушивали и обещали связаться, если что-то появится. Наконец он попал в молодой, только что образованный оркестр, где нужны были умелые музыканты. Не первой скрипкой взяли, конечно, но все же он занимался любимым делом и по-прежнему получал за это плату, только деньгами, а не хлебом, как раньше. Деньгами, конечно, небольшими, ну так и хлеба ему давали немного. Саня быстро влился в израильскую жизнь и худо-бедно научился изъясняться на иврите. Правда, скорее худо. И бедно.

— Саня, ты никогда не был в «Касит»? — изумился валторнист (а если надо — и трубач) Ефим Купер, носатый смешной музыкант с выколотым на руке лагерным номером. Он тоже выжил потому, что был музыкантом, но терпеть не мог рассказывать про лагерный оркестр — психовал.

— Нет, — удивился Саня. — А должен был?

— Слушайте, — завопил Купер, ставший по моде последних лет Хаимом Нехуштаном — тогда многие меняли «галутные» имена на благозвучные ивритские. Тем более, что и то, и другое — производное от названия меди. — Этот гой никогда не был в «Касите»!

«Гоем», то есть, неевреем, Саню прозвали за абсолютно нееврейскую внешность. Про маму-белоруску никто не вспоминал, не знал, да и не интересовало это тогда никого. Живой? И слава богу.

Оказалось, что «Касит» — легендарное тель-авивское кафе, где собирается вся интеллектуальная элита Израиля. Здесь читают стихи, спорят об искусстве, пьют водку, на что и намекает название заведения: «косит» на иврите «рюмка», но прежняя хозяйка кафе, родом, конечно же, из России, традиционно «акала» на безударных гласных и, передавая заказ на кухню, кричала:

— Люба! Касит водка!

Так и закрепилось.

Оркестранты завалили в кафе, заказали по «каситу» традиционного напитка, вписались в шумный интеллектуальный разговор, который бесконечно шел в заведении. А Саня уставился на тоненькую красавицу, сидевшую на коленях у какого-то пожилого мужика. Девушка, похоже, успела принять уже не один «касит», раскраснелась, преувеличенно громко смеялась и всячески демонстрировала, что она здесь «своя».

«Какая красивая!» — думал Саня, механически вливая в себя второй «касит» водки без закуски — на еду денег не было, экономили. Учитывая, что юноша в своей жизни видел мало так элегантно одетых, да и вообще красивых женщин, девушка произвела на него сногсшибательное впечатление. Чтобы подойти и заговорить — и речи не было. Как можно? И что он скажет? «Привет, я Саня»? Глупости какие. Да и не станет такая девушка знакомиться с явным «шломиэлем», неудачником, к тому же безденежным. Вон у нее какой вальяжный кавалер. Мужчина этот ей, правда, в отцы годится, если не в деды, но зато видно, что обеспечен. А такая девушка, конечно же, должна быть обеспеченной. Так, Саня, закрой рот, и посчитай, хватит ли на еще один «касит».

Красавица, увидев широко раскрытые глаза странного блондина, неожиданно подмигнула ему и рассмеялась. Молчаливые переглядки продолжались довольно долго: Саня, не отрываясь, смотрел на девушку, а она время от времени косилась на скрипача, пока не выдержала его полудетской нерешительности, спрыгнула с колен пожилого дядьки, чмокнула того в плешь и направилась к их столику.

— Аhалан![77] — сказала она почему-то по-арабски и посмотрела на Саню в упор.

— Шалом, — машинально откликнулся тот. Девушка услышала акцент, снова рассмеялась.

— По-гхусски?

— Да, а вы говорите по-русски?

— Плохо, — она постучала по плечу соседа Сани, показала глазами, чтобы освободил стул, плюхнулась рядом.

— Купишь водки?

Саня кивнул и заказал «касит». Денег у него больше не было, но и черт с ним, приключение того стоило.

— Михаль, — она протянула ему ладошку.

— Саня, — пожал руку скрипач.

— Саня! — она засмеялась. — Извини, но это очень смешно! Саня! Я буду тебя так звать. Не меняй имя, слышишь? Сейчас мода менять имена на ивритские, а ты не меняй, хорошо?

— Хорошо.

Она потрепала его по коленке, замахнула стопочку, с трудом сдержалась то ли от икоты, то ли от рвоты, выдохнула. Все же она была очень пьяна.

— Проводи меня!

Они проговорили всю ночь, гуляя по улицам Белого города. Ночами жара спадала, гулять было приятно. К себе его Михаль не пригласила, а сам он жил в комнате с еще двумя оркестрантами. Так что они спускались к морю, бродили по песку, когда уставали, то сидели на скамейках сначала в одном парке, потом в другом, Михаль рассказывала о своем детстве, о родителях, о том, как воевала, как было страшно, когда в нее стреляли. И стреляли с одной целью: убить именно ее, Михаль, славную девушку, которая хотела только одного — жить в своей стране и чтобы от нее все отстали. Но это как раз казалось совершенно невозможным. Саня в ответ рассказывал о своих странствиях, стараясь опускать особо опасные места: по сравнению с тем, что пережила Михаль, его приключения казались не такими уж и страшными. Во всяком случае, в него ни разу не стреляли. Что было, неожиданно подумал он, очень странно для того времени. Надо же, оказывается, ему повезло!

— А этот мужчина, с которым ты была в кафе — он кто? — набрался смелости Саня.

— Любовник, — ответила Михаль. — Он замечательный… Нет — гениальный поэт! Его вся страна знает. А что?

— Нет, ничего, просто спросил.

— А у тебя девушка есть?

— Нет.

— А раньше была? Ты любил ее?

— Не было у меня никогда никакой девушки. Когда мне было? Такая судьба.

— Вообще никогда-никогда? — изумилась девушка. — Ты что никогда… это?

— Нет, — честно сказал Саня. Он всегда старался быть честным.

Михаль, повернула его лицо к себе, вглядываясь в лунном свете в эти серые глаза.

— Какие мы, девчонки, дуры! Как можно было пропустить такого парня! — и поцеловала его, обдав запахом перегара. Но даже и с перегаром это было прекрасно. У Сани закружилась голова, сильно заколотилось сердце, он стал тыкаться губами в ее лицо, целуя куда попало. Михаль взяла его руку, положила себе на грудь:

— Я хочу быть у тебя первой. И последней, понял?!

Там, в парке, у них все и случилось. После этого они встречались чуть ли не каждый день, прерываясь только на дальние поездки оркестра. Таскались то к Михаль, пока Фаня была на работе, то к Сане, в комнату, которую деликатно освобождали чуткие товарищи-музыканты. Однажды Саня упросил директора труппы взять Михаль с собой на концерт, тот согласился. Посмотрев, как активно девушка помогала разгружать тюки с костюмами, ящики с инструментами, декорациями, директор подозвал Саню к себе:

— Эта Михаль — она где работает?

— Временно нигде, — замялся Саня.

— Пусть приходит к нам. Будет администратором. Нам такие шустрые нужны. Видно, что огонь. Вот с первого числа пусть и приходит.

После концерта Саня сообщил радостную новость своей девушке, а Михаль, грустно посмотрев на него, сказала:

— Это, конечно, прекрасно. Только я беременна. — И внимательно посмотрев на Саню, предупредила:

— И рожать буду в любом случае!

— Конечно, будешь! — закричал Саня и сразу же принял решение. — Мы поженимся и у нас будет ребенок.

Михаль удивленно посмотрела на него.

— Мальчик мой, ты хоть представляешь, что это такое — ребенок? Ты в свои девятнадцать хочешь взвалить на себя эту обузу? И потом я тебя старше намного!

— Не намного, не говори ерунды. Хочу обузу. И все. Завтра идем к твоей маме.

Девушка рассмеялась.

— Ты мою маму не знаешь. Но пойдем, коли ты такой отважный.

И добавила:

— Папаша!

— И не смей больше таскать такие тяжести! — опомнился Саня. — Тебе нельзя!

«Что ж, — думала Фаня. — Когда-то же это должно было случиться, понятно было, что она рано или поздно выскочит замуж. Лучше бы позже, конечно, но ничего не попишешь. Время сейчас такое. Слава богу, работа у нее теперь есть, может остепенится».

К роли бабушки, считала Фаня, она еще не готова, но кто ж ее спрашивает. Она попробовала вспомнить, каким грудничком была Михаль. На удивление тихий был ребенок, теперь, похоже, берет реванш за то спокойствие, делая маме нервы. Вспомнила этот щекастый сверток с небесно синими глазами, как девочка характерно смеялась, широко открывая беззубый рот. Как Меир держал ее за руку, когда Михаль училась ходить. Вспомнила, как та рыдала от своих смешных детских обидок. Подожди, Фаня, так сейчас эта маленькая девочка сама станет мамой? Ну, ничего, пусть прочувствует, что это такое. Может, собственную мать больше ценить будет. Вот интересно, кто будет: мальчик или девочка? Да все равно, собственно. Баба Фаня.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. АВРУМ. ТЕЛЬ-АВИВ 1952 — 1995

— Так это был Томер у нее в животе? Смешно. Ну и каким он был, Томер Александрович? Спокойным, в мать?

Фаня вздохнула.

— Это был самый беспокойный ребенок в мире. Первый год мы все практически не спали, а когда мальчик пошел, то жизнь вообще кончилась. И, главное, уволиться я не могу — деньги нужны, ребенка надо растить. Михаль работала. И Саня. Мы не хотели друг другу признаваться, но сбегали на работу еще и отдыхать от вечно орущего ребенка. А с Томером сидела няня, хорошая девушка из Йемена, старшая из восьми детей в семье, так что она справляться с ними умела. Только когда Томер начал говорить, мы заметили, что произношение у него специфическое…

— Почему?

— Потому что выходцы из Йемена говорят не так как мы, а, похоже, так, как говорили наши предки. Но дело не в этом. Просто мы поняли, что мальчиком надо заниматься.

Ну да, детьми надо заниматься, это аксиома. Но как заниматься, если мать и отец работают, да и бабушки-дедушки тоже? А как быть, если нет ни отца, ни бабушек с дедушками? Ребенок-то не виноват, ему надо читать книжки, смотреть с ним мультики, качать на качелях, делать все то, что делают родители, если хотят, чтобы у них выросли нормальные дети. А вот я, интересно, была нормальной матерью? Честно? Не очень. Школа, ученики, традиционное раздражение матери-одиночки, психовала из-за связи с женатым… А сейчас, Татьяна Константиновна, у вас нет никаких переживаний из-за связи с женатым человеком? Знаете, Таня… Честно? Вообще нет.

Эден как всегда не пришла, а ворвалась в квартиру — теперь понятно, в кого она такая летучая! — бросилась к прабабушке, быстро расцеловала, крикнула привычное «беседер!»[78] в ответ на вопрос: «Как дела» и заявила:

— Тания, ты смотрела «Сифрут золя»?

Я не сразу поняла, что она имеет ввиду, потом сообразила: так на иврите называется «Криминальное чтиво».

— Смотрела, а что?

— Помнишь там такую вещь: Girl — па-пам пам пам — you'll be a woman soon…?

Да, я вспомнила. Миа Уоллес после похода в ресторан и бешеного танца включила магнитофон, готовясь переспать с Винсентом Вега, но тут возьми, да и случись у нее жуткий передоз, который испортил всю эту романтическую историю. Такой облом, снявший весь пафос момента. Песня эта там была очень к месту, значимая такая музыка. У Тарантино вообще саундтрек сумасшедший.

— Конечно, помню. Хочешь, подберем и разучим?

— Да-а-а! — завопил ребенок. Наверняка, снова влюбилась. Затараторила, разъясняя смысл очередной песни про любовь. Ну там все просто, как в жизни. Типа, девочка, не позволяй собой играть, живи своим умом, и сколько бы ни говорили, что я тебе не подхожу, дай мне твою руку, скоро ты станешь женщиной и тебе будет нужен мужчина. Я так понимаю, что тут понятия «девушка» и «женщина» употребляются не в техническом смысле, как «девственница» и не девственница, а в смысле «подросток» и «взрослая». Но сознание этих самых подростков будоражит именно тот рубеж, за которым, как им кажется, наступает настоящая взрослая жизнь с настоящим сексом, который уже не надо скрывать ни от кого. Похоже, Эден готова этот рубеж «в настоящую жизнь» перейти, вон какую песню выбрала.

— Ну и кто он? — спрашиваю.

— Кто?

— Тот, кому ты хочешь это сыграть и спеть?

Эден замялась, покраснела, смотрит исподлобья:

— Это важно?

— Нет, — честно сказала я. — Чисто женское любопытство.

— Его зовут Уди. Он в армии сейчас… А потом собирается поступать в университет на кино и телевидение. Мы с ним много говорили о Тарантино и о том, как тот изменил подход к кинематографу. Вот, хочу его удивить, чтобы не думал, что я маленькая дурочка.

Ого! Ничего себе! Интеллектуальные проблемы взрослых дядей и тетей докатились и до юного поколения?

— Разница в возрасте тебя не смущает?

— Меня — нет. Маму да.

— А папу?

Эден мельком взглянула на меня и чисто по-израильски дернула плечиком. Есть у местных малолеток такой жест, который можно понять по-разному, и как «папа не в восторге», и как «папа ничего не знает». Но уж точно не как «папе он нравится».

А я, разбирая с девочкой гармонию и подбирая подходящую тональность, думала, как бы она отнеслась к известию, что у папы есть любовница, и эта любовница — сидит перед ней, «Тания». Какое мерзкое слово «любовница». Так, стоп, а кто я есть? Любовница и есть. Черт, как все запуталось.

Девочка отправилась репетировать очередной номер очередному мальчику. Поет она чисто, кстати. И интонирует правильно. Ей бы вокалом позаниматься, а не дуростями этими, но кто в 14 лет думает про будущее? Никто. Только про глупости. И это правильно. Это я сейчас такая мудрая, а из матери в свое время крови выпила — немеряно. Да и Катька, когда вошла в этот страшный возраст — ох, как мы друг от друга натерпелись! Как говорится, «чужую беду руками разведу, а к своей и ума не приложу». Пусть у Эден все сложится. Пусть ее солдатик поймет намек про девочек и женщин, хоть песня, собственно, не про это. Пусть Эден не разочаруется превращением в женщину, не повторит скорбный путь миллионов. Пусть хоть у нее все сложится.

А от чего это у нас такой пессимизм? От того, что я каждый день и каждый божий час предаю хорошего парня Леху. Я ведь все тянула, не говорила ничего. Вот уже два своих выходных я провожу с Томером, а Лехе отчаянно вру про занятость, про бабушку Фаню, про женские критические дни. Он умный, он все понимает, но мне самой для себя надо быть честной, сказать ему прямо: у нас с тобой — всё. Ага, вот попробуйте собраться с духом и выпалить такое в лицо живому человеку. Но иначе — нельзя, непорядочно Только каждый раз, когда я беру выходной, я хочу быть с Томером и оттягиваю разговор с Алексеем.

Я звоню Томеру на мобильный — это очень дорого, поэтому говорить приходится быстро и кодовыми фразами, которые мы с ним для этого придумали. Все это ужасно неприятно, особенно, когда понимаешь, что Михаль проверяет телефонные счета своей матери и видит там номер сотового своего сына. Можно, конечно, что-то наврать про уроки с Эден, но Михаль же не дура. Вот ни разу не дура. Интересно, что чувствует мать мальчика, когда он начинает во вполне взрослом возрасте так чудить? Хорошо, что Фаня мне рассказала, откуда он взялся. Впрочем, оттуда же, откуда они все берутся, цинично подумала Таня.

Да, желание быть с Томером, снова ощутить его губы на своем теле, все перевешивает. Снова и снова повторяю фразу своей подруги: «Денег нет и не будет, а живем один раз!» После этой сентенции, произнесенной в компании одной из нас, мы дружно хохотали и на последние рубли заваливались в какое-нибудь кафе. Или просто накупали вина. Да мало ли что можно сделать под таким девизом. Это было как сигнал начинать делать глупости. Светка потом замуж вышла за военного, уехала с ним в какой-то гарнизон, а незадолго до моего отъезда вернулась в родной Краснотурбинск. Армия развалилась, муж спился, они развелись, и теперь сорокалетняя Светка считает рубли, чтобы хоть что-то в доме было, живет с матерью и воспитывает дочь-подростка. Вот тебе и «живем один раз».

Нет, надо все-таки решиться и разобраться с Лехой. Просто взять и сказать правду. И в следующий выходной я собралась с духом и позвонила не Томеру, а Алексею. Говорил он со мной сухо, что вполне объяснимо. Предложил приехать к нему, но я попросила встретиться «на нейтральной территории», где-нибудь в кафе.

— Хорошо. Я за тобой заеду.

— Не надо, я на автобусе доберусь. Спасибо.

— Никаких автобусов. Ты новости, конечно, не слушаешь?

— А что случилось?

— Взорвали автобус в Рамат-Гане. Я заеду минут через сорок. Спускайся. И не делай глупостей.

Новости я не включаю, чтобы не травмировать Фаню. Она очень сильно переживает, когда слышит про теракты и гибель людей. И я переживаю, конечно. Так что не в курсе. Редко-редко мы включаем телевизор и смотрим с ней выпуск новостей. В Израиле недавно открыли коммерческий телеканал, где новости ведет симпатичная пара, но Фаня — человек старой закалки, любит смотреть государственной канал с импозантным ведущим, обладателем солидной внешности и сексуального баритона. Но и это мы делаем редко. Особенно после того, как в прошлом году террористы убили похищенного солдата, совсем молоденького перепуганного мальчишку. Убили, когда спецназ штурмовал здание, где его держали. Попытка оказалась неудачной, хотя израильский спецназ считается одним из лучших в мире. Но тут не смогли спасти, и мальчик погиб. Вся страна была в трауре, премьер-министр, басовитый такой мужчина, взял ответственность на себя, только парня-то не вернешь. А Фане тогда стало плохо по-настоящему. Я, помню, испугалась, что у нее сердце не выдержит, не девочка, мягко говоря, вызвала скорую, но бабулька моя справилась, хвала Всевышнему. Что-то я его частенько стала поминать в последнее время.

Так что Леха прав, не надо автобуса. Пусть подъедет, заберет меня, поедем с ним, сядем где-нибудь, выпьем и поговорим. Хотя у нас и рестораны, бывало, взрывали. Ну, так волков не бояться, в лес не ходить.

Я-то прекраснодушно считала, что разговор будет мирным, двое взрослых людей смогут разобраться в довольно простых отношениях, я может быть даже всплакну — и расстанемся друзьями. Не тут-то было. Леха впервые проявил жесткость в наших отношениях, уже закончившихся, правда. Ты б, брат, раньше так меня отчитывал. За то, что я с тобой спала «для здоровья», а ты со мной — потому что нравилась. За то, что я позволяла себя любить, а к нему относилась потребительски и равнодушно. За то, что я его просто использовала во всех смыслах. Что скажешь? Прав. Вот только…

— А разве для тебя, Леха, это было откровением? Ты же прекрасно знал, что ты ко мне относишься лучше, чем я к тебе, правда же? Разве я тебя не предупреждала? Есть такая расхожая фраза, что в отношениях один любит, а другой позволяет себя любить, это что, такая новость для тебя?

Леха помолчал и неожиданно спросил:

— Пиво будешь?

— Давай. Нефильтрованное.

Хотя для моей талии пиво — яд. С другой стороны, где она, моя талия? А, черт с ним, не каждый же день.

Леха подозвал официантку, шуструю, несмотря на толстоногость, девушку, сделал заказ. А то мы до этого интеллигентно кофе пили. Разве такие разборки под кофе идут? Молодец, сообразил. Надо бы чего покрепче, но это было бы лишним, так что все ты правильно сделал. Хороший ты парень, Леха, не устаю повторять. Надо тебе это вслух сказать.

— Хороший ты парень, Леха! — ну все, сказала.

— Толку-то, — буркнул он.

— Действительно, без толку, — откликнулась я. — Я сейчас ужасную банальность скажу, но именно на хороших-то верхом и ездят. Ты сам до этого и довел.

— Сидишь тут, упиваешься собственным превосходством, — неожиданно резко отрубил Леха. — Да, я позволял. Я довел. Я виноват. Права. А не пробовала, например, взять, да и не ездить на мне, таком хорошем, верхом? Не пробовала сделать шаг навстречу, а не благосклонно принимать мою неуклюжую любовь? Нет? А что так?

— Леш…

— О, уже «Леша», а не Леха. Любимое женское занятие — смягчать пилюлю псевдо ласками. Ты пришла сказать, что между нами все кончено, но как все бабы пытаешься оставить заднюю дверь приоткрытой, вдруг придется вернуться.

— Ты себе льстишь, Алексей. Если я ухожу, то ухожу, — обозлилась я. Игорешу своего вспомнила.

— И вот опять ты все пытаешься представить, будто это я виноват, что ты меня использовала и выбросила. Я, а не ты.

— Да нет, Алекс, — никогда я его так не называла, но дружеское «Леха» было сейчас не к месту. — Ты не виноват. Да, это я сука и блядь. Легче стало?

— Тебе не идет, — и сунул нос в бокал.

Сквернословлю я редко, потому что не умею. Есть люди, у которых мат — естественная часть лексикона, а есть такие у которых это звучит грубо и ненатурально. Я, например. Потому и стараюсь не ругаться.

Посидели в молчании, попили пивка. Пиво тут хорошее, особенно разливное. Столик наш стоял на открытой террасе, с которой было видно море. Люди купались, дети визжали, спасатели орали. Все как всегда. Обычный израильский вечер. Интересно, раньше для нас поездка на море была событием, к отпуску готовились целый год, деньги экономили «на отпуск». А здесь, где море под боком, оно вроде и не море. Так, часть пейзажа. Никаких эмоций. Привыкаешь. Даже не каждый год к нему ходишь. Так и к людям привыкаешь, теряешь часть эмоций. Мол, море стоит тысячи лет, никуда не исчезая, так и этот человек никуда не денется. А он, бывает, девается.

Леха смотрел куда-то в сторону, то краснел, то бледнел, то покрывался потом. Жалко мне его. А что делать прикажете?

— Леш, ну что делать? — сказала я вслух. Он в ответ пожал плечами, ничего не ответил. Расплатился, пошел к машине, обернулся только поглядеть, иду ли я за ним.

Доехали до дома, и только тогда он спросил:

— Ну и кто он?

Вот какая тебе разница? Скажу — тебе легче станет? Или еще больнее? Я ничего и не сказала. Просто вышла из машины, решила идти, не оборачиваясь. А то превращусь в соляной столб, как жена Лота, и все станет еще хуже. Оно и так-то мало приятно. Паршиво на душе. Честно говоря, очень паршиво. В общем, из трех любовников у меня остался один. Кстати, а почему слово «любовник» не вызывает отрицательного ощущения, а слово «любовница» — вызывает? Парадокс.

Отпустила эту противную Лену раньше времени. Та удивилась, а Фаня — нет. Тогда удивилась я. Вот как она знала, что я отлучусь ненадолго, на всего ничего? Надо же, какое чутье у старушки! Лену я заверила, что она получит за этот день полную оплату, может не сомневаться. А сама села с моей Фанечкой, спросила:

— Ну что, Фаня, почаевничаем по-русски?

— Давай, Танюш, — ласково ответила Фаня. И тут же невинно спросила:

— А покрепче у нас ничего нет?

Вот хитрая! Не устаю поражаться! Ведь знает же, что у нас с одного из редчайших — нет-нет, правда редчайших — «выпивонов» осталась треть бутылки коньяка, которую я надежно спрятала от Михаль, не дай бог, найдет. Но выпить сейчас было в самый раз, «отлакировать пивко коньячком».

— Фаня! Только чуть-чуть! И в чай, а не чистый!

Положила руку на грудь, типа, клянусь! И подмигнула. Обожаю ее, когда подмигивает, чисто одесская оторва! Ох, угроблю я бабулю свою, ей же скоро сто лет. Какая выпивка?! Но, с другой стороны, чуть-чуть даже полезно, говорят. Сосуды расширяет. В общем, уговорила я себя, плеснула ей капельку в чай — много ли ей надо, себе от души налила в стаканчик. Чокнулись и выпили.

— А что потом случилось с Саней?

— Саня умер десять лет назад — сердце. После всего, что он вынес, у него было очень слабое сердце, — ответила моя 95-летняя старушка, у которой жизнь тоже была не чай с коньяком.

Но она из совсем другого поколения. Сердце, конечно, у всех одно, да вот закалка у разных поколений разная. Прямо неудобно за себя становится, за свою слабость и свои метания. Но у нас-то тоже свое поколение, рефлектирующее и нерешительное. Трусоватое, в общем.

Продолжая размышлять о запутанных отношениях мужчин и женщин, где все непросто и кругом тотальное непонимание, спросила:

— Фаня, а что, у вас после Меира так никого и не было?

— Как же, не было! — спокойно отвечает. — Мне Господь на старости лет подкинул прекрасный финал любовной страсти.

Фаня возвращалась из банка, стояла в ожидании автобуса, когда рядом затормозил армейский джип, и кто-то ее окликнул старым забытым прозвищем:

— Дита! Ты?

Фаня прищурилась. Последние годы стала что-то хуже видеть, читать без очков уже не могла, но на улице пока старалась обходиться. В машине сидел смутно знакомый мужчина в военной форме. На погонах — три фалафеля[79], ого, алюф-мишне, полковник по-старому. Кто это? Мужчина продолжал улыбаться.

— Не узнала?

— Аврум! — ахнула Фаня. — Ну ты даешь! А ты-то как меня узнал? Столько лет!

— Я бы, да тебя и не узнал! Садись, подвезу.

Отлично, а то трястись на автобусе не хотелось — устала. Фаня тяжело плюхнулась на сиденье рядом с полковником, тот резко стартанул вниз по улице, параллельной пляжу.

— Я живу…

— Я знаю, — улыбнулся Аврум. — Знаю, где ты живешь.

— Откуда?

— Работа такая. Вот, разыскал тебя, наконец.

— Разыскал?

— А как ты думала? Я что, не могу использовать служебные связи, чтобы разыскать товарища по оружию?

— Ну, конечно. Аврум! Надо же! Что ты, где ты, как ты?

— В армии, как видишь. Вот, недавно повышение получил, — он хлопнул рукой по фалафелю. — Жду назначения. На бригаду.

Аврум после ухода из кибуца все же перешел из Иргуна в Хагану. Быстро сделал там карьеру — отчаянные и разумные, четко просчитывающие риски офицеры в любой армии на вес золота. Во время «операции Сезон» категорически отказался участвовать в охоте на бывших соратников по Эцелю, да и вообще на евреев, за что был отстранен от командования. Но начавшаяся вскоре война с арабами требовала опытных военачальников. И его вернули, после чего карьера Аврума пошла в гору: Пальмах, командир роты, затем батальона, несколько важных операций. Вот так коротко, рублеными фразами будущий командир бригады описал свою жизнь.

— Семья? Жена? Дети? — выпытывала Фаня.

— Официально женат не был, была одна девушка во время войны, но потом все расклеилось. Детей нет.

— Меир погиб, — неожиданно сказала Фаня, хотя Аврум о нем не спрашивал.

— Я знаю.

Они доехали до ее дома.

— Поднимешься? — Аврум согласно кивнул.

Собирая на стол, присмотрелась к старому товарищу. Побила его жизнь, что уж там. У губ прорезались глубокие морщины, огрубело нежное лицо, набухли вены на когда-то гладких руках. Пострижен коротко, на виске полоска голой кожи.

— Что это? — прикоснулась к виску.

— Зацепило. Но с того света вытащили. А Михаль где?

— Михаль замужем, хороший парень, скрипач, из России. Сын у них, Томер. Сейчас второго ждут.

— Так ты бабушка? — улыбнулся полковник.

— Представляешь?! Самой странно.

— А где они живут?

— Снимают квартиру в Абу-Кабире. Хотят жить самостоятельно, без мамки. Наверное, правильно, я с родителями никогда не жила, не знаю. Только скучаю по ним очень. И по внуку особенно.

— Это квартира Меира? — то ли утвердительно, то ли вопросительно спросил Аврум.

— Ну да. Он ее нам отдал. Теперь и возвращать некому.

Аврум подумал несколько минут и решился:

— Есть у меня предложение. Только сразу не отказывайся, подумай. Если надо — я подожду.

— Что за предложение? Интересно!

— Пусть твои дети переедут сюда, а ты давай ко мне. У меня своя квартира в северном районе города, маленькая, но нам с тобой хватит.

— Аврум, — удивилась Фаня. — Ты чего? Как это я к тебе перееду?

— Да очень просто. Соберешь вещи, а я их отвезу.

— Я не об этом.

— Так и я не об этом. Ты, Дита, честное слово, слепая. Ты никогда не видела, что ли…

Он осекся, но Фаня поняла. Видела, конечно. Знала, чувствовала, но всегда относилась к нему, как к младшему брату. Хороший боевой товарищ. Молодой. Смелый. Не более. А то, что она ему нравится и даже больше этого — так это мальчишество, пройдет. Мальчики часто влюбляются в женщин постарше, а потом все равно находят себе девочек.

— Аврум, тебе сколько лет?

— Я с 1908 года, а что?

Нет, ничего. То есть, когда ты попал ко мне в кибуц… Тебе только-только исполнилось девятнадцать. А мне уже было 27, и я жила с Натаном. Фаня снова всмотрелась в лицо полковника. Значит, теперь ему 45. А мне — уже 53. Пятьдесят три… Странная цифра, она никогда не воспринимала ее как возраст, внутри она была все та же двадцатисемилетняя девица, прошедшая огонь и воду, навоевавшаяся и настрадавшаяся, но готовая снова воевать и страдать. Разве что теперь глаза стали хуже видеть, да ноги отекают. Интересно, неужели она до сих пор может кому-то казаться привлекательной? Но вот же он! Он же не квартиранткой предлагает ей быть, понятное дело. А разница в возрасте… 27 и 19 — это разрыв поколений, а 45 и 53 — как бы ровесники. Хотя нет, какие ровесники. Она старше, а женщины стареют быстрее и страшнее. Все вокруг будут думать, что она не жена, а мать этого красивого полковника. Не дай бог, конечно, такого позора.

— И как ты себе представляешь наше с тобой совместное проживание?

— Очень просто, — видно было, что Аврум предложил это не просто так, готовился, значит, продумал заранее. И, похоже, совсем не случайно остановился сегодня возле нее на остановке автобуса. — Я буду делать все, что положено мужчине… Воевать, — заторопился он, опасаясь, что Фаня его не так поймет. — Работать по дому, заботиться о тебе, приносить деньги.

— А я, значит, буду делать все, что положено женщине: стирать белье, готовить еду и мыть полы? И еще немножко работать в банке? Знаешь, полы я уже мыла когда-то.

— Ты неправильно поняла. Я сделаю все, чтобы ты жила спокойно и по возможности счастливо. Но главное — спокойно. Спать со мной необязательно, если ты об этом.

Надо же, решился все-таки.

— Захочешь — я буду рад. Не захочешь — ну так я дольше терпел и еще потерплю. В квартире три комнаты. Места нам хватит. Как скажешь.

Фаня, не будь дурой, сказала она себе. Судьба дает тебе шанс. Да, та самая судьба и тот самый шанс. Неожиданно, конечно. Но и одной, прямо скажем, не сладко. Что значит «не сладко»? Паршиво! Тоскливо. А Аврум — старый товарищ, проверенный. И раз уж он столько лет ее любит, почему снова, как в юности, не ринуться в омут головой? Спать с ним? Ну так спать. Что она теряет-то?

— Ну что, — сказала она после приличной моменту паузы. — Давай собирать вещи.

— И вы вот так вот сразу согласились и поехали к нему? — ахнула я. — Ничего себе.

— А то ты не поняла еще, какая я авантюристка, — усмехнулась старушка. — Плесни-ка еще вот этого в чаек.

— Вам хватит, Фаня. А то случись какая история — и я не дослушаю ваши рассказы. А мне интересно!

— Собственно, и рассказов больше никаких нет. Это все.

— Как это все?

— Так все. Знаешь, для нас, женщин, самое мудрое — позволять себя любить. И я Авруму это позволила. Он был счастлив, а я прожила с ним двадцать семь самых спокойных лет в моей жизни. Хотя, где там «спокойных». «Спокойных» совсем не в том смысле, с этими военными покоя не жди. Вечный страх за него, когда места себе не находишь, пока его нет дома. А потом добавляется страх за внуков, которые в армии. А потом страх за них, когда они вырастают и думают, что стали самостоятельными, но продолжают делать очевидные глупости. Вообще, страх за близких — это главное чувство старого человека. Всю жизнь боишься и беспокоишься за других. Зато они при этом про тебя не думают вовсе и продолжают делать эти очевидные тебе глупости, мало того, считают их самым важным и необходимым в своей судьбе. А потом начинают волноваться уже за своих детей и внуков. И ничего с этим не поделать. Вековой порядок.

— Томер тоже делал глупости?

Фаня внимательно на меня посмотрела, покачала головой.

— А чем Томер хуже других? Конечно, делал.

— Какие, например? — осторожно спросила я.

— Налей-ка, налей. Таня, не дури. Ничего страшного не случится, неужели ты еще не поняла, что я вам всем сто очков вперед дам? — и протянула мне свою чашку.

Ладно, гулять так гулять. Плеснула чуть-чуть. Фаня отпила, почмокала губами от удовольствия, аккуратно поставила чашку на поднос.

— Знаешь, когда я стала выпивать? Не то, чтобы алкоголизм или там пьянство — а просто выпивать, чтобы немного привести себя в порядок? Немного притупить мысли, чувства, чтобы не было так остро, или, наоборот, все обострить? Я у Махно в армии не сказать, чтобы прямо пила, хотя самогон там лился — будь здоров! На войне всегда так, алкоголь помогает не бояться, но не бояться за себя, а не за других. Я не пила, когда проводили акции возмездия против арабов — просто не нужно было, не было такой потребности отключить чувства и преодолеть страх. Я не пила даже когда Михаль ушла на войну, глупая маленькая девочка, плохо понимающая, что такое жизнь и еле умеющая стрелять. А когда поняла, что без крепкого не обойтись, то помню месяц и день — октябрь 1973. Томер был в армии и уже должен был демобилизоваться, но началась война. Справиться со страхом я уже не могла. Все три года, что он служил. Тяжелые были годы без всякой войны. А уж когда началось…

— А Эран?

— За него тоже страшно было. Но Эран медик, он тогда только-только призвался, и пока проходил курсы, пока его готовили к службе, война уже кончилась. А Томер был в самом пекле.

Фаня еще отхлебнула. Помолчала.

— Этот страх трудно понять тем, у кого нет внуков. Это совершенно другое чувство. С детьми не так. Остро, болезненно, страшно — но не так.

— Но все же обошлось, — осторожно сказала я. — Он же вернулась живым и здоровым?

— Живым. Но не очень здоровым. С войны здоровыми не возвращаются.

— А что такое?

— У него была сильная контузия. И сейчас еще дает о себе знать, у него бывают неадекватные реакции и сильная раздражительность. Зато живой. Это главное.

И она еще немного отпила.

— А Аврум? — я решила сменить тему.

— Аврум, как ни странно, не на войне погиб, а умер в мирное время. Сразу после ливанской войны — надорвался. Жизнь, которой мы жили, бесследно не проходит. От нее или становишься стальным и бессмертным, вроде меня, или сгораешь, сжираешь себя изнутри, как Аврум. Но все равно в этой жизни помнишь только хорошее.

Называется, сменила тему!

— Не знаю, Фаня. Мне, как человеку, который рос в другом месте и в другое время, трудно понять вот как так можно — встретиться через столько лет и сразу согласиться жить вместе.

— Ничего, Таня. В свое время поймешь.

Она снова посмотрела на меня своим фирменным взглядом. И я почувствовала, что сейчас будет задан главный вопрос.

— Если бы сегодня Томер тебя позвал с собой жить — пошла бы?

— Пошла бы, — сказала я, не подумав, и тут же осеклась. Ну что за лиса патрикеевна! Как она меня развела! Получилось, что я сейчас призналась в любви к ее внуку. Я, несчастная метапелет, временный житель Израиля, брошенная и обманутая не единожды, по сути, чужой ей человек — призналась, что влюблена в ее родного внука. Вот тебе и здрасьти!

— Понимаю. А ведь ты его по сути совсем не знаешь. Он тебе, наверняка, ничего о себе не рассказывал. Ни о том, как встретил Гилу, ни почему женился именно на ней, хотя девушек у него было много и до нее, и после: Томер нравится женщинам.

— Я знаю, — буркнула я.

— И несмотря на это, ты тут же сказала, что пошла бы за ним. Так и я с Аврумом. Я его достаточно хорошо знала раньше, чтобы быстро принять решение и не ошибиться.

Права моя старушка, ох, как права. Спросить что ли про Гилу? Нет, не буду. Не хочу. Хотя любопытно, конечно. Нет, не надо спрашивать.

— А почему Томер женился именно на Гиле?

Фаня усмехнулась.

— Потому что она была единственная, кто прощала ему все его похождения. Они с армии знакомы. Когда его контузило, она работала в госпитале, выходила, поставила на ноги и достаточно долго ждала, пока он перебесится. А когда перебесился, Томер понял: эта девушка будет ждать его всегда. Что бы ни произошло. И женился. Поняла?

Как не понять. Поняла. Поняла намек, что я у него очередная интрижка, что Гила его будет ждать и после того, как я ему надоем. Прозрачно, чего уж. Тонко, Фаня. Очень тонко намекнула. Но верно сделала.

Стоп. А ты, Таня, какие-то иллюзии питала? Конечно, питала. Как без иллюзий. Себе не признавалась, но думала иногда, что он в какой-то момент скажет: знаешь что, Тания? А давай круто поменяем нашу жизнь! Давай, любовь моя, проведем остаток жизни вместе, как моя бабушка с Аврумом? Дура. Наивная дура, несмотря на почтенный возраст и некоторый жизненный опыт, который, как известно, ничему не учит.

И как теперь быть? Помириться с Лехой, которого я выбросила как ненужную вещь? А вот смогла бы я жить с ним, если бы позвал? Самое интересное, что смогла бы. Так что я Фанин скоропалительный уход к Авруму понимаю. Просто мужчины трусы и боятся в нужный момент сказать: бросай все и иди ко мне. Они, собственно, и понять, что наступил этот «нужный момент», не могут. Аврум смог. За что ему честь и хвала.

А теперь, положа руку на сердце, Томер — твой мужчина? Нет, не мой. И Игорь не мой. Нету у меня моего. Вот такая печаль. И когда бабушкин внук в следующий раз предложит с ним встретиться, я откажусь. Вот сейчас прислушалась к себе и поняла: откажусь. С этим надо кончать. Пусть идет к своей вечно ждущей Гиле. Молодец бабушка Фаня, ловко подвела меня к верному решению.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПЛОЩАДЬ ЦАРЕЙ ИЗРАИЛЕВЫХ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

Пока я тут разбиралась со своими любовными переживаниями, страна окончательно с ума посходила, и одновременно Фане становилось все хуже. Мне даже казалось, что хуже ей становится не от старости, а от всеобщего безумия вокруг. Бесконечные митинги, демонстрации то сторонников правительства, то поддерживающих оппозицию. Одни кричат, что наконец-то на Ближнем Востоке установится мир, когда один народ перестанет угнетать другой, другие уверяют, что страна катится в пропасть, что премьер Ицхак Рабин предает страну, вооружая террористов и отдавая им территории, и что теперь мы на грани катастрофы. Кому верить? Да Бог его знает. Я расспрашивала Фаню, которая хоть и сдала сильно, но мыслила по-прежнему четко и разумно. И знает про Израиль и его историю побольше моего. Она ведь эту историю и творила.

— Фаня, что происходит? Что будет: мир или война? И почему, если Рабин хочет мира с арабами — это плохо?

— Будет ли мир, Танюша, это никому не известно.

— Ну и что делать? Сами-то они понимают, что творят?

— Знаешь, Аврум неплохо знал Рабина, работал с ним в генеральном штабе. Он уверял, что большинство генералитета было твердо уверено в неизбежности мирного договора с арабами. Генералы были убеждены: достаточно уйти из Иудеи, Самарии и Газы — тут же наступит мир и покой, и лев возляжет с агнцем, о чем мечтал пророк Исайя больше двух с половиной тысяч лет назад. Как видишь, с тех пор мало что изменилось.

— А это разве не так? Разве мир с арабами невозможен?

— Во всяком случае, не такой. Аврум был реалистом, а в генштабе задавали тон идеалисты.

— Послушайте, Фаня, вот как женщина скажите: ведь у арабов свои семьи, неужели они не хотят спокойно работать и растить детей?

— Видишь ли, дорогая, ты часть того мира, где господствует иллюзия, что все люди одинаковы, все хотят спокойно трудиться и растить детей. Поверить в то, что кто-то готов умереть только ради того, чтобы тебя убить — трудно, но необходимо, потому что если в это не верить, то и ты сдохнешь, и твои близкие. Все остальное — заблуждение.

Фаня устала, было видно, что в отличие от воспоминаний, этот разговор ее утомляет, неприятен, что она сама мучается от невозможности осмыслить происходящее. Но только так можно было хоть что-то понять. Поэтому я безжалостно продолжила, хоть бабуля и напряглась.

— Так вы считаете, что из этого договора ничего не выйдет? Зачем же тогда Рабин с Арафатом руки пожимали в Вашингтоне?

— И это тоже было шоком. Скажи мне кто-нибудь году в 48-м, что такое случится — пристрелила бы на месте за провокацию. Но жизнь — это большой сюрприз. Доживешь до моих лет — поймешь.

Все, хватит. Положила Фаню отдыхать, она теперь все чаще днем дремала. Да и вообще стала спать очень много и долго, я иногда даже пугалась, подходила на цыпочках проверить — дышит или нет. Дышит, слава богу.

Сколько я ни клялась, что мучительные отношения с Томером закончены, а опять засобиралась к нему на свидание. Кто бы сомневался, да? Мы часто даем себе твердые обещания, которые легко нарушаем. Вот я и стою, перебираю гардероб. Денег за это время я скопила прилично, даже кое-что на себя потратила. Лифчики-трусики, кофточки-брючки. Как без этого, у меня же «отношения»! Могла бы уже и ехать к своей доченьке, та, поди, все глазки просмотрела, где же ее любимая мамочка, когда наконец свалится ей на голову. Понимала я это, и всячески оттягивала отъезд. Фаню я на кого оставлю? Кто за ней будет ухаживать? Так что, здравствуй, Томер, это я.

В следующий выходной, сдав вахту бессменной Лене, от которой за эти годы и двух слов не слышала, я лежала с Томером в номере очередной гостиницы, отпыхиваясь от любовных экзерсисов и старательно отгоняла неотступную мысль, что с этими похождениями надо кончать. Это было бы разумно. Но кто и когда поступал разумно?

Чтобы не думать о печальном, стала думать о плохом. Может, Томер прояснит ситуацию в стране.

— Томер!

— Угу, — отозвался мой любовничек, лежа с закрытыми глазами.

— А что ты думаешь про мир с палестинцами?

Он открыл глаза и с изумлением посмотрел на меня.

— Почему тебя это интересует?

— А почему меня это не должно интересовать? Я здесь живу, мне важно знать, что происходит.

Томер встал, натянул трусы. Ну да, разговаривать на такие темы лучше прикрывшись. А то совсем смешно. Вспомнила Фанин рассказ про голого Натана, проповедующего сионизм. Томер ходил по комнате, зачем-то проверил кондиционер — работает, работает, хоть и ноябрь на дворе, на улице начал дуть легкий ветерок, можно и с открытыми окнами жить. Но хрен его знает, как у них тут в гостинице окна открываются. Скорее всего — никак. Мы попробовали, но открыть так и не сумели. Так что хочешь-не хочешь — кондиционер гонит холодный воздух, от которого вся кожа пупырышками покрывается. Только занятия любовью и согревают. В общем, для тепла трахаться надо.

Господи, опять мне какая-то дурь в голову лезет. Что ему надо от этой холодильной установки, почему молчит?

— Видишь ли, Тания, — начал он. — Простой ответ дать не получится. Нужно рассматривать всю историю в комплексе.

— Ну ты постарайся разъяснить, я не совсем дура, кое-что знаю. Особенно, если объясняют на простом иврите.

— Да не обижайся ты! — Томер был очень серьезен. — Пойми, не зхнаю, как вам, а нам вдалбливали в голову, что вот-вот, буквально завтра, здесь наступит мир и больше не будет войн. В Израиле пели песни о мире…

— Ну, этим нас не удивишь, — хмыкнула я и пропела:

Дети разных народов

Мы мечтою о мире живем…

— Я не понимаю, что ты поешь, но примерно представляю. Вот и у нас была та же история — все про шалом, который уже тут, вот прямо чуть-чуть подождать, и наступит тишь и благодать…

— Я думала, у вас люди рациональнее.

— Рациональнее. Но «шалом» был пунктик. Сомневаться в его неизбежности и в том, что на той стороне думают точно так же, было уделом маргиналов, экстремистов и, по общему мнению, недалеких людей.

— Единомыслие?

— Что-то вроде того. Бабушкин муж, Аврум, умница, полковник, который работал в военной разведке, а значит знал гораздо больше простых смертных, и то… Он даже уверял меня, что, когда я вырасту, мне не придется служить в армии, потому что наступит мир. Что ж тогда говорить об обывателях, если даже он уверен, что завтра наступит — и все будет прекрасно.

— А твоя бабушка говорила, что он думал иначе, чем большинство генералов генштаба.

— Думать-то он может и думал иначе, но кроме мыслей необходима повседневная работа. И конечной целью этой деятельности должен был стать всеобъемлющий мир с арабами.

— Разве это плохо?

— Это прекрасно. Но это иллюзия. И тот факт, что арабы никак не хотели с нами мириться, вызывал безграничное изумление руководства страны. Это шло вразрез с идеологией. Мы отдавали им территории, шли навстречу в одностороннем порядке, но мира как не было, так и нет. А соседи втихую посмеивались над нами, принимая нашу готовность к миру за проявление слабости. Здесь восток, милая. Тут своя психология. А мы думали что тут Запад…

А мы этого ничегошеньки не знали и не понимали. Нам впаривали про израильскую военщину, про агрессию против мирного арабского народа, и нужно было забраться за тридевять земель, чтобы попытаться самой разобраться в происходящем. С другой стороны, пока я не встретила незабвенного Игаля, Израиль был для меня чем-то вроде Аргентины. То есть, о его существовании я знала, но вот что там происходит…

Пока Томер все это рассказывал, я тоже встала с кровати, завернулась в простыню, деликатно натянула белье. Говорить о таких вещах, лежа голой под простыней, глупо. Томер открыл мини-бар, вытащил бутылочку колы. Виски мы обычно брали с собой, хоть я этот самогон не очень уважала, а Томер любил. Он надо мной посмеивался из-за того, что я виски пью с колой. Сам-то пил чистый. Плеснул мне этого пойла в стакан, посмотрел вопросительно, добавил колы, не спрашивая. Вот и славно. Что ж он остановился, не продолжает?

— А потом началась Война Судного дня, когда мы были на волоске от гибели, — после некоторого молчания продолжил Томер.

— Ты же воевал тогда?

— Да. Я уже должен был демобилизоваться, мы обсуждали, кто что будет делать на гражданке, но все пошло кувырком.

— Ты был на севере или на юге?

— На юге. Мне, можно сказать, повезло: египтяне разбомбили нашу радиолокационную станцию в Шарм аш-Шейхе, меня сильно контузило, так что сразу попал в госпиталь. А те, с кем мы обсуждали будущую мирную жизнь, погибли. Остался только Цвика, но у него такая психологическая травма, что с ним стало трудно общаться. Так что армейских друзей у меня нет.

— А сейчас ты как?

— Только головные боли иногда, легко отделался.

Ничего себе «легко»! Как они выживали при таком количестве войн и смертей. Просто необъяснимо.

— И ты, Тания, думаешь, что эта тяжелейшая война, чуть ли не поражение, стала для нас уроком?

— А разве нет?

— Нет. Мы ничему не научились. Менахем Бегин отдал египтянам Синай, а нам оставил Сектор Газы. Это то же самое, что ампутировать здоровый орган, но оставить опухоль.

— Так что же, Рабин ошибается?

— Это не ошибка, это крах прежней идеологии, только мы этого еще не поняли. И еще долго будем цепляться за уверенность, что стоит только пойти навстречу нашим врагам, как они моментально превратятся в друзей. Так не бывает. И глупо этого не видеть.

— Так что же делать?

— Этого, к несчастью, никто не знает. Ясно одно: добром эта история не кончится.

Да уж, второго раунда сексуальных забав после такого разговора ожидать не стоит. И покинули мы отель практически в молчании, каждый думал о своем. Проехали мимо забора, обклеенного плакатами, на которых Ицхак Рабин был изображен в эсэсовской форме. Если уж меня при этом передергивало от омерзения, то что должны были чувствовать израильтяне?

Ладно. Высокая политика — это хорошо, но послезавтра — суббота, поэтому надо успеть еще в магазин заскочить, купить к субботней трапезе что-нибудь вкусненькое. Вот так у нас всегда, проза жизни вытесняет интеллектуальные запросы. Мясо Фанин желудок уже не выдерживает, значит, рыбу? Только не жирную. Запас овощей надо пополнить, сделать легкий гювеч, супчик сварить. Фаня любит русские щи с капустой, хотя ей теперь и капуста тяжеловата, даже вареная. Ничего, сделаем пожиже. На шабат принято пить красное сладкое вино, только мы его с Фаней терпеть не можем: ей не вкусно, а мне оно слишком напоминает недоброй памяти портвейн «Кавказ» времен рокерской юности. Но не купить нельзя, ибо на бокал с вином обязательно нужно произнести благословение, так что купим безобидное сухое красное. Попросила Томера высадить меня у супермаркета, пошла кидать в тележку продукты, а сама продолжала размышлять над тем, как эти евреи не только выживают столько десятилетий, но еще и улыбаются при этом. Можно даже сказать, ржут. И все равно, несмотря на войны и теракты, уверены в справедливости этого мира, в том, что все люди хотят одного. А люди хотят разного. Одни хотят детей рожать и растить, другие — этих детей убивать. И ничего ты с этим не поделаешь. Разве что начать убивать тех, кто хочет убить твоих детей. Вот и получается, что идиотское выражение «надо, чтобы все хорошие собрались вместе и убили всех плохих» — это единственный способ разрушить порочный круг. Но разве можно добиться мира, убивая? Ведь именно этого и хотят наши враги.

«Наши» враги? Забавно, я стала думать про Израиль… А почему нет? У меня здесь моя Фаня, от которой я столько узнала, сколько бы за всю жизнь не узнала бы. Здесь я встретила свою любовь. Даже не одну, чего уж там. Жить мне здесь комфортно, хоть бы и в приживалках, хоть нет у меня свое крыши над головой, комфортно, несмотря на въевшийся глубоко внутрь страх перед автобусами. Но и к постоянной щемящей опасности привыкаешь, все это по сути ерунда, с этим тоже можно справиться, особенно, когда есть кое-какие средства. Можно снять квартиру, можно купить машину, можно побороть страхи. Все можно, было бы желание.

А есть ли у меня такое желание? В России у меня Катька моя, все вокруг привычно, все говорят на русском, знаешь куда бежать и на кого наорать, чтобы добиться своего. Ну так я и здесь научилась распознавать, с кем и как общаться.

Но пока Фаня жива — я с ней. А там — увидим. Может Томер с Гилой разведется, ха-ха-ха. Самой смешно. Никуда он от нее не денется. Леху я отшила, а Игорьку вообще делать нечего в ближайшем моем окружении. Так что, Таня, лови момент, наслаждайся хорошим сексом с любимым человеком, а проблемы — проблемы будем решать по-израильски, не заранее, а когда приспичит. Вот и все.

Субботняя трапеза получилась на славу — со сладкой халой, приправленной солью — очень вкусно, между прочим, с легким супчиком и рыбкой на пару. Фаня даже поела с аппетитом, потом поспала, да и я, честно сказать, подремала — днем в субботу спится особенно сладко. Странно, ведь у нас с Фаней, считай, каждый день суббота. Видно, биологические часы срабатывают.

Вечером старушка моя выкатилась в салон, попросила включить телевизор — там какой-то митинг идет на площади Царей Израилевых. Как мне нравится это название! Это вам не площадь Парижской коммуны или площадь Ленина. Царей Израилевых! Звучит!

По телевизору огромная толпа пела, кричала лозунги, заполнив всё пространство площади перед муниципалитетом Тель-Авива. Люди размахивали флагами, плакатами, транспарантами. С балкона одна за другой звучали зажигательные речи, потом начался концерт. Завершилось все песней про мир, который вот-вот придет, так что надо идти ему навстречу. Прямо как Томер рассказывал, видно, еще из того времени песня. Двое мужчин в годах — премьер-министр и министр иностранных дел — на удивление фальшиво и нестройно подпевали белокурой женщине в годах. Ну, не каждому дано быть певцом, ничего не попишешь. У них вообще другая задача. А вот певица видно, что была раньше красавица, впрочем, и сейчас вполне ничего себе. И пела профессионально. Голосина у нее — будь здоров!

Митинг закончился, люди стали расходиться, политиков окружили журналисты, очень важные персоны немного снисходительно, как у них принято, рассказывали о том, как прекрасно мы семимильными шагами движемся к миру, несмотря ни на что… И в это время стало происходить что-то страшное. Толпа забурлила, закрутилась, не было понятно, в чем дело, только вдруг стало видно, как к стене мэрии десятка полтора полицейских прижали какого-то парня, крики, шум, неразбериха. Ведущий трансляции дрожащим голосом сказал, что в Рабина стреляли, он в больнице. Три выстрела.

Три выстрела? В главу правительства? Это же… Я повернулась и с тревогой посмотрела на свою старушку. Фаня пошла алыми пятнами, все лицо покрылось, я испугалась, что давление подскочило, притащила тонометр, но она отмахнулась, не отрываясь от экрана. Камера переместилась в госпиталь, у которого собралась толпа людей, все ждали сообщения о состоянии премьера. Наконец к журналистам вышел пожилой седой человек, стал дрожащим голосом читать по бумажке:

— Правительство Израиля с глубоким прискорбием и в величайшем горе сообщает о смерти премьер-министра и министра обороны Ицхака Рабина, который был убит сегодня вечером в Тель-Авиве. Да будет благословенна его память!

И люди вокруг громко закричали: Нет! Нет!

Студент Бар-Иланского университета Игаль Амир трижды выстрелил в Ицхака Рабина практически в упор. Две пули убили 72-летнего главу правительства, третья легко ранила его телохранителя. Два выстрела в обреченного, один — в случайного человека. Если уж мне сразу стало страшно от такого совпадения через 77 лет (а теперь скажите, что это не мистика! Две семерки), то что должна была чувствовать моя Фанечка, услышав эту информацию? Вся страна впала в состояние некоего шока и ступора: то, что казалось невозможным, немыслимым, оказалось реальностью. Премьер-министра еврейского государства убил гражданин Израиля, еврей, верующий парень, отслуживший в боевых частях. Убил потому, что не был согласен с тем, что тот делал. Неужели такое стало возможным? Здесь, в этой стране?

Впрочем, о чем это я? В любой стране такое возможно. Ради идеи люди всегда и везде шли на смерть — и ради нее же были готовы убить. И убивали. Хоть через 77 лет, хоть через 770.

Фаня махнула рукой — выключи телевизор. Она посидела молча перед черным экраном, потом покатилась в свою комнату, но на пороге обернулась ко мне и сказала:

— Эта страна больше никогда не будет такой, как прежде. Того Израиля больше нет.

И закрыла дверь. Я посмотрела на часы — почти полночь. Что бы ни произошло, пора спать. Вернее, попытаться уснуть.

ГЛАВА ПЯТАЯ. КОНЕЦ ИСТОРИИ. ТЕЛЬ-АВИВ, 2021

Фаня ушла как уходят праведники: во сне. Фраза о том, что Израиль больше никогда не будет таким, как прежде, стала ее последними словами. В эту ночь не стало ни государства, ни моей бабулечки: 5 ноября 1995 года Иегудит-Фанни Винер просто не проснулась.

Я не сразу поняла, что произошло, пора было ее будить, и я гремела на кухне посудой, чтобы хоть так заставить ее проснуться, варила себе ароматный кофе, запах от которого заполнил всю квартиру. Но что-то было не так. Фаня не вставала, не просила кофе, не реагировала на грохот посуды в мойке. И тогда я пошла будить мою подопечную. Оказалось, что всё было не так.

Она лежала на спине, нос у нее заострился, кожа на лице натянулась и сразу стало понятно, что никакой это не сон. Я испугалась, закричала, стала ее трогать, тормошить, только была моя Фанечка уже твердой и холодной. Что делать, куда бежать? Трясущимися руками набрала номер Михаль, никто не ответил, видно вышла куда-то. Позвонила Томеру, трубку взяла Гила, и даже на расстоянии было слышно как она недовольна, даже возмущена, что я смею звонить им домой. Но моментально взяла себя в руки, сказала, что сейчас вызовет амбуланс, позаботится о формальностях, ибо что делать и в какой последовательности, я понятия не имела. И, естественно, была не в себе. Так что черт с с ним, с отношением ко мне Гилы, зато она знает, что сейчас нужно, в этом я не сомневалась. Только было жутко находиться в одной квартире с покойницей, с которой мы только накануне вечером обсуждали ситуацию в стране. И еще было немного стыдно от того, что тревожила меня совершенно неуместная мысль: где же я теперь буду жить? Сама себе напомнила Шарикова с его бессмертным «А где ж я буду харчеваться?!» Сравнение с Шариковым было обидным, но верным. Разве об этом сейчас надо думать? Как ты можешь, Таня?

А о чем можно думать? О том, вспоминала ли она, засыпая навсегда, то чувство, с которым стреляешь человеку в спину? Помнила ли, каково это — нажать спусковой крючок, зная, что сейчас вот этот живой, смеющийся или, наоборот, серьезно слушающий собеседника человек, умрет. Даже если это будет очень плохой или просто искренне заблуждающийся человек. И умрет он потому, что ты выстрелила ему в спину. Исправит ли его смерть совершенное им зло или допущенную им фатальную ошибку? И как потом жить, зная, что человека-то ты убил, а зло и ошибки никуда не делись?

Об этом ли думал тот чернявый парень, выпуская три пули в спину пожилого премьера? О том, что это не человек, а — символ, функция? А раз так, то никаких особых проблем с убийством быть не должно, да? Нет, наверное, он, как Фанины товарищи, думал, что это была казнь, «изъятие из обращения». Как можно изъять человека из обращения? Что за дурацкая формулировка? Как поднялась рука «изъять» отца, деда, мужа, человека, который хоть и заблуждался, мостил, по старой поговорке, добрыми намерениями дорогу в ад, но точно так же болел душой за страну, как и этот чернявый парень, мальчишка совсем.

Вот такие мысли меня обуревали, пока я ждала скорую помощь, сидя рядом с маленьким телом, покрытым с головой белоснежной простыней. Вы скажете, все это интеллигентские сопли провинциальной учительницы, те люди думали совершенно иначе? Наверное. Терзалась ли подобными мыслями пулеметчица Украинской повстанческой армии? Вряд ли. Не думаю, что мучили ее угрызения совести, когда она наводила пулемет на казачью лаву генерала Шкуро, на петлюровских гайдамаков, на красную конницу. Все они неслись на нее, чтобы убить. Так что выбор у «хорошей еврейской девочки из Одессы» был простой — или ты, или тебя. И тогда выбираешь «ты», отбрасываешь сомнения и нажимаешь на гашетку «максима», который начинает гулко выплевывать по 600 пуль в минуту со скоростью 750 метров в секунду. Это значит, что тем, кто скачет на тебя, жить остается полторы секунды, не больше. А вот ты будешь жить. Некогда размышлять о высоких материях, когда тебя вот-вот зарубят шашкой или застрелят из нагана. Надо действовать.

Но ведь точно так же думал и тот парень, который вытягивал из кармана свою «беретту», чтобы выстрелить в спину Рабину. Он-то тоже хотел действовать! Как все запутано, как все странно, кто его знает, кто тут прав, думала я, пока тело Фани выносили из квартиры. Вспоминала ли она свою боевую подругу Маню, жестоко отомстившую насильнику за поругание подруги? А что бы сделала я, Таня? Ничего бы я не сделала. Не смогла бы. Мучилась бы разными мыслями. Взвешивала за и против там, где надо не думать, а действовать. Хотя, скорее всего, я опять сама себя обманываю. Тут или я бы смогла сделать то, что необходимо, или Фаня точно так же мучилась, но делала то, что должно. Потому что иначе не бывает.

Фаню похоронили не по еврейской традиции — в тот же день, а только через двое суток: ждали младшего внука из Америки. Эран этот все равно опоздал: его самолет задержали в Амстердаме, где была пересадка. Не успел. На Томера, кстати, он был совсем не похож. Эран мне не понравился — высокомерный. По мне скользнул взглядом и не отразил, что я и есть тот человек, который с его бабушкой провел последние годы, заботясь о ней. Действительно, кто я для него вообще? Эмигрантка какая-то, мало ли в Израиле эмигрантов. Томер тоже вел себя как чужой, ко мне даже не подошел. Видно было, что ему плохо, но ни он, ни Гила не проронили ни слезинки. Одна я на кладбище ревела в голос, и не по нашей русской традиции, а совершенно искренне: жалко мне было Фанечку, привязалась я к ней за эти три года. Привязалась? Боюсь сказать «полюбила», хотя полюбила, конечно. Господи, как мне ее было жалко!

Михаль тоже стояла потерянная. Казалось, что мама вечна, ведь она же всегда была, и все думали, что она всегда и будет. Эден поплакала, не без того, но долго ли плачут на похоронах прабабушек? Процесс прощания с родными у евреев отработан тысячелетиями: все происходит мгновенно, чтобы родственники не смогли опомниться, просто исполнили ритуал. Это правильно, думать о потере, осознавать ее начинаешь потом, когда все уже позади. А пока опускают тело в могилу, старший мужчина в семье читает кадиш — поминальную молитву, одежду разрезают в знак траура. Потом вся семья собирается вместе и сидит шиву — семь дней траура, в которые нельзя покидать дом, и к ним приходят друзья и родственники выразить соболезнование. На шиву эту меня не позвали, какая я родственница или подруга, я же теперь никто. Тем более, что Гила вряд ли была бы рада лицезреть меня целую неделю — шиву сидели в квартире Томера. Ну и хрен с ними, с этой семейкой. Так что я сама по себе отсидела траур в бабушкиной квартире. Рассматривала старые альбомы, немножко плакала, слонялась взад-вперед, не зная, куда себя приткнуть. Хотела позвонить Лехе, но вовремя передумала: что, Таня, пока твой любовничек тебя обхаживал, он был тебе не нужен, а как стало плохо — сразу понадобился? Переживу. Хотя очень хотелось пореветь у него на плече, утирая слезы и сопли, рассказывать про Фаню. Но нет, сдержалась. Потом жалела.

А народу на похороны пришло совсем мало, только родственники и всё. Оно и понятно, все сверстники моей бабулечки уже там, наверху, дожидаются свою подругу. Там ее ждет лихая бесшабашная Маня, отчаянный матрос Митя Попов, хитрожопый авантюрист Блюмкин, которого никто так и не смог раскусить до конца. Ждут Дора и Аврум. Всех их убили молодыми, молодыми они и встретят свою Фаню. И там уже будет не до обид и претензий, там навсегда все равны. А может и там они будут сводить старые счеты, все-таки все они были личностями неординарными, самолюбивыми и искренними.

После положенного траура выяснилось, что Фаня оказалась женщиной весьма и весьма предусмотрительной. Квартиру эту в престижном районе она завещала Эден, специально оговорив, что я могу в ней жить до возвращения правнучки из армии. То есть, лет на семь мне жилье было обеспечено, как и довольно крупная сумма денег, которой, при экономных расходах, хватит достаточно надолго. Спасибо, бабушка Фаня! Жаль, что я так мало смогла для тебя сделать.

Так незаметно прошло четверть века и наступил день сегодняшний. Я рассказываю эту историю в маленькой квартире все в том же Бат-Яме, откуда она и началась. Ни в какую Москву я не уехала, наоборот, Москва приехала ко мне. Неожиданно в один из наших с Катькой телефонных разговоров дщерь моя общалась с мамой крайне любезно и была непривычно ласкова. Никаких тебе «Как дела? — нормально», неожиданно я стала не «мать», а «мамуля». Что-то тут не то.

— Колись, Катерина, что у тебя происходит.

Та помолчала, а потом и огорошила:

— Мамуля, я беременна…

Собственно, ничего странного в том, что девица двадцати с лишним лет от кого-то понесла — нет. Ничего странного — если это не твоя дочь. А вот когда это твое родное дитя… Я и замолчала. А как прикажете реагировать? Ну и она молчала на другом конце провода. Между прочим, теперь это телефонное молчание, как и остальные коммунальные услуги я оплачивала сама. Потом, наконец, тупо спросила:

— Какой срок?

— Два месяца.

— И кто этот счастливчик?

— Какой счастливчик?

— Отец ребенка.

— Мам, ты не поверишь… Это хороший еврейский мальчик. Они с родителями едут в Израиль. Он зовет меня замуж, чтобы я поехала с ним.

— Ну, он — понятно. А его родители?

Катя снова замолчала. Слышу, набрала воздух в легкие.

— Они пока не знают.

Узнаю мощную наследственность нашей семьи по женской линии! Вот уже третье поколение наступает на те же грабли. Мы, девочки, молодцы, да? Впрочем, хрен с ними, с генами. Что мы, ребенка не вырастим? Наверняка, это будет девочка. В нашей семье рождаются только девочки, которые потом рожают девочек, не пойми от кого. Семейная традиция, так сказать.

Только так случилось неожиданно, что Катюха моя эту традицию взяла, да и прервала. То есть, родила от законного супруга: через несколько дней дочь моя позвонила — сама! — и прерывающимся голосом сообщила, что выходит замуж за своего Володю. Родители мальчика сначала огорчились, что жена сына будет гойка, а значит и ребенок будет гоем, но потом смирились. Внук все-таки.

И тут меня как током шибануло: это же будет и мой внук! Я-то тоже, получается, стану бабушкой! Как так? Какая бабушка в сорок с небольшим?! Когда дите родится, будет мне сколько? Сорок четыре, как и моей мамаше, когда Катька родилась. Нет, все же в нашей семье свято чтут традиции.

Семейство Рубиных было очень интеллигентным, Володя оказался симпатичным парнем, трогательно влюбленным в мою стервозу. Правда, там была еще бабушка, которая на меня смотрела «как солдат на вошь», но мне с ней детей не крестить. Смешно получилось про «крестить» в еврейской семье. Каламбур, буквально. Катька использовала практически последнюю возможность прилететь, врачи ей разрешили, но только под личную ответственность. Рожала уже здесь, в больнице «Ихилов». Понятно, что рожать она стремилась сюда, в Израиль. Наслушалась материных рассказов про советские родильные дома. Как вспомню… Грубых медсестер, равнодушных врачей, санитарок, ненавидящих тебя непонятно за что, презирающих за то, что рожаешь без мужа. А раз так, значит, проститутка. Никакого обезболивания, никакой предродовой, никакой муж не может держать тебя за руку, чтобы не было так страшно. Тут я посмотрела на местную роскошь, так прямо захотелось самой родить, честное слово. И вышел к нам из дверей родильной палаты смешной взволнованный Володя с крохотной куклой на руках. И ты сразу же превращаешься из женщины-матери-тещи просто в бабушку, потому что не можешь наглядеться на это чудо, эту красавицу, которой одарила нас моя шлендра непутевая. Теперь уже не непутевая, а вовсе наоборот — «верная супруга и добродетельная мать». Угадайте, кого она родила? Правильно, девочку. Традиции нарушать нельзя!

Вот так моя девочка принесла нам девочку. Рубины хотели назвать ее Николь, чтобы было как у всех, но я встала стеной: ребенка будут звать Фанни и точка. Они все, включая Катю, встали стеной напротив, уж больно имя старорежимное. Ребенка надо называть так, чтобы ему потом было не стыдно с этим жить. И, в общем, наверное, были правы. Чтобы не разругаться вдрызг, пошли на компромиссе: у девочки будет двойное имя — Николь-Иегудит. Рубины, конечно, поначалу звали ее Ника, а я упорно называла ребенка Дитой. Вслед за мной и они со временем сдались, смирились. И стала внученька наша по-домашнему Дитой. Добилась я своего.

Слава богу, девочка как родилась красавицей, так и становилась все краше день ото дня, налюбоваться не могла. Поразительно, насколько она лучше своей матери! В бабушку пошла. Скажете, все бабки так говорят? Ну и что? Я-то знаю, что она объективно — да-да, объективно! — самая красивая, самая лучшая девочка в мире! Сегодня ей уже 26 лет, можете представить?! Я — нет. Никогда не могла понять, как так быстро смешной карапуз превращается в долговязую девицу. Просто невозможная вещь.

Я их всех на первых порах пустила пожить у меня… вернее, у Фани, чем вызвала плохо скрываемое недовольство Михаль и открытую вражду с Гилой. Но мне, честно говоря, было уже по барабану: до демобилизации Эден Фаня оставила квартиру мне? Мне. Вот и отвалите с вашими претензиями. Я понимаю, что «Тания» вам уже не нужна, раз нету больше моей подопечной, ну так и вы мне не нужны в таком случае. Перетопчетесь. Как минимум шесть лет у меня в полном распоряжении квартира в престижном районе на Площади Республики.

Томеру они, видно, хвоста накрутили, и он тоже перестал со мной общаться, звонить и приезжать. Уж не знаю, что у них там произошло, но похоже, на этот раз Гила терпеть похождения своего муженька не стала и поставила ультиматум. Не могу сказать, что мне это было все равно, как-то очень неожиданно отважный боевой офицер оказался подкаблучником и маменькиным сынком. И видеть это было неприятно. Собственно, теперь у него и возможности приезжать не было, кончилось вот это: «навестить бабушку».

Только Эден по старой памяти продолжала прибегать ко мне на уроки музыки и, наконец-то, заинтересовалась фортепиано по-настоящему. Привозила ее на занятия исключительно Гила, не поднимавшаяся в квартиру — ожидала дочь в машине внизу, чтобы со мной не встречаться. Я, естественно, порыдала из-за Томера пару ночей, как у нас, у баб, водится, попереживала, а потом — опять же, как у нас водится — обозлилась. Всё? На этом вся любовь? Права была Фаня, никуда он от Гилы не денется. Это меня всегда поражало: отчаянные на войне, идущие в огонь без страха и сомнений, готовые на драку и на смерть, мужчины совершенно беззащитны перед женами, которых почему-то боятся как огня. И если возлюбленный мой так легко сдался на милость победительницы, то, значит, не так уж он меня и любил. Любил бы — был бы со мной. А так я для него просто интрижка на стороне, отчего ж не потрахаться с новой бабой?! Тем более, русская — пикантно. И, скажите теперь, на что он мне такой нужен? Будет потом и от меня на сторону бегать, а дома врать. Пошел он. Как-то враз и любовь прошла, и переживать перестала.

Пока Катька рожала, мы с Рубиными сняли квартиры в Бат-Яме — там дешевле, чем в Тель-Авиве, да и надо было быть поближе друг к другу, чтобы срываться и мгновенно прилетать на помощь молодым. В одном городе, но, не приведи, Господь, не вместе. Перегрыземся, однозначно. А так — удобно очень: можно позвать бабу Таню или бабу Нату погулять с крохой, а станет ребенок постарше — отправлять их на детскую площадку. Один у черт у бабушек график свободный, вот пусть и занимаются любимой внучкой. А мы что, мы с нашим удовольствием, как говорится.

Вот в один прекрасный день я чинно прогуливаюсь с Диткой по набережной, даю родителям возможность работать и зарабатывать. Володя чуть ли не на второй день со своим свободным английским устроился в какую-то фирму по компьютерам, я в этом мало что понимаю, но говорят, это очень перспективное направление. Забегая вперед, скажу — ставка была сделана удачно: сейчас он зарабатывает большие деньги, чем-то там руководит в какой-то крупной компании, что-то американское. Катюша тоже руководит чем-то, я как всегда плохо понимаю, чем она занимается. Работает, в достатке — ну и славно, а что нам, старикам, надо? Так что качу я коляску, курлыкаю с внучкой, бормочу ей что-то ласковое и невнятное, как все бабушки. В это время визжат тормоза, и около нас резко останавливается большая красивая машина, из которой выходит… Да нет, вылетает Леха. Надо же! Проезжал мимо, увидел меня, остановился.

— Привет, Таня!

— Здорово, Леха!

— Твоя? — кивнул на коляску.

— Моя.

— От того… да?

— Дурак ты, Леха, как был, так и остался. Это внучка моя!

Тут он, ясное дело, обалдел.

— Да ты что? Так ты бабушка?!

Хотела я ему ввернуть, что ты, брат, так получается с будущей бабушкой спал, но сдержалась. Ужасная банальность, еще и пошлая.

— Леха, у тебя как с логикой? Если это моя внучка, то, конечно, я — бабушка. А что, бывает иначе? Ты-то как? Сто лет не виделись. Женился?

— Развелся. Какая девочка славная! Это ведь девочка!

— Редкая догадливость. Это Николь-Иегудит, Дита.

— Забавно. Пройдемся? Погоди, только припаркуюсь.

Ну, давай, паркуйся. Попробуй на набережной стоянку найти, а я посочувствую. Нет, смотрю, кинул машину на платной стоянке, не пожадничал, а сам чуть не бегом ко мне.

— Для бабушки, Танюш, ты слишком красива.

— Леха, я взрослая пожившая тетка, меня на такие глупости не купишь.

— Я и не покупаю. «Правду говорить легко и приятно», говорил один персонаж известного романа…

— О, знаешь, Леха, по поводу того же романа! А я ведь только в Израиле сообразила, что этого героя звали не Иешуа га-Ноцри, как мы привыкли, а Иешуа га-Ноцри, представляешь?

— Спросила бы меня, я бы тебе сразу разъяснил…

И пошли мы с ним, как приличные бабушка с дедушкой, на прогулке с внучкой, неспешно беседующие об искусстве. Ну и доходились, в будущем году будем праздновать серебряную свадьбу. Кто бы мог подумать? С Лехой? Сама в шоке до сих пор. «Мама вышла замуж» называется, было такое старое кино. Родня моя новоявленная сначала тоже была в ступоре от стремительного изменения судьбы одинокой женщины, но и они быстро привыкли к интеллигентному человеку, без сомнения обожающему Татьяну Константиновну. Слетали мы с ним на Кипр, расписаться, так что получилось будто скидка на распродаже: два в одном. Стала мужниной женой, заодно и вторую заграницу посетила.

А что мой Игаль? Да ничего. Приходил мириться несколько раз, был послан далеко-далеко, я умею, вы в курсе. Оформили с ним развод у адвоката сразу же после того, как я получила статус постоянного жителя Израиля. В МВД даже не удивились, что я так быстро зарегистрировала развод с одним и тут же — брак с другим. Они и не такое видали. Вот так я Леху в одночасье сделала дедом. Его-то родная дочь с этим не торопится. И слава богу, наверное.

Эден иногда забегает к нам по старой памяти. После армии она улетела в Лондон, пыталась сделать рок-карьеру, играла в разных группах, то на гитаре, то на клавишах, но ничего не добилась. Как и ее учительница. Зато стала неплохим музыкальным продюсером, теперь они с Лехой обсуждают принципы звукозаписи, она его даже к себе в «зе кэпител оф грейт Бритн» вывозила, чтобы он им там в студии с чем-то помог. Леха молодец, быстро освоил компьютерное сведение, так что и в Израиле у него работы было полно, пока на пенсию не вышел.

А я… я по-прежнему набираю учеников, просто, чтобы не потерять квалификацию. Деньги беру смешные, да и не для денег это делаю: Лехиных заработков нам и раньше вполне хватало, и сейчас у него пенсия из Учебного телевидения немаленькая, он же там кучу лет отработал. Так что мы с ним и по миру смогли покататься, и в Краснотурбинск я его свозила, иностранца. У меня-то российский паспорт остался, а он уезжал еще из СССР, тогда отщепенцам и предателям родины от гражданства требовалось отказаться. За большие деньги, между прочим.

А он мне показал Питер, в котором я никогда не была, и Москву, через которую летели транзитом. Сильное впечатление, конечно. Настолько разные города, настолько разная жизнь, настолько это все сегодня по-европейски выглядит… Просто замечательно!

Да только садясь в самолет до аэропорта Бен-Гурион, я подумала, что лечу домой. «Домой», понимаете? А ведь и правда здесь мой дом. Дочь, внучка, муж. Дом.

Дитка — тот самый бутуз в коляске на набережной — отслужила в армии. Естественно, в авиации, где же еще, там же форма красивая! Потом девочка год шлялась по миру, добавив седых волос бабушкам и морщин родителям. И я окончательно поняла, что Фанечка имела ввиду, когда говорила про страх за детей, но особенно — за внуков. Как раз на второй год службы нашей Дитки пришлась операция в Газе под названием «Нерушимая скала». И хоть была наша девочка достаточно далеко от боевых действий, работала на вертолетной базе, но все равно ты трясешься каждый час и днем, и ночью, изнуряет тот самый страх, который здесь все переживают, страх, от которого никуда не деться, с которым ложишься спать и просыпаешься по утрам. И еще болит сердце за тех мальчишек, что гибнут в боях с террористами. О том, что чувствуют их родные, я стараюсь не думать. Это невыносимо. Опять же стала понятной болезненная страсть израильтян к выпускам новостей. Вот скажите, как можно оставаться психически здоровым, когда твой ребенок, щекастая кукла в памперсах, теперь на войне — этого я не смогу понять никогда. И не важно, что не в окопах. Все равно на войне. Все мы тут немного психи из-за этого.

Сейчас Дита учится в Тель-Авивском университете, выбрала факультет телекоммуникаций, что-то очень современное, там дед с той стороны повлиял. От меня-то какая польза? Разве что сносно бренчать на гитаре ее научила. Дитка стала длинная, тощая, на голову выше всех в нашей семье. Видно, морской воздух так влияет, не иначе. Говорим мы с ней на иврите, русского она практически не знает. Только некоторые слова, не скажу какие. Тоже интересный экспириенс, о котором никогда и подумать не могла — я буду разговаривать с собственной внучкой на иностранном языке. Странно, правда?

Дедушке Леше недавно исполнилось семьдесят. Забавно, когда твоему мужу восьмой десяток. Ну так и баба Таня уже не девочка и даже не женщина — просто молодящаяся старушка далеко за шестьдесят. Вообще-то, конечно, скорее старушка под семьдесят, но до этого надо еще пару лет дожить, так что дайте бабушке пококетничать. Никогда не думала, что доберусь до такого возраста. В двадцать, когда я родила Катьку, высчитывала, сколько будет ей, когда мне стукнет сорок — это казалось далеким и весьма преклонным возрастом. Если учесть, что моя сексуальная жизнь бурно расцвела именно после сорока, то понятно как жестоко я ошибалась. Машину, кстати, водить я тоже только после сорока начала. А Дита — в восемнадцать. Я до сих пор боюсь на трассу выезжать, а эта гоняет только визг стоит. Еще и мотороллер себе купила, чтобы по пробкам не мотаться. Теперь бабушке и из-за этого дурацкого мопеда трястись. Будет мне покой хоть когда-нибудь?

О чем это я? А, ну да, про возраст. Мне казалось, что шестьдесят — это уже настоящая старость. Но ничего, бегаю еще. Говорят, сегодняшние шестьдесят — это пятьдесят двадцать лет назад. Ну, не знаю. Чувствую себя все равно не больше, чем на сороковник.

И при этом дождаться правнуков хочу. Судя по тому, с какой скоростью Дитка меняет одного парня на другого, думаю, недолго осталось ждать-то. И тогда уже Катюха моя в свои сорок с небольшим станет бабушкой. Семейная традиция опять же!

А поделом ей. Правильно говорят: внуки — мстители. Так что Дита Катьке за меня отомстит по полной, за все мои горести. И за вечное «ой, мать, перестань!», и за бегство из родного дома, и за все те бессонные ночи, что я провела, думая о ней и о том, как мне хотелось бы, чтобы она была счастлива. Жалко, что Фаня не увидела моих ни дочку, ни внучку, в ее честь названную. Они бы ей обязательно понравились. И она им.

Нельзя умереть, не увидев Одессы, говорила Фаня. Я долго собиралась, но не решалась: мне казалось, что я, наслушавшись столько рассказов об этом прекрасном городе, разочаруюсь, увидев его полуразваленные дома, разбитые тротуары и замерший в бездействии порт. Ничего подобного. Леха со мной не поехал — его Эден снова забрала к себе в Лондон, заниматься очередным безумным проектом. Я-то хотела подгадать под нашу с ним серебряную свадьбу, но раз выпала такая возможность, то купила билет на самолет, заказала гостиницу поближе к центру и окунулась в очередное свое приключение, неугомонная я бабка.

В Одессу я влюбилась сразу же, как только, отоспавшись от перелета, вышла рано утром на Екатерининскую, с изумлением обнаружив, что гостиница моя находится впритык к легендарному кафе Фанкони. Да-да, тому самому: «Тут подошел маркер известный Моня, о чей хребет сломали кий в кафе Фанкони». Прошла квартал — и вот она, не менее легендарная Дерибасовская, на которой открылась увековеченная песней пивная. Еще квартал в другую сторону — и вот она я, бабушка-старушка, стою на Дерибасовской, угол Ришельевской, где у моей предшественницы семеро налетчиков отняли честь. Оказывается, это все существует!

Существует знаменитый Дюк, который оказался совсем маленьким, а на картинках казался таким огромным! Существует знаменитая лестница, по которой Эйзенштейн запустил детскую коляску, разорвав сердца миллионов людей, ужаснувшихся гибели младенца. Кто только потом не копировал эту сцену! Я заставила себя спуститься по этой лестнице, хотя мне уже тяжеловато совершать такие подвиги. Но спуститься-то я еще могу, это ж не подниматься. Прошла к пирсу, за которым плескалось Черное море, постояла, мурлыкая «Есть город, который я вижу во сне…» Да, Фаня, как всегда, оказалась совершенно права: Одессу нельзя было не увидеть. Какое счастье, что я наконец могу пройтись Приморским парком, поглазеть на уличных музыкантов у Оперного… Да и в сам театр сходить, неважно, что там «сегодня дают», просто, как говорила моя бабуля, если не был в Одессе — не видел в этом мире ничего, а если не был в Одесском оперном — не видел Одессы.

Я долго собиралась с духом, чтобы отправиться на улицу Ремесленную, там, где она встречается с Малой Арнаутской. Нет больше Ремесленной, есть улица Осипова, на которой, как и раньше, расположено несколько синагог. Почему несколько? Мне еще в Израиле объяснили, что у каждого уважающего себя еврея должна быть синагога, в которую он ни ногой!

И я все оттягивала и оттягивала поход к дому, где жила и выросла хорошая еврейская девочка Фанни Рубинштейн. Боялась, что захлестнут меня эмоции, не девочка уже. Но надо было пойти. Обязательно. Приехать в Одессу и не поклониться этому знаковому для меня месту?

Так что в последний день перед отлетом я отправилась на улицу Осипова. Пешком, благо недалеко. На углу Малой Арнаутской стоит большой зеленый дом, а напротив… Да-да, напротив — облупившееся двухэтажное здание, покосившийся, но застекленный деревянный балкон, на который и смотреть-то страшно, не то, что ступить на него. Тут и жила моя бабуля. Впрочем, тогда еще не бабуля, а девочка-подросток с пышными кудрями. А вот и она, кстати! Из подворотни вышла, нет, скорее, выбежала симпатичная девчонка, направилась ко мне и, проходя мимо, залихватски подмигнула. Фаня! Да нет, просто похожа. Этого же не может быть, правда? Кстати, куда эта девочка делась? Только что тут была! Исчезла.

— Фаня! — позади меня прозвучал строгий мужской голос и одновременно женский удивленный крик:

— Фанечка!

Я обернулась. На улице стояла пара пожилых евреев, с удивлением смотрела на меня.

— Фаня! Ты что, не узнаешь?

Конечно, я узнала папу и маму. Постарели немного, но все такие же, и шляпа у папы знакомая, и мамин платок, без которого она на улицу не выходила.

— Ты почему тогда сбежала? Почему не сказала ничего? — старый меламед Хаим как всегда суров, но я чувствовала, как расплываются в улыбке мои губы, как тепло становится в животе и радостно на сердце, ринулась к ним.

— Мамэ! — мама Сима заплакала, обняла меня, стала гладить мои кудри, целовать, сжимать мое тонкое хрупкое тело.

— Татэ! — папа Хаим позволил себя поцеловать, даже приобнял, но не удержался:

— Почему ты сбежала? Мы же с ума сходили тут, почему вы никогда не думаете о родителя? Почему?!

— Татэ, — я не могла остановиться и все смеялась и смеялась. — Вы же знаете за современную молодежь! Можно подумать, вы много о своих родителях думали.

— Много — не много, а думали! Думаешь, случайно заповедано чтить отца своего и мать свою? Вот как раз из-за таких, как ты!

— Ты его очень любила? — спросила мама Сима.

— Очень, мамэ. Тогда любила так же сильно, как сейчас ненавижу.

— Бросил?! С ребенком?! — ахнула мама.

— Я сразу понял, толку из этого шалопая не будет! — сурово произнес татэ. — Еще когда он учился в талмуд тора. Бесполезное он был существо. И к учению не способен.

— Родители мои милые, — у меня текли слезы от счастья. — Да черт с ней, этой любовью, в жизни знаете, сколько всего было у меня?! И любви, и войны, и горя, и радости. А сейчас и вы со мной!

— Детки-то есть у тебя? — участливо спросила мама.

— И дети, и внуки, и даже правнучка!

— Когда только успела, шлендра, — пробурчал отец. — От горшка два вершка. Правнуки у нее. Ты себя видела, фантазерка?

— А мне сказали, что вас убили! — я решила сменить одну скользкую тему на другую.

— А нас и убили, — спокойно сказала мама Сима. — Был погром, Исайка пытался защитить нас, тут его и зарубили… А потом уже и нас со злости.

— Кто? — я потянулась к кобуре, забыв, что на мне легкое летнее платье, а не гимнастерка.

— Да какая разница? — равнодушно ответил папа Хаим. — Нас убивали все. Белые, красные, зеленые, самостийники, румыны, немцы, поляки — кто нет-то? Все отметились. И бандиты твои тоже.

— Папа! — я хотела его обнять, но он сделал шаг назад.

— Не надо, Фаня. Тебе потом больнее будет. Мы скоро уйдем.

— Почему? — закричала я.

— Потому что надолго оттуда не уходят, девочка моя.

Мама Сима заплакала, снова прижалась ко мне.

— Знаешь, как отец тогда переживал?! Он даже плакал, когда думал, что я его не вижу. А я видела, потому что сама плакала много. Очень мне тебя жалко было.

— Да почему жалко-то?

— Ну как «почему»? Ты же совсем маленькая была, дурная. И с мальчиками все время пыталась заигрывать.

— Неправда!

— Правда, доченька, правда. Мы все замечали, потому и волновались за тебя. Тебя обмануть очень легко было. Обманули?

— Мам, ну как без этого? Мужчины всегда обманывали женщин.

— И наоборот, — бросил в сторону Хаим.

— Так то женщин! А ты посмотри на себя: какая ты женщина? Дитё еще, ничего в этой жизни не видела… Женщина. Даже кудри свои сама расчесать не могла…

Мама Сима погладила меня по волосам, поправила их и неожиданно исчезла, только воздух вокруг поплыл от жары.

— Мама!

— Все, доченька. Время! — папа Хаим развел руками, положил их мне на плечи, прикоснулся губами ко лбу, шепнул:

— Я тебя простил.

И тоже пропал в знойном мареве.

Я стояла одна на улице Осипова напротив дома с покосившимся деревянным балконом. Мимо проехал автомобиль. По Малой Арнаутской шли люди. Заканчивался рабочий день. Завтра мне улетать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

— Вот, значит, где вы все обретаетесь теперь!

Фаня огляделась. Вокруг стояли и улыбались старые знакомые. Красивые, молодые! Ну так и она молода и красива! Как здорово, что они встретились!

— Это откуда же вы все взялись, ребята? Вы хоть знакомы друг с другом? Ну, часть-то, я вижу, знакома.

— Да уж благодаря вам, Фанни Хаимовна, все мы тут перезнакомились. Только вас и не хватало, красавица вы наша! — рассмеялся толстогубый смешной парень. — Долгонько ты что-то, подзадержалась. Но как ни бросала нас судьба, а мы все равно вместе.

— Да ладно тебе, Яшка! — Маня подвинула Блюмкина, подошла к Фане, обняла. — Ты же его знаешь, Дитка, его хлебом не корми, дай все испортить!

К Фане, улыбаясь, придвинулся Митя, у которого, как и у Блюмкина, немного кровило выходное отверстие от пули во лбу.

— Фаня! — Митя решительно отодвинул Маню и крепко, как раньше, обнял бывшую возлюбленную. Фаня погладила его по волосам, осторожно тронула ранку на голове.

— Больно?

— Не-а, — улыбнулся Митя своей хулиганской улыбкой. — Вообще не больно, представляешь? Я ничего и почувствовать не успел. Яшкины дружки что-что, а убивать научились отлично.

— А ты сам-то мало ли народу покрошил? — обиженно бросил Блюмкин.

— Много, Яша, много. Только я убивал врагов, а не своих. Как твои дружки.

— А тогда, в июле, когда в большевиков стрелял, тоже не в своих, да? Во врагов?

— Чья бы корова-то мычала, Яшка! С чего у нас все началось тогда? Не с тебя ли? Кто бомбу в Мирбаха кинул? Мы тогда были вместе, а потом ты струсил…

— Я струсил?! — взвился Яков. — Я к большевикам не от страха пришел, а от необходимости делать общее дело! Я трус? Да я воевал!..

— Ага, в Персии. И с буржуями в чекистских подвалах, голыми и безоружными. И в Палестине, когда агентов вербовал. И с бабами своими бесконечными в постелях. Прямо Аника-воин!

— Скотина ты, Попов. Правильно тебя расстреляли.

Яков замолчал, отвернулся.

— Вы и тут собачиться будете? — рассмеялась Маня.

Фаня повернулась к Блюмкину.

— А ведь Митя прав! «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» Вот и я спрошу: помогли тебе твои большевики? Удобно тебе вот так, с дырами в затылке и во лбу?

— Ой, Фаня! Кто бы говорил?! Ты ж сама меня готова была застрелить тогда, помнишь?

— Помню, Яшенька, я все помню.

— Да уж, из того револьвера мне вообще бы полголовы снесло. А смогла бы?

— Конечно, любимый. И никаких угрызений совести не испытала бы. Хотя, вру. Понятно, что мне было бы жалко тебя, я же помню совсем другого Якова Блюмкина, отчаянного, наглого, уверенного в себе, даже в неопытности своей уверенного.

— Помнишь, значит…

— Конечно, помню! И неловкость твою помню, и боль свою, и страх, что никогда не смогу стать тебе верной подругой… И не стала. А так хотела! Только ты этого не захотел. Как же ты мог, Яша? Почему?

— А я тебя предупреждала! — по своему обыкновению весело ворвалась в беседу Маня. — Еще тогда, на Молдаванке! Этот своего не упустит. Но и верен не будет никогда и никому.

— Ох, Маня! Не тебе говорить! — обиженно воскликнул отвергнутый Блюмкин. — Ты, можно подумать, сильно верная была. А почему у нас с тобой тогда не сложилось, кстати?

— Вы бы такие вещи не при мне выясняли, а? — ревниво сказала Фаня.

— Фанька! Ревнуешь, что ли? Не дури! Мне этот гад до лампочки, хотя, тут-то уже все равно.

— А мне, Маня, не все равно!

— Это пока, девочка, пока… Ты еще новенькая у нас тут. Потом успокоишься, потому что все бессмысленно. Нет смысла перетирать старое, да и будущего тоже нет. Что нам остается?

— Мань… — замялась Фаня.

— Что?

— А тебе страшно было? Тогда, в Крыму?

— А как ты думаешь? Конечно, страшно. Я даже обоссалась, когда меня к фонарю тащили, чтобы повесить. Было и страшно, и стыдно. Не потому, что обоссалась, а потому что они видят, что я обоссалась и ржут, думают, я их боюсь. Мне бы мой наган тогда, да где там.

— А я лежала в кустах… и не смогла ничего сделать. Простишь?

— Не было тебя там, Дитка, не было. Тебе просто очень хотелось, чтобы ты там была. И мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то из своих был со мной.

Она снова обняла Фаню:

— Ты бы все равно ничего не смогла бы сделать, а висеть рядом с тобой мне совсем не хотелось. Спасибо, что хотела помочь, этого довольно.

Яков отодвинул Маню в сторону.

— Фаня, почему ты меня не спрашиваешь? Думаешь, мне не было страшно?

— Когда, Яшка? Когда тебя твои же дружки стрелять повели?

— Ну, да. Знаете, девушки, про меня ведь потом легенды складывали, что я перед казнью кричал что-то про мировую революцию и товарища Троцкого. Ничего я не кричал. Я даже не знал, куда ведут, не говорят же! И когда они выстрелят, тоже не знал! Порядок-то мне был известен, сам скольких порешил, но как раз от того, что всю процедуру стандартную знал, еще страшнее было. Еще страшней.

— А я тебе всегда говорила, Яшка, погоришь ты на бабах! Уж больно ты злой до них был. А выбирать не умел.

— Почему «на бабах», — удивилась Фаня.

— Так его ж очередная любовница сдала, Дита! Вот ГПУ до него и добралось.

— Да, Яша?

— Даа, Фаня. Маня верно говорит. Маху дал.

— Маху он дал! Она его с Троцким выследила, когда они в Стамбуле встречались, и тут же к чекистам и побежала. А этим только повод дай: сразу же пошли его брать.

— Так и было. Но я, между прочим, не как баран на заклание шел, не надо меня таким уж дурачком выставлять.

— Да-да, не как баран. Устроил на улицах Москвы погоню со стрельбой. Герой! А все равно пулю в затылок получил. От дружков своих…

— Мань, перестань, — примирительно сказала Фаня. — Все мы ошибались. Нечего друг друга винить.

— Да я к чему? Остался бы он тогда с тобой, Фанька, все бы у вас по-другому сложилось.

— А у тебя?

— Не, у меня все так и было бы, мне эти ваши глупости неинтересны. Так и так убили бы, по-любому. Хотелось бы, конечно, в бою, от пули. Но тут уж выбирать не приходится. Знала, что молодой помру. Жалко только, что так мерзко они меня порешили. Лучше бы расстреляли, как тебя, Яшка.

— Слушайте, ну хватит уже! Ничего, что я тут рядом стою? Я вам не мешаю? — вмешалась Фаня, оглядываясь и разыскивая взглядом кого-то.

— Фаня, тут никто никому уже не мешает. Ты кого ищешь? Натана своего? Вон он, скромняга наш! Мнется, своей очереди дожидается. Ну, давайте, голубки, курлыкайте!

Яков рассмеялся:

— Курлыкают журавли, а не голуби, деревня! — И они с Маней не отошли, не отбежали, а как бы отплыли в сторонку, освобождая место рядом с Фаней.

И правда, вот же он, Натан. Она боялась, что у него и здесь останется снесенное мотыгой лицо, но стоял ее муж юный и растерянный, как тогда, в парижском ресторане.

— Ингале! — Фаня кинулась к нему, обняла, стала целовать.

— Мейделе! — гладил он ее по кудрявым волосам, прикасаясь к ним губами. — Ты такая молодец! Я так тобой горжусь!

— Да чего уж гордиться? Чем?

— Хорошую жизнь прожила, Дита. Долгую и хорошую.

— Ну не всегда и не во всем хорошую! — неожиданно подплыл к ним Меир. — Всякое бывало, что уж там.

— Без ложки дегтя в бочку меда — никак, а, Меир? — фыркнула Фаня. — Лучше скажи, что ты нашей Михалью гордишься, правда? Видел, какой она стала?

— Конечно! Дочь у нас прекрасная. И внуки красавцы… Тут никаких претензий.

— Никак не можешь без политики и принципов своих дурацких? — Натан разозлился. — Даже детям и внукам не можешь спокойно радоваться, что ты за человек такой! Как она с тобой жила?!

— Нормально жила, пока мозгами не поехала. — сурово сказал Меир. — И не тебе меня совестить, Натан. Ты ушел слишком рано. А если бы тогда, в поле, стал стрелять, то это были бы твои внуки. Но ты не смог выстрелить. Так что Михаль я растил, не ты.

— Не стыдно?! — Фаня набросилась на Меира, сжала кулаки. — Тебе не стыдно? Ты и здесь сводишь старые счеты, со всеми ссоришься, что-то доказываешь. Меир, ну что ты со всеми ругаешься, ты же не такой!

— Такой, Фаня, такой. Как и ты — такая, какая есть. Неважно, где мы и что с нами произошло. Мы навсегда остаемся самими собой.

— И ты по-прежнему меня считаешь предательницей?

— Ну вот, видишь, теперь уже ты пытаешься со мной свести счеты, — Меир неожиданно улыбнулся.

— А ты мог тогда не уходить?

— Мог. И очень не хотел. Ты была такая красивая в этой форме, она тебе так шла. Но именно поэтому надо было уйти.

— Почему?

— Потому что ты погубила бы меня, как Далила Самсона. Сделала бы слабым, забрала бы мою силу, заставила изменить взгляды. Если бы я тогда остался, предателем стал бы я.

— А Михаль? Про Михаль ты тогда подумал?

— Михаль меня поняла, Фаня. Поняла и поддержала. Да-да, она верила, что я прав.

— Конечно, прав! — в белом тумане, все больше сгущавшемся в комнате, появился Аврум. — Я тебя тоже поддерживаю. Если бы ты не ушел, мы бы с Фаней не смогли бы счастливо прожить все эти годы. Так что очень ты правильно сделал, что ушел.

Меир никак не отреагировал, только дернул губами и растворился в белой пелене, которая уже поглотила и Маню, и Якова, да и Натана. Ингале уплывал последним, но обернулся, улыбнувшись и помахав Фане.

— Почему они все исчезают, Аврум? — испуганно спросила Фаня. — Мы что, больше не увидимся?

— Конечно, увидишься, — рассмеялся Аврум. — Ты тоже скоро к ним уйдешь, там мы все будем вместе.

— И по-прежнему будем спорить и ругаться?

— Вот уж нет! Чего не будет, того не будет! — громко и резко сказала появившаяся рядом с Фаней женщина. — Это мы тут все старые грехи поминаем, там не будет ничего. Будешь точно так же встречать новеньких, выяснять отношения, все прощать — и возвращаться к нам. Мы теперь вместе. Навсегда. Знаешь такое слово? Теперь почувствуешь, что оно означает.

Фаня вгляделась в лицо женщины, знакомое, очень знакомое, но почему-то до половины скрытое вуалью от шляпки.

— Фейга! Дора! — наконец узнала. — И ты с нами?

— А куда мне деваться. С вами, конечно.

— Здорово! Ты знаешь, все эти годы я хотела тебя спросить… Только честно: почему ты тогда не ушла? Почему осталась стоять у завода?

— Сама-то как думаешь?

— Пыталась на себя все взять? Спасти нас, нашу тройку?

— Фаня, я тебе все по правде скажу, только никому, ладно?

— Да кому я тут скажу-то?

— Тоже верно. Понимаешь, мне очень мешал гвоздь в башмаке. Вот такая проза. Потом я сама себе изо всех сил объясняла, какая я благородная и жертвенная. А тогда было просто больно идти.

— Я ж тебе сказала: «Беги!» А ты с места не сдвинулась. Ну как так, Фейга, родная?

— Так это ты была? А я решила, что показалось. Не знаю, девочка. Стояла и искала, что бы подложить в ботинок. Тут этот военком ко мне и пристал. Через два дня меня не стало. Так что все очень просто. Помнишь, как у Маяковского? «Гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете!»

— Да, помню. Мне было пятнадцать, и мама с папой запрещали читать эту развратную неприличную поэму. А я ее читала и мечтала тайком, чтобы и обо мне так же страдали, как о той одесситке Марии.

— Мечты сбываются! — рассмеялся Аврум. — Страдали по тебе, страдали. Да ты и сама знаешь, не кокетничай!

— Я не кокетничаю! — Фаня хотела обидеться, но передумала, уж больно светло и тепло было ей в этом тумане с родными и близкими людьми. Не получалось обижаться, только улыбаться им без конца.

— Фейга, а почему ты под вуалью тут?

— Да матрос этот, идиот кремлевский. Выстрелом пол лица мне снес, привык, понимаешь, на фронте не глядя палить. А тут работа ювелирная, надо точно знать, куда пулю вогнать! Видела, какая у Блюмкина аккуратная дырочка? Специалист работал.

Фане стало смешно.

— А ты все такая же, Дора! Дело важнее жизни, да? Любой жизни? Даже твоей собственной?

— Конечно! Единственное, что не смогла — речь произнести на суде из-за отсутствия самого суда как такового. А в остальном… Да, Дело важнее жизни, а жизней некоторых, вроде твоих любовников, уж точно! Разве что кроме Меира, а остальные…

Дора обиженно дернула плечом и мгновенно растворилась. Фане ее даже жалко стало.

— Это скоро пройдет, — рядом снова оказался Аврум. — Ты пока можешь чувствовать, радоваться, обижаться. И они еще могут. Но это пройдет. Нельзя чувствовать вечно.

— А ты чувствуешь что-то?

— Да, Фаня.

— Что?

— Сожаление.

— Почему?

— Потому что мне тогда надо было сразу тебя забрать к себе. Но ты была с Меиром…

— Что значит «забрать»? Я что, вещь?

— Нет, Фаня, ты не вещь. Ты моя единственная любовь с моих девятнадцати лет. И если бы я был постарше, как твой Меир, да погорячее, как твой Натан, я бы, конечно, за тебя бился бы с ними. А я отступил. Боялся.

— Кого? Натана что ли?

— Нет. Тебя. Боялся, потому что ты была очень и очень сильная. Строгая. Жесткая. Я вообще представить не мог, как ты могла кого-то любить. Того же Натана. Вот он тебя любил, это было видно. А ты, если его и любила, то как-то совсем не заметно. Со стороны даже странно было на вас смотреть, сразу было понятно, кто в вашей паре главный. И я струсил. Да и меня ты так и не полюбила. Ни тогда, ни потом, когда уже вместе жили…

— Ну что ты несешь, Аврум? Конечно я тебя любила! Не сразу, но полюбила.

— В том-то и дело, что не сразу. А я тебя — сразу.

— Ну так что мы теперь, будем старое вспоминать?

Аврум снова рассмеялся.

— Нет, Фанечка! У нас впереди вечность, а вечно выяснять отношения можно только там, здесь — не получится. Мы тут уже все всё выяснили.

— А татэ с момэ тоже там?

— Конечно.

— И я их увижу?

Аврум не переставал улыбаться.

— Обязательно, Дита-воительница. Всех увидишь.

Он протянул Фане руку.

— Ну что, пойдем?

— Пора?

— Да, радость моя. Нам пора.

Постепенно белесый туман стал сгущаться. Фаня взяла Аврума за руку, и они двинулись вслед за густой пеленой, которая, скручиваясь в кольцо, обвивала их со всех сторон, открывала дорогу впереди, а потом скрывала плотной завесой сзади. К ним подошли Яков с Митей, Натан взял Фаню за другую руку, улыбаясь смотрел на нее, не отрываясь. Впереди, не оборачиваясь, тяжело шагал Меир, прокладывая путь сквозь туман, то скрываясь в нем, то, наоборот, четко проявляясь в плотной белизне. Дора сняла шляпку, обнажив кровавое пятно вместо лица, шла, прихрамывая — гвоздь мешал. Но шла по обыкновению своему споро, не отставала. А Маня то обгоняла процессию, то возвращалась, дружески хлопала Фаню по плечу и снова убегала вперед. Фаня все время хотела ей сказать что-то хорошее, но никак не могла придумать — что.

Еще ее удивляло, что она не устает. Фаня не знала, какой путь они уже прошли и не знала, куда они идут. Но было спокойно, тепло, рядом были любимые славные люди, так бы шла и шла. А там еще и мама с папой, как хорошо!

— Долго еще идти? — спросила Фаня.

— Долго, Фаня. Очень долго!

Примечания

1

Водитель. ивр.

2

Ми зе? (ивр. מי זה) — Кто там?

3

Ты говоришь на иврите?

4

Немного.

5

Электроснабжение.

6

Муниципальный налог.

7

Бекар — в музыкальной нотации знак, означающий отмену ранее назначенного бемоля или диеза. На музыкантском жаргоне — конец чего-либо, отмена.

8

Бенедиктин (фр. Bénédictine) — крепкий французский ликер на основе спирта из сахарной свёклы, трав и мёда. Крепость 40 % алкоголя.

9

Ешиботник — студент ешивы, религиозного учебного заведения.

10

Яков Григорьевич Блюмкин (1900–1929) — российский революционер и террорист, член партии эсеров, убийца В.Мирбаха. Один из создателей советских разведывательных служб. Сподвижник Л.Троцкого. Расстрелян по решению «тройки» ОГПУ

11

Михаил Артемьевич Муравьёв (1880–1918) — офицер императорской армии, левый эсер, командир отрядов Красной гвардии и соединений Красной армии РСФСР. Был убит в июле 1918 при невыясненных обстоятельствах.

12

Румчерод — Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы, претендовавший на контроль над Херсонской, Бессарабской, Таврической, частью Подольской и Волынской губерний.

13

Шадхан (ивр. ‏שדכן‏‎) — сват, посредник при заключении брака в иудаизме.

14

Ияр — второй месяц еврейского календаря.

15

Хупа — балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии своего бракосочетания, а также сама эта церемония.

16

Линия — одна десятая дюйма, 0,254 см. Три линии — калибр 7,62 мм, две с половиной — 6,5 мм.

17

Suzi Quatro — Сьюзан Кей Кватро, американский рок-музыкант, бас-гитаристка, автор песен, продюсер, актриса, радиоведущая. Одна из первых женщин, собравшая собственную группу из мужчин. Пик популярности пришелся на 70-е годы XX века.

18

Дмитрий Иванович Попов (1892 — май 1921) — балтийский матрос, начальник Боевого отряда ВЧК, активный участник восстания левых эсеров в Москве в 1918 году, один из основных руководителей Повстанческой армии Махно. Расстрелян большевиками в Харькове вместе с другими махновскими командирами.

19

«а-Тиква» — гимн Израиля.

20

«олим хадашим» (ивр.) — новые репатрианты.

21

Ульпан (ивр.) — в данном случае, курсы изучения иврита для репатриантов.

22

Я Томер, отец Эден, внук Фани. (англ.)

23

«Ты можешь говорить на иврите, я понимаю, все нормально».

24

Савта (ивр.) — бабушка.

25

Юрий (Георгий) Владимирович Саблин (1897–1937) — внук адвоката и антрепренера Ф.А.Корша, брат известного кинорежиссера В.В. Корш-Саблина, эсер (1915–1917), левый эсер, начальник штаба ЦК партии, командир дивизии РККА, большевик (с 1918), дважды награжден орденом Красного Знамени. Репрессирован и расстрелян в 1937 году.

26

Боягуз (укр.) — трус.

27

Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания (сокр. КОМУЧ) — первое всероссийское антибольшевистское правительство, образованное в Самаре после разгона Учредительного собрания Петрограде. Реально власть Комуча распространялась на территорию Среднего Поволжья, Прикамья и Южного Урала. В сентября 1918 года в Уфе преобразовано в Директорию, разогнанную Колчаком в ноябре того же года.

28

Иегудит (ивр.), в библейской традиции — Юдифь) — еврейская женщина, спасшая родной город от нашествия ассирийцев. Она отправилась в лагерь врагов, где соблазнила полководца Олоферна. А когда он заснул, отрубила ему голову и принесла её в родной город, который таким образом оказался спасён.

Шарлотта Корде — французская дворянка, убийца Жана Поля Марата, одного из лидеров якобинцев — приверженцев насилия в достижении целей. Гильотинирована.

29

Владимир Иванович Вернадский (1863–1945) — русский и советский учёный, академик, мыслитель и общественный деятель. Один из представителей русского космизма. Сформулировал учение о ноосфере как о взаимодействии общества и природы, где разумная деятельность человека оказывает влияние на природные процессы.

30

Агора — мелкая монета, сотая часть шекеля.

31

М. С. Урицкий (1873–1918) — председатель Петроградской ЧК, убит 30.08.1918 Леонидом Канегиссером.

32

Все документы, приведенные в этой части повествования — подлинные, с сохранением стиля и орфографии.

33

Виктор Эдуардович Кингисепп (1888–1922) — профессиональный революционер, один из организаторов Коммунистической партии Эстонии, работал в Верховном ревтрибунале РСФСР, в ВЧК и ВЦИК. С ноября 1918 года находится на подпольной работе в Эстонии. Арестован 3 мая 1922 года и приговорён к смертной казни. Расстрелян в ночь на 4 мая в лесу возле Таллина. Труп Виктора Кингисеппа был утоплен в Балтийском море.

34

Николай Алексеевич Скрипник (1872–1933) — участник революционного движения в России и Украине. С июля 1918 по декабрь 1918 Скрыпник был заведующим отделом ВЧК по борьбе с контрреволюцией. Застрелился, не дожидаясь ареста.

35

Яков Христофорович Петерс (1886–1938) — российский революционер, один из создателей и первых руководителей ВЧК. Расстрелян во время чистки внутри НКВД.

36

Дмитрий Иванович Курский (1874–1932) — первый советский генеральный прокурор, народный комиссар юстиции РСФСР, прокурор РСФСР. Один из создателей советской юстиции, основанной на «революционной необходимости».

37

Не путать с М. Г. Поповой, раненной при покушении на Ленина.

38

Teen spirit (англ.) — в буквальном переводе «подростковый запах».

39

Очень приятно. (ивр.)

40

Здравствуй, бабушка! (ивр.)

41

Садись, Дита. Поешь. Наверное, проголодалась?(укр.)

42

Ну, считай подвез. (укр.)

43

Какая Павлина Прохоровна! Тут у нас Сара Абрамовна! А Лопань у нас и правда сейчас будет веселая! (укр.)

44

Езжай к своему куму. А жидовочку нам оставь. Мы с ней побеседуем. (укр.)

45

Тебе что было сказано? Пошел! (укр.)

46

Не бойся, девка. Такое уж наше бабское дело, заживет как на собаке. Еще и сладко потом будет. (укр.)

47

Державна варта (укр.) — государственная стража Украинской державы гетмана Скоропадского.

48

Как дела, девочка? (идиш)

49

Большое спасибо, мальчик! (идиш)

50

Официант! Два абсента, пожалуйста! (фр.)

51

Теодор Герцль — общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства. В утопическом романе «Altneuland» («Старая новая земля» 1902, Нахум Соколов перевел название на иврит как «Тель-Авив») Герцль создал идеалистический образ будущего еврейского государства, нарисовав картину его политического и общественного устройства.

52

Галут — диаспора, рассеяние.

53

Псалом 137:5,6.

54

Елисейские поля (фр.).

55

Речь идет о композиции Creep группы Radiohead.

56

Шалом Ханох (род. 1946) — рок-певец, композитор и поэт, считающийся одной из наиболее влиятельных фигур в израильской рок-музыке.

57

«Каха ве-каха» («И так и сяк») — хит Ханоха во время Войны в Персидском заливе и после нее.

58

Tomorrow Never Knows, альбом Revolver.

59

Мухтар — деревенский староста в некоторых мусульманских странах.

60

Галабия — длинная арабская рубаха до пят.

61

Хагана (ивр. ‏הֲגָנָה‏‎ — оборона, защита) — военная подпольная организация в Палестине с 1920 по 1948 год, во время британского мандата в Палестине. Основа будущей Армии обороны Израиля.

62

Пардес — цитрусовый сад.

63

Основано на реальных событиях.

64

Давид Бен-Гурион (1886–1973) — израильский политический и государственный деятель, лидер еврейского рабочего движения в Палестине, председатель Еврейского агентства Израиля, первый премьер-министр Израиля.

65

Ма (ивр.) — что.

66

Кен (ивр.) — да.

67

Ишув (ивр. заселение, население) — собирательное название еврейского населения Эрец-Исраэль до создания Государства Израиль.

68

Пальмах (ивр. ‏פַּלְמח‏‎, акроним словосочетания פְּלוּגּוֹת-מַחַץ, плугот махац — ударные роты), особые отряды Хаганы, позднее — часть Армии обороны Израиля. Создан в 1941 году по согласованию с властями британского мандата в Палестине. Существовал до ноября 1948 года.

69

Речь идет об о перации «Сезон», проведенной руководством ишува в 1945 году в Палестине против ЭЦЕЛь (Иргун) и ЛЕХИ. Списки подозреваемых в членстве в этих подпольных организациях передавались британцам. Кроме того, Хагана похищала подпольщиков и либо передавала их англичанам, либо держала в тюрьмах в кибуцах, зачастую подвергая пыткам. К марту 1945 г. боевая деятельность ревизионистских организаций была парализована. Некоторые офицеры Хаганы отказались участвовать в этих акциях, и операция была прекращена после того, как неподчинение стало принимать массовый характер.

70

Вишисты — сторонники коллаборационистского режима маршала Петена в Виши, воевавшие, в том числе, на стороне гитлеровцев на Ближнем Востоке.

71

Добрый день! (ивр.)

72

Согласно законам иудаизма, когда еврейский ребёнок достигает совершеннолетия (13 лет и 1 день для мальчиков и 12 лет и 1 день для девочек), он становится ответственным за свои поступки и становится, соответственно, бар- или бат-мицва — взрослым и может быть вызван в синагоге читать Тору и даже жениться.

73

Аид (идиш) — еврей.

74

Из наших — эвфемизм, которым еврей обозначает еврея. (лат.)

75

Бейтар — молодежная сионистская организация, активно участвовавшая в еврейской самообороне. Своей политической целью и единственно приемлемым решением еврейского вопроса Бейтар считал создание еврейского государства

76

Земля Израиля (идиш).

77

Привет. (араб.)

78

Все в порядке! (ивр.)

79

Фалафель — жареные во фритюре шарики из измельченных бобов, приправленных пряностями. На армейском сленге фалафелем называется лист смоковницы, обозначающий «звездочки» на погонах старших офицеров.

Content

Саша Виленский
ТРЕТИЙ ВЫСТРЕЛ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ТЕРРОРИСТКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДУРА. ТЕЛЬ-АВИВ, 199 3

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОБЕГ. МОСКВА-ОДЕССА, 1918

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ГРЕЧКА И ФЛИРТ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1993

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВОССТАНИЕ. МОСКВА, 1918

ГЛАВА ПЯТАЯ. ЗВЕНИ, ГИТАРА! ТЕЛЬ-АВИВ, 1994

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ГЕОРГИЙ И ЕГО КОМАНДА. МОСКВА, 1918

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПРИЧУДЫ НООСФЕР Ы. ТЕЛЬ-АВИВ, 1994

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПОКУШЕНИЕ. МОСКВА, 30 АВГУСТА 1918

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ФЕЙГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. АРЕСТ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДОПРОСЫ. МОСКВА, 30.08.1918, 23:30

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОПРОС. МОСКВА, 31.08.1918, 02:25

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ АНАРХИСТКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. МАРШ МЕНДЕЛЬСОНА. ТЕЛЬ-АВИВ, 1994

ГЛАВА ВТОРАЯ. МЕСТЬ АТАМАНА. УКРАИНА, 1918 — 1919

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В ГОСТЯХ У СКАЗКИ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. КВАРТИРА С ВАННОЙ. ПАРИЖ — МААЯН-ХА-ХОРЕШ, 1923

ГЛАВА ПЯТАЯ. КРЕДИТНАЯ КАРТА И ЧЕКОВАЯ КНИЖКА. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВОЗМЕЗДИЕ. ПАЛЕСТИНА, ГАЛИЛЕЯ, 1929

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. НА МОРЕ! ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ДВА БОЙЦА. ТЕЛЬ-АВИВ, 1945

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ИЗРАИЛЬТЯНКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. КИНО, ВИНО И АРИЯ ВИОЛЕТТЫ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

ГЛАВА ВТОРАЯ. САНЯ. ТЕЛЬ-АВИВ 1948 — 1952

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. АВРУМ. ТЕЛЬ-АВИВ 1952 — 1995

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПЛОЩАДЬ ЦАРЕЙ ИЗРАИЛЕВЫХ. ТЕЛЬ-АВИВ, 1995

ГЛАВА ПЯТАЯ. КОНЕЦ ИСТОРИИ. ТЕЛЬ-АВИВ, 2021

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Примечания